Текст книги "127 часов. Между молотом и наковальней". 127 часов книга


Книга 127 часов. Между молотом и наковальней читать онлайн Арон Ральстон

Арон Ральстон. 127 часов. Между молотом и наковальней

 

СТРАСТЬ ж.  страсти мн.  (страдать):

1) страданье, муки, маета, мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; особ, в знач. подвига, сознательно принятые на себя тяготы, мученичества;

2) страсть, душевный порыв к чему-либо, нравственная жажда, алчба, безотчетное влеченье, необузданное, неразумное хотенье.

 

 

…После того как сирен товарищи сзади оставят,

Дальше тебе ни за что говорить я не стану, какую

Выбрать дорогу тебе. Умом своим собственным должен

Это решить ты. А я расскажу об обеих дорогах.

Встретишь на первой утесы высокие. Яро пред ними

Волны кипят синеглазой богини морской Амфитриты.

Планктами эти утесы зовут всеблаженные боги.

<…>

Все корабли, к тем скалам подходившие, гибли с пловцами;

Доски одни оставались от них и бездушные трупы,

Гибельным вихрем огня и волною носимые в море.

<…>

Два на дороге второй есть утеса. Один достигает

Острой вершиною неба, вокруг нее тучи теснятся

Черные. Прочь никогда не уходят они, у вершины

Воздух ни летом, ни осенью там не бывает прозрачным.

<…>

Мрачная есть в середине утеса большая пещера.

Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу.

Мимо нее ты направь свой корабль, Одиссей благородный.

<…>

Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.

Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —

Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,

Радость почувствовал в сердце, — хоть если бы бог с ней столкнулся.

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.

Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные, частые зубы.

<…>

Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает.

Там и другую скалу, Одиссей, ты увидишь, пониже,

Близко от той. Отстоит от нее лишь на выстрел из лука.

Дико растет на скале той смоковница с пышной листвою.

Прямо под ней от Харибды божественной черные воды

Страшно бушуют. Три раза она их на дню поглощает

И извергает три раза. Смотри же: когда поглощает —

Не приближайся! Тебя тут не спас бы и сам Земледержец!

К Сциллиной ближе держися скале и как можно скорее

Мимо корабль быстроходный гони. Несравненно ведь лучше

Шесть людей с корабля потерять, чем всех их лишиться.

 

Гомер. Одиссея, песнь двенадцатая.

 

ПРОЛОГ

Вместе с бандитами из Руста

 

По натуре он был скорее лодочником, чем ковбоем, и готовить ему удавалось лучше, чем грабить поезда. И все же Джон Гриффит (особые приметы: один глаз голубой, другой — карий) стал незаменимым членом «Дикой шайки» Бутча Кэссиди. Это было в те времена, когда банда скрывалась в Восточной Юте, в Робберз-Руст. Блю-Джон — Синий Джон, как называл его первый работодатель, — впервые появился здесь в качестве повара на ферме Харриса — неподалеку от Циско, милях в шестидесяти к западу от Гранд-Джанкшн. Но, не проработав в согласии с законом и двух лет, этот тридцатипятилетний парень связался с Джимом Уоллом, известным также как Серебряный Мундштук, и Эдом Ньюкомом по кличке Индеец. Дело было весной 1890 года, при сборе скота для родео. Ковбои рыскали по просторам Руста под предводительством Джека Мура, человека с дурной репутацией. Мур нередко принимал банду Кэссиди на своей территории, ограниченной реками Дерти-Девил, Сан-Рафаэль, Грин и Колорадо. И всякий раз, когда «Дикая шайка» располагалась в Русте на зиму, разбивала лагерь до или после очередного набега либо заглядывала сюда, чтобы помочь со сбором скота, их ждал радушный прием.

knijky.ru

Читать онлайн книгу 127 часов. Между молотом и наковальней

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Назад к карточке книги

Арон Ральстон

127 ЧАСОВ: МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

СТРАСТЬ ж. страсти мн. (страдать):

1) страданье, муки, маета, мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; особ, в знач. подвига, сознательно принятые на себя тяготы, мученичества;

2) страсть, душевный порыв к чему-либо, нравственная жажда, алчба, безотчетное влеченье, необузданное, неразумное хотенье.

…После того как сирен товарищи сзади оставят,

Дальше тебе ни за что говорить я не стану, какую

Выбрать дорогу тебе. Умом своим собственным должен

Это решить ты. А я расскажу об обеих дорогах.

Встретишь на первой утесы высокие. Яро пред ними

Волны кипят синеглазой богини морской Амфитриты.

Планктами эти утесы зовут всеблаженные боги.

Все корабли, к тем скалам подходившие, гибли с пловцами;

Доски одни оставались от них и бездушные трупы,

Гибельным вихрем огня и волною носимые в море.

Два на дороге второй есть утеса. Один достигает

Острой вершиною неба, вокруг нее тучи теснятся

Черные. Прочь никогда не уходят они, у вершины

Воздух ни летом, ни осенью там не бывает прозрачным.

Мрачная есть в середине утеса большая пещера.

Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу.

Мимо нее ты направь свой корабль, Одиссей благородный.

Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.

Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —

Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,

Радость почувствовал в сердце, – хоть если бы бог с ней столкнулся.

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.

Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные, частые зубы.

Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает.

Там и другую скалу, Одиссей, ты увидишь, пониже,

Близко от той. Отстоит от нее лишь на выстрел из лука.

Дико растет на скале той смоковница с пышной листвою.

Прямо под ней от Харибды божественной черные воды

Страшно бушуют. Три раза она их на дню поглощает

И извергает три раза. Смотри же: когда поглощает —

Не приближайся! Тебя тут не спас бы и сам Земледержец!

К Сциллиной ближе держися скале и как можно скорее

Мимо корабль быстроходный гони. Несравненно ведь лучше

Шесть людей с корабля потерять, чем всех их лишиться.

Гомер. Одиссея, песнь двенадцатая.[1]

ПРОЛОГ

Вместе с бандитами из Руста

По натуре он был скорее лодочником, чем ковбоем, и готовить ему удавалось лучше, чем грабить поезда. И все же Джон Гриффит (особые приметы: один глаз голубой, другой – карий) стал незаменимым членом «Дикой шайки» Бутча Кэссиди. Это было в те времена, когда банда скрывалась в Восточной Юте, в Робберз-Руст.[2] Блю-Джон – Синий Джон, как называл его первый работодатель, – впервые появился здесь в качестве повара на ферме Харриса – неподалеку от Циско, милях в шестидесяти к западу от Гранд-Джанкшн. Но, не проработав в согласии с законом и двух лет, этот тридцатипятилетний парень связался с Джимом Уоллом, известным также как Серебряный Мундштук, и Эдом Ньюкомом по кличке Индеец. Дело было весной 1890 года, при сборе скота для родео. Ковбои рыскали по просторам Руста под предводительством Джека Мура, человека с дурной репутацией. Мур нередко принимал банду Кэссиди на своей территории, ограниченной реками Дерти-Девил, Сан-Рафаэль, Грин и Колорадо. И всякий раз, когда «Дикая шайка» располагалась в Русте на зиму, разбивала лагерь до или после очередного набега либо заглядывала сюда, чтобы помочь со сбором скота, их ждал радушный прием.

Серебряный Мундштук, Синий Джон и Индеец Эд бродили вместе с шайкой на ролях подсобных рабочих и брались за все подряд, будь то конокрадство, разбой или выпас скота. В 1898 году они помогали Муру ловить остатки стада Джей Би Бура, а затем отправились воровать лошадей в Вайоминг. Перестрелка на обратном пути стоила Муру жизни. В начале следующего года, доставив ворованных лошадей в Колорадо для продажи, компания вернулась в Приют и разжилась новой партией отборной конины, ограбив ранчо близ Моаба и Монтичелло. Поисковые отряды, надо сказать, старались держаться подальше от Руста, поэтому парни из «Дикой шайки» не очень-то их боялись. И в то же время разбойники знали: после всех этих шалостей слуги закона охотятся за ними.

Однажды преступная троица вместе с запасом краденого добра – двумя вьючными мулами и полудюжиной лошадей – встала на ночевку в боковом отроге каньона Руст. Поздним февральским утром Индеец Эд карабкался по камням к укрытию, и тут утреннюю тишину взорвал ружейный выстрел. Пуля тридцать восьмого калибра расплющилась о скалу и, отрикошетив, пробила Эду ногу над коленом. Эд упал на песчаную промоину и, скрываясь за кустами, пополз в укрытие, откуда его приятели уже обменивались выстрелами с полицейскими. Поисковый отряд нашел их по следам и вчерашнему кострищу. Пока Синий Джон отвлекал внимание полицейских, Серебряный Мундштук выбрался на край каньона и трижды пальнул по людям шерифа. Пули просвистели у них прямо над головами. Стражи закона отступили из каньона к своим лошадям и помчались по домам, разнося весть о перестрелке с «Дикой шайкой».

После этого случая сообщники разошлись и более никогда не участвовали в преступных операциях. Бандиты повесили ружья на стену, и каждый мирно ушел с исторической арены, оставив подвиги другим. Индеец Эд Ньюком подлечил ногу и, как принято считать, вернулся в Оклахому, где и канул в неизвестность. Серебряный Мундштук сбежал из-под охраны, отсидев два года из десяти положенных ему в тюрьме округа Уэйн, штат Юта. В конце концов он поселился в Вайоминге, дабы тихо провести остаток дней своих. Синего Джона – Гриффита – в последний раз видели осенью 1899 года, когда он отбывал из Хайта вниз по реке Колорадо, в сторону Лиз-Ферри, по одному из самых красивых и опасных речных участков на Западе. Никто не видел, как он прибыл в Лиз-Ферри, поэтому считают, что он покинул реку на полпути, дабы отправиться в Аризону или даже в Мексику. Во всяком случае, о нем больше никто никогда не слышал.

Из этой троицы лишь один смог оставить след на земле. Каньон Блю-Джон и источник Блю-Джон, рядом с местом роковой засады, названы в честь именно этого – не то повара, не то скотовода, не то конокрада, что с добрый десяток лет рыскал по Русту на исходе девятнадцатого века.

ГЛАВА 1

«Геологическая эпоха включает настоящее время»

Это самое красивое место на земле.

Таких мест много. В сердце каждого человека, мужчины или женщины, запечатлен образ идеального места, знакомого или незнакомого, реально существующего или воображаемого дома… И нет предела стремлению человека вернуться домой. Богословы, пилоты, астронавты слышат этот зов, обращенный к ним свыше, из холодной черной пустоты между звездами.

Для меня такое место – Моаб, штат Юта. Я, конечно, не имею в виду сам город, я говорю о той местности, которая его окружает, – о каньонах. Пустынные гладкие скалы. Красная пыль, обожженные солнцем склоны, небо над головой – там кончаются все дороги.

Эдвард Эбби. Пустынный отшельник

И снова расплывающийся инверсионный след самолета в синем, как птица счастья, небе над красным пустынным плато. Остается только гадать, сколько дней под палящим солнцем видела эта бесплодная земля со дня Сотворения. Субботнее утро, 26 апреля 2003 года. Я еду на горном велосипеде по бугристой грунтовке в дальнем юго-восточном углу округа Эмери, что находится к востоку от центра штата Юта. Час назад я оставил свой пикап на парковке в начале тропы на каньон Хорсшу, в укромный уголок национального парка Каньонлендс, расположенный в двадцати пяти километрах к северо-западу от легендарного Мейз-Дистрикт, в шестидесяти пяти километрах к юго-востоку от зазубренного хребта Сан-Рафаэль, в тридцати двух километрах от Грин-Ривер и примерно в шестидесяти пяти километрах от шоссе I–70 – последнего оплота цивилизации и коммерции («Ближайший автосервис – 176 километров»). Разогнавшись на сотнях километров плато, ограниченного на западе снежными горами Хенрис (последним горным хребтом в США, который был исследован, назван и нанесен на карту), а на востоке – горами Ла-Сал, сильнейший ветер дует с юга – мне навстречу. Он не только снижает мою скорость – я еле ползу по пологому склону на самой низкой передаче, – но и заметает дорожную колею сугробиками красно-коричневого песка. Я стараюсь ехать там, где его поменьше, но временами песок покрывает всю тропу, и колеса вязнут. Уже три раза мне приходилось брести пешком через особенно длинные песчаные топи.

Ехать было бы значительно легче, если бы не тяжелый рюкзак на спине. Я не потащил бы с собой двенадцать килограммов снаряжения и продуктов в обычную велосипедную вылазку, но сегодня я двигаюсь по кольцевому пятидесятикилометровому маршруту. И часть его лежит по дну узких и глубоких каньонов. Эти развлечения займут у меня почти весь день. Помимо воды, припасенной в трехлитровом терморюкзаке-кэмелбэке[3] и в литровой бутылке из лексана, у меня есть пять шоколадок, два буррито и шоколадный кекс в полиэтиленовом пакете. К пикапу я приду голодным, но на день должно хватить.

Самая тяжелая часть моего груза – полный комплект скального снаряжения: три муфтованных карабина и два карабина без муфт, облегченное комбинированное устройство для страховки и спуска по веревке, две оттяжки из полудюймовой ленты, такая же полудюймовая лента, только длинная, с десятью простроченными петлями («лесенка»), обвязка, шестидесятиметровая динамическая страховочная веревка диаметром 10,5 миллиметра, восемь метров дюймовой стропы-трубы и, наконец, купленный на распродаже мультитул[4] «Лезерман» с двумя складными лезвиями и пассатижами. Мультитул я ношу с собой на случай, если понадобится отрезать кусок стропы для организации страховочной станции. Еще в рюкзаке лежат налобный фонарик, наушники, CD-плеер, несколько дисков Phish, запасные пальчиковые батарейки, цифровой фотоаппарат, мини-видеокамера, футляры к ним и запасные элементы питания.

Со всем снаряжением вес великоват, но я считаю, что взял только необходимое, включая камеру со всем ее хозяйством. Мне нравится снимать неземные цвета и формы, скрытые в глубоких извивах каньонов, и доисторические рисунки, сохранившиеся в их уголках. У этого путешествия есть бонус: впереди четыре археологических памятника в каньоне Хорсшу, на его стенах можно увидеть сотни петроглифов и пиктограмм. Конгресс США специально включил этот изолированный каньон в состав прилегающего к нему национального парка Каньонлендс, чтобы защитить наскальную резьбу и рисунки пятитысячелетней давности, идущие вдоль русла Бэрриер-Крик на дне каньона Хорсшу, как немое свидетельство жизни древних народов в этом районе. В Большой галерее десятки гигантов, до трех метров ростом, огромным эшелоном нависают над кучками неопределимых животных. Люди превосходят размерами и зверей, и наблюдателей, у них длинные темные тела, широкие плечи и взгляд, который трудно потом забыть. Эти великолепные огромные призраки – самые старые и лучшие в мире образцы подобных рисунков, настолько выдающиеся, что антропологи назвали тяжеловесную и несколько зловещую манеру их создателей стилем бэрриер-крик. Несмотря на отсутствие письменных источников, позволивших бы нам расшифровать замысел художников, некоторые из фигур кажутся охотниками – у них в руках копья, дубинки; большинство же безноги, безоружны и рогаты, они парят над головой, как демоны из ночного кошмара. Какой бы смысл они ни имели, загадочные фигуры примечательны способностью заявлять о своем «я» даже через тысячелетия и ставить современного наблюдателя перед фактом: эти рисунки прожили дольше и сохранились лучше, чем старейшие артефакты западной цивилизации. Возникает вопрос: что останется от нынешнего, якобы продвинутого общества через пять тысяч лет? Вряд ли наши художественные работы. И уж точно не доказательства нашего небывало долгого досуга (хотя бы потому, что большинство из нас растрачивают эту роскошь, сидя перед телевизором).

Я знал, что в каньоне может быть сыро и грязно, поэтому надел толстые полушерстяные носки и потрепанные кроссовки. Из-за этого ноги не дышат и потеют, когда я давлю на педали. Потеют они и потому, что обтянуты велосипедками с лайкрой, поверх которых надеты бежевые нейлоновые шорты. Пятая точка ощутимо бьется о седло, несмотря на двойную защитную набивку. Выше – любимая футболка с Phish, на голове – синяя бейсболка. Штормовку я оставил в пикапе: день будет теплым и сухим, как вчерашний, когда я сделал двадцатикилометровую петлю по тропе Слик-Рок, к востоку от Моаба. Если бы прогноз обещал дождь, я отправился бы куда угодно, только не в узкий каньон, что в штормовке, что без.

Мой любимый стиль – путешествия налегке, и я вычислил, как обходиться самым малым, так что могу пройти большее расстояние за тот же промежуток времени. Вчера я брал с собой только маленький кэмелбэк, минимальный набор инструментов для велосипеда, фотоаппарат и видеокамеру – каких-то четыре килограмма на четырехчасовую кольцевую поездку. Вечером я избавился от велосипеда и прогулялся пешком – восемь километров туда-обратно к природной арке в Кэстл-Вэлли, и с собой у меня было всего три кило груза: запас воды и аппаратура для съемки. Днем раньше, в четверг, мы с Брэдом Юлом, моим другом из Аспена, совершили восхождение на главную вершину Западного Колорадо – Соприс, гору высотой почти 4000 метров, – и спустились с нее на лыжах. Я нес запасную одежду и лавинное снаряжение и тем не менее вписался в семь килограммов.

В воскресенье вечером настанет кульминация моего пятидневного отпуска. Я попытаюсь в одиночку, без поддержки, проехать на горном велосипеде кольцевую тропу Уайт-Рим в национальном парке Каньонлендс. Протяженность маршрута – 170 километров. В первый раз, в 2000-м, на эту тропу у меня ушло три дня. Если сейчас я возьму с собой столько же припасов, сколько израсходовал тогда, у меня получится тридцатикилограммовый рюкзак, и спина разболится раньше, чем я пройду первые пятнадцать километров. На этот раз я планирую взять с собой всего семь килограммов и уложиться в сутки.

Это означает, что мне придется аккуратно соблюдать режим потребления воды и не упускать ни одной из редких возможностей пополнить ее запасы, ехать без сна и с минимумом остановок. Больше всего я боюсь не за ноги, я знаю, что они устанут, и знаю, как с этим бороться. Больше всего я боюсь, что моя… э-э-э… ходовая часть откажется терпеть дорогу. «Кома промежности», как это называют, – падение чувствительности в результате чрезмерной стимуляции. Я с прошлого лета никуда далеко не ездил, и привычка соответствующей части тела к седлу угасла. Если бы я спланировал путешествие раньше чем за две ночи до отъезда, я бы, по крайней мере, покатался как следует в окрестностях Аспена. Но так получилось, что в среду, в самый последний момент, сорвался выезд на восхождение в компании нескольких друзей. Образовалось время свершить хадж в пустыню, к теплу, мне захотелось увидеть еще какой-нибудь пейзаж, кроме заснеженных гор. Я уехал из Аспена, не имея представления, где и чем я буду заниматься в эти дни. Все, что я мог сказать друзьям, уместилось в одно слово: «Юта», хотя обычно я оставлял соседям по комнате детальное расписание своих передвижений. В этот же раз я изучал путеводитель ночью, когда ехал от горы Соприс до Юты. Получился отпуск-экспромт, и даже, может, я загляну сегодня вечером на большой пикник в окрестностях национального парка Гоблин-Вэлли.

Около половины одиннадцатого утра. Я въехал в тень одинокого можжевельника и изучаю выжженные солнцем окрестности. Пустыня, вся в шарах перекати-поля, постепенно превращается в край ярких скальных куполов, потайных утесов, выветренных и деформированных обрывов, наклонных и искривленных каньонов, расколотых монолитов. Это колдовская земля, это шаманская земля, это святая земля – красная пустошь, лежащая там, где кончаются все дороги. Вчера, когда я прибыл в эту землю, было темно, и я мало что мог разглядеть из машины. Изучая средний план в поисках нужного мне каньона, я достаю шоколадный кекс, купленный в моабской пекарне, и кое-как давлюсь им: и кекс, и мой рот пересохли от сильного ветра. Вокруг обильно наследили коровы – еще один владелец ранчо пытается заработать себе на хлеб, несмотря на все сопротивление пустыни. Стада протаптывают извилистые тропинки сквозь местную растительность, вольготно рассыпавшуюся по открытому пространству: там пучки травы, эхинокактусы высотой мне по щиколотку и черная микробиотическая корка на красной земле. Я запиваю остатки кекса несколькими глотками из трубки кэмелбэка, притороченной к наплечному ремню.

Потом опять сажусь на велик и качусь вниз по дороге под прикрытием горного хребта, но уже на вершине следующего холма меня снова ждет схватка с порывами встречного ветра. Еще двадцать минут я методично давлю на педали над дорогой, больше похожей на доменную печь, и тут меня обгоняет группа мотобайкеров. Они едут куда-то в сторону Мейз-Дистрикт. Пыль, поднятая мотоциклами, летит мне прямо в лицо, забивает нос, глаза, слезные протоки, даже прилипает к зубам. Я гримасничаю, пытаясь сбить с губ песчаную корку, облизываю зубы и снова жму на педали, размышляя о том, куда эти байкеры едут.

Я бывал в Мейзе только однажды, на полчаса, лет десять назад. Когда наша команда рафтеров, сплавлявшаяся по каньону Катаракт, остановилась, чтобы разбить лагерь у реки Колорадо, на берегу Спэниш-Боттом, я решил добраться до места, которое называлось Доллс-Хаус. Для этого мне пришлось подняться на триста метров и перелезть через скальный выступ. Как лилипут, я карабкался по песчаникам и граниту, а надо мной нависали огромные худу,[5] от пятнадцати до тридцати метров высотой. В конце подъема я обернулся, увидел реку, замер – и сел на ближайший булыжник. Впервые ландшафт пустыни и процессы его развития заставили меня остановиться и задуматься. Я думал о том, насколько мы – человеческая раса – маленькие и смелые.

Внизу, на Спэниш-Боттом, лежали лодки, а ниже их неистовствовала река. Я вдруг осознал, что коричневатый поток высекает этот каньон из тысячи квадратных миль пустынного плато – прямо сейчас, в эту минуту. Я стоял на Доллс-Хаус, смотрел вокруг, и мне казалось, что я вижу рождение ландшафта, будто стою на краю кратера извергающегося вулкана. Это ощущение не отпускало меня – ощущение рассвета времен, изначальной эпохи, когда нет еще ничего, кроме пустынной земли. Так смотришь в телескоп на Млечный Путь и гадаешь, одни ли мы во Вселенной. Ослепительный свет пустыни со всей ясностью показал мне, как хрупка и тонка наша жизнь, как ничтожны мы перед силами природы и измерениями пространства.

Если бы моя группа, в миле отсюда, погрузилась на эти два рафта и отчалила, я оказался бы настолько отрезан от всего человечества, насколько это вообще возможно. Через пятнадцать, самое большее – тридцать дней я умер бы одинокой голодной смертью, пробираясь меандрами каньонов вверх по реке к Моабу, и больше никогда не увидел бы ни единого признака человеческого присутствия, ни одного человеческого следа. И все же, несмотря на скудность и безлюдие пустыни вокруг, мне в голову пришла торжествующая мысль, стирающая слой самомнения и самозаблуждения. Нет величия в том, что мы находимся в конце пищевой цепочки или умеем менять окружающую среду, – окружающая среда переживет нас благодаря своим непостижимым силам и неподатливой мощи. Но ничтожность не связывает нас и не лишает нас сил, мы отважно следуем своей воле, несмотря на эфемерное, хрупкое присутствие в этой пустыне, на этой планете, в этой Вселенной. Я просидел там еще десяток минут, а затем, глядя на мир по-новому, так же широко, как широк был вид с обрыва, вернулся в лагерь и очень быстро приготовил обед.

Я миную металлическую трубу, отмечающую высохший источник Западного рукава каньона Блю-Джон. Затем на моем пути перекресток с указателями, где одна из грунтовок уходит на Хэнксвилл – маленький городок в часе езды на запад, у входа в национальный парк Кэпитол-Риф. Хэнксвилл – ближайшее поселение к Робберз-Руст и Мейз-Дистрикт, здесь же находится ближайший телефон-автомат. Еще полмили спустя я проезжаю заросшую травой пологую поляну – она служила взлетно-посадочной полосой до тех пор, пока какая-то мелкая катастрофа не заставила тех, кто здесь летал, поискать чего-нибудь понадежнее. Свидетельство того, что маленькие самолеты и вертолеты – характерное для этих мест и зачастую единственное средство передвижения. Хотя иногда с точки зрения финансовых затрат не стоит покидать одно место ради другого, даже если можешь летать. Лучше просто остаться дома.

В свое время мормоны прилагали все усилия, чтобы расчертить эту пустыню дорогами, но и они отступили в города – Грин-Ривер и Моаб. Сегодня почти все мормонские тропы заброшены, их сменили такие же труднопроходимые дороги. Забавно, что на автомобилях здесь ездят гораздо реже, чем на лошадях или на повозках сотню лет назад. Предыдущей ночью, направляясь к месту старта, я проехал почти сотню километров по единственной грунтовке в восточной части двух округов – два с половиной часа по глубокой колее – и за все время не встретил ни одного дома, ни одного огонька. Фермеры времен Фронтира, конокрады, добытчики урановой руды и нефти – все они оставили свой след на этой земле, но отказались от своих планов – все козыри забрала пустыня.

Эти искатели состояний не были первыми, кто пересек границу края, только чтобы превратить его в бесплодную пустошь: во все времена волны древних поселенцев накатывали и исчезали в каньонах. Обычно о том, что горы и отдаленные части пустыни более гостеприимны, люди задумывались во время сильной засухи или вражеского вторжения. Но порой ничем невозможно объяснить внезапную эвакуацию целой культуры с того или иного места. Пять тысяч лет назад жители Бэрриер-Крик оставили свои пиктограммы и петроглифы в Большой галерее и в галерее Элкоув, а затем исчезли. Поскольку письменных свидетельств они не оставили, причина, по которой они ушли отсюда, так и не разгадана, давая пищу для воображения. Глядя на их рисунки, заходя в их дома и сады, стоя на кучах хлама, я чувствую связь с коренными первопроходцами, заселявшими эти каньоны давным-давно.

Выкарабкавшись на открытое плоскогорье, я сразу получаю сильный шлепок ветра по лицу и ловлю себя на том, что жду не дождусь последнего участка пути – похода по каньону Хорсшу. Мне не терпится скрыться от этого мерзкого ветра.

Судя по тому, что я увидел во время своего путешествия, с того времени, как здесь жил Джон Гриффит, местность мало в чем изменилась. Бюро земельного управления США грейдировало лошадиную тропу столетней давности, кое-где появились дорожные указатели, но даже вездесущие заборы, разделяющие большинство территорий Запада, здесь ощутимо отсутствуют. Возможно, именно из-за отсутствия колючей проволоки этот край кажется таким оторванным от цивилизации. Я много времени – два-три дня в неделю, включая зиму, – провожу в официально диких местах, но большая их часть не рождает и вполовину меньшего ощущения изоляции от мира, чем эта пустынная дорога. Как только я осознал сей факт, изолированность превратилась в одиночество и стала ощущаться еще сильнее. В городах этого региона жизнь могла бить ключом с тех самых пор, когда Робберз-Руст зарабатывал свое имя, но эта пустыня остается такой же дикой, как и в начале времен.

Через полтора километра после перевала Бёрр мучительная борьба со встречным ветром, дующим со скоростью 13 метров в секунду, подходит к концу. Я слезаю с велосипеда, отвожу его к ближайшему можжевельнику и фиксирую заднее колесо U-образным замком. Я не очень волнуюсь за свой маунтбайк в этой глуши, но, как говорит мой отец, не стоит искушать честных людей. Я кладу ключи от велосипедного замка в левый карман и направляюсь к главной цели – каньону Блю-Джон. Я иду кратчайшим путем по оленьей тропе, включив CD-плеер, – противный свист ветра в ушах больше не мешает мне слушать любимую музыку. Перебравшись через несколько дюн с мельчайшим красным песком, я попадаю в рыжеватый овраг – здесь зарождается каньон. Отлично, думаю, я на правильном пути! И тут замечаю, что в каньоне, метрах в тридцати отсюда, есть люди. Двое движутся прочь от меня и пропадают из виду. Я перемахиваю через дюну в мелкий песчаный овраг и, обогнув дальний край дюны, снова вижу туристов. На таком расстоянии видно, что это две девушки.

«Почему бы и нет?» – думаю я, изумленный тем, что встретил кого-то в этой пустыне. После трех часов, проведенных наедине с самим собой, я, пожалуй, не прочь стряхнуть чувство одиночества, подобранное где-то в дороге. Я останавливаюсь, снимаю наушники и мчусь вперед, чтобы догнать девушек. Их скорость почти равна моей, если не переходить на бег, и добрая минута уходит у меня на то, чтобы понять, сокращается ли расстояние между нами. Конечно, я уже настроился на самостоятельный спуск в Главный рукав каньона Блю-Джон, но если есть возможность поболтать с единомышленниками в столь диком и отдаленном месте, такую возможность надо использовать, особенно если эти люди могут идти быстро. В любом случае нам тут все равно не разминуться. На следующем изгибе они оглядываются, явно видят меня, но ждать не собираются. Наконец я их догоняю, но не могу пройти мимо них, пока они не остановятся (а они явно не собираются этого делать). Понимая, что нам предстоит некоторое время идти вместе, я беру на себя инициативу беседы.

– Привет! – начинаю. – Как дела?

Не понятно, готовы ли они знакомиться с первым встречным в такой глуши. Отвечают без энтузиазма, привет-привет. Не теряя надежды на чуть более содержательную беседу, я пробую еще раз:

– Не ожидал, что встречу в каньоне кого-нибудь еще.

Сегодня, конечно, суббота, но это место весьма и весьма затеряно и малоизвестно. И даже я не мог бы точно сказать, где оно находится, стоя на подъездной грунтовой дороге к Робберз-Руст, а ведь моя карта четко показывает начало каньона.

– Да, мы тоже удивились, когда ты подкрался сзади, – говорит шатенка и улыбается.

– О, простите. Я слушал плеер и слегка задумался, – объясняю я и, улыбнувшись в ответ, продолжаю вступление: – Меня зовут Арон.

Они заметно расслабляются и называют свои имена: Меган – шатенка, которая отвечала мне и показалась более общительной, – и Кристи. У Меган вьющиеся волосы до плеч, они красиво обрамляют карие глаза и розовощекое лицо. На ней синяя футболка с длинным рукавом и молнией на вороте, синие спортивные штаны, на плечах – синий рюкзак. Похоже, что она питает слабость к синему цвету. Белокурые волосы Кристи забраны в хвост и открывают миру солнечные веснушки на лбу и глубокие серо-голубые глаза. Из одежды на ней – простая белая футболка с коротким рукавом и голубые шорты поверх длинного черного термобелья, зато довольно много аксессуаров: небольшие серебряные серьги-кольца, темные очки с оправой «под черепаховый панцирь» и тесемкой, имитирующей змеиную кожу. Серьги в каньонах не носят, но и сам я одет не наилучшим образом, так что на тему моды предпочитаю не высказываться. Девушкам лет по двадцать пять, и первое, что я о них узнаю, – это что они родом из Моаба. Я быстренько запоминаю их имена, а также кто есть кто, чтобы потом не путаться.

Судя по всему, Меган не против поболтать со мной. На одном дыхании она выдает историю о том, как они с Кристи проскочили мимо стоянки Грэнери-Спрингс и целый час блуждали по пустыне, пока не нашли начало каньона. Я говорю, что, как мне кажется, гораздо легче ориентироваться при езде на велике, чем на автомобиле, поскольку пейзаж меняется не так быстро.

– Господи, да если бы мы были на великах, мы высохли бы на этом ветру раньше, чем добрались сюда, – вставляет Меган, и на этом лед в наших отношениях сломан.

Каньон – все еще мелкое арройо[6] – узкое сухое ущелье, спрятавшееся между двумя десятиметровыми песчаными дюнами. Пока маршрут не стал технически сложным, мы мирно болтаем, рассказывая друг другу о жизни в Моабе и Аспене, где «курортное общество» очень сильно разделено на слои. Я узнаю, что они, как и я, работают в индустрии активного отдыха, – как менеджеры-логистики фирмы «Аутворд баунд» снабжают продовольствием походы, отправляющиеся из Моаба. Я рассказываю им, что работаю в Аспене продавцом и сейл-менеджером в магазине «Ют маунтинир», продаю туристское снаряжение.

Добровольно обедневшие налогоплательщики наших городов негласно сходятся в том, что лучше быть бедным в финансовом отношении, но иметь богатый опыт и делать свою мечту реальностью, чем быть богатым в обычном смысле слова, но жить в отрыве от своих страстей. У пролетариев высокогорной страны есть тайное убеждение, что стремиться к курортному образу жизни – это позорная алая буква.[7] Лучше быть местным жителем без гроша в кармане, чем обеспеченным посетителем. (Правда, местные жители выживают только благодаря посетителям, таким образом, скрытое высокомерие, как минимум, несправедливо.) Мы понимаем, что принадлежим к одной и той же стороне этого уравнения.

То же применимо и к нашей позиции по поводу экологии. Как и они, я считаю Эдварда Эбби – активного защитника окружающей среды, эссеиста, выступавшего против развития, туризма, разработок полезных ископаемых; пивного пьяницу, воинствующего экотеррориста, любителя дикой местности и женщин (особенно женщин из дикой местности, хотя они там редко встречаются) – мудрецом от энвайронментализма. Я припоминаю чудную цитату из него, свидетельствующую о любви к крайностям.

– Кажется, в одном из эссе он написал: «Конечно, все мы – лицемеры. Единственное, что должен сделать истинный защитник окружающей среды, – застрелиться. Пока он этого не сделал, он все еще загрязняет землю своим присутствием». Цитата неточная, но сказал он примерно это.

– Отвратительно. – На лице Меган появляется гримаска притворного стыда за то, что она все еще не застрелилась.

Обсудив Эдда Эбби и его идеи, мы обнаруживаем, что у каждого есть опыт покорения узких каньонов. Кристи спрашивает, какой из них я люблю больше всего, и я без всяких колебаний вспоминаю путь по Неоновому каньону – так неофициально называется русло речной системы Эскалант-Ривер, к югу от центральной части штата Юта.

Я становлюсь поэтичным, рассказывая о его пяти дюльферах.[8] О воронке – глубокой дыре на дне каньона с очень крутыми и гладкими стенками, там можно застрять и не вылезти, если у вас нет напарника. О Золотом Соборе, где умопомрачительный спуск через песчаный туннель сквозь крышу купола размером с собор Святого Петра. Сначала вы свободно болтаетесь на веревке в двадцати метрах от стенок, потом приземляетесь в подземное озеро и плывете к берегу. Завершаю я свой рассказ утверждением:

Назад к карточке книги "127 часов. Между молотом и наковальней"

itexts.net

Читать онлайн книгу «127 часов. Между молотом и наковальней» бесплатно — Страница 1

Арон Ральстон

127 ЧАСОВ: МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

СТРАСТЬ ж. страсти мн. (страдать):

1) страданье, муки, маета, мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; особ, в знач. подвига, сознательно принятые на себя тяготы, мученичества;

2) страсть, душевный порыв к чему-либо, нравственная жажда, алчба, безотчетное влеченье, необузданное, неразумное хотенье.

…После того как сирен товарищи сзади оставят,

Дальше тебе ни за что говорить я не стану, какую

Выбрать дорогу тебе. Умом своим собственным должен

Это решить ты. А я расскажу об обеих дорогах.

Встретишь на первой утесы высокие. Яро пред ними

Волны кипят синеглазой богини морской Амфитриты.

Планктами эти утесы зовут всеблаженные боги.

<…>

Все корабли, к тем скалам подходившие, гибли с пловцами;

Доски одни оставались от них и бездушные трупы,

Гибельным вихрем огня и волною носимые в море.

<…>

Два на дороге второй есть утеса. Один достигает

Острой вершиною неба, вокруг нее тучи теснятся

Черные. Прочь никогда не уходят они, у вершины

Воздух ни летом, ни осенью там не бывает прозрачным.

<…>

Мрачная есть в середине утеса большая пещера.

Обращена она входом на мрак, на запад, к Эребу.

Мимо нее ты направь свой корабль, Одиссей благородный.

<…>

Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.

Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —

Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,

Радость почувствовал в сердце, — хоть если бы бог с ней столкнулся.

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.

Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные, частые зубы.

<…>

Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает.

Там и другую скалу, Одиссей, ты увидишь, пониже,

Близко от той. Отстоит от нее лишь на выстрел из лука.

Дико растет на скале той смоковница с пышной листвою.

Прямо под ней от Харибды божественной черные воды

Страшно бушуют. Три раза она их на дню поглощает

И извергает три раза. Смотри же: когда поглощает —

Не приближайся! Тебя тут не спас бы и сам Земледержец!

К Сциллиной ближе держися скале и как можно скорее

Мимо корабль быстроходный гони. Несравненно ведь лучше

Шесть людей с корабля потерять, чем всех их лишиться.

Гомер. Одиссея, песнь двенадцатая.[1]

ПРОЛОГ

Вместе с бандитами из Руста

По натуре он был скорее лодочником, чем ковбоем, и готовить ему удавалось лучше, чем грабить поезда. И все же Джон Гриффит (особые приметы: один глаз голубой, другой — карий) стал незаменимым членом «Дикой шайки» Бутча Кэссиди. Это было в те времена, когда банда скрывалась в Восточной Юте, в Робберз-Руст.[2] Блю-Джон — Синий Джон, как называл его первый работодатель, — впервые появился здесь в качестве повара на ферме Харриса — неподалеку от Циско, милях в шестидесяти к западу от Гранд-Джанкшн. Но, не проработав в согласии с законом и двух лет, этот тридцатипятилетний парень связался с Джимом Уоллом, известным также как Серебряный Мундштук, и Эдом Ньюкомом по кличке Индеец. Дело было весной 1890 года, при сборе скота для родео. Ковбои рыскали по просторам Руста под предводительством Джека Мура, человека с дурной репутацией. Мур нередко принимал банду Кэссиди на своей территории, ограниченной реками Дерти-Девил, Сан-Рафаэль, Грин и Колорадо. И всякий раз, когда «Дикая шайка» располагалась в Русте на зиму, разбивала лагерь до или после очередного набега либо заглядывала сюда, чтобы помочь со сбором скота, их ждал радушный прием.

Серебряный Мундштук, Синий Джон и Индеец Эд бродили вместе с шайкой на ролях подсобных рабочих и брались за все подряд, будь то конокрадство, разбой или выпас скота. В 1898 году они помогали Муру ловить остатки стада Джей Би Бура, а затем отправились воровать лошадей в Вайоминг. Перестрелка на обратном пути стоила Муру жизни. В начале следующего года, доставив ворованных лошадей в Колорадо для продажи, компания вернулась в Приют и разжилась новой партией отборной конины, ограбив ранчо близ Моаба и Монтичелло. Поисковые отряды, надо сказать, старались держаться подальше от Руста, поэтому парни из «Дикой шайки» не очень-то их боялись. И в то же время разбойники знали: после всех этих шалостей слуги закона охотятся за ними.

Однажды преступная троица вместе с запасом краденого добра — двумя вьючными мулами и полудюжиной лошадей — встала на ночевку в боковом отроге каньона Руст. Поздним февральским утром Индеец Эд карабкался по камням к укрытию, и тут утреннюю тишину взорвал ружейный выстрел. Пуля тридцать восьмого калибра расплющилась о скалу и, отрикошетив, пробила Эду ногу над коленом. Эд упал на песчаную промоину и, скрываясь за кустами, пополз в укрытие, откуда его приятели уже обменивались выстрелами с полицейскими. Поисковый отряд нашел их по следам и вчерашнему кострищу. Пока Синий Джон отвлекал внимание полицейских, Серебряный Мундштук выбрался на край каньона и трижды пальнул по людям шерифа. Пули просвистели у них прямо над головами. Стражи закона отступили из каньона к своим лошадям и помчались по домам, разнося весть о перестрелке с «Дикой шайкой».

После этого случая сообщники разошлись и более никогда не участвовали в преступных операциях. Бандиты повесили ружья на стену, и каждый мирно ушел с исторической арены, оставив подвиги другим. Индеец Эд Ньюком подлечил ногу и, как принято считать, вернулся в Оклахому, где и канул в неизвестность. Серебряный Мундштук сбежал из-под охраны, отсидев два года из десяти положенных ему в тюрьме округа Уэйн, штат Юта. В конце концов он поселился в Вайоминге, дабы тихо провести остаток дней своих. Синего Джона — Гриффита — в последний раз видели осенью 1899 года, когда он отбывал из Хайта вниз по реке Колорадо, в сторону Лиз-Ферри, по одному из самых красивых и опасных речных участков на Западе. Никто не видел, как он прибыл в Лиз-Ферри, поэтому считают, что он покинул реку на полпути, дабы отправиться в Аризону или даже в Мексику. Во всяком случае, о нем больше никто никогда не слышал.

Из этой троицы лишь один смог оставить след на земле. Каньон Блю-Джон и источник Блю-Джон, рядом с местом роковой засады, названы в честь именно этого — не то повара, не то скотовода, не то конокрада, что с добрый десяток лет рыскал по Русту на исходе девятнадцатого века.

ГЛАВА 1

«Геологическая эпоха включает настоящее время»

Это самое красивое место на земле.

Таких мест много. В сердце каждого человека, мужчины или женщины, запечатлен образ идеального места, знакомого или незнакомого, реально существующего или воображаемого дома… И нет предела стремлению человека вернуться домой. Богословы, пилоты, астронавты слышат этот зов, обращенный к ним свыше, из холодной черной пустоты между звездами.

Для меня такое место — Моаб, штат Юта. Я, конечно, не имею в виду сам город, я говорю о той местности, которая его окружает, — о каньонах. Пустынные гладкие скалы. Красная пыль, обожженные солнцем склоны, небо над головой — там кончаются все дороги.

Эдвард Эбби. Пустынный отшельник

И снова расплывающийся инверсионный след самолета в синем, как птица счастья, небе над красным пустынным плато. Остается только гадать, сколько дней под палящим солнцем видела эта бесплодная земля со дня Сотворения. Субботнее утро, 26 апреля 2003 года. Я еду на горном велосипеде по бугристой грунтовке в дальнем юго-восточном углу округа Эмери, что находится к востоку от центра штата Юта. Час назад я оставил свой пикап на парковке в начале тропы на каньон Хорсшу, в укромный уголок национального парка Каньонлендс, расположенный в двадцати пяти километрах к северо-западу от легендарного Мейз-Дистрикт, в шестидесяти пяти километрах к юго-востоку от зазубренного хребта Сан-Рафаэль, в тридцати двух километрах от Грин-Ривер и примерно в шестидесяти пяти километрах от шоссе I–70 — последнего оплота цивилизации и коммерции («Ближайший автосервис — 176 километров»). Разогнавшись на сотнях километров плато, ограниченного на западе снежными горами Хенрис (последним горным хребтом в США, который был исследован, назван и нанесен на карту), а на востоке — горами Ла-Сал, сильнейший ветер дует с юга — мне навстречу. Он не только снижает мою скорость — я еле ползу по пологому склону на самой низкой передаче, — но и заметает дорожную колею сугробиками красно-коричневого песка. Я стараюсь ехать там, где его поменьше, но временами песок покрывает всю тропу, и колеса вязнут. Уже три раза мне приходилось брести пешком через особенно длинные песчаные топи.

Ехать было бы значительно легче, если бы не тяжелый рюкзак на спине. Я не потащил бы с собой двенадцать килограммов снаряжения и продуктов в обычную велосипедную вылазку, но сегодня я двигаюсь по кольцевому пятидесятикилометровому маршруту. И часть его лежит по дну узких и глубоких каньонов. Эти развлечения займут у меня почти весь день. Помимо воды, припасенной в трехлитровом терморюкзаке-кэмелбэке[3] и в литровой бутылке из лексана, у меня есть пять шоколадок, два буррито и шоколадный кекс в полиэтиленовом пакете. К пикапу я приду голодным, но на день должно хватить. Самая тяжелая часть моего груза — полный комплект скального снаряжения: три муфтованных карабина и два карабина без муфт, облегченное комбинированное устройство для страховки и спуска по веревке, две оттяжки из полудюймовой ленты, такая же полудюймовая лента, только длинная, с десятью простроченными петлями («лесенка»), обвязка, шестидесятиметровая динамическая страховочная веревка диаметром 10,5 миллиметра, восемь метров дюймовой стропы-трубы и, наконец, купленный на распродаже мультитул[4] «Лезерман» с двумя складными лезвиями и пассатижами. Мультитул я ношу с собой на случай, если понадобится отрезать кусок стропы для организации страховочной станции. Еще в рюкзаке лежат налобный фонарик, наушники, CD-плеер, несколько дисков Phish, запасные пальчиковые батарейки, цифровой фотоаппарат, мини-видеокамера, футляры к ним и запасные элементы питания.

Со всем снаряжением вес великоват, но я считаю, что взял только необходимое, включая камеру со всем ее хозяйством. Мне нравится снимать неземные цвета и формы, скрытые в глубоких извивах каньонов, и доисторические рисунки, сохранившиеся в их уголках. У этого путешествия есть бонус: впереди четыре археологических памятника в каньоне Хорсшу, на его стенах можно увидеть сотни петроглифов и пиктограмм. Конгресс США специально включил этот изолированный каньон в состав прилегающего к нему национального парка Каньонлендс, чтобы защитить наскальную резьбу и рисунки пятитысячелетней давности, идущие вдоль русла Бэрриер-Крик на дне каньона Хорсшу, как немое свидетельство жизни древних народов в этом районе. В Большой галерее десятки гигантов, до трех метров ростом, огромным эшелоном нависают над кучками неопределимых животных. Люди превосходят размерами и зверей, и наблюдателей, у них длинные темные тела, широкие плечи и взгляд, который трудно потом забыть. Эти великолепные огромные призраки — самые старые и лучшие в мире образцы подобных рисунков, настолько выдающиеся, что антропологи назвали тяжеловесную и несколько зловещую манеру их создателей стилем бэрриер-крик. Несмотря на отсутствие письменных источников, позволивших бы нам расшифровать замысел художников, некоторые из фигур кажутся охотниками — у них в руках копья, дубинки; большинство же безноги, безоружны и рогаты, они парят над головой, как демоны из ночного кошмара. Какой бы смысл они ни имели, загадочные фигуры примечательны способностью заявлять о своем «я» даже через тысячелетия и ставить современного наблюдателя перед фактом: эти рисунки прожили дольше и сохранились лучше, чем старейшие артефакты западной цивилизации. Возникает вопрос: что останется от нынешнего, якобы продвинутого общества через пять тысяч лет? Вряд ли наши художественные работы. И уж точно не доказательства нашего небывало долгого досуга (хотя бы потому, что большинство из нас растрачивают эту роскошь, сидя перед телевизором).

Я знал, что в каньоне может быть сыро и грязно, поэтому надел толстые полушерстяные носки и потрепанные кроссовки. Из-за этого ноги не дышат и потеют, когда я давлю на педали. Потеют они и потому, что обтянуты велосипедками с лайкрой, поверх которых надеты бежевые нейлоновые шорты. Пятая точка ощутимо бьется о седло, несмотря на двойную защитную набивку. Выше — любимая футболка с Phish, на голове — синяя бейсболка. Штормовку я оставил в пикапе: день будет теплым и сухим, как вчерашний, когда я сделал двадцатикилометровую петлю по тропе Слик-Рок, к востоку от Моаба. Если бы прогноз обещал дождь, я отправился бы куда угодно, только не в узкий каньон, что в штормовке, что без.

Мой любимый стиль — путешествия налегке, и я вычислил, как обходиться самым малым, так что могу пройти большее расстояние за тот же промежуток времени. Вчера я брал с собой только маленький кэмелбэк, минимальный набор инструментов для велосипеда, фотоаппарат и видеокамеру — каких-то четыре килограмма на четырехчасовую кольцевую поездку. Вечером я избавился от велосипеда и прогулялся пешком — восемь километров туда-обратно к природной арке в Кэстл-Вэлли, и с собой у меня было всего три кило груза: запас воды и аппаратура для съемки. Днем раньше, в четверг, мы с Брэдом Юлом, моим другом из Аспена, совершили восхождение на главную вершину Западного Колорадо — Соприс, гору высотой почти 4000 метров, — и спустились с нее на лыжах. Я нес запасную одежду и лавинное снаряжение и тем не менее вписался в семь килограммов.

В воскресенье вечером настанет кульминация моего пятидневного отпуска. Я попытаюсь в одиночку, без поддержки, проехать на горном велосипеде кольцевую тропу Уайт-Рим в национальном парке Каньонлендс. Протяженность маршрута — 170 километров. В первый раз, в 2000-м, на эту тропу у меня ушло три дня. Если сейчас я возьму с собой столько же припасов, сколько израсходовал тогда, у меня получится тридцатикилограммовый рюкзак, и спина разболится раньше, чем я пройду первые пятнадцать километров. На этот раз я планирую взять с собой всего семь килограммов и уложиться в сутки.

Это означает, что мне придется аккуратно соблюдать режим потребления воды и не упускать ни одной из редких возможностей пополнить ее запасы, ехать без сна и с минимумом остановок. Больше всего я боюсь не за ноги, я знаю, что они устанут, и знаю, как с этим бороться. Больше всего я боюсь, что моя… э-э-э… ходовая часть откажется терпеть дорогу. «Кома промежности», как это называют, — падение чувствительности в результате чрезмерной стимуляции. Я с прошлого лета никуда далеко не ездил, и привычка соответствующей части тела к седлу угасла. Если бы я спланировал путешествие раньше чем за две ночи до отъезда, я бы, по крайней мере, покатался как следует в окрестностях Аспена. Но так получилось, что в среду, в самый последний момент, сорвался выезд на восхождение в компании нескольких друзей. Образовалось время свершить хадж в пустыню, к теплу, мне захотелось увидеть еще какой-нибудь пейзаж, кроме заснеженных гор. Я уехал из Аспена, не имея представления, где и чем я буду заниматься в эти дни. Все, что я мог сказать друзьям, уместилось в одно слово: «Юта», хотя обычно я оставлял соседям по комнате детальное расписание своих передвижений. В этот же раз я изучал путеводитель ночью, когда ехал от горы Соприс до Юты. Получился отпуск-экспромт, и даже, может, я загляну сегодня вечером на большой пикник в окрестностях национального парка Гоблин-Вэлли.

Около половины одиннадцатого утра. Я въехал в тень одинокого можжевельника и изучаю выжженные солнцем окрестности. Пустыня, вся в шарах перекати-поля, постепенно превращается в край ярких скальных куполов, потайных утесов, выветренных и деформированных обрывов, наклонных и искривленных каньонов, расколотых монолитов. Это колдовская земля, это шаманская земля, это святая земля — красная пустошь, лежащая там, где кончаются все дороги. Вчера, когда я прибыл в эту землю, было темно, и я мало что мог разглядеть из машины. Изучая средний план в поисках нужного мне каньона, я достаю шоколадный кекс, купленный в моабской пекарне, и кое-как давлюсь им: и кекс, и мой рот пересохли от сильного ветра. Вокруг обильно наследили коровы — еще один владелец ранчо пытается заработать себе на хлеб, несмотря на все сопротивление пустыни. Стада протаптывают извилистые тропинки сквозь местную растительность, вольготно рассыпавшуюся по открытому пространству: там пучки травы, эхинокактусы высотой мне по щиколотку и черная микробиотическая корка на красной земле. Я запиваю остатки кекса несколькими глотками из трубки кэмелбэка, притороченной к наплечному ремню.

Потом опять сажусь на велик и качусь вниз по дороге под прикрытием горного хребта, но уже на вершине следующего холма меня снова ждет схватка с порывами встречного ветра. Еще двадцать минут я методично давлю на педали над дорогой, больше похожей на доменную печь, и тут меня обгоняет группа мотобайкеров. Они едут куда-то в сторону Мейз-Дистрикт. Пыль, поднятая мотоциклами, летит мне прямо в лицо, забивает нос, глаза, слезные протоки, даже прилипает к зубам. Я гримасничаю, пытаясь сбить с губ песчаную корку, облизываю зубы и снова жму на педали, размышляя о том, куда эти байкеры едут.

Я бывал в Мейзе только однажды, на полчаса, лет десять назад. Когда наша команда рафтеров, сплавлявшаяся по каньону Катаракт, остановилась, чтобы разбить лагерь у реки Колорадо, на берегу Спэниш-Боттом, я решил добраться до места, которое называлось Доллс-Хаус. Для этого мне пришлось подняться на триста метров и перелезть через скальный выступ. Как лилипут, я карабкался по песчаникам и граниту, а надо мной нависали огромные худу,[5] от пятнадцати до тридцати метров высотой. В конце подъема я обернулся, увидел реку, замер — и сел на ближайший булыжник. Впервые ландшафт пустыни и процессы его развития заставили меня остановиться и задуматься. Я думал о том, насколько мы — человеческая раса — маленькие и смелые.

Внизу, на Спэниш-Боттом, лежали лодки, а ниже их неистовствовала река. Я вдруг осознал, что коричневатый поток высекает этот каньон из тысячи квадратных миль пустынного плато — прямо сейчас, в эту минуту. Я стоял на Доллс-Хаус, смотрел вокруг, и мне казалось, что я вижу рождение ландшафта, будто стою на краю кратера извергающегося вулкана. Это ощущение не отпускало меня — ощущение рассвета времен, изначальной эпохи, когда нет еще ничего, кроме пустынной земли. Так смотришь в телескоп на Млечный Путь и гадаешь, одни ли мы во Вселенной. Ослепительный свет пустыни со всей ясностью показал мне, как хрупка и тонка наша жизнь, как ничтожны мы перед силами природы и измерениями пространства.

Если бы моя группа, в миле отсюда, погрузилась на эти два рафта и отчалила, я оказался бы настолько отрезан от всего человечества, насколько это вообще возможно. Через пятнадцать, самое большее — тридцать дней я умер бы одинокой голодной смертью, пробираясь меандрами каньонов вверх по реке к Моабу, и больше никогда не увидел бы ни единого признака человеческого присутствия, ни одного человеческого следа. И все же, несмотря на скудность и безлюдие пустыни вокруг, мне в голову пришла торжествующая мысль, стирающая слой самомнения и самозаблуждения. Нет величия в том, что мы находимся в конце пищевой цепочки или умеем менять окружающую среду, — окружающая среда переживет нас благодаря своим непостижимым силам и неподатливой мощи. Но ничтожность не связывает нас и не лишает нас сил, мы отважно следуем своей воле, несмотря на эфемерное, хрупкое присутствие в этой пустыне, на этой планете, в этой Вселенной. Я просидел там еще десяток минут, а затем, глядя на мир по-новому, так же широко, как широк был вид с обрыва, вернулся в лагерь и очень быстро приготовил обед.

Я миную металлическую трубу, отмечающую высохший источник Западного рукава каньона Блю-Джон. Затем на моем пути перекресток с указателями, где одна из грунтовок уходит на Хэнксвилл — маленький городок в часе езды на запад, у входа в национальный парк Кэпитол-Риф. Хэнксвилл — ближайшее поселение к Робберз-Руст и Мейз-Дистрикт, здесь же находится ближайший телефон-автомат. Еще полмили спустя я проезжаю заросшую травой пологую поляну — она служила взлетно-посадочной полосой до тех пор, пока какая-то мелкая катастрофа не заставила тех, кто здесь летал, поискать чего-нибудь понадежнее. Свидетельство того, что маленькие самолеты и вертолеты — характерное для этих мест и зачастую единственное средство передвижения. Хотя иногда с точки зрения финансовых затрат не стоит покидать одно место ради другого, даже если можешь летать. Лучше просто остаться дома.

В свое время мормоны прилагали все усилия, чтобы расчертить эту пустыню дорогами, но и они отступили в города — Грин-Ривер и Моаб. Сегодня почти все мормонские тропы заброшены, их сменили такие же труднопроходимые дороги. Забавно, что на автомобилях здесь ездят гораздо реже, чем на лошадях или на повозках сотню лет назад. Предыдущей ночью, направляясь к месту старта, я проехал почти сотню километров по единственной грунтовке в восточной части двух округов — два с половиной часа по глубокой колее — и за все время не встретил ни одного дома, ни одного огонька. Фермеры времен Фронтира, конокрады, добытчики урановой руды и нефти — все они оставили свой след на этой земле, но отказались от своих планов — все козыри забрала пустыня.

Эти искатели состояний не были первыми, кто пересек границу края, только чтобы превратить его в бесплодную пустошь: во все времена волны древних поселенцев накатывали и исчезали в каньонах. Обычно о том, что горы и отдаленные части пустыни более гостеприимны, люди задумывались во время сильной засухи или вражеского вторжения. Но порой ничем невозможно объяснить внезапную эвакуацию целой культуры с того или иного места. Пять тысяч лет назад жители Бэрриер-Крик оставили свои пиктограммы и петроглифы в Большой галерее и в галерее Элкоув, а затем исчезли. Поскольку письменных свидетельств они не оставили, причина, по которой они ушли отсюда, так и не разгадана, давая пищу для воображения. Глядя на их рисунки, заходя в их дома и сады, стоя на кучах хлама, я чувствую связь с коренными первопроходцами, заселявшими эти каньоны давным-давно.

Выкарабкавшись на открытое плоскогорье, я сразу получаю сильный шлепок ветра по лицу и ловлю себя на том, что жду не дождусь последнего участка пути — похода по каньону Хорсшу. Мне не терпится скрыться от этого мерзкого ветра.

Судя по тому, что я увидел во время своего путешествия, с того времени, как здесь жил Джон Гриффит, местность мало в чем изменилась. Бюро земельного управления США грейдировало лошадиную тропу столетней давности, кое-где появились дорожные указатели, но даже вездесущие заборы, разделяющие большинство территорий Запада, здесь ощутимо отсутствуют. Возможно, именно из-за отсутствия колючей проволоки этот край кажется таким оторванным от цивилизации. Я много времени — два-три дня в неделю, включая зиму, — провожу в официально диких местах, но большая их часть не рождает и вполовину меньшего ощущения изоляции от мира, чем эта пустынная дорога. Как только я осознал сей факт, изолированность превратилась в одиночество и стала ощущаться еще сильнее. В городах этого региона жизнь могла бить ключом с тех самых пор, когда Робберз-Руст зарабатывал свое имя, но эта пустыня остается такой же дикой, как и в начале времен.

Через полтора километра после перевала Бёрр мучительная борьба со встречным ветром, дующим со скоростью 13 метров в секунду, подходит к концу. Я слезаю с велосипеда, отвожу его к ближайшему можжевельнику и фиксирую заднее колесо U-образным замком. Я не очень волнуюсь за свой маунтбайк в этой глуши, но, как говорит мой отец, не стоит искушать честных людей. Я кладу ключи от велосипедного замка в левый карман и направляюсь к главной цели — каньону Блю-Джон. Я иду кратчайшим путем по оленьей тропе, включив CD-плеер, — противный свист ветра в ушах больше не мешает мне слушать любимую музыку. Перебравшись через несколько дюн с мельчайшим красным песком, я попадаю в рыжеватый овраг — здесь зарождается каньон. Отлично, думаю, я на правильном пути! И тут замечаю, что в каньоне, метрах в тридцати отсюда, есть люди. Двое движутся прочь от меня и пропадают из виду. Я перемахиваю через дюну в мелкий песчаный овраг и, обогнув дальний край дюны, снова вижу туристов. На таком расстоянии видно, что это две девушки.

«Почему бы и нет?» — думаю я, изумленный тем, что встретил кого-то в этой пустыне. После трех часов, проведенных наедине с самим собой, я, пожалуй, не прочь стряхнуть чувство одиночества, подобранное где-то в дороге. Я останавливаюсь, снимаю наушники и мчусь вперед, чтобы догнать девушек. Их скорость почти равна моей, если не переходить на бег, и добрая минута уходит у меня на то, чтобы понять, сокращается ли расстояние между нами. Конечно, я уже настроился на самостоятельный спуск в Главный рукав каньона Блю-Джон, но если есть возможность поболтать с единомышленниками в столь диком и отдаленном месте, такую возможность надо использовать, особенно если эти люди могут идти быстро. В любом случае нам тут все равно не разминуться. На следующем изгибе они оглядываются, явно видят меня, но ждать не собираются. Наконец я их догоняю, но не могу пройти мимо них, пока они не остановятся (а они явно не собираются этого делать). Понимая, что нам предстоит некоторое время идти вместе, я беру на себя инициативу беседы.

— Привет! — начинаю. — Как дела?

Не понятно, готовы ли они знакомиться с первым встречным в такой глуши. Отвечают без энтузиазма, привет-привет. Не теряя надежды на чуть более содержательную беседу, я пробую еще раз:

— Не ожидал, что встречу в каньоне кого-нибудь еще.

Сегодня, конечно, суббота, но это место весьма и весьма затеряно и малоизвестно. И даже я не мог бы точно сказать, где оно находится, стоя на подъездной грунтовой дороге к Робберз-Руст, а ведь моя карта четко показывает начало каньона.

— Да, мы тоже удивились, когда ты подкрался сзади, — говорит шатенка и улыбается.

— О, простите. Я слушал плеер и слегка задумался, — объясняю я и, улыбнувшись в ответ, продолжаю вступление: — Меня зовут Арон.

Они заметно расслабляются и называют свои имена: Меган — шатенка, которая отвечала мне и показалась более общительной, — и Кристи. У Меган вьющиеся волосы до плеч, они красиво обрамляют карие глаза и розовощекое лицо. На ней синяя футболка с длинным рукавом и молнией на вороте, синие спортивные штаны, на плечах — синий рюкзак. Похоже, что она питает слабость к синему цвету. Белокурые волосы Кристи забраны в хвост и открывают миру солнечные веснушки на лбу и глубокие серо-голубые глаза. Из одежды на ней — простая белая футболка с коротким рукавом и голубые шорты поверх длинного черного термобелья, зато довольно много аксессуаров: небольшие серебряные серьги-кольца, темные очки с оправой «под черепаховый панцирь» и тесемкой, имитирующей змеиную кожу. Серьги в каньонах не носят, но и сам я одет не наилучшим образом, так что на тему моды предпочитаю не высказываться. Девушкам лет по двадцать пять, и первое, что я о них узнаю, — это что они родом из Моаба. Я быстренько запоминаю их имена, а также кто есть кто, чтобы потом не путаться.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

www.litlib.net

127 часов (127 hours, 2010)

Среди бесчисленного множества приобретающих на экране жизнь драматических историй, отдельные проекты заслуживают услужливого внимания благодаря своей оригинальной истории. «127 часов», как и большинство видных од силе человеческого духа, основан на реальных событиях, а именно на истории Арона Ралстона, ставшего заложником каменной ловушки на известное количество времени (о чем не трудно догадаться из названия и всевозможных описаний). Мое первое знакомство с фильмом четыре года назад прошло на повышенных эмоциональных тонах, после чего я прочитал книгу, положенную в основу, и еще три раза, каждый из них с неизменным интересом, возвращался к работе Дэнни Бойла.

127 часов — Есть ли интрига?

Думаю, нет смысла создавать интригу вокруг того, выживет ли главный герой или нет. Да – он выживет, потом напишет книгу, по которой в 2010 выйдет художественный фильм. Многие знают такую медийную персону как Беар Гриллс, так вот в рамках своего проекта «Выжить любой ценой», специалист по выживанию, путешествуя по разным уголкам мира, часто приводит интригующие истории, реально имевшие место в тех же местах. Пересекая национальный парк КаньонЛэндс штата Юта, Гриллс (правда, без озвучивания имени) вспоминает подвиг Арона Ралстона, как беспрецедентный пример жажды жить.

«Я слышал про одного парня, которого придавил валун в подобном каньоне недалеко отсюда. Он провел пять дней в ловушке, а затем ампутировал себе руку перочинном ножом, только представьте.» (c)Беар Гриллс

 

Понятно, что если бы Арон Ралстон оставил жизнь в каньоне Блю Джон (Blue John), то сюжет потенциального фильма «127 часов» не сильно бы поменялся. События были бы восстановлены по видеозаписям (если бы их к моменту обнаружения находки не уничтожили осадки), но мысли героя и подробности его агонии, видоизменились бы. Если вам понравился фильм Дэнни Бойла и этот интерес выходит за рамки полуторачасового сеанса 127 Hours, советую найти на том же youtube отрывки реальной записи с ручной камеры Арона Ральстона – введите Aron Ralston real video.

В фильме «127 часов» 2010 года туристическому, в частности альпинистскому прошлому героя уделено очень поверхностное значение. Я еще вернусь к этому, разбирая книгу 127 часов («Между молотом и наковальней»), но большая часть ее содержания посвящена как раз воспоминаниям Арона Ралстона, а не заточению под камнем. Если брать конкретный, сделавший его известным, случай, то перед нами пример настоящего мужества, стойкости духа, воли к жизни. Ведь можно долго рассуждать о том, что потерять руку лучше, чем лишиться жизни и всего тела, но давайте спросим себя честно – многие ли из вас готовы на такой отчаянный поступок? Многие люди смогли бы пережить подобное происшествие? Подозреваю, что 1 на 100, может 1 на 1000, даже со статистической точки зрения.

Арон Ралстон – Краткая биография

Родился Арон Ралстон в 1975 году в маленьком городе Мэрион, штат Огайо с населением всего 40 тыс. человек. Когда мальчику было двенадцать, семья переехала в город Дэнвер. Получил образование в Питтсбурге по специальностям Проектирование механических систем, знанием французского и успехами к игре на пианино. Кроме того уже в годы колледжа Арон Ралстон проявлял интерес к разным видам спорта и стал интересоваться экстремальным времяпровождением. В 2002 году он уходит с недолго занимаемой до того работы проектировщика в компании Inter и переезжает в город Аспен, штат Колорадо, движимый мечтой посвятить себя альпинизму.

Его целью является покорение всех 59 вершин штата Колорадо высотой более 14 000 футов (чуть боле 4 км) – в одиночку и в зимний период – до этого это не совершал никто. Это предприятие Арон Ралстон начала еще в 1997 году. Ему удастся закончить этот этап жизни в 2005 году (уже с одной рукой). После инцидента в каньоне Блю Джон, описанного в книге 127 часов (Между молотом и наковальней) и фильме 127 часов Денни Бойла, Арон Ралстон продолжил развиваться в направлении экстремального отдыха. Участвовал в восхождениях на пики, как в США, так и за границей (Чили, Аргентина). Имеет мечту подняться на вершину горы Эверест.

После инцидента в каньоне Блю Джон, Арон Ралстон стал любимчиком прессы, как пример мужества и воли к жизни. Уже спустя три месяца после трагедии, он появился, в качестве гостя, на популярном в США шоу Late Show with David Letterman. В последующие годы заглядывает на телевизионный огонек на различные шок, в том числе, на утренние новости, выступает по радио. В сентябре 2004 года на телеканале NBC выходит двухчасовой фильм о Арона Ралстоне под названием «Desperate Days in Blue John Canyon» (Дни отчаяния в каньоне Блю Джон). В 2011 году участвовал в реалити шоу  Minute To Win It (Минута на победу), где заработал 125 000 долларов. В том же году принимал участие в шоу Alone in the Wild (Выжить в дикой природе), где ему нужно было выжить самому с сумкой припасов. Арон Ралстон проводит платные семинары, на которых делится своим опытом, причем за границей в том числе – размер его гонорара достигает 40 000 долларов за выступление. Конечно, Ралстона пригласили и на премьеру фильму 127 часов Денни Бойла в 2010 году.

 95 минут интереса к происходящему

Пожалуй, первым и по-сути грамотным вопросом, который может возникнуть в процессе принятия взвешенного решения, смотреть фильм «127 часов» или нет – Неужели полтора часа рассказа о зажатом камнем среди скал человеке могут быть интересны, как произведение кино в частности? Предлагаю вместе разобраться, как британскому режиссеру Дэнни Бойлу и его команде удалось удерживать нас у экрана на протяжении полутора часов.

Во-первых, нам предлагают не слишком продолжительное, но пятнадцатиминутное вступление, а с учетом развязки истории фильма «127 часов» и заключительных титров, на основную часть выделено ровно час. Верю, что здравомыслящие зрители должны были представить себе направленность рассказанной истории и именно поэтому не останутся разочарованными – здесь просто негде скучать. Да, есть более, и есть менее интересные минуты происходящего на экране, но весь сеанс 127 Hours проходит стремительно и захватывающе – считаю это солидным достижением в рамках подобной экранизации.

Во-вторых, сценаристы «127 часов» Дэнни Бойла не пошли по пути наименьшего сопротивления – как я уже отметил выше, из сюжета были практически полностью исключены, или сведены к минимуму, ретроспективы Арона Ралстона, ведь этот самый туристический бэкграунд можно было сделать чуть ли не окаймлением основной сюжетной нити. Конечно, не все время мы неотступно следим за Ароном в исполнении Джеймса Франко – его память пытается выудить из истощенного мозга отдельные воспоминания, как расставание с бывшей девушкой или отношения с родителями. Это одновременно помогает лучше раскрыть героя, как личностью, и оттенять события в Blue John.

В-третьих, из довольно объемной автобиографической книги «127 часов: Между молотом и наковальней» было взято самое интересное. Герой пытается верно распределить остатки воды и еды, постоянно испытывает новые идеи по освобождению, следит за окружающей действительностью, выходит в эфир воображаемого ТВ-шоу, передает на камеру привет своим близким, мыслями уносится к ближайшей бутылке прохладительного напитка. Таким образом, фильм «127 часов» не замыкается на подтачивании валуна ножом, но насыщенно вовлекает зрителя в сложившуюся ситуацию.

  

Аарон Ралстон и Джеймс Франко 

Многие считают, что актеру не хватало ярких проектов после второстепенной роли в трилогии о «Человеке-Пауке» Сэма Рэйми, как и не добавилось их с 2010 г, поэтому можно считать фильм «127 часов» звездным часов Франко на сегодняшний момент. Стоит отметить, что после отождествления с описанным человеком, актер оказался на него действительно похож (ниже фото), хотя подобная характеристика давно уже перестала быть определяющей. Ведь «127 часов» не байопик в привычном понимании. Важно отметить, что актер был удостоен номинаций на самые престижные премии, в том числе стал номинантом Оскар и Золотой глобус в категории «лучший актер».  Здесь, конечно, можно здраво поспорить о стереотипах – киноакадемия почитает преображения героев, где актеру приходится идти на уступки в плане здоровья, внешнего вида и психического состояния, чтобы передать мученический вид. И все же Джеймс Франко отыграл на отлично – в воссозданном им образе нашлось место и буйству эмоций и тяжелому сожалению, и сумасшествию в глазах. Почти наверняка актер общался с Ароном Ралстоном, но по доступным видео, прототип выглядит все же поспокойней импульсивного Франко. Так как вся история строится вокруг одного человека, то фильм очень четко ассоциируется с исполнителем главной роли. Ведь если вы услышите сочетание «127 часов», то наверняка, в первую очередь, представите не спортивные электронные часы, не пустой карьер, а попавшего в ловушку героя Джеймса Франко.

Изящество пера Дэнни Бойла

Среди двух десятков работ сегодня известного британского режиссера Дэнни Бойла, я хочу выделить три проекта, а именно «28 дней спустя», конечно же, вывевший его в уважаемую элиту «Миллионер из трущоб» и «127 часов». Последние два фильма в большей мере объединяет похожая повествовательная манера. Вступительные сцены «127 Hours» изобилуют насыщенными сменой и наложением кадров в быстром темпе – обратите внимание. В случае с картиной 2010 г. они словно намеренно контрастируют с последующей апатией происходящего. Нельзя сказать, что оригинальная история Арона Ралстона и книги «127 часов: Между молотом и наковальней» бесперспективно сковала руки режиссеру – Бойл изощряется придать происходящему изюминку. Чего стоят только образы в обезвоженной голове Арона, особенно интересны самые разные художественные инсинуации с напитками. Даже в одной из первых сцен, когда герой покидает квартиру, отдельно акцент делается на содержании его походной бутылки.

И вот только мы привыкаем к размеренному темпу повествования, Дэнни Бойл приправляет происходящее быстрой сменой планов, вплетением иллюзий, бодрым музыкальным сопровождением. Хотя подбором съемочной группы по большей части заняты продюсеры и специалисты по касту, создается впечатление, что Дэнни Бойл лично курировал многие производственные процессы, и в итоге мы имеем то, что имеем. Я бы выделил фильм «127 часов», как пример небанального подхода к прописанным строкам текста. Не скрою, что было бы интересно увидеть фильм в обработке других признанных метров, но вариант британца получился именно ярким, пестрым, если позволите, как раз цвета иссохшей пустыни.

 

Книга «127 часов: Между молотом и наковальней»

За последние годы я уже дважды прочитал книгу «127 часов: Между молотом и наковальней» («127 Hours: Between a Rock and a Hard Place»). Именно автобиографической, потому как в ней большое значение уделено становлению Арона Ралстона, как личности, как экстремала и спортсмена. Целые отдельные главы уводят читателя за пределы Каньонлэндс и проводят то по заснеженным вершинам Америки, то по беспощадным пустыням. Книга будет, в первую очередь, интересна именно поклонникам активного образа жизни, как это принято называть. И я не о людях, прыгающих на скакалке, а о тех, кто ходит в походы, имеет какой-никакой туристический инвентарь. Хотя я на момент прочтения был, так сказать, не слишком в теме, но люблю приключения, и эти разделы показались мне интересными, хоть и отвлекали от основной сюжетной линии.

Стоит отметить, что фильм вобрал в себя почти что все лучшие вехи книги, избавившись от обидных провисаний истории. При этом экранизация Дэнни Бойла вышла более ориентированной на простого человека, на массового зрителя (больше, чем роман на массового читателя). Из рассказанной истории полностью ушли многочисленные подробности, термины, сложные описания профессионального инвентаря. Все стало более доступным и не требующим специальных знаний. В тоже время, при переносе на экран в 2010 было опущено множество щекотливых подробностей. Приведу доступный пример – в фильме сцена с поглощением мочи сведена до необходимого минимума. В книге же герой чуть ли не целую главу посвятил этому непростому процессу, в частности, формированию слоев по степеням очистки этой жидкости, вкусу, запаху. И, конечно же, знаменитая уже сцена с избавлением от руки, в литературном оригинале описана куда более подробно, с мыслями ее непосредственного участника. В целом, оцениваю «Между молотом и наковальней» как интересное дополнение, если фильм вам очень понравился, как это было со мной. Часть написанного вы пропустите мимо своего внимания, остальная же покажется крайне интересной.

  

www.recenzent.org.ua

Арон Ралстон ампутировал себе руку чтобы выжить

В 2003 году в Соединенных Штатах Америки произошла невероятная драма выживания, поражающая силой духа и жаждой жизни её главного героя. Надо признаться, история произвела на меня сильнейшее впечатление, поэтому я просто обязан поделиться с теми, чье инфополе она миновала.

Инженер-механик Арон Ралстон, бывший сотрудник компании «Интел», жертвует престижной карьерой ради удовлетворения своей страсти к дикой природе и экстремальному образу жизни. Он ставит перед собой беспрецедентную цель — покорить зимой в одиночку 59 вершин «четырнадцатитысячников» штата Колорадо.

Ничто не предвещало беды.

И вот однажды, отдыхая от подготовки к восхождению на самую высокую вершину Северной Америки пик Мак-Кинли, Арон отправляется в штат Юта, в пустынный каньон Блю Джон, покататься на велосипеде и полазать в ущелье. В ходе путешествия парень встречает двух девушек, но спустя какое-то время их пути расходятся и он продолжает идти в одиночку. Вскоре случается трагедия, в узком ущелье большой валун намертво зажимает его правую руку. В распоряжении Арона скудное снаряжение и всего литр воды. На протяжении 127 часов он вынужден оставаться в ловушке почти без сна, еды и воды. Самое страшное, что никто не знает, куда именно он поехал.

Арон потерпает от обезвоживания, гипотермии и галлюцинаций. Каждый день титаническими усилиями он пытается освободиться из своего заточения. В голове перебирает все возможные варианты спасения, и в конце концов решает самостоятельно ампутировать себе руку… Единственным имеющимся инструментом, условно пригодным для операции, стает короткое тупое лезвие китайского мультитула.

Арон Ли Ралстон (Aron Lee Ralston) — американский альпинист 1975 г.р., покоривший зимой в одиночку все 59 колорадских вершин, высота которых превышает 14000 футов (приблизительно 4267 метров). Получил всемирную известность благодаря инциденту, произошедшему с ним в каньоне Блю Джон штат Юта.

Невероятно, но ему удалось выжить. После инцидента Арон стает частым гостем разнообразных телешоу, печатных изданий и телевидения. Через год он пишет автобиографическую книгу «127 часов. Между молотом и наковальней» (в оригинале «Between a Rock and a Hard Place»), а в 2010 году по материалам книги был снят фильм «127 часов». Заслуживает уважения тот факт, что даже после трагедии Арон продолжает заниматься альпинизмом, лыжами, рафтингом, дайвингом и даже ездой на велосипеде. Все это можно найти на его сайте. Вот это тяга к экстриму!

Мне удалось найти на карте то самое место, где Арон Ралстон провел в заточении 5 дней и 7 часов. Для его просмотра откройте Карты Google, выберите режим просмотра «Земля» (Спутник) и введите в поиск координаты 38.404739, -110.246280

Кадр из фильма «127 часов»

Арон Ралстон реальное видео

Также в сети имеется парочка реальных видео, отснятых на камеру самим героем. Судя по содержанию книги, это далеко не все ролики, но больше мне не удалось найти.

Фильм «127 часов» (127 Hours)

Эта замечательнейшая кинокартина была снята в 2010 году режиссером Дэнни Бойлом, постановщиком таких хитов как «На игле», «Пляж», «Миллионер из трущоб». Фильм был номинирован на шесть «Оскаров», главную роль сыграл Джеймс Франко. Классно, что фильм отвечает книге, ничего не перекручено и не додумано. Даже мелочи в виде одежды и снаряжения полностью повторяют описанные в книге. Мне очень понравилось, советую к просмотру.

Книга «127 часов. Между молотом и наковальней» (Between a Rock and a Hard Place)

Я прочел её через год или два после просмотра фильма сначала в электронном варианте, а позднее стал обладателем печатного издания. В книге помимо главного сюжета описаны интереснейшие истории из жизни героя — к примеру, забавная встреча с медведем, попадание в лавину, истории покорения вершин… В фильме вы этого не найдете. Так что это как раз тот случай, когда книгу интересно читать даже после просмотра фильма. Рекомендую!

Для меня лично Арон Ралстон стал примером мужества, символом героизма и выживания. Интересно, истории каких людей вдохновляют и питают энтузиазмом вас? Напишите об этом в комментариях.

Читайте также:

4tramp.com

127 часов

«127 часов» – это новый фильм от Дэнни Бойла, того самого режиссера, который заставил весь мир (но не тебя, конечно!) плакать над сложной судьбой индийских детей и получивший «Оскара» за фильм «Миллионер из трущоб».

Сюжет фильма «127 часов» основан на реальных событиях. Тебе предстоит стать свидетелем трагической истории скалолаза Арона Ральстона, роль которого блистательно исполнил Джеймс Франко. Главный герой оказывается в ситуации, когда все проблемы отходят на второй план, а все усилия сосредоточены только на одном – спасении собственной жизни! В результате падения валуна рука Арона оказывается зажатой между скалой и камнем, и безлюдное ущелье в штате Юта становится смертельной ловушкой для главного героя. По мере развития сюжета Ральстон начинает переосмысливать произошедшие с ним события, вспоминает свою любимую, друзей и близких. Следующие пять дней превратились в кромешный ад, где испытывались на прочность пределы человеческих возможностей. Арону Ральстону предстояло доказать, что он достоин жить в этом противоречивом мире. «127 часов» – это фильм, который заставит зрителя на протяжении всего просмотра не отрываясь смотреть на экран, сопереживать человеку, попавшему в беду, переосмыслить собственную жизнь и, в конечном итоге прийти к выводу о том, что безвыходных ситуаций не бывает. О своей истории Арон Ральстон написал автобиографическую книгу «Между молотом и наковальней», которая и стала основой для сценария фильма «127 часов». Режиссер Денни Бойл с удивительной точностью передал весь драматизм ситуации, в которую попал главный герой. На высоте оказалась и операторская работа. Зритель не просто наблюдает за развитием ситуации со стороны, а смотрит на происходящее глазами Арона Ральстона. Именно это обстоятельство и является главной изюминкой фильма, благодаря своеобразной документальности зритель не утрачивает интерес на протяжении всего просмотра. Сам режиссер прокомментировал свой замысел таким образом: «Я сделал все для того, чтобы зритель образно оказался в ущелье на месте попавшего в беду альпиниста и находился там до тех пор, пока там останется главный герой фильма». Кроме того, Денни Бойл поделился мыслями о том, что с самого начала работы над фильмом уже знал, как сделать, чтобы картина притягивала к себе внимание зрителей так, как камень удерживал Арона Ральстона в ущелье. Примечательно, но реальный участник событий, сам Арон Ральстон, изначально не разделял творческих взглядов режиссера, но в процессе работы над фильмом они пришли к полному взаимопониманию. По мнению создателей фильма «127 часов», Джеймс Франко является единственным актером, который наиболее реалистично может передать все эмоции человека, попавшего, на первый взгляд, в безвыходную ситуацию. Перед актером стояла очень сложная задача – сохранять динамику сюжета фильма, при условии того, что основной персонаж может перемещаться лишь в радиусе не более полуметра. По своей сути «127 часов» - это фильм одного актера и Джеймс Франко, понимая всю возложенную на него ответственность, сделал даже больше, чем от него требовал режиссер, полностью раскрыв состояние Арона Ральстона как в физическом, так и в эмоциональном плане. Жанр: драма Режиссер: Дэнни Бойл В ролях: Джеймс Франко, Амбер Тамблин, Кейт Мара, Клеменс Поси, Кейт Бёртон, Лиззи Каплан

www.maximonline.ru