Читать онлайн "Девятая рота [полная версия]" автора Коротков Юрий Марксович - RuLit - Страница 1. 9 рота книга


Книга Девятая рота читать онлайн Юрий Коротков

Юрий Коротков. Девятая рота

Девятая рота - 1

 

В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они, не замечая никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.

— Ну не плачь, пожалуйста, — сказал парень, сам едва сдерживая слезы. — Ну не надо, очень тебя прошу.

Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.

— Только два года, — сказал он. — Всего два года, понимаешь?

Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.

— Рябоконь! — выкрикнул офицер. — Рябоконь!.. Рябоконь есть?

— Да вон несут. — В толпе захохотали. К сборному пункту приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:

— Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!

Его сгрузили у ворот. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в проходе, приветствуя толпу поднятыми над головой руками.

— Братва! Граница на замке и ключ в кармане!

В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул внутрь.

— Давай, родишь сейчас!

Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.

— Воробьев! — выкрикнул офицер.

— Я! — откликнулся мальчишка.

Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.

— Я вернусь! Только два года! Я вернусь! — Он побежал к воротам.

— Чугайнов!

— Я! — Толстый рыжий парень потрусил следом. Мальчишка хотел последний раз обернуться от проходной, но рыжий грубо толкнул его в спину.

В вестибюле призывники столпились около вахты.

— Сумки сюда! — командовал дежурный офицер. — Водку, пиво, самогон — на стол! Найду — хуже будет! Загоню за Магадан моржей сторожить! — Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.

— Твоя? — спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.

Тот молча кивнул.

— Успел хоть оприходовать ее напоследок?

Воробьев враждебно вскинул на него глаза.

— Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет — есть еще нормальные пацаны, — осклабился тот. — Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку — за себя и за того парня!

Воробьев не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, с мстительным удовольствием зудел над ухом:

— Теперь два года вас на пару будут драть: тебя там товарищ сержант, а ее — тут…

— Это что? — изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.

— Краски, товарищ капитан, — спокойно ответил тот.

Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.

— Ты что там рисовать собрался, воин, — колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!

— Джоконда! — крикнул кто-то, и все с готовностью захохотали. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.

knijky.ru

Читать книгу Девятая рота (сборник) Юрия Короткова : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Юрий КоротковДевятая рота (сборник)

© Коротков Ю., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес

Девятая рота

В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка с милым, детским еще лицом и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они не видели никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.

– Ну не плачь, пожалуйста, – сказал парень, сам едва сдерживая слезы. – Ну не надо, я тебя очень прошу.

Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.

– Только два года, – сказал он. – Всего два года, понимаешь?

Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.

– Рябоконь! – выкрикнул офицер. – Рябоконь!.. Рябоконь есть?

– Да вон несут. – В толпе захохотали. К воротам приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:

– Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!

Его сгрузили к воротам. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в воротах, приветствуя толпу сжатыми над головой руками.

– Братва! Граница на замке и ключ в кармане!

В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул в ворота.

– Давай, родишь сейчас!

Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.

– Воробьев! – выкрикнул офицер.

– Я! – откликнулся мальчишка.

Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.

– Я вернусь! Только два года! Я вернусь! – Он побежал к воротам.

– Чугайнов!

– Я! – Толстый рыжий парень потрусил следом. Мальчишка хотел последний раз обернуться от ворот, но рыжий грубо толкнул его в спину.

В вестибюле призывники столпились около вахты.

– Сумки сюда! – командовал дежурный офицер. – Водку, пиво, самогон – на стол! Найду – хуже будет! Загоню за Магадан моржей дрочить! – Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.

– Твоя? – спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.

Тот молча кивнул.

– Успел хоть на шишку посадить напоследок?

Воробьев враждебно вскинул на него глаза.

– Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет – есть еще нормальные пацаны, оприходуют твою телку, – осклабился тот. – Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку – вот так! Вот так! – от души с размаху показал он. – За себя и за того парня!

Мальчишка не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, с мстительным удовольствием зудел над ухом:

– Теперь два года вас на пару будут драть – тебя там товарищ сержант раком поставит, а ее тут во все щели отбалуют – вот так! Вот так!..

– Это что? – изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.

– Краски, товарищ капитан, – спокойно ответил тот.

Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.

– Ты что там рисовать собрался, воин, – колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!

– Джоконда! – крикнул кто-то, и вся толпа с готовностью захохотала. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.

Воробьев шел, почти бежал по коридору. Рыжий не отставал ни на шаг.

– А ты что думал, Воробей, ждать будет? «Письмецо солдатское в простеньком конвертике»… – заржал Чугайнов. – Ты там писулю ей катаешь, сопли по бумаге возишь, а ее тут в два ствола – в хвост и в гриву!

– Слушай! – чуть не плача, обернулся мальчишка. – Что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?

– О, голосок прорезался! – обрадовался Чугайнов. – А что, может, в морду дашь? Ну давай, – подставил он физиономию. – Махни лапкой, пернатый! Ну?.. Чтоб место свое знал по жизни, понял! – с неожиданной ненавистью сказал Чугайнов. – Вот тут у тебя написано, – звучно хлопнул он мальчишку ладонью в лоб, повернулся и пошел прочь.

В большой комнате стояли парикмахерские кресла в два ряда. Солдаты-парикмахеры в пижонских наутюженных хэбэшках и вполне штатских прическах наспех кое-как орудовали машинками. Весь пол был завален волосами, двое призывников сгоняли их щетками и трамбовали в огромный мешок.

В крайнем кресле сидел мрачноватый парень в новом костюме. Он невольно дернулся, когда парикмахер резким движением вырвал клок волос.

– Спокойно, сынок! – насмешливо процедил тот. – Я из тебя сделаю солдата! Какая первая заповедь устава, знаешь? Боец должен стойко переносить все тяготы и невзгоды армейской службы!

Парень перевел на него тяжелый взгляд холодных глаз исподлобья.

– Ты чего при всем параде-то? – кивнул парикмахер на его костюм. – На службу как на праздник? Все равно ж на выброс.

– Другого нет, – коротко ответил парень.

– Слушай, давай махнемся, – предложил парикмахер. – Я тебе свое отдам и еще сигаретами добью. Тебе уже все равно, а мне в город ходить – дискотека, телки, сам понимаешь.

– А ты хорошо устроился, – одобрительно сказал парень.

– Не то слово! – Солдат переглянулся со своими, и они засмеялись. – Служба – сладкий сон, просыпаться не хочется. День машинкой помашешь, командиры по домам, к жене под бок, а ты в город – пиво пить, девок снимать. – Он скинул с парня простыню. – Ну так что, договоримся?

– Договоримся. – Парень внимательно оглядел в зеркале свою свежую лысину. – Сладкий сон, говоришь? – улыбнулся он.

И вдруг схватил солдата железными пальцами за шею, пригнул вниз, выхватил машинку и запустил ее в густую шевелюру парикмахера.

– Стоять, фраера! – бешено заорал он дернувшимся было к нему солдатам. – Спокойно, сынок! Что там в уставе про тяготы и лишения, помнишь? – Он простриг широкую полосу от лба к затылку. – На! – швырнул он машинку на кресло. – Дальше сам дострижешь! – И спокойно вышел из комнаты.

Уже обритый Воробьев потерянно бродил по призывному пункту. На длинных скамьях плечом к плечу сидели одинаковые, как кегли, сотни призывников, понуро ожидая своей участи.

– Извините, вы не знаете, где шестая команда? – спросил наконец Воробьев у кого-то из призывников.

– Новенький, что ли?

– Да.

– Так ты сразу-то не беги, как фамилию услышал. Сперва узнай, куда команда. Как поближе к дому будет – тогда сдавайся.

– Да нет, я… Простите, пожалуйста, вы не скажете… – обратился Воробьев к офицеру, но тот молча пролетел мимо, даже не взглянув на него.

Воробьев побрел дальше. В унылом ровном шуме он услышал вдруг громовой хохот. В дальнем углу зала поднимались, как из вулкана, клубы табачного дыма, бренчала гитара. Он неуверенно, невольно замедляя шаги, подошел ближе. Здесь, как на острове посреди общей тесноты, вольготно раскинулись на составленных в круг скамьях несколько человек, среди них Чугайнов, Рябоконь, художник и парень в костюме, обривший парикмахера, – дымили и не таясь пили водку.

– Шестая команда?

– Тебя-то куда понесло, пернатый? – захохотал Чугайнов. – Терминатор, блин! Вали отсюда по-шустрому!

– Кончай, Чугун! – резко сказал парень в костюме. – Как зовут-то?

– Воробьев. Володя.

– Лютаев Олег, – протянул руку парень. – Лютый, короче. Это Руслан, – указал он на художника.

– Джоконда! – тотчас хором поправили все. Видимо, кличка уже приклеилась.

– Ряба, Стас, Серый, Чугун. Пока все.

Воробьев торопливо кивал и пожимал руки. Последним нехотя подал руку Чугайнов.

– Подвинься, земляк! – Лютаев плечом столкнул призывника с соседней скамьи на пол и сбросил следом его барахло. – Садись, Воробей!

Джоконда передал ему бутылку водки. Воробьев неумело, вытягивая шею, выпил из горлышка.

– Чо дальше-то, Ряба? – поторопил круглолицый, по-девичьи розовощекий крепыш Стас.

– Ну, короче, просыпаюсь утром, – продолжил Рябоконь. – Башку поднять не могу, глаза пальцами разлепил, так снизу от подушки и смотрю. Что за дом, коврики какие-то с оленями – как попал, хер его знает, ничего не помню. И девка какая-то сидит голая, лыбится. А надо мной папаша ее стоит, как над гробом. «Ну, ты, говорит, пацан, влип. Дочке-то восемнадцати нет. Так что выбирай – или в загс, или в ментовку». И эта зараза одеяло на сиськи натянула, глазки опустила, будто ни при чем. А страшная – как… как бульдог. Фотку на дверь повесь – замка не надо! Я, видно, не первый уже попал. Кто ж за нее без приговора пойдет. Ну, я говорю: «Знаешь, папаша, я лучше под танк лягу, чем на нее». Ну, в брюки на ходу запрыгнул, и мы с папаней наперегонки, кто быстрей – он в ментовку или я сюда!

Все, кроме Чугайнова, засмеялись.

– А я женился вчера, – мрачно сказал он. – Все сразу – и свадьба, и проводы.

– Ты чо, кроме шуток? А чего молчишь-то? Поздравляю!

– Угу… – Чугун хлебнул из горлышка, потянул воздух сквозь сжатые зубы и вдруг тихо, зло засмеялся. – Ну, говорит, теперь твоя. Давай, говорит. Теперь жена, говорит, теперь положено. Думает, я совсем дурной! Я ворота отворю – гуляй два года! – Он смеялся, мотал головой. – Всю ночь ревела – как же, говорит, жена – и нетронутая. А я говорю – вернусь, говорю, проверю. А если, сука, говорю, целку порвешь – убью! Убью, зараза, задушу! – Он сдавил бутылку так, что побелели пальцы. – Так и оставил. – Он допил бутылку, с силой швырнул в угол и отвернулся.

По залу шел, оглядываясь, остриженный наполовину парикмахер. За ним поспешал дежурный офицер.

– Вот этот! – указал парикмахер на Лютаева.

– Ты в кого ручонкой тычешь, сынуля! – Вся команда тотчас сорвалась с места и угрожающе двинулась на него. – Ты кто такой, в натуре?

– Все нормально, ребята! – Офицер, улыбаясь, миролюбиво поднял ладони. – Извините, ошибочка вышла. Отдыхайте! – Он подтолкнул парикмахера в сторону и в сердцах врезал ему по недостриженному затылку. – Я тебя крест-накрест с ушами вместе обстригу! – прошипел он. – Это же афганская команда, придурок!

А афганцы засвистели, заржали вслед, скаля зубы, хлопая друг друга по плечам, – страшные, бритые, злые. И Воробей сперва неуверенно, а потом во весь голос счастливо захохотал со всеми вместе, оглядывая новых друзей – равный среди равных.

* * *

Белое полуденное солнце нещадно жгло лица, от раскаленной бетонки струился горячий воздух. Распахнув теплые куртки и ватники, обмахиваясь шапками, потные пацаны томились около самолета, с любопытством оглядывались. Взлетная полоса тянулась по узкой котловине, зажатой со всех сторон горами. Другие группы призывников во главе со своими сержантами уже шагали к военному городку.

– Наш, что ли, наконец? – лениво сказал Чугун, глядя на приближающегося сержанта.

– Гляди, как хером подавился, – сказал Ряба. Все засмеялись – сержант действительно шагал, как-то неестественно прямо держа спину.

Он подошел, молча оглядел призывников, невыразительно спросил:

– Откуда, клоуны?

Говорил он тоже странно, иногда будто зажевывая слова и выталкивая их изо рта резким движением головы. На щеке был уродливый, бугристый шрам от ожога.

– Из Сибири, товарищ сержант! – весело ответил Ряба.

Тот по-прежнему пристально разглядывал их.

– Меня зовут сержант Дыгало, – наконец произнес он.

– Как? – не понял кто-то с краю.

– У кого со слухом плохо? – спокойно спросил сержант. – Смирно!! – вдруг заорал он. – Застегнуться в строю! Головные уборы надеть!

Все торопливо напялили вязаные шапочки и ушанки и подтянулись.

– Кру-гом! – Пацаны развернулись лицом к горам. – Надеюсь, со зрением у всех в порядке? Вон та гора – наша. Следующая за ней – Афган! И чтобы те, кто из вас, уродов, попадет туда, не сдох в первый же день, я буду вас драть во все дыры не вынимая три месяца по двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты! Кто уже передумал – вылет через два часа! Остальные в колонну по одному – бегом марш!

В новеньких хэбэшках пацаны выстроились в казарме. Дыгало шел вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого с головы до ног.

– Рядовой Чугайнов! – выкрикнул Чугун, когда сержант поравнялся с ним.

– Ремень не для того, чтобы яйца держать, воин!

Чугун торопливо принялся затягивать ремень.

– Рядовой Бекбулатов! – гаркнул рослый кавказец с вытаращенными от усердия глазами.

– Рядовой Стасенко!

– Рядовой Петровский! – крикнул Джоконда.

– Это ты, что ли, художник? – остановился Дыгало.

– Так точно, товарищ сержант!

– Ну и что ты сюда приперся? Малевал бы голых баб да цветочки в горшочке… Я задал вопрос, воин!

– Видите ли, товарищ сержант, если верить доктору Фрейду, – невозмутимо ответил Джоконда, – любое художественное творчество – это только сублимация подсознательных инстинктов человека, в том числе инстинкта насилия.

Сержант молча смотрел на него в упор.

– Впрочем, – сдерживая улыбку, пожал плечами Джоконда, – вы можете с этим не согласиться, поскольку советская наука не признает буржуазное учение Фрейда.

Дыгало по-прежнему смотрел на него.

– Умный? – наконец спросил он.

– Виноват, товарищ сержант, исправлюсь! – улыбнулся Джоконда. – С вашей помощью!

Дыгало неожиданно с силой ударил его под дых. Джоконда сложился и упал, задыхаясь, суча ногами по полу.

– Правило номер раз – десантник всегда готов к внезапному нападению! – отчеканил сквозь зубы Дыгало. Тотчас с разворота ударил в живот стоявшего рядом Лютого. Тот выдержал, не шелохнувшись. Дыгало ударил еще, сильнее, – тот только смотрел на него своими волчьими глазами исподлобья.

– Фамилия?

– Лютаев!

Сержант одобрительно кивнул, отвернулся и, не оглядываясь, ударил расслабившегося Лютого локтем.

– Правило номер два! – заорал он, не взглянув на рухнувшего во весь рост Лютого. – Умнее сержанта только старший сержант! Кто не понял? Кто еще хочет поговорить? Ты? Или ты? – метнулся он вдоль замерших в напряжении пацанов. – Забудьте все, что вы знали и кем вы были на гражданке! Запомните, уроды, – здесь вы не умные и не глупые, не хорошие, не плохие, не художники и вообще никто! Вы даже не люди – вы говно! А людей из вас буду делать я, вот этими самыми руками!

Крутой склон горы за учебным городком сверху донизу был покрыт мелкой каменной осыпью, острой, как щебенка. Солдаты в полной выкладке, в броне и касках, торопливо набивали камнями десантные рюкзаки.

– Я сказал, под завязку! – сержант мимоходом пнул Стасов рюкзак. – До кого не доходит с первого раза?

– Товарищ сержант, а первое отделение до половины только, – кивнул Стас на ползущие к вершине черные точки.

– Всем рюкзак под завязку! А тебе, урод, – упер Дыгало палец в Стаса, – еще подвеску доверху! У кого еще вопросы? – заорал он, оглядывая остальных. – Есть еще такие наблюдательные? Налегке с блядью в кусты гулять будете! А здесь чем больше боезапаса возьмешь, тем больше шансов живым вернуться! До всех дошло, раздолбаи, или на пальцах объяснить? Готовсь!

Солдаты с трудом подняли на плечи тяжелые, разбухшие от камней рюкзаки.

– Задача – выбить противника, занять высоту и закрепиться! – скороговоркой крикнул Дыгало. – Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи готово! – внахлест, без паузы откликнулся Лютый.

– Вперед!

Солдаты с криком кинулись на склон. Ботинки скользили на осыпающихся камнях, тяжелый рюкзак тянул назад, они цеплялись за щебенку скрюченными пальцами, обламывая ногти, обдирая колени, карабкались вверх на метр и тут же съезжали вниз на три под нестерпимой полуденной жарой. Раскаленный воздух уже не лез в обожженное горло, они вдыхали с хриплым криком, из-под каски хлестал, заливал глаза пот.

– Пошел! Пошел! – Сержант поднимался с ними, подгоняя пинками отстающих. – Не ложиться! Пока бежишь – еще живой, если лег – уже труп!

Воробей споткнулся, потерял равновесие и рухнул на склон.

– Назад! – заорал сержант. – Вернулись двое! Десант своих не бросает!

Стас и Джоконда соскользнули к Воробью, помогли подняться и двинулись вверх, один подтягивая хромающего Воробья за шиворот, другой подталкивая сзади.

Выше, насколько можно было поднять взгляд, была только бесконечная россыпь камней. Перед глазами стояла багровая пелена. Потом осыпь кончилась, пошла земля, бежать стало легче, вдали возникла спасительная кромка вершины и над ней краешек неба.

– Первое отделение, к бою! – раздался наверху крик, и перваки высыпали на кромку.

– Второе отделение, к бою! – крикнул Дыгало. Пацаны на ходу сбросили рюкзаки и подвески и бросились на штурм. Перваки, успевшие уже отдышаться, легко сталкивали их вниз.

– Десант, вперед! – орал Дыгало. – Вперед! Не ложиться! Вперед, уроды!

Это напоминало детскую веселую игру в «царя горы», только игра была страшной, потому что схватились озверевшие от жары и нечеловеческой усталости, разрисованные по лицам потеками грязного пота здоровые парни. Они скатывались по склону и опять, подгоняемые командой, лезли на вершину на подгибающихся от слабости ногах, не в силах уже поднять руки, но готовые, кажется, зубами вцепиться в противника.

– Отбой! – раздалась наконец команда, и пацаны без сил, почти без сознания повалились на склон, лицом в землю.

Дыгало прохаживался над ними, переступая через тела.

– Боевая задача не выполнена. Вы все – трупы. И ты, – пнул он ногой одного. – И ты! – пнул он другого. – Груз двести в «черном тюльпане». Кусок говна в цинковой обертке. Из-за вас колонна, которая пойдет под этой высоткой, напорется на засаду. Ты знаешь, что такое один пулеметчик на высоте над дорогой? – бешено заорал он, схватив за плечо Лютого. – Знаешь? Когда ни вперед, ни назад, и зарыться некуда, и всех пацанов по очереди у тебя на глазах, и ты ждешь своей пули, – знаешь?.. Подъем! Подъем, уроды! Мертвым отдых не нужен! Рюкзаки на плечи, бегом вниз!

Голые пацаны, сплошь в синяках и ссадинах, стояли в ряд, согнувшись над низким длинным умывальником, стирали хэбэшки. Дыгало прохаживался сзади, вдоль строя отставленных задниц, намотав на руку ремень. Размахнулся и звонко врезал по чьему-то тощему заду.

– Кто такой советский десантник?

– Советский десантник – это сила, краса и гордость Вооруженных сил, – не разгибаясь, выкрикнули пацаны.

– Кто такой советский десантник? – ударил Дыгало по следующей заднице.

– Советский десантник – это образец и зависть для всех чмырей и штатских!

Мыло вдруг вылетело из рук у Воробья, он судорожно принялся ловить по всей мойке ускользающий обмылок и тут же получил такой удар по заду, что выгнулся всем телом от боли.

– А вы кто такие? Не слышу! – Сержант ударил подряд одного, другого. – Вы – позор учебного полка и меня лично! До отбоя раком стоять будете, уроды!

Пацаны напряженно замерли в своих кроватях под взглядом сержанта, натянув простыню под подбородок. Воробей застыл на втором ярусе на полудвижении, где застала команда. Искоса испуганно глядя на сержанта, он тихонько втянул отставшую ногу под одеяло.

В гробовой тишине Дыгало прошагал по казарме, выключил свет и закрыл дверь.

Пацаны заворочались в темноте, устраиваясь поудобнее.

– Пидор! – в сердцах негромко сказал Стас.

Помолчали.

– Все ничего, я только не пойму, почему первое отделение всегда впереди идет? – сказал Лютый. – Налегке, да еще час курят, пока мы корячимся. Делать нечего нас скинуть. Хоть через день бы менялись – раз мы, раз они.

– Потому что у них сержант нормальный. А у нас – пидор, – мрачно ответил Стас.

– Пацан с того призыва сразу сказал – хана вам, мужики, Дыгало насмерть задрочит, до кровавых соплей, – сказал Ряба.

– Выслуживается, сука. Широкую лычку на дембель хочет.

– Да нет. Он контуженный на всю голову. У них весь взвод положили, он один остался. Его сюда списали… Он все министру письма строчит, обратно просится. А кому он там, на хер, нужен с больной головой. Вот и бесится, – Ряба тоскливо вздохнул. – Короче, попали мы, пацаны, по самое не балуйся.

Воробей на втором ярусе, по-детски подложив ладонь под щеку, закрыл глаза…

…и тотчас вспыхнул свет, раздались хлесткие, как удары ремнем, команды:

– Рота, подъем!.. Первое отделение, подъем!.. Второе отделение, подъем!..

Не проснувшиеся, с закрытыми глазами, пацаны посыпались с коек – суетясь, мешая друг другу, хватая чужие вещи, одевались. Дыгало считал, отбивая пряжкой по ладони:

– Десять… пятнадцать… двадцать… Время!

Пацаны сомкнулись в строй. Стас замер под взглядом сержанта, как кролик перед удавом, согнувшись на одной ноге, с ботинком в руках. Дыгало огрел его ремнем.

– Второе отделение, отбой!.. Второе отделение, подъем!

Пацаны метались вперед и назад.

– Отбой!.. Подъем!

Воробей сиганул со второго яруса прямо на голову Рябе, они повалились на пол и на карачках, друг через друга, бросились к сложенной одежде.

– Отбой!.. Подъем, уроды!..

…Перегнувшись через скамью в учебном городке, они качали пресс.

– Пять – и! Шесть – и! – отрывисто считал Дыгало.

Воробей замер с искаженным от напряжения лицом, пытаясь согнуться. Дыгало с размаху ударил его пряжкой по животу – и Воробей судорожно сложился…

…Подтягивались в ряд на турнике.

– Семь! Восемь! Девять! – Дыгало метался вперед и назад, помогая ремнем по заду…

…Отжимались на кулаках.

– Двенадцать, тринадцать, четырнадцать! Быстрей, уроды! На бабе своей корячиться будешь! – Дыгало переступал через них, подгонял пинками…

…Бежали по лабиринту из железных, отполированных ладонями турникетов, рывком подтягивая себя из одного изгиба в другой, мельтеша друг за другом, как в калейдоскопе…

…Пробегали, ловя равновесие, по бревну. Чугун поскользнулся и со всего роста сел верхом, повалился на землю, держась двумя руками за яйца.

– Назад, уроды! Все назад! Десант своих не бросает!

Пацаны бросились обратно, со злостью отвесив на бегу несколько пенделей Чугуну…

…С разбегу карабкались на дощатую стену и переваливались на другую сторону, спеша успеть до того, как опустится занесенный ремень.

– Быстрей, уроды! Пуля не ремень – догонит!..

…Ползли по-пластунски по залитой до краев густой грязью луже под низко натянутой колючкой.

– Ниже голову! – Дыгало каблуком в затылок впечатал Джоконду лицом в грязь. – Дурная голова – подарок для снайпера!..

… – Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Не давай прицелиться!

Пацаны короткими перебежками продвигались вперед, падали на жесткую землю, перекатывались за камень, тут же вскакивали, бросались в другую сторону и снова падали, отбивая колени и локти.

– Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Ты уже труп, урод, ты понял? Твою похоронку мать читает! Десять влево – упал!..

…В полной выкладке, с разбухшими от камней рюкзаками стояли под щебневой горой.

– Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи…

– Отставить!

Дыгало прошел вдоль строя и упер палец в Чугуна.

– Открой рюкзак!

Чугун обреченно снял рюкзак и открыл. Сержант опрокинул его, вытряхнул – под небольшим слоем камней он был набит свернутым брезентом. Дыгало медленно поднял глаза.

– Это залет, воин! – отчетливо произнес он. – После отбоя – ко мне!

И снова под полуденным палящим солнцем пацаны лезли на щебневую гору, задыхаясь, проскальзывая вниз лицом по острой щебенке. А когда подняли залитые потом грязные лица, увидели сквозь багровое марево в глазах первое отделение – те, посмеиваясь, возбужденно потирая руки, ждали их на вершине.

Они молча лежали в темной казарме, прислушиваясь. Из комнаты сержанта доносились звуки тяжелых ударов и приглушенные стоны. Затем дверь открылась, Чугун на подгибающихся ногах, жалко съежившись, проковылял к своей кровати.

Джоконда повернулся, зарылся лицом в подушку… И в то же мгновение вспыхнул свет.

– Рота, в ружье!

Одуревшие от усталости и недосыпа пацаны расхватывали в оружейке автоматы, броню и подвески, надевали на бегу.

Неправдоподобно огромная луна висела над горами, тишина и ночной покой царили вокруг. И только размеренный топот сотен ног по горной дороге, тяжелое дыхание сотен ртов, изредка окрик сержантов:

– Не растягиваться! Держи дыхание!

Небо порозовело, первые лучи солнца прострелили между вершин. Колонна все так же размеренно бежала по забирающей все круче вверх дороге. Далеко внизу открылась долина с украшенными цветами склонами, взлетной бетонкой и игрушечными домиками военного городка. Но вся эта красота была не для них, пацаны пустыми, бессмысленными глазами смотрели в колышущуюся спину бегущего впереди.

Воробей вдруг закатил глаза на бегу и повалился навзничь. Кто-то споткнулся об него, не оглянувшись, другие перепрыгивали или обегали стороной.

– Назад! – заорал Дыгало. – Второе отделение, назад! Взяли двое! Пушку, рюкзак – разобрали быстро!

Пацаны сняли с Воробья автомат, подвеску и рюкзак. Лютый и Джоконда подняли его и, придерживая с двух сторон, почти волоком потащили дальше. Отделение замедлило ход, остальные обогнали их и, не сбавляя темпа, вскоре скрылись за поворотом.

Когда они добрались до места сбора, рота уже отдыхала на зеленом склоне. Пацаны повалились на траву.

– На, держи, урод пернатый! – Чугун швырнул рюкзак в Воробья. Ряба бросил рядом с ним автомат и подвеску. Воробей сидел, поджав колени к груди, жалко ссутулившись, часто, со всхлипом дыша.

Лютый трясущимися пальцами достал спичку, попытался попасть по коробку и выронил. Джоконда щелкнул зажигалкой, остальные прикурили, придерживая его пляшущую на весу руку.

– Это что, каждый раз тебя на горбу таскать, Воробей? – сказал Лютый. – Своего барахла мало.

– Ну убей меня теперь! – взвизгнул вдруг Воробей. – Ну убей! Давай! – Он вдруг кинулся на Лютого, вцепился в него обеими руками.

– Да отвали ты! – Лютый оттолкнул его. Воробей отлетел и скорчился на траве, истерически всхлипывая.

– Я не могу так больше… Я не могу… Я так не могу… Не могу больше… Не могу, не могу…

– Да заткнешься ты? – Ряба пошарил вокруг и швырнул в него коробком. – Не можешь – катись отсюда! Завтра построение – выйди да скажи.

– И выйду! – крикнул Воробей. – Выйду! Что, презираете меня, да? – лихорадочно оглядел он пацанов. – А мне плевать! Плевал я на вас на всех, поняли? – Он действительно плюнул, но тягучая слюна повисла на губах. Он растер ее ладонью и затих, опустив голову.

– А там Оля ждет не дождется, – глумливо подмигнул Чугун и показал: вот так, вот так.

Помолчали, дымя папиросами, не глядя друг на друга.

– А еще вниз столько же, – сказал Стас, глядя в долину. – Может, разбежаться и… – кивнул он. – Чтоб долго не мучиться.

– Слышь, Пиночет, – окликнул Джоконда Бекбулатова. – Ты ведь чеченец?

– Ну так что?

– Как же ты против своих воевать будешь?

– Слушай, какие они мне свои? – с полоборота завелся Пиночет. – Ты думай, что говоришь, да? У меня дед воевал, прадед воевал, прапрадед воевал…

– Да я не о том, – ухмыльнулся Джоконда. – Ты же мусульманин. И там мусульмане. Аллах не простит.

– Слушай, отвали, да?

– Пиночет, а ты обрезанный? – спросил Лютый.

– А тебе чего? – насторожился тот.

– Покажи.

– Слушай, раком становись – покажу! – вышел из себя Пиночет.

Посмеялись и снова замолчали.

– Я тоже завтра выхожу, пацаны, – сказал вдруг молчавший до этого Серый. – Мать письмо прислала, давно уже, – достал он в подтверждение листок. – Болеет она. Если убьют… У нее ж вообще никого, кроме меня… Я один не вышел бы, как последний чмырь. Ну чо, пацаны? – Он оглядел ребят. – Никто больше?

Все отводили глаза.

– Парни говорили, в Афгане неделю на боевых по горам шаришься, две на базе кайфуешь, – сказал Ряба. – А тут с Дыгалой до войны не доживешь, раньше сдохнешь.

– Ну так что, Ряба?

Тот глубоко затянулся, выдохнул – и отрицательно покачал головой.

– Ну что, Воробей, договорились? – неуверенно спросил Серый. – Только вместе выходим, да?

Тот кивнул, не поднимая головы.

На построение Дыгало надел парадку с двумя медалями. Полк выстроился на плацу. Комполка, приземистый мужик без шеи, с короткими мощными руками, говорил зычным голосом, привычно коротко рубя фразы, будто командовал атакой:

– Двенадцатого декабря. Находясь на боевом выходе. В районе перевала Кандагар. Взвод попал под шквальный огонь превосходящих сил противника…

Замерший в строю Воробей покосился на Серого. Тот чуть заметно вопросительно кивнул. Воробей отвел глаза. Дыгало грозно зыркнул на них, и все снова замерли.

– Пулеметчик гвардии рядовой Самылин. Выпускник второй роты нашего полка. Остался прикрывать отход своих товарищей, лично уничтожил восемь единиц живой силы противника. А когда кончились патроны, подорвал себя гранатой. Вместе с окружившими его душманами. За мужество и героизм, проявленные при оказании интернациональной помощи братскому афганскому народу. Рядовой Самылин представлен к ордену Красного Знамени посмертно! Вот так воюют наши ребята! – повысил голос полковник. – В честь нашего погибшего товарища! Полк! На караул!

Офицеры и сержанты отдали честь, пацаны повернули головы на склоненное знамя.

Выдержав паузу, полковник двинулся вдоль строя, оглядывая обращенные к нему лица.

– Каждый из вас. Сам. Добровольно. Принял решение служить в Афганистане. Я должен задать вам вопрос. Есть ли среди вас те, кто передумал? Я не буду спрашивать о причинах. Вы просто продолжите службу в других частях на территории страны. Итак! – Он остановился перед строем. – Кто не хочет ехать в Афганистан – два шага вперед!

Воробей замер, глядя под ноги, напряженно ссутулившись. Серый отчаянно смотрел на него. Воробей покосился в другую сторону, поймал взгляд Лютого, Джоконды, других пацанов, глянул вдоль бесконечного неподвижного строя. Подался плечами вперед, пытаясь сделать эти два спасительных шага, – и остался на месте.

Полковник последний раз оглядел строй и вскинул ладонь к козырьку.

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу! – грянул строй.

Воробей обреченно, бессильно опустил плечи.

На доске в учебном классе висела карта Афганистана. Занятия вел капитан, не по-армейски лощеный, с узким породистым лицом и ухоженными руками, не сходящей с губ иронической улыбкой и негромким голосом. Даже форма на нем сидела как-то по-особому.

– Минимум знаний, необходимый для общения с местным населением, вы почерпнете из этой памятки, – указал он на тощие брошюрки, лежащие на столе у каждого. – Но главное, что вы должны помнить, когда окажетесь по ту сторону границы, – что вы находитесь в исламском государстве…

iknigi.net

Читать онлайн «Девятая рота. Дембельский альбом»

Annotation

Где ты, девятая парашютно-десантная рота? Где ребята, чья молодая кровь дымилась на горячих камнях Афганистана, чей последний крик неприкаянным эхом метался меж скал проклятого перевала Гиндукуш? Почти все они лежат под белыми обелисками с красной жестяной звездой. Неужто все было напрасно, и эта война была никому не нужна? Так это или не так, но земля, политая кровью солдат и сдобренная их мертвыми телами, уже никогда не станет чужой…

Когда дембель Олег Лютаев выходил из поезда на вокзале родного Красноярска, он и не подозревал, что история девятой роты еще не завершена. Судьба приготовила ему не один сюрприз, и оказалось, что выжить и остаться человеком в демократической России ничуть не легче, чем в огне афганской войны…

Юрий Коротков. Олег Вихлянцев

Часть первая

1

2

3

4

Часть вторая

5

6

7

Часть третья ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

8

9

10

11

notes

1

2

Юрий Коротков. Олег Вихлянцев

Девятая рота. Дембельский альбом

Часть первая

МАТЬ МОЯ МАЧЕХА

1

Сначала откуда-то из глубин сознания донесся мерный стук вагонных пар. Открыв глаза, Олег увидел отражение бледно-желтого солнца в зеркале купе. Наше родное северное солнце! Он почти дома. С этим чувством завершения армейской жизни Олег Лютаев по прозвищу Лютый проснулся в то майское утро, когда пассажирский поезд «Ташкент-Красноярск», кряхтя и покачиваясь на поворотах, приближался к его родному городу. Этот путь из пункта А в пункт К занял у Олега два долгих года… Вернее не занял; а отнял.

А поезд все долбил и долбил по мозгам перестуком колес: чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром…

Что там было вчера? Кажется, опять пили. А где водка, там и драка. С попутчиком Лютаеву не повезло, — мент попался, к тому же недоделанный — гаишник. Олег с детства терпеть не мог милиционеров и воспитателей. На ночь глядя, когда он уже забрался на свою верхнюю полку, пытаясь изо всех сил заснуть, сосед — толстяк в промокшей от пота майке напился до поросячьего визга и начал приставать к девчонке, которую затащил в купе из коридора. Та скулила, как обиженный щенок, пыталась боднуть мужика белесой головой в покрасневшее от похоти лицо. Но мент был здоровый, как боров, и легко подмял ее под себя.

У Лютаева и в мыслях не было вмешиваться — не его это дело. Он накрылся с головой одеялом и не видел, как раззадоренный сопротивлением попутчик сдернул с девахи кофточку, запустил руки под юбку…

— Давай, афганец, присоединяйся! — кричал он, похрюкивая от удовольствия. — Распечатаем ее на двоих! Она же хочет! Хочет, сучка, я вижу!

— Помогите! — верещала девчонка, пытаясь выбраться из-под стокилограммовой туши. — Милиция!

— А тут уже милиция! Гы-гы-гы! — хохотнул красномордый. — Я и есть милиция! Давай, давай, милая! Раздвинь ножки!..

Нет, этот урод до утра не успокоится. Лютаев спрыгнул с верхней с полки, схватил со стола бутылку и со знанием дела шарахнул ею попутчика по затылку, где надо. Во все стороны брызнули осколки, в купе остро запахло водкой. Мужик обмяк, съехал на пол, в проход между полками. Увидев злое лицо Лютаева, девчонка пискнула, сжалась, словно хотела стать меньше, закрылась проспиртованной подушкой.

Олег схватил ее за волосы и вышвырнул в коридор — в чем мать родила. Следом выбросил ее одежду, сумку, а напоследок зачем-то изо всех сил запустил ей в голову проспиртованной подушкой. Девчонка, перепуганная до смерти, принялась дрожащими руками натягивать на голое тело юбку… Упругие груди с острыми сосками подрагивали вслед за каждым ее движением. Олег с грохотом задвинул дверь у нее перед носом, стряхнул с ладоней несколько длинных золотистых волосков…

И машинально взглянул в зеркало. Он уже забыл, когда последний раз видел свое отражение. Опершись руками на стенку, он с удивлением разглядывал статного, загорелого парня в полосатой тельняшке. Неужели это он, тот самый Олег Лютаев, который перед армией весил шестьдесят пять килограммов при росте метр восемьдесят.

Куда подевался тот дохляк и заморыш, одному богу известно. Кому война, а кому мать родна — кажется, это про него сказано.

Сосед уже очухался и сидел на полу, ощупывая пальцами окровавленную плешь. Потом поднял на Олега мутные глаза.

— Ты чего, обалдел, сержант? Она же только с виду целка! — заревел было он и поперхнулся, увидев выражение лица афганца.

— Выйдешь в коридор — убью, — честно признался Олег.

Сосед, хоть и был отчаянно пьян, поверил ему на все сто. Поверил, потому, что взгляд у Лютого тяжелый, свинцовый, давящий, как туго затянутая марлевая повязка. И он подействовал лучше, убедительнее любых слов…

— Ладно, придурок, проехали, — сдался гаишник, — завтра договорим…

Встать без посторонней помощи он был не в состоянии. Ему не оставалось ничего иного, как протянуть руку обидчику. Олег сделал вид, что не видит измазанной в крови ладони. Гаишник чертыхнулся, с трудом перебрался с коврика на свое нижнее место, нашел полотенце и пьяными руками принялся вытирать кровь на руках и голове.

— Слышь, а ты после Афганистана не контуженный? — спросил он, со стоном заваливаясь на полку.

— Контуженный, — согласился Лютый…

Военные действия закончились, а мира в душе не было и нет. Бродит вирус войны по организму — ничем его не вывести, нет таких лекарств, не придумали еще. Афганское прошлое, словно падальщик, вцепилось в память когтями, острым клювом выдирает из нее черные куски… Потому и сон не идет, и водка тоску не лечит.

Уже через минуту сосед храпел. Олег, выключив верхнее освещение, забрался на свое верхнее место. По большому счету он не осуждал попутчика за то, что тот полез спьяну на девку. Ну, поехала у мужика крыша от водки, с кем не бывает? Другой вопрос — душа просит покоя, а тут мусорком снизу тянет. Заснул Олег с трудом, только под утро. И, как всегда, снился ему детский дом…

Дверь переоборудованного в спальню класса распахнулась, и на пороге возник растрепанный и потный от возбуждения одноклассник Олега Васька Клепиков.

— Братва, — радостно заорал он. — Там Ленку Матрехину старшеклассники трахают. Тяжелая эротика на халяву, пошли смотреть!

Детдомовцы стаей поснимались с мест. Олег выбежал в коридор последним. Все помчались на запасную лестницу, потом вниз, навстречу шуму борьбы и отчаянному, переходящему в ультразвук девчоночьему крику. На первом этаже, под красным противопожарным щитом, двое ребят из десятого класса завалили на пол дебелую восьмиклассницу Матрехину.

Один из парней, Бурундуков, стоял на коленях у нее в головах — Олег вдруг увидел Ленкино лицо его глазами, кувырком, — прижимая к полу ее руки. А второй, по кличке Кабан, придавив ей ноги задом, с треском раздирал на ней ситцевую юбку.

Весь задор у зрителей мгновенно улетучился, как только они уловили запах насилия и животного страха, витавший над этой тройкой. Было в этой картине что-то мерзкое и парализующее волю. И только Олег без единого звука бросился к щиту, схватил подвернувшуюся под руку лопату, — хорошо еще, что не топор, — и с размаху опустил железку на голову Кабану. Удар только по счастливой случайности пришелся плашмя. Это и спасло Кабана от трепанации черепа, но отключился он надолго. Его приятеля как ветром сдуло.

Второй раз ударить Олегу не дали: кто-то схватил его за шиворот и оттащил от потерявшего сознание парня, выбил лопату. Она со звонким стуком упала на кафельный пол. Ленка отползла к стене и села, пытаясь прикрыть рыжий лобок остатками юбки. Ее всю трясло.

Олег попытался вырваться, пнул несколько раз поймавшего его великана по голени каблуком, а когда из этого ничего не вышло, оглянулся. Его держал Винни-Пух, директор детского дома, один к одному похожий на актера Леонова. Его обычно доброе лицо было искажено гневом. Винни-Пух заломил Олегу руку за спину и повел по коридору в учительскую — на ковер.

В учительской директор отпустил Олега, вызвал по телефону «Скорую помощь». И только после этого заглянул ему в глаза:

— И в кого ты только звереныш такой уродился, ответь мне, Лютаев…

А утром все началось по-новой. Упрямый мент попался, надо отдать ему должное. Правда, когда Лютаев свесился со своей полки, на нижнем месте, которое занимал попутчик, никого не было. Но вещи лежат — интересно, куда он подевался? Олег спрыгнул с полки, натянул ушитые (собственными руками) армейские брюки, зашнуровал ботинки и, прихватив афганский трофей — пачку сигарет «Camel», вышел из купе. Навстречу ему по коридору шла та самая девчушка, которую он так невежливо выставил ночью из купе. Она возвращалась на свое место с мыльницей, зубной щеткой, пастой и полотенцем руках. Олег подумал, что она на кого-то похожа, он уже где-то видел эти красивые карие глаза. Вопрос «где» так и остался открытым.

— Спасибо вам за вчерашнее! — Она робко улыбнулась Олегу.

Лютый молча пожал плечами, разминулся с ней в узком проходе и пошел в тамбур. За что спасибо? За то, что не стал насиловать ее вместе с гаишником?

В туалете он наскоро привел себя порядок, а потом перебазировался в тамбур, встал у запыленного окна и потянулся за сигаретой. В пачке оказалась всего одна, а еще вечером было штук десять.

— Вот тварюга! — выругался он, не сдержавшись.

Значит, гаишник ночью по ментовской привычке без лишних слов конфисковал у него последнее фирменное курево. Закурив, Лютый см ...

knigogid.ru

Читать онлайн книгу Девятая рота. Дембельский альбом

Соавторы: Олег Вихлянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Назад к карточке книги

Юрий Коротков. Олег ВихлянцевДевятая рота. Дембельский альбом

Часть перваяМАТЬ МОЯ МАЧЕХА
1

Сначала откуда-то из глубин сознания донесся мерный стук вагонных пар. Открыв глаза, Олег увидел отражение бледно-желтого солнца в зеркале купе. Наше родное северное солнце! Он почти дома. С этим чувством завершения армейской жизни Олег Лютаев по прозвищу Лютый проснулся в то майское утро, когда пассажирский поезд «Ташкент-Красноярск», кряхтя и покачиваясь на поворотах, приближался к его родному городу. Этот путь из пункта А в пункт К занял у Олега два долгих года… Вернее не занял; а отнял.

А поезд все долбил и долбил по мозгам перестуком колес: чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром…

Что там было вчера? Кажется, опять пили. А где водка, там и драка. С попутчиком Лютаеву не повезло, – мент попался, к тому же недоделанный – гаишник. Олег с детства терпеть не мог милиционеров и воспитателей. На ночь глядя, когда он уже забрался на свою верхнюю полку, пытаясь изо всех сил заснуть, сосед – толстяк в промокшей от пота майке напился до поросячьего визга и начал приставать к девчонке, которую затащил в купе из коридора. Та скулила, как обиженный щенок, пыталась боднуть мужика белесой головой в покрасневшее от похоти лицо. Но мент был здоровый, как боров, и легко подмял ее под себя.

У Лютаева и в мыслях не было вмешиваться – не его это дело. Он накрылся с головой одеялом и не видел, как раззадоренный сопротивлением попутчик сдернул с девахи кофточку, запустил руки под юбку…

– Давай, афганец, присоединяйся! – кричал он, похрюкивая от удовольствия. – Распечатаем ее на двоих! Она же хочет! Хочет, сучка, я вижу!

– Помогите! – верещала девчонка, пытаясь выбраться из-под стокилограммовой туши. – Милиция!

– А тут уже милиция! Гы-гы-гы! – хохотнул красномордый. – Я и есть милиция! Давай, давай, милая! Раздвинь ножки!..

Нет, этот урод до утра не успокоится. Лютаев спрыгнул с верхней с полки, схватил со стола бутылку и со знанием дела шарахнул ею попутчика по затылку, где надо. Во все стороны брызнули осколки, в купе остро запахло водкой. Мужик обмяк, съехал на пол, в проход между полками. Увидев злое лицо Лютаева, девчонка пискнула, сжалась, словно хотела стать меньше, закрылась проспиртованной подушкой.

Олег схватил ее за волосы и вышвырнул в коридор – в чем мать родила. Следом выбросил ее одежду, сумку, а напоследок зачем-то изо всех сил запустил ей в голову проспиртованной подушкой. Девчонка, перепуганная до смерти, принялась дрожащими руками натягивать на голое тело юбку… Упругие груди с острыми сосками подрагивали вслед за каждым ее движением. Олег с грохотом задвинул дверь у нее перед носом, стряхнул с ладоней несколько длинных золотистых волосков…

И машинально взглянул в зеркало. Он уже забыл, когда последний раз видел свое отражение. Опершись руками на стенку, он с удивлением разглядывал статного, загорелого парня в полосатой тельняшке. Неужели это он, тот самый Олег Лютаев, который перед армией весил шестьдесят пять килограммов при росте метр восемьдесят.

Куда подевался тот дохляк и заморыш, одному богу известно. Кому война, а кому мать родна – кажется, это про него сказано.

Сосед уже очухался и сидел на полу, ощупывая пальцами окровавленную плешь. Потом поднял на Олега мутные глаза.

– Ты чего, обалдел, сержант? Она же только с виду целка! – заревел было он и поперхнулся, увидев выражение лица афганца.

– Выйдешь в коридор – убью, – честно признался Олег.

Сосед, хоть и был отчаянно пьян, поверил ему на все сто. Поверил, потому, что взгляд у Лютого тяжелый, свинцовый, давящий, как туго затянутая марлевая повязка. И он подействовал лучше, убедительнее любых слов…

– Ладно, придурок, проехали, – сдался гаишник, – завтра договорим…

Встать без посторонней помощи он был не в состоянии. Ему не оставалось ничего иного, как протянуть руку обидчику. Олег сделал вид, что не видит измазанной в крови ладони. Гаишник чертыхнулся, с трудом перебрался с коврика на свое нижнее место, нашел полотенце и пьяными руками принялся вытирать кровь на руках и голове.

– Слышь, а ты после Афганистана не контуженный? – спросил он, со стоном заваливаясь на полку.

– Контуженный, – согласился Лютый…

Военные действия закончились, а мира в душе не было и нет. Бродит вирус войны по организму – ничем его не вывести, нет таких лекарств, не придумали еще. Афганское прошлое, словно падальщик, вцепилось в память когтями, острым клювом выдирает из нее черные куски… Потому и сон не идет, и водка тоску не лечит.

Уже через минуту сосед храпел. Олег, выключив верхнее освещение, забрался на свое верхнее место. По большому счету он не осуждал попутчика за то, что тот полез спьяну на девку. Ну, поехала у мужика крыша от водки, с кем не бывает? Другой вопрос – душа просит покоя, а тут мусорком снизу тянет. Заснул Олег с трудом, только под утро. И, как всегда, снился ему детский дом…

Дверь переоборудованного в спальню класса распахнулась, и на пороге возник растрепанный и потный от возбуждения одноклассник Олега Васька Клепиков.

– Братва, – радостно заорал он. – Там Ленку Матрехину старшеклассники трахают. Тяжелая эротика на халяву, пошли смотреть!

Детдомовцы стаей поснимались с мест. Олег выбежал в коридор последним. Все помчались на запасную лестницу, потом вниз, навстречу шуму борьбы и отчаянному, переходящему в ультразвук девчоночьему крику. На первом этаже, под красным противопожарным щитом, двое ребят из десятого класса завалили на пол дебелую восьмиклассницу Матрехину.

Один из парней, Бурундуков, стоял на коленях у нее в головах – Олег вдруг увидел Ленкино лицо его глазами, кувырком, – прижимая к полу ее руки. А второй, по кличке Кабан, придавив ей ноги задом, с треском раздирал на ней ситцевую юбку.

Весь задор у зрителей мгновенно улетучился, как только они уловили запах насилия и животного страха, витавший над этой тройкой. Было в этой картине что-то мерзкое и парализующее волю. И только Олег без единого звука бросился к щиту, схватил подвернувшуюся под руку лопату, – хорошо еще, что не топор, – и с размаху опустил железку на голову Кабану. Удар только по счастливой случайности пришелся плашмя. Это и спасло Кабана от трепанации черепа, но отключился он надолго. Его приятеля как ветром сдуло.

Второй раз ударить Олегу не дали: кто-то схватил его за шиворот и оттащил от потерявшего сознание парня, выбил лопату. Она со звонким стуком упала на кафельный пол. Ленка отползла к стене и села, пытаясь прикрыть рыжий лобок остатками юбки. Ее всю трясло.

Олег попытался вырваться, пнул несколько раз поймавшего его великана по голени каблуком, а когда из этого ничего не вышло, оглянулся. Его держал Винни-Пух, директор детского дома, один к одному похожий на актера Леонова. Его обычно доброе лицо было искажено гневом. Винни-Пух заломил Олегу руку за спину и повел по коридору в учительскую – на ковер.

В учительской директор отпустил Олега, вызвал по телефону «Скорую помощь». И только после этого заглянул ему в глаза:

– И в кого ты только звереныш такой уродился, ответь мне, Лютаев…

А утром все началось по-новой. Упрямый мент попался, надо отдать ему должное. Правда, когда Лютаев свесился со своей полки, на нижнем месте, которое занимал попутчик, никого не было. Но вещи лежат – интересно, куда он подевался? Олег спрыгнул с полки, натянул ушитые (собственными руками) армейские брюки, зашнуровал ботинки и, прихватив афганский трофей – пачку сигарет «Camel», вышел из купе. Навстречу ему по коридору шла та самая девчушка, которую он так невежливо выставил ночью из купе. Она возвращалась на свое место с мыльницей, зубной щеткой, пастой и полотенцем руках. Олег подумал, что она на кого-то похожа, он уже где-то видел эти красивые карие глаза. Вопрос «где» так и остался открытым.

– Спасибо вам за вчерашнее! – Она робко улыбнулась Олегу.

Лютый молча пожал плечами, разминулся с ней в узком проходе и пошел в тамбур. За что спасибо? За то, что не стал насиловать ее вместе с гаишником?

В туалете он наскоро привел себя порядок, а потом перебазировался в тамбур, встал у запыленного окна и потянулся за сигаретой. В пачке оказалась всего одна, а еще вечером было штук десять.

– Вот тварюга! – выругался он, не сдержавшись.

Значит, гаишник ночью по ментовской привычке без лишних слов конфисковал у него последнее фирменное курево. Закурив, Лютый смял пустую пачку, с силой швырнул ее в мусорное ведро, глубоко затянулся, выдохнул струйку сизого дыма и пустым взглядом уставился в запыленное окно.

Вагон покачивался, словно катер на легкой волне, места за окном поплыли уже родные, сибирские. Хвойные и смешанные леса, изредка – заболоченные проплешины, на которых по осени тьма тьмущая диких уток, голубики и клюквы. Узенькую речушку проскочили, а вот – убогая серая деревенька развернулась к железной дороге окнами потемневших от времени и непогоды бревенчатых срубов. Край ты мой заброшенный…

Горбатая старушенция тянет за веревку тощую, шатающуюся на ветру корову. Мужик в стеганом сером ватнике на окраине села от души пинает кирзовым сапогом трактор – наверное, никак не может его завести. У колодца треплются о чем-то деревенские бабы, позабыв о ведрах, с которыми пришли за водой. А чуть в стороне, наплевав на условности и приличия, самозабвенно трахаются беспородные собаки. В общем, жизнь продолжается.

– Афганец, говоришь? – Бледный с перепоя, похожий на поднявшегося на задние ноги кабана толстяк-сосед стоял в узком проходе, распространяя вокруг тяжелый запах перегара. – И много там наафганил, сержант? – Он приложился к бутылке пива, предусмотрительно оставленной на опохмелку.

– Отвали, скотина, – вполне дружелюбно ответил Лютаев, краем глаза контролируя его действия.

– Че отвали, че отвали-то? – снова завелся сосед.

Следовало понимать, что обращение «скотина» его вполне устроило, но вот это самое «отвали», по его мнению, не лезло ни в какие ворота. Сознание вчерашнего – позорного – поражения не давало ему покоя. А привычка ощущать себя властью всегда и везде требовала наказания виновного. Как это так? Оскорбили представителя органов? Кошмар!

– Ты кому это сказал «отвали», щенок? – продолжал нарываться толстяк: от раздражения и ненависти лицо у него снова стало бордово-красным.

Он поставил бутылку на пол, поднял волосатые руки на уровень плеч и шагнул к Олегу.

– Слушай, друг, убери грабли, – посоветовал Лютый, морщась от головной боли и чувствуя еще большее, чем к соседу по купе, отвращение к алкоголю: сам он квасил, не переставая, уже больше месяца. Надо меньше пить.

– Какой я тебе друг? – заорал толстяк, хватая солдата за полосатый десантный тельник. – А ну, иди сюда! Мы вчера не договорили!

– Не щенок я давно, – произнес по слогам Олег. – Был щенок, а теперь – волкодав! – убедительно так произнес, уверенно.

Он в полсекунды освободился от захвата, присел и коротко, без размаха, два раза тюкнул надоедливого мужичка слева – в утомленную бесконечными пьянками печень, и снизу вверх – в небритую шершавую челюсть. Хорошо получилось. Красивый апперкот. И главное – быстро, потому что в горле с бодуна пересохло, и надо было его промочить. Олег поднял с пола бутылку «Жигулевского». Хорошо-то как! Крохотные холодненькие пузырьки шустро ринулись вниз по пищеводу. Головная боль отступила. Надо меньше пить…

– Боксер, что ли? Я те счас покажу бокс! – сосед очухался и снова накинулся на Олега с кулаками.

Сколько же можно! Несколько раз увернувшись от размашистых, сокрушительных ударов, Лютый сообразил, что продолжать пассивное сопротивление нет никакого смысла. Ему пришлось въехать толстяку прямым в челюсть, один раз, зато с такой силой, что того бросило затылком на зарешеченное окно двери тамбура, за которым все так же мирно проплывали сельские пейзажи.

На этот раз мент достал его своей тупостью: видать, с мозгами у него было совсем худо. Лютый потерял над собой контроль и пришел в знакомое по Афгану состояние холодной ярости. Он прижал толстяка к двери, мертвой хваткой вцепился в жирное горло.

Даже когда лицо гаишника начало синеть, а изо рта у него побежала розовая слюна, Лютаева это не остановило… Еще немного, и случилось бы непоправимое.

Но тут дверь, ведущая в соседний вагон, резко распахнулась, и в тамбуре появились двое патрульных милиционеров. Двое из ларца одинаковых с лица.

– А ну, всем лежать! – заорал сержант, размахивая резиновой палкой, более известной в народе как демократизатор.

– Лежать! Морды в пол! – поддержал его второй мент и с опозданием представился: – Транспортная милиция!

Поскольку Лютый стоял к ним спиной, он первым почувствовал, как загуляли по его спине, затылку и почкам ментовские дубинки. Вскрикнув от боли, он тут же отпрянул в сторону, открыв доступ ко второму участнику драки. И патрульные принялись молотить обоих резиновыми палками, как цепами.

– Я – свой! – жалобно кричал гаишник. – Я свой, ребята! Я – сотрудник милиции!

Вопли попутчика – последнее, что услышал Лютый. От сильного удара по темени он потерял сознание, а пришел в себя уже в купе, пристегнутый наручниками к опорной перекладине складного столика.

– Ничего, сучара! – расплылся в улыбке сидевший напротив гаишник. – Счас вот приедем в Красноярск, там и поговорим.

Выход в коридор перекрыли двое патрульных сержантов.

– Влип ты, солдат, круто, – сочувственно произнес один из них, – по самые не балуй.

Ничего не ответив, Лютаев отвернулся к окну. Пейзаж за ним был самый равнодушный: тайга, болотца, деревеньки.

Громыхнула, отъезжая в сторону, дверь. В купе заглянула озабоченная проводница.

– Красноярск через двадцать минут!

Вот и приехали…

Дежурный по отделению, худощавый, невысокого роста мент в ладно пригнанной форме мышиного цвета, попался суперделовой. Он вел себя с достоинством, не выпендривался, а спокойно сидел в маленькой обшарпанной дежурке за рабочим столом, время от времени делая в журнале какие-то короткие записи.

Когда зазвонил телефон, представился как капитан Кормухин. Олегу показалось странным, что мент не посадил его сразу же в камеру для временно задержанных лиц, прозванную в народе обезьянником.

– Не ссы, воин, – подмигнул капитан Олегу. – Все пучком. Сейчас этот хмырь заяву на тебя накатает, – он показал взглядом на окно из прозрачного пластика, за которым толстомордый гаишник с высунутым от избытка рвения языком марал бумагу, в подробностях описывая, как уволенный в запас солдат покушался в поезде на жизнь сотрудника милиции. – Жопу свою унесет отсюда, и мы тебя отпустим.

– Отпустите? – Лютый недоверчиво посмотрел на капитана.

– Конечно, отпустим! – хмыкнул тот. – Не в тюрьму же тебя сажать из-за гандона тупорылого! Ты, главное, запомни, гвардеец: честный мент гаишнику не товарищ. Понял?

– Понял…

– Вот и хорошо, что понял. Ты в Афгане где служил-то?

– В ДШБ. А что?

– В десантно-штурмовой бригаде? – капитан окинул ладно скроенного парня сочувственным взглядом. – Досталось, небось?

– Какая разница?

– Да есть разница, солдат, – со странной интонацией произнес капитан. – У меня братишка младший тоже в Афганистане служил, в автобате. Погиб на перевале Саланг, сгорел за рулем бензовоза. Вот такие дела. Даже тело его нам с матерью не передали – нечего было в Союз отправлять, говорят, пепел один остался. Полгода уже прошло, а похоронку только получили.

– Херово…

– Вот и я говорю, что херово, – помрачнел капитан.

– А на фига вам его заявление? – Лютаев показал подбродком на впавшего в литературный экстаз гаишника.

– Не принять не имеем права. Знаешь, какая вонь поднимется? Так что потерпи немного, пусть он сначала уйдет.

Лютаев, набычившись, смотрел, как помощник капитана, пожилой усатый старшина, принял от пострадавшего исписанный листок бумаги, попрощался с ним за руку и проводил до самых дверей.

– Этот толстяк что, шишка большая? – спросил Олег у капитана. – Чего этот перед ним так стелется?

– Да нет, какая там шишка! Начальник стационарного поста ГАИ при выезде на Омское направление. Старлей всего-то. Но вот тесть у него… – Капитан со значением показал пальцем в потолок.

– Что тесть?

– Второй секретарь горкома КПСС Шишкин. Сечешь?

– Секу, – кивнул Олег.

– Разрешите, товарищ капитан? – Появившийся в дежурке старшина с казенным видом протянул начальнику бумагу. – Вот заявление потерпевшего. Старший лейтенант милиции Баранов утверждает…

– Да насрать мне и розами закидать, что он утверждает! – недовольно буркнул капитан. По его виду Олег понял, что у него с подчиненным неважные отношения. – Все, свободен, старшина… И ты свободен, афганец, – повернулся он к Олегу, когда усатый вышел. – И смотри у меня, больше не попадайся. В следующий раз так просто от меня не отделаешься…

Здравствуй, город Красноярск. Родной и одновременно почужевший, потому что за два года неузнаваемо изменился, о чем можно было судить уже по вокзалу и прилегающей к нему площади. Меньше стало «запорожцев», «москвичей» и «жигулей» на стоянках. Зато появились сверкающие лаком мерсы, бумеры и джипы типа «чероки». Они то подъезжали к вокзалу, то отъезжали от него, временами имея наглость выкатываться на железнодорожный перрон, прямо к поездам.

Около иномарок тусовались увешанные золотыми цепями крепкие стриженые парни, почему-то все как на подбор в малиновых пиджаках и черных с отливом шелковых сорочках. Несмотря на короткую прическу, они меньше всего напоминали робких и перепуганных солдат-первогодков. Вели себя нагло, напоказ выставляя тяжелые голдовые перстни-печатки и такие же массивные браслеты или часы на запястьях.

Парни небрежно давили лакированными туфлями едва прикуренные сигареты «Мальборо», без конца посасывали импортное баночное пиво, расплачиваясь за него деревянными, а то и баксами из пухлых, словно беременных деньгами, роскошных итальянских портмоне.

Американские деньги при этом зачем-то демонстративно, на виду у всех лениво пересчитывались и неспешно возвращались сначала в портмоне, а затем и во внутренние карманы пиджаков. Короче, вели себя эти ребята как хозяева здешних мест.

Но гораздо больше было вокруг нищих! И откуда их только повыползало? Раньше их не было, а теперь они на каждом углу стоят с протянутой рукой, просят милостыню. Время от времени они отходят или отъезжают на инвалидных колясках за угол, тщательно подсчитывают свой заработок, аккуратно раскладывая купюры по номиналу – желтые рубли к рублям, зеленые трешки к трешкам, синие пятерки к пятеркам…

К нищим подходят крепко сбитые стриженые парни, только не в малиново-красном, а в спортивных костюмах: видать, спортсмены были рангом пониже «пиджаков». И машины у них попроще – все больше старенькие «ауди» или битые «форды». Нищие отдают спортсменам часть заработка и спокойно отправляются обедать в ближайшую забегаловку, чтобы уже через час снова вернуться на пост. Работа есть работа. Такой вот конвейер.

Торгующего люда на привокзальной площади – тьма. Прямо вдоль здания вокзала стояли раскладушки – самые обыкновенные, брезентовые на алюминиевом каркасе. А на раскладушках чего только нет! Хочешь пачку китайских презервативов? Пожалуйста. Нужны кроссовки «Адидас» и непременно фирменные? Да запросто! Любой цвет и размер! Взбрело в голову купить видеокассету с порнухой? Только намекни. У самого продавца, ясное дело, того, что надо, не окажется. Но зато через минуту подбежит какой-нибудь сопливый заморыш и вытащит из-под полы очередной шедевр вроде «Трахни меня» или «Кончай до рассвета».

А газетный киоск с выщербленной вывеской «ЮЗПЕЧАТЬ» пестрит изданиями, на обложках которых преобладает один фотосюжет, – голая женская задница, правда, в разных ракурсах. Ах нет, извините, не все так плохо. Подойдя ближе, Олег увидел на развороте одной газеты Памелу Андерсон с выдающейся силиконовой грудью. Зато курева не было и в помине…

– А сигареты где можно купить, не подскажете?

– Туда шагай, солдат, – махнул киоскер рукой в сторону города. – Там сигареты, возле автостоянки.

Олег пошел, куда сказано, растерянно озираясь по сторонам, искренне дивясь приметам новой перестроечной действительности. Это что? Это и есть хваленая демократическая действительность?

– Эй, десантура! – От стоянки ему наперерез бежит шустрый жуликоватый таксист. – Где так загорел, в Афгане? Чеки, доллары есть? Садись в машину! Куда поедем? В «Березку»? По блядям? В кабак? – Водила с деланным восторгом принялся разглядывать бравого вояку.

К дембелю Олег подготовился основательно. На затылке у гвардейца, почти вертикально по отношению к земле и вопреки всем законам физики чудом держится голубой берет. И не просто банальный берет десантника, а усовершенствованный в особо изощренной форме: внутрь по окружности вставлена пружина от фуражки, спереди, где красуется кокарда, тулью подпирает и удерживает в нужном положении картонная вставка. Сама кокарда не солдатская, а офицерская, слева – красный матерчатый флажок на латунной основе с латунным же устремленным вверх самолетиком. На алой поверхности флажка – эмблема воздушно-десантных войск.

И это еще не все! Дембель Олег Лютаев или не дембель? Ловко приталенный камуфляж украшают голубые погоны с белой тонкой окантовкой, на груди справа – аксельбант, но не стандартный, войсковой, а сплетенный вручную из парашютных строп, с пышными крупными кистями. Из треугольного выреза на груди выглядывает полосатая тельняшка. На поясе – белый парадный ремень с надраенной пряжкой, а на руках – белые матерчатые перчатки. Довершает композицию висящая на плече синяя спортивная сумка «Адидас».

– Никуда не поедем, – пробурчал в ответ Олег. – Я уже приехал. Отвали.

Ему стыдно было признаться, что ни ехать, ни идти ему просто некуда. Не в детский же дом возвращаться с протянутой рукой.

Разочарованный водила поплелся обратно на стоянку, а из-за угла, как по заказу, вынырнул гарнизонный военный патруль – лейтенант ВВС и с ним двое солдат. Летчик тут же спикировал на Лютаева: известное дело, у него разнарядка и план по отлову нарушителей, в том числе формы одежды.

– Стоять, сержант! – предвкушая удовольствие, крикнул авиатор. – Это что за форма такая? – Он придирчиво оглядел дембеля с головы до ног. – Расфуфырился как петух! Предъявите документы!

Олег с каменным лицом протянул ему военный билет. Открывая красную книжицу, офицер услышал восторженный шепот своих подчиненных и сам, наконец, обратил внимание на боевые награды десантника.

– Смотри, смотри! – толкнул один солдат другого, разглядывая иконостас на груди Лютаева. – Орден Красной Звезды! За боевые заслуги! За отвагу!

– Он из Афгана… – тихо сказал второй патрульный.

– Отвоевал, солдат? – посветлев лицом, спросил летчик, отстраняя руку Лютого с документами и даже не взглянув на них.

– Так точно, товарищ лейтенант. – Лютаев убрал документы в нагрудный карман и поправил на плече сумку.

– Добро. Это хорошо, что вернулся. Свободен, гвардеец. Отдыхай! Удачи тебе!

– Спасибо, товарищ лейтенант, – сказал Олег, отдавая честь пружинистым, отработанным до автоматизма движением.

– Не за что! Счастливо, – улыбнулся офицер, козырнул и жестом позвал солдат за собой: для него охота только началась.

Да, счастье сейчас пригодилось бы. Олег беспомощно оглянулся по сторонам. Куда же податься? И обрадовался, увидев еще один ряд торговцев, где продавали, кроме разной бытовой мелочевки, и сигареты. Причем импортные! Ну и дела! Когда Олег уходил в армию, курево было в страшном дефиците, а к табачным киоскам выстраивались очереди, как в мавзолей.

– Подходи-подходи, солдатик! – зазывали тетушки, по внешнему виду напоминавшие скорее школьных училок, чем уличных торговок. – Чего тебе, милый?

– Да мне, – Лютаев полез в нагрудный карман за деньгами, – блок «Мальборо» и это… – он задумался: глаза у него разбегались от непривычного изобилия.

– Резинку, что ли? – хихикнула понятливая продавщица.

– Ага, резинку.

– Понятное дело! – Она протянула ему упаковку презервативов. – Хватит этого или про запас возьмешь? Изголодался, небось, в армии-то?

– Да нет, – покраснел, как мальчишка, Лютый, – мне жевательную резинку.

– Дамы! – заливисто рассмеялась торговка. – Вы только поглядите, он еще и краснеет! Значит, еще не все потеряно.

Торопливо расплатившись, Лютаев забрал жвачку, сигареты и быстрым шагом пошел прочь, подальше от разбитной тетки, как вдруг кто-то его окликнул:

– Олега? Олежек!

Лютый вздрогнул и резко обернулся на крик. За соседним прилавком, сооруженным из пустых картонных коробок, в которые обычно пакуют широкоформатные телевизоры, стояла красивая женщина лет около сорока на вид, в потертых джинсах и шерстяном турецком свитере. У ног открытая сумка с товаром – яркими свитерами и пуховыми платками. Порыв ветра растрепал ее длинные каштановые волосы, и от этого ветра, наверное, на глазах у нее появились слезы. Ярко накрашенные губы мелко дрожат. И пальцы тонких, изящных рук – тоже.

– Олега! – не сказала, а простонала женщина. – Сынок!

Лютаев с отсутствующим, равнодушным видом смотрел на нее, не делая никаких попыток заговорить или броситься к ней на шею. Он вдруг подумал, что мать всегда хорошо вязала и теперь, когда наступили тяжелые времена, стала приторговывать своей продукцией.

Старая, заскорузлая ненависть поднялась откуда-то изнутри, из-под сердца, и заполнила все его существо. Ожили все его детские обиды. Обиды, которые копились годами, и за которые нет прощения даже матери, потому что за то предательство, которое она совершила по отношению к нему, надо убивать на месте.

– Господи! Не может быть! – Женщина плакала и вытирала ладонями бежавшие по щекам слезы.

Макияж у нее поплыл, под глазами появились синие акварельные потеки. Несмотря на правильные черты лица, она стала старой и некрасивой, хотя еще минуту назад выглядела лет на десять моложе своего возраста.

Лютаев почувствовал, как немеет у него лицо, а ноги словно стали чугунными. Он с ненавистью посмотрел матери в глаза.

– Сынок, ты что? – вырвалось у женщины. – Не узнал меня?

В привокзальной закусочной было шумно и людно. Проголодавшийся Олег замахнулся сразу на половину меню: и двойные пельмени, и компот, и две порции сосисок – с тушеной капустой и с картофельным пюре – перекочевали с общепитовской стойки на его поднос. В армии Олег стал буквально всеядным, но до призыва от этих ароматов дешевой еды его просто тошнило – они в его памяти неразрывно были связаны с детским домом. Из алюминиевых баков в детдомовской столовке вечно воняло подгнившей капустой и прогорклым подсолнечным маслом. А из комнаты воспитателей несло прокисшим портвейном. Тогда эти запахи у Олега ассоциировались с неволей. А теперь, после голодного солдатского пайка – даже нравились! Верно говорят – все познается в сравнении!

Задумавшись, Олег не сразу врубился в то, что говорила ему мать. Их разделяла длинная заляпанная стойка, за которой, кроме них, присоседились еще несколько человек бомжеватого вида. Мать достала из сумки бутылку самопальной водки, и по тому, как ловко она свернула ей белую головку, можно было понять, что дело это для нее вполне привычное. А она все клялась в любви, сетовала на нелегкую женскую долю и молола вздор в том смысле, что бес ее попутал и сама не ведала, что творила.

– Ты слышишь меня, сынок? – мать умоляюще посмотрела на него и одновременно, не глядя, плеснула себе в стакан водки. – Не виноватая я. Жизнь меня заставила. Отец твой, гадина такая, он ведь нас еще до твоего рождения бросил… Я только о тебе думала, хотела, сыночек, хорошего папу тебе найти, новую семью создать, чтобы все у тебя было хорошо…

Олег вдруг вспомнил, как он десятилетним пацаном в очередной раз сбежал из детдома, в чем был, в школьной форме и без шапки. А морозы стояли по-сибирски крепкие, ядреные. Дорога заняла минут сорок. Стараясь не попадаться на глаза ментам, он обошел стороной вокзал, за которым находились жилые кварталы, свернул на свою улицу.

Во дворе, на зажатой между пятиэтажками ледовой площадке раздавался стук клюшек и звонкие детские голоса. Знакомые ребята самозабвенно резали коньками лед, азартно пасовали друг другу, отчаянно спорили из-за каждой пропущенной шайбы. Раскрасневшийся сосед-одногодок, увидев Олега, оторвался на мгновение от игры и закричал изо всех сил:

– Лютик, давай к нам, у нас человека не хватает в команде!

Олег, не вынимая озябших рук из брючных карманов, отрицательно помотал головой, нырнул в теплый подъезд родного дома. Он поднялся на свой четвертый этаж, долго звонил, а потом стучал в дверь. Ему так никто и не открыл. Он сел на лестницу рядом со своей квартирой и решил ждать до последнего.

Прошло около часа, когда он услышал шум за дверью: в прихожей кто-то был. Вскочив, он прижался ухом к замочной скважине. В квартире слышались тяжелые шаги, незнакомый мужской голос бубнил что-то неразборчиво, но тон был возмущенный. Олег встал спиной к двери и несколько раз изо всех сил ударил по ней каблуком.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась – на пороге стояла мама, удивительно красивая в вечернем платье из черного, отливающего серебром шелка. У Олега сильно-пресильно забилось сердце, он бросился к ней, обнял изо всех сил, вдохнув родной запах, и заплакал, запричитал, как маленький:

– Мамуля, я тебя так ждал, так ждал, а ты все не приходишь… Без тебя так плохо… Забери меня из детдома, я тебя очень прошу… Меня никто не любит… Меня все бьют, и Петька Кабан, и Бурундук, и Ленка Матрехина… Я без тебя больше не могу…

Мать, с трудом сдерживая слезы, накинула на себя норковую шубку. Ласково погладила его по голове, поцеловала в щеку и, велев ждать у двери и никуда не уходить, быстро куда-то убежала.

Олег сел на прежнее место, размазывая слезы по щекам, и счастливо улыбнулся. Теперь все будет в порядке: не может быть, чтобы мама оставила его в этом проклятом детском доме. Он был свято в этом уверен!

Ждать пришлось долго. За окном совсем стемнело. В подъезде то и дело хлопали двери: соседи один за другим возвращались с работы. Наконец снизу донеслись шаги. Олег вскочил на ноги и с ужасом узнал в поднимающемся по ступеням мужчине участкового Единицина… Милиционер подошел к нему и, схватив железными пальцами за плечо, сказал, что отведет его в детский дом. Олег забился, как пойманная птица, попытался вырваться, но не тут-то было.

– Не надо! Вы ничего не знаете, мама вернулась из командировки! – кричал он так, что из дверей стали выглядывать испуганные соседи. – Она меня забрала из детского дома! Она обещала! Обещала!

Единицин смущенно улыбнулся и твердой рукой повел его перед собой вниз по лестнице. Он сказал, что мать опять уехала в командировку, ее только на час отпустили взять вещи и документы, и она уже едет на поезде в Москву. Олег молча плакал от обиды и бессилия. Он уже не сопротивлялся и не пытался убежать…

Назад к карточке книги "Девятая рота. Дембельский альбом"

itexts.net

Читать онлайн книгу «Девятая рота» бесплатно — Страница 1

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Девятая рота

В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка с милым, детским еще лицом и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они не видели никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.

– Ну не плачь, пожалуйста, – сказал парень, сам едва сдерживая слезы. – Ну не надо, я тебя очень прошу.

Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.

– Только два года, – сказал он. – Всего два года, понимаешь?

Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.

– Рябоконь! – выкрикнул офицер. – Рябоконь!.. Рябоконь есть?

– Да вон несут. – В толпе захохотали. К воротам приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:

– Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!

Его сгрузили к воротам. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в воротах, приветствуя толпу сжатыми над головой руками.

– Братва! Граница на замке и ключ в кармане!

В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул в ворота.

– Давай, родишь сейчас!

Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.

– Воробьев! – выкрикнул офицер.

– Я! – откликнулся мальчишка.

Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.

– Я вернусь! Только два года! Я вернусь! – Он побежал к воротам.

– Чугайнов!

– Я! – Толстый рыжий парень потрусил следом. Мальчишка хотел последний раз обернуться от ворот, но рыжий грубо толкнул его в спину.

В вестибюле призывники столпились около вахты.

– Сумки сюда! – командовал дежурный офицер. – Водку, пиво, самогон – на стол! Найду – хуже будет! Загоню за Магадан моржей дрочить! – Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.

– Твоя? – спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.

Тот молча кивнул.

– Успел хоть на шишку посадить напоследок?

Воробьев враждебно вскинул на него глаза.

– Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет – есть еще нормальные пацаны, оприходуют твою телку, – осклабился тот. – Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку – вот так! Вот так! – от души с размаху показал он. – За себя и за того парня!

Мальчишка не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, с мстительным удовольствием зудел над ухом:

– Теперь два года вас на пару будут драть – тебя там товарищ сержант раком поставит, а ее тут во все щели отбалуют – вот так! Вот так!..

– Это что? – изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.

– Краски, товарищ капитан, – спокойно ответил тот.

Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.

– Ты что там рисовать собрался, воин, – колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!

– Джоконда! – крикнул кто-то, и вся толпа с готовностью захохотала. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.

Воробьев шел, почти бежал по коридору. Рыжий не отставал ни на шаг.

– А ты что думал, Воробей, ждать будет? «Письмецо солдатское в простеньком конвертике»… – заржал Чугайнов. – Ты там писулю ей катаешь, сопли по бумаге возишь, а ее тут в два ствола – в хвост и в гриву!

– Слушай! – чуть не плача, обернулся мальчишка. – Что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?

– О, голосок прорезался! – обрадовался Чугайнов. – А что, может, в морду дашь? Ну давай, – подставил он физиономию. – Махни лапкой, пернатый! Ну?.. Чтоб место свое знал по жизни, понял! – с неожиданной ненавистью сказал Чугайнов. – Вот тут у тебя написано, – звучно хлопнул он мальчишку ладонью в лоб, повернулся и пошел прочь.

В большой комнате стояли парикмахерские кресла в два ряда. Солдаты-парикмахеры в пижонских наутюженных хэбэшках и вполне штатских прическах наспех кое-как орудовали машинками. Весь пол был завален волосами, двое призывников сгоняли их щетками и трамбовали в огромный мешок.

В крайнем кресле сидел мрачноватый парень в новом костюме. Он невольно дернулся, когда парикмахер резким движением вырвал клок волос.

– Спокойно, сынок! – насмешливо процедил тот. – Я из тебя сделаю солдата! Какая первая заповедь устава, знаешь? Боец должен стойко переносить все тяготы и невзгоды армейской службы!

Парень перевел на него тяжелый взгляд холодных глаз исподлобья.

– Ты чего при всем параде-то? – кивнул парикмахер на его костюм. – На службу как на праздник? Все равно ж на выброс.

– Другого нет, – коротко ответил парень.

– Слушай, давай махнемся, – предложил парикмахер. – Я тебе свое отдам и еще сигаретами добью. Тебе уже все равно, а мне в город ходить – дискотека, телки, сам понимаешь.

– А ты хорошо устроился, – одобрительно сказал парень.

– Не то слово! – Солдат переглянулся со своими, и они засмеялись. – Служба – сладкий сон, просыпаться не хочется. День машинкой помашешь, командиры по домам, к жене под бок, а ты в город – пиво пить, девок снимать. – Он скинул с парня простыню. – Ну так что, договоримся?

– Договоримся. – Парень внимательно оглядел в зеркале свою свежую лысину. – Сладкий сон, говоришь? – улыбнулся он.

И вдруг схватил солдата железными пальцами за шею, пригнул вниз, выхватил машинку и запустил ее в густую шевелюру парикмахера.

– Стоять, фраера! – бешено заорал он дернувшимся было к нему солдатам. – Спокойно, сынок! Что там в уставе про тяготы и лишения, помнишь? – Он простриг широкую полосу от лба к затылку. – На! – швырнул он машинку на кресло. – Дальше сам дострижешь! – И спокойно вышел из комнаты.

Уже обритый Воробьев потерянно бродил по призывному пункту. На длинных скамьях плечом к плечу сидели одинаковые, как кегли, сотни призывников, понуро ожидая своей участи.

– Извините, вы не знаете, где шестая команда? – спросил наконец Воробьев у кого-то из призывников.

– Новенький, что ли?

– Да.

– Так ты сразу-то не беги, как фамилию услышал. Сперва узнай, куда команда. Как поближе к дому будет – тогда сдавайся.

– Да нет, я… Простите, пожалуйста, вы не скажете… – обратился Воробьев к офицеру, но тот молча пролетел мимо, даже не взглянув на него.

Воробьев побрел дальше. В унылом ровном шуме он услышал вдруг громовой хохот. В дальнем углу зала поднимались, как из вулкана, клубы табачного дыма, бренчала гитара. Он неуверенно, невольно замедляя шаги, подошел ближе. Здесь, как на острове посреди общей тесноты, вольготно раскинулись на составленных в круг скамьях несколько человек, среди них Чугайнов, Рябоконь, художник и парень в костюме, обривший парикмахера, – дымили и не таясь пили водку.

– Шестая команда?

– Тебя-то куда понесло, пернатый? – захохотал Чугайнов. – Терминатор, блин! Вали отсюда по-шустрому!

– Кончай, Чугун! – резко сказал парень в костюме. – Как зовут-то?

– Воробьев. Володя.

– Лютаев Олег, – протянул руку парень. – Лютый, короче. Это Руслан, – указал он на художника.

– Джоконда! – тотчас хором поправили все. Видимо, кличка уже приклеилась.

– Ряба, Стас, Серый, Чугун. Пока все.

Воробьев торопливо кивал и пожимал руки. Последним нехотя подал руку Чугайнов.

– Подвинься, земляк! – Лютаев плечом столкнул призывника с соседней скамьи на пол и сбросил следом его барахло. – Садись, Воробей!

Джоконда передал ему бутылку водки. Воробьев неумело, вытягивая шею, выпил из горлышка.

– Чо дальше-то, Ряба? – поторопил круглолицый, по-девичьи розовощекий крепыш Стас.

– Ну, короче, просыпаюсь утром, – продолжил Рябоконь. – Башку поднять не могу, глаза пальцами разлепил, так снизу от подушки и смотрю. Что за дом, коврики какие-то с оленями – как попал, хер его знает, ничего не помню. И девка какая-то сидит голая, лыбится. А надо мной папаша ее стоит, как над гробом. «Ну, ты, говорит, пацан, влип. Дочке-то восемнадцати нет. Так что выбирай – или в загс, или в ментовку». И эта зараза одеяло на сиськи натянула, глазки опустила, будто ни при чем. А страшная – как… как бульдог. Фотку на дверь повесь – замка не надо! Я, видно, не первый уже попал. Кто ж за нее без приговора пойдет. Ну, я говорю: «Знаешь, папаша, я лучше под танк лягу, чем на нее». Ну, в брюки на ходу запрыгнул, и мы с папаней наперегонки, кто быстрей – он в ментовку или я сюда!

Все, кроме Чугайнова, засмеялись.

– А я женился вчера, – мрачно сказал он. – Все сразу – и свадьба, и проводы.

– Ты чо, кроме шуток? А чего молчишь-то? Поздравляю!

– Угу… – Чугун хлебнул из горлышка, потянул воздух сквозь сжатые зубы и вдруг тихо, зло засмеялся. – Ну, говорит, теперь твоя. Давай, говорит. Теперь жена, говорит, теперь положено. Думает, я совсем дурной! Я ворота отворю – гуляй два года! – Он смеялся, мотал головой. – Всю ночь ревела – как же, говорит, жена – и нетронутая. А я говорю – вернусь, говорю, проверю. А если, сука, говорю, целку порвешь – убью! Убью, зараза, задушу! – Он сдавил бутылку так, что побелели пальцы. – Так и оставил. – Он допил бутылку, с силой швырнул в угол и отвернулся.

По залу шел, оглядываясь, остриженный наполовину парикмахер. За ним поспешал дежурный офицер.

– Вот этот! – указал парикмахер на Лютаева.

– Ты в кого ручонкой тычешь, сынуля! – Вся команда тотчас сорвалась с места и угрожающе двинулась на него. – Ты кто такой, в натуре?

– Все нормально, ребята! – Офицер, улыбаясь, миролюбиво поднял ладони. – Извините, ошибочка вышла. Отдыхайте! – Он подтолкнул парикмахера в сторону и в сердцах врезал ему по недостриженному затылку. – Я тебя крест-накрест с ушами вместе обстригу! – прошипел он. – Это же афганская команда, придурок!

А афганцы засвистели, заржали вслед, скаля зубы, хлопая друг друга по плечам, – страшные, бритые, злые. И Воробей сперва неуверенно, а потом во весь голос счастливо захохотал со всеми вместе, оглядывая новых друзей – равный среди равных.

* * *

Белое полуденное солнце нещадно жгло лица, от раскаленной бетонки струился горячий воздух. Распахнув теплые куртки и ватники, обмахиваясь шапками, потные пацаны томились около самолета, с любопытством оглядывались. Взлетная полоса тянулась по узкой котловине, зажатой со всех сторон горами. Другие группы призывников во главе со своими сержантами уже шагали к военному городку.

– Наш, что ли, наконец? – лениво сказал Чугун, глядя на приближающегося сержанта.

– Гляди, как хером подавился, – сказал Ряба. Все засмеялись – сержант действительно шагал, как-то неестественно прямо держа спину.

Он подошел, молча оглядел призывников, невыразительно спросил:

– Откуда, клоуны?

Говорил он тоже странно, иногда будто зажевывая слова и выталкивая их изо рта резким движением головы. На щеке был уродливый, бугристый шрам от ожога.

– Из Сибири, товарищ сержант! – весело ответил Ряба.

Тот по-прежнему пристально разглядывал их.

– Меня зовут сержант Дыгало, – наконец произнес он.

– Как? – не понял кто-то с краю.

– У кого со слухом плохо? – спокойно спросил сержант. – Смирно!! – вдруг заорал он. – Застегнуться в строю! Головные уборы надеть!

Все торопливо напялили вязаные шапочки и ушанки и подтянулись.

– Кру-гом! – Пацаны развернулись лицом к горам. – Надеюсь, со зрением у всех в порядке? Вон та гора – наша. Следующая за ней – Афган! И чтобы те, кто из вас, уродов, попадет туда, не сдох в первый же день, я буду вас драть во все дыры не вынимая три месяца по двадцать четыре часа в сутки, начиная с этой минуты! Кто уже передумал – вылет через два часа! Остальные в колонну по одному – бегом марш!

В новеньких хэбэшках пацаны выстроились в казарме. Дыгало шел вдоль строя, брезгливо оглядывая каждого с головы до ног.

– Рядовой Чугайнов! – выкрикнул Чугун, когда сержант поравнялся с ним.

– Ремень не для того, чтобы яйца держать, воин!

Чугун торопливо принялся затягивать ремень.

– Рядовой Бекбулатов! – гаркнул рослый кавказец с вытаращенными от усердия глазами.

– Рядовой Стасенко!

– Рядовой Петровский! – крикнул Джоконда.

– Это ты, что ли, художник? – остановился Дыгало.

– Так точно, товарищ сержант!

– Ну и что ты сюда приперся? Малевал бы голых баб да цветочки в горшочке… Я задал вопрос, воин!

– Видите ли, товарищ сержант, если верить доктору Фрейду, – невозмутимо ответил Джоконда, – любое художественное творчество – это только сублимация подсознательных инстинктов человека, в том числе инстинкта насилия.

Сержант молча смотрел на него в упор.

– Впрочем, – сдерживая улыбку, пожал плечами Джоконда, – вы можете с этим не согласиться, поскольку советская наука не признает буржуазное учение Фрейда.

Дыгало по-прежнему смотрел на него.

– Умный? – наконец спросил он.

– Виноват, товарищ сержант, исправлюсь! – улыбнулся Джоконда. – С вашей помощью!

Дыгало неожиданно с силой ударил его под дых. Джоконда сложился и упал, задыхаясь, суча ногами по полу.

– Правило номер раз – десантник всегда готов к внезапному нападению! – отчеканил сквозь зубы Дыгало. Тотчас с разворота ударил в живот стоявшего рядом Лютого. Тот выдержал, не шелохнувшись. Дыгало ударил еще, сильнее, – тот только смотрел на него своими волчьими глазами исподлобья.

– Фамилия?

– Лютаев!

Сержант одобрительно кивнул, отвернулся и, не оглядываясь, ударил расслабившегося Лютого локтем.

– Правило номер два! – заорал он, не взглянув на рухнувшего во весь рост Лютого. – Умнее сержанта только старший сержант! Кто не понял? Кто еще хочет поговорить? Ты? Или ты? – метнулся он вдоль замерших в напряжении пацанов. – Забудьте все, что вы знали и кем вы были на гражданке! Запомните, уроды, – здесь вы не умные и не глупые, не хорошие, не плохие, не художники и вообще никто! Вы даже не люди – вы говно! А людей из вас буду делать я, вот этими самыми руками!

Крутой склон горы за учебным городком сверху донизу был покрыт мелкой каменной осыпью, острой, как щебенка. Солдаты в полной выкладке, в броне и касках, торопливо набивали камнями десантные рюкзаки.

– Я сказал, под завязку! – сержант мимоходом пнул Стасов рюкзак. – До кого не доходит с первого раза?

– Товарищ сержант, а первое отделение до половины только, – кивнул Стас на ползущие к вершине черные точки.

– Всем рюкзак под завязку! А тебе, урод, – упер Дыгало палец в Стаса, – еще подвеску доверху! У кого еще вопросы? – заорал он, оглядывая остальных. – Есть еще такие наблюдательные? Налегке с блядью в кусты гулять будете! А здесь чем больше боезапаса возьмешь, тем больше шансов живым вернуться! До всех дошло, раздолбаи, или на пальцах объяснить? Готовсь!

Солдаты с трудом подняли на плечи тяжелые, разбухшие от камней рюкзаки.

– Задача – выбить противника, занять высоту и закрепиться! – скороговоркой крикнул Дыгало. – Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи готово! – внахлест, без паузы откликнулся Лютый.

– Вперед!

Солдаты с криком кинулись на склон. Ботинки скользили на осыпающихся камнях, тяжелый рюкзак тянул назад, они цеплялись за щебенку скрюченными пальцами, обламывая ногти, обдирая колени, карабкались вверх на метр и тут же съезжали вниз на три под нестерпимой полуденной жарой. Раскаленный воздух уже не лез в обожженное горло, они вдыхали с хриплым криком, из-под каски хлестал, заливал глаза пот.

– Пошел! Пошел! – Сержант поднимался с ними, подгоняя пинками отстающих. – Не ложиться! Пока бежишь – еще живой, если лег – уже труп!

Воробей споткнулся, потерял равновесие и рухнул на склон.

– Назад! – заорал сержант. – Вернулись двое! Десант своих не бросает!

Стас и Джоконда соскользнули к Воробью, помогли подняться и двинулись вверх, один подтягивая хромающего Воробья за шиворот, другой подталкивая сзади.

Выше, насколько можно было поднять взгляд, была только бесконечная россыпь камней. Перед глазами стояла багровая пелена. Потом осыпь кончилась, пошла земля, бежать стало легче, вдали возникла спасительная кромка вершины и над ней краешек неба.

– Первое отделение, к бою! – раздался наверху крик, и перваки высыпали на кромку.

– Второе отделение, к бою! – крикнул Дыгало. Пацаны на ходу сбросили рюкзаки и подвески и бросились на штурм. Перваки, успевшие уже отдышаться, легко сталкивали их вниз.

– Десант, вперед! – орал Дыгало. – Вперед! Не ложиться! Вперед, уроды!

Это напоминало детскую веселую игру в «царя горы», только игра была страшной, потому что схватились озверевшие от жары и нечеловеческой усталости, разрисованные по лицам потеками грязного пота здоровые парни. Они скатывались по склону и опять, подгоняемые командой, лезли на вершину на подгибающихся от слабости ногах, не в силах уже поднять руки, но готовые, кажется, зубами вцепиться в противника.

– Отбой! – раздалась наконец команда, и пацаны без сил, почти без сознания повалились на склон, лицом в землю.

Дыгало прохаживался над ними, переступая через тела.

– Боевая задача не выполнена. Вы все – трупы. И ты, – пнул он ногой одного. – И ты! – пнул он другого. – Груз двести в «черном тюльпане». Кусок говна в цинковой обертке. Из-за вас колонна, которая пойдет под этой высоткой, напорется на засаду. Ты знаешь, что такое один пулеметчик на высоте над дорогой? – бешено заорал он, схватив за плечо Лютого. – Знаешь? Когда ни вперед, ни назад, и зарыться некуда, и всех пацанов по очереди у тебя на глазах, и ты ждешь своей пули, – знаешь?.. Подъем! Подъем, уроды! Мертвым отдых не нужен! Рюкзаки на плечи, бегом вниз!

Голые пацаны, сплошь в синяках и ссадинах, стояли в ряд, согнувшись над низким длинным умывальником, стирали хэбэшки. Дыгало прохаживался сзади, вдоль строя отставленных задниц, намотав на руку ремень. Размахнулся и звонко врезал по чьему-то тощему заду.

– Кто такой советский десантник?

– Советский десантник – это сила, краса и гордость Вооруженных сил, – не разгибаясь, выкрикнули пацаны.

– Кто такой советский десантник? – ударил Дыгало по следующей заднице.

– Советский десантник – это образец и зависть для всех чмырей и штатских!

Мыло вдруг вылетело из рук у Воробья, он судорожно принялся ловить по всей мойке ускользающий обмылок и тут же получил такой удар по заду, что выгнулся всем телом от боли.

– А вы кто такие? Не слышу! – Сержант ударил подряд одного, другого. – Вы – позор учебного полка и меня лично! До отбоя раком стоять будете, уроды!

Пацаны напряженно замерли в своих кроватях под взглядом сержанта, натянув простыню под подбородок. Воробей застыл на втором ярусе на полудвижении, где застала команда. Искоса испуганно глядя на сержанта, он тихонько втянул отставшую ногу под одеяло.

В гробовой тишине Дыгало прошагал по казарме, выключил свет и закрыл дверь.

Пацаны заворочались в темноте, устраиваясь поудобнее.

– Пидор! – в сердцах негромко сказал Стас.

Помолчали.

– Все ничего, я только не пойму, почему первое отделение всегда впереди идет? – сказал Лютый. – Налегке, да еще час курят, пока мы корячимся. Делать нечего нас скинуть. Хоть через день бы менялись – раз мы, раз они.

– Потому что у них сержант нормальный. А у нас – пидор, – мрачно ответил Стас.

– Пацан с того призыва сразу сказал – хана вам, мужики, Дыгало насмерть задрочит, до кровавых соплей, – сказал Ряба.

– Выслуживается, сука. Широкую лычку на дембель хочет.

– Да нет. Он контуженный на всю голову. У них весь взвод положили, он один остался. Его сюда списали… Он все министру письма строчит, обратно просится. А кому он там, на хер, нужен с больной головой. Вот и бесится, – Ряба тоскливо вздохнул. – Короче, попали мы, пацаны, по самое не балуйся.

Воробей на втором ярусе, по-детски подложив ладонь под щеку, закрыл глаза…

…и тотчас вспыхнул свет, раздались хлесткие, как удары ремнем, команды:

– Рота, подъем!.. Первое отделение, подъем!.. Второе отделение, подъем!..

Не проснувшиеся, с закрытыми глазами, пацаны посыпались с коек – суетясь, мешая друг другу, хватая чужие вещи, одевались. Дыгало считал, отбивая пряжкой по ладони:

– Десять… пятнадцать… двадцать… Время!

Пацаны сомкнулись в строй. Стас замер под взглядом сержанта, как кролик перед удавом, согнувшись на одной ноге, с ботинком в руках. Дыгало огрел его ремнем.

– Второе отделение, отбой!.. Второе отделение, подъем!

Пацаны метались вперед и назад.

– Отбой!.. Подъем!

Воробей сиганул со второго яруса прямо на голову Рябе, они повалились на пол и на карачках, друг через друга, бросились к сложенной одежде.

– Отбой!.. Подъем, уроды!..

…Перегнувшись через скамью в учебном городке, они качали пресс.

– Пять – и! Шесть – и! – отрывисто считал Дыгало.

Воробей замер с искаженным от напряжения лицом, пытаясь согнуться. Дыгало с размаху ударил его пряжкой по животу – и Воробей судорожно сложился…

…Подтягивались в ряд на турнике.

– Семь! Восемь! Девять! – Дыгало метался вперед и назад, помогая ремнем по заду…

…Отжимались на кулаках.

– Двенадцать, тринадцать, четырнадцать! Быстрей, уроды! На бабе своей корячиться будешь! – Дыгало переступал через них, подгонял пинками…

…Бежали по лабиринту из железных, отполированных ладонями турникетов, рывком подтягивая себя из одного изгиба в другой, мельтеша друг за другом, как в калейдоскопе…

…Пробегали, ловя равновесие, по бревну. Чугун поскользнулся и со всего роста сел верхом, повалился на землю, держась двумя руками за яйца.

– Назад, уроды! Все назад! Десант своих не бросает!

Пацаны бросились обратно, со злостью отвесив на бегу несколько пенделей Чугуну…

…С разбегу карабкались на дощатую стену и переваливались на другую сторону, спеша успеть до того, как опустится занесенный ремень.

– Быстрей, уроды! Пуля не ремень – догонит!..

…Ползли по-пластунски по залитой до краев густой грязью луже под низко натянутой колючкой.

– Ниже голову! – Дыгало каблуком в затылок впечатал Джоконду лицом в грязь. – Дурная голова – подарок для снайпера!..

… – Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Не давай прицелиться!

Пацаны короткими перебежками продвигались вперед, падали на жесткую землю, перекатывались за камень, тут же вскакивали, бросались в другую сторону и снова падали, отбивая колени и локти.

– Десять влево – упал! Десять вправо – упал! Ты уже труп, урод, ты понял? Твою похоронку мать читает! Десять влево – упал!..

…В полной выкладке, с разбухшими от камней рюкзаками стояли под щебневой горой.

– Командир, готовность!

– Товарищ сержант, второе отделение к выполнению поставленной задачи…

– Отставить!

Дыгало прошел вдоль строя и упер палец в Чугуна.

– Открой рюкзак!

Чугун обреченно снял рюкзак и открыл. Сержант опрокинул его, вытряхнул – под небольшим слоем камней он был набит свернутым брезентом. Дыгало медленно поднял глаза.

– Это залет, воин! – отчетливо произнес он. – После отбоя – ко мне!

И снова под полуденным палящим солнцем пацаны лезли на щебневую гору, задыхаясь, проскальзывая вниз лицом по острой щебенке. А когда подняли залитые потом грязные лица, увидели сквозь багровое марево в глазах первое отделение – те, посмеиваясь, возбужденно потирая руки, ждали их на вершине.

Они молча лежали в темной казарме, прислушиваясь. Из комнаты сержанта доносились звуки тяжелых ударов и приглушенные стоны. Затем дверь открылась, Чугун на подгибающихся ногах, жалко съежившись, проковылял к своей кровати.

Джоконда повернулся, зарылся лицом в подушку… И в то же мгновение вспыхнул свет.

– Рота, в ружье!

Одуревшие от усталости и недосыпа пацаны расхватывали в оружейке автоматы, броню и подвески, надевали на бегу.

Неправдоподобно огромная луна висела над горами, тишина и ночной покой царили вокруг. И только размеренный топот сотен ног по горной дороге, тяжелое дыхание сотен ртов, изредка окрик сержантов:

– Не растягиваться! Держи дыхание!

Небо порозовело, первые лучи солнца прострелили между вершин. Колонна все так же размеренно бежала по забирающей все круче вверх дороге. Далеко внизу открылась долина с украшенными цветами склонами, взлетной бетонкой и игрушечными домиками военного городка. Но вся эта красота была не для них, пацаны пустыми, бессмысленными глазами смотрели в колышущуюся спину бегущего впереди.

Воробей вдруг закатил глаза на бегу и повалился навзничь. Кто-то споткнулся об него, не оглянувшись, другие перепрыгивали или обегали стороной.

– Назад! – заорал Дыгало. – Второе отделение, назад! Взяли двое! Пушку, рюкзак – разобрали быстро!

Пацаны сняли с Воробья автомат, подвеску и рюкзак. Лютый и Джоконда подняли его и, придерживая с двух сторон, почти волоком потащили дальше. Отделение замедлило ход, остальные обогнали их и, не сбавляя темпа, вскоре скрылись за поворотом.

Когда они добрались до места сбора, рота уже отдыхала на зеленом склоне. Пацаны повалились на траву.

– На, держи, урод пернатый! – Чугун швырнул рюкзак в Воробья. Ряба бросил рядом с ним автомат и подвеску. Воробей сидел, поджав колени к груди, жалко ссутулившись, часто, со всхлипом дыша.

Лютый трясущимися пальцами достал спичку, попытался попасть по коробку и выронил. Джоконда щелкнул зажигалкой, остальные прикурили, придерживая его пляшущую на весу руку.

– Это что, каждый раз тебя на горбу таскать, Воробей? – сказал Лютый. – Своего барахла мало.

– Ну убей меня теперь! – взвизгнул вдруг Воробей. – Ну убей! Давай! – Он вдруг кинулся на Лютого, вцепился в него обеими руками.

– Да отвали ты! – Лютый оттолкнул его. Воробей отлетел и скорчился на траве, истерически всхлипывая.

– Я не могу так больше… Я не могу… Я так не могу… Не могу больше… Не могу, не могу…

– Да заткнешься ты? – Ряба пошарил вокруг и швырнул в него коробком. – Не можешь – катись отсюда! Завтра построение – выйди да скажи.

– И выйду! – крикнул Воробей. – Выйду! Что, презираете меня, да? – лихорадочно оглядел он пацанов. – А мне плевать! Плевал я на вас на всех, поняли? – Он действительно плюнул, но тягучая слюна повисла на губах. Он растер ее ладонью и затих, опустив голову.

– А там Оля ждет не дождется, – глумливо подмигнул Чугун и показал: вот так, вот так.

Помолчали, дымя папиросами, не глядя друг на друга.

– А еще вниз столько же, – сказал Стас, глядя в долину. – Может, разбежаться и… – кивнул он. – Чтоб долго не мучиться.

– Слышь, Пиночет, – окликнул Джоконда Бекбулатова. – Ты ведь чеченец?

– Ну так что?

– Как же ты против своих воевать будешь?

– Слушай, какие они мне свои? – с полоборота завелся Пиночет. – Ты думай, что говоришь, да? У меня дед воевал, прадед воевал, прапрадед воевал…

1 2 3 4

www.litlib.net

Читать онлайн "Девятая рота. Дембельский альбом" автора Коротков Юрий Марксович - RuLit

— Вот она, твоя улица, — объявил таксист. — Дом седьмой, а какой корпус, говоришь?

— Первый, — напомнил Олег.

— Ага, первый, это направо. — Водитель аккуратно въехал во двор, подкатил к пятиэтажному дому.

— Остановите здесь, — попросила мать.

После того как Лютый расплатился и таксист уехал, они вместе вошли в подъезд, поднялись пешком на четвертый этаж. Он довел мать до самой двери и остановился.

— Проходи, Олежек, — сказала мать, открывая перед ним дверь в квартиру.

— Нет, — упрямо покачал головой Лютый и бросил ее сумку через порог. — Мне здесь делать нечего.

— Как? — она растерянно заморгала. — Ты даже в дом не войдешь? Я прошу тебя! Я тебя умоляю! — мать судорожно вцепилась в полы его расстегнутой форменной куртки и потянула за собой. — Я хочу, чтобы ты остался со мной!

— Это не мой дом. И я здесь жить не буду, — жестко сказал Лютый.

— Ну хочешь, я встану перед тобой на колени? Олежек, родной! — И снова у нее из глаз хлынули слезы. Она рухнула перед ним на колени, поймала руки и стала покрывать их поцелуями.

Грубо оттолкнув ее, он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Пулей вылетел из подъезда, поправил на плече сумку, быстрым шагом пошел прочь, боясь только одного: что мать кинется за ним и снова станет умолять остаться…

Остановился он только через два квартала на широкой улице, разделенной на две части зеленой пешеходной зоной. Опустился на еще мокрую после дождя деревянную скамейку под фонарем, залившим все вокруг голубоватым ртутным светом. Был поздний вечер. Прохожих на улице почти не было, да ему и не хотелось никого видеть. К тому же, одиночество всегда было ему впору.

Он вспомнил мать, ее жалкое, виноватое лицо. После этой встречи с ней он не стал счастливее — лучше бы ее не было. И матери тоже лучше бы не было. Хотя иногда он даже был ей благодарен за то, что она его бросила. Это она помогла ему понять — давным-давно, еще в сиротском детстве, — что в этой жизни нет родных и близких. Ему никто не нужен. Под этим небом он всегда и везде один.

Каждый думает только о себе, каждый должен быть только за себя и против всех. Только в этом случае ты не обманешься, и тебя никто не обманет. Он мысленно перенесся в Афганистан. Вот там действительно была дружба. Там он встретил ребят, за которых не жалко было отдать жизнь. Но все они остались в афганской земле.

Олег открыл сумку, вытащил из блока очередную пачку сигарет, нервно закурил. Взгляд его упал на лежавший сверху дембельский альбом. Его оформлял-разрисовывал там, в Афганистане Руслан Петровский, он же Джоконда, он же Джокер. А вот фотка Стасовой девчонки. Джоконда этот снимок спас, когда Стас хотел его порвать, узнав, что она его не дождалась. А потом, после гибели ребят, Олег вклеил в альбом все фотографии, которые нашел в их вещмешках. А вот общая фотография девятой роты.

— Здорово, мужики, — сказал он тихо. — Джоконда… Ряба… Воробей… Стас… Чугун… Пиночет…

Лютый закрыл глаза, откинулся на спинку скамейки. Перед ним возникла неестественно яркая, обжигающая сетчатку картина минувшей войны…

Афганистан. Перевал Гиндукуш.

Июль 1988 года.

Солнце палит нещадно. Слава богу, что ветер дует в спину, но все равно, в воздухе полно пыли. Песок везде: на потных лицах и открытых участках тела, на оружии, на одежде. Он набивается в глаза и уши, хрустит на зубах. Из-за этого еще сильнее хочется сделать хоть один глоток воды. Но этого делать нельзя — в горах воду хрен найдешь. Олег дает команду пить только с его разрешения.

Со всех сторон небольшое, зажатое скалами наклонное плато, на котором они находятся, окружают более высокие горы, похожие на спины гигантских окаменевших драконов. Это вам не Северный Кавказ с минеральной водой и всесоюзными здравницами на каждом шагу. Тут — Афган, страна дикая, суровая, первобытная. И горы какие-то долбанутые — неприступные скалы, пропасти, ущелья. Рядом с ними человек сам себе кажется букашкой. А из-за каждого камня можно запросто пулю в лоб схлопотать. Такие вот дела.

— Лютый, видишь? — К Олегу ползком подбирается Джоконда со снайперской винтовкой Драгунова на локте. — Это же духи!

— Сам знаю, что духи, не слепой, — шепчет Лютый в ответ, приподнимается и подносит к глазам бинокль, чтобы получше разглядеть пятерых бородатых мужчин, медленно шагающих по тропе, ведущей в горы.

Пятеро моджахедов, одетые в традиционную мусульманскую одежду — просторные светло-серые балахоны, такие же штаны, на головах войлочные шапки блином, — несут в руках оружие, за плечами у каждого большой мешок, даже не мешок, а вьюк.

www.rulit.me

Читать онлайн "Девятая рота [полная версия]" автора Коротков Юрий Марксович - RuLit

Юрий Коротков

Девятая рота

В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка с милым, детским еще лицом и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они не видели никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.

— Ну не плачь, пожалуйста, — сказал парень, сам едва сдерживая слезы. — Ну не надо, я тебя очень прошу.

Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.

— Только два года, — сказал он. — Всего два года, понимаешь?

Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.

— Рябоконь! — выкрикнул офицер. — Рябоконь!.. Рябоконь есть?

— Да вон несут. — В толпе захохотали. К воротам приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:

— Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!

Его сгрузили к воротам. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в воротах, приветствуя толпу сжатыми над головой руками.

— Братва! Граница на замке и ключ в кармане!

В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул в ворота.

— Давай, родишь сейчас!

Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.

— Воробьев! — выкрикнул офицер.

— Я! — откликнулся мальчишка. Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.

— Я вернусь! Только два года! Я вернусь! — Он побежал к воротам.

— Чугайнов!

— Я! — Толстый рыжий парень потрусил следом. Лопоухий мальчишка хотел последний раз обернуться от ворот, но рыжий грубо толкнул его в спину.

В вестибюле призывники столпились около вахты.

— Сумки сюда! — командовал дежурный офицер. — Водку, пиво, самогон — на стол! Найду — хуже будет! Загоню за Магадан моржей дрочить! — Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.

— Твоя? — спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.

Тот молча кивнул.

— Успел хоть на шишку посадить напоследок?

Воробьев враждебно вскинул на него глаза.

— Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет — есть еще нормальные пацаны, оприходуют твою телку, — осклабился тот. — Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку — вот так! Вот так! — от души с размаху показал он. — За себя и за того парня!

Мальчишка не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, со злобным удовольствием зудел над ухом:

— Теперь два года вас на пару будут драть — тебя там товарищ сержант раком поставит, а ее тут во все щели отбалуют — вот так! Вот так!..

— Это что? — Изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.

— Краски, товарищ капитан, — спокойно ответил тот.

Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.

— Ты что там рисовать собрался, воин, — колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!

— Джоконда! — крикнул кто-то, и вся толпа с готовностью захохотала. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.

Воробьев шел, почти бежал по коридору. Рыжий не отставал ни на шаг.

— А ты что думал, Воробей, — ждать будет? «Письмецо солдатское в простеньком конвертике»… — заржал Чугайнов. — Ты там писулю ей катаешь, сопли по бумаге возишь, а ее тут в два ствола — в хвост и в гриву!

— Слушай! — чуть не плача, обернулся мальчишка. — Что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?

— О, голосок прорезался! — обрадовался Чугайнов. — А что, может, в морду дашь? Ну давай, — подставил он физиономию. — Махни лапкой, пернатый! Ну?.. Чтоб место свое знал по жизни, понял! — с неожиданной ненавистью сказал Чугайнов. — Вот тут у тебя написано, — звучно хлопнул он мальчишку ладонью в лоб, повернулся и пошел прочь.

В большой комнате стояли парикмахерские кресла в два ряда. Солдаты парикмахеры в пижонских наутюженных хэбэшках и вполне штатских прическах наспех, кое-как орудовали машинками. Весь пол был завален волосами, двое призывников сгоняли их щетками и трамбовали в огромный мешок.

www.rulit.me