Онлайн чтение книги Автобиография Бенджамина Франклина The Autobiography of Benjamin Franklin ГЛАВА VIII. Бенджамина франклина книги


Читать онлайн электронную книгу Автобиография Бенджамина Франклина The Autobiography of Benjamin Franklin - ГЛАВА IV бесплатно и без регистрации!

Мы отплыли из Грейвэнда 23 июля 1726 года. Что касается моих путевых впечатлений, то я отсылаю тебя к моему дневнику, где они изложены со всеми подробностями. Пожалуй, самая важная часть дневника — это содержащийся в нем план, который я составил во время плавания на всю свою последующую жизнь. Этот план замечателен тем, что я следовал ему всю свою жизнь до старости.

Мы высадились в Филадельфии 11 октября. Там я нашел различные перемены. Кейс больше не был губернатором, его сменил майор Гордон; я встретил Кейса, когда он прогуливался по городу как простой гражданин. Увидев меня, он, кажется, немного смутился и прошел мимо, не сказав ни слова. Я был бы столь же смущен при встрече с мисс Рид, если бы ее друзья, отчаявшись с полным основанием в моем возвращении по получении моего письма, не уговорили ее выйти замуж за некоего Роджерса, гончара. Свадьба состоялась в мое отсутствие. Но этот брак оказался неудачным, и вскоре она ушла от Роджерса, отказавшись с ним жить и носить его фамилию; говорят, что у него была другая жена. Он был никчемным парнем, хотя и отличным рабочим, что и соблазнило ее друзей. Он залез в долги, бежал в 1727 или 1728 году в Вест-Индию и там умер. Кеймер купил дом получше, лавку с писчебумажными принадлежностями, много новых шрифтов, нанял несколько подручных, среди, которых, однако, не было ни одного опытного, и, по-видимому, затевал большое дело.

Мистер Денхам открыл магазин на Уотер-стрит, где мы разместили свои товары; я прилежно занимался делами, изучал счета и за короткий срок стал специалистом в торговле. Мы жили и столовались вместе: он чистосердечно привязался ко мне и помогал мне своими отеческими советами. Я уважал и любил его, и мы, вероятно, продолжали бы жить вместе весьма счастливо. Но в начале февраля 1727 г., когда мне только что исполнился 21 год, мы оба заболели. Я перенес плеврит, который чуть не унес меня в могилу. Болезнь протекала очень тяжело, я оставил всякую надежду на выздоровление и испытал чувство, близкое к разочарованию, когда начал выздоравливать; я с сожалением думал о том, что теперь рано или поздно мне снова придется вернуться к своей неприятной работе. Не помню, что было у мистера Денхама, но он болел долго, и в конце концов болезнь унесла его. Он оставил мне в знак своего доброго расположения небольшую сумму в форме устного завещания, и я опять остался один-одинешенек на белом свете; магазин перешел к его душеприказчикам, и моя работа под его руководством окончилась.

Мой зять Хомс, живший в то время в Филадельфии, посоветовал мне вернуться к своей профессии, а Кеймер соблазнял меня предложением пойти за большое жалование в управляющие его типографией, чтобы он мог уделять больше внимания своей лавке писчебумажных принадлежностей. Я слышал о нем плохие отзывы в Лондоне от его жены и ее друзей, и мне не хотелось иметь с ним никаких дел. Я искал места клерка в каком-нибудь торговом доме, но, ничего не найдя, снова заключил соглашение с Кеймером. В его типографии было несколько работников: Хью Мередит, тридцатилетний пенсильванец из Уэллса, привычный к деревенской работе, благоразумный, опытный человек, большой любитель чтения, но охотник выпить; Стефан Поттс, молодой деревенский парень, также имевший опыт в сельских работах, с незаурядными способностями, весьма смышленый и острый на язык, но немного ленивый. Кеймер нанял их обоих за необычайно низкую недельную плату, с повышением на шиллинг каждые три месяца, по мере того как они будут совершенствоваться в своем ремесле; ожидание этих будущих высоких заработков удерживало их в его типографии. Мередит должен был работать на печатном станке, а Поттс — в переплетной. Кеймер, по соглашению, должен был обучить их, хотя не знал ни того, ни другого дела; Джон — необузданный ирландец, не приученный ни к какому делу; Кеймер откупил его на четыре года у капитана какого-то корабля и тоже собирался сделать печатником; Джордж Уэбб, оксфордский студент, точно так же откупленный на четыре года Кеймером с намерением сделать его наборщиком (о нем я вскоре скажу), и Давид Гарри, деревенский мальчик, которого он взял в ученики.

Я вскоре понял, что Кеймер предложил мне плату гораздо более высокую, чем он имел обыкновение платить с той целью, чтобы я обучил этих дешевых, неумелых работников; как только я обучу их, он сможет обойтись без меня и сохранит этих работников, связанных с ним контрактом. Однако я, не унывая, приступил к делу, привел в порядок его типографию, которая была очень запущена, и постепенно знакомил его работников с делом и учил их лучше выполнять свои обязанности.

Странно было встретить оксфордского студента в положении наемного слуги. Джорджу Уэббу было не больше 18 лет; он рассказал мне о себе следующее: он родился в Глочестере, окончил начальную школу и выделялся среди школьников своими актерскими способностями, когда они ставили пьесы; он был там членом «клуба остряков» и написал несколько вещиц в прозе и стихах, которые были напечатаны в глочестерских газетах. Оттуда его послали в Оксфорд, где он пробыл около года, но не получил удовлетворения, ибо больше всего ему хотелось попасть в Лондон и стать актером. Наконец, получив свое трехмесячное содержание в размере пятнадцати гиней, он, вместо того чтобы заплатить долги, ушел из города, спрятал свою мантию в зарослях дрока и отправился пешком в Лондон; там, не имея добрых друзей, которые могли бы помочь ему советом, он попал в дурную компанию; вскоре он потратил все свои гинеи и, не сумев проникнуть в круг актеров, совсем обеднел, заложил свою одежду и голодал. Когда он, голодный, ходил по улицам, не зная, что ему делать, вербовщик матросов сунул ему в руку листок, предлагающий немедленную помощь и содержание тому, кто обяжется службой в Америке. Он не задумываясь пошел, подписал контракт, был посажен на корабль и отправлен в Америку; он ни строки не написал своим друзьям о своей участи. Это был веселый, остроумный юноша с прекрасным характером, приятный товарищ, но до крайности ленивый, беспечный и опрометчивый.

Ирландец Джон вскоре убежал; с оставшимися у меня установились прекрасные отношения; все они уважали меня, особенно после того, как убедились, что Кеймер неспособен их обучить, а от меня они каждый день чему-то учатся. Я заводил новые знакомства среди культурных людей города. Мы никогда не работали по субботам (это был день отдыха Кеймера), так что у меня было два дня в неделю для чтения. Сам Кеймер обращался со мной очень вежливо и казался внимательным ко мне. Ничто теперь меня не тревожило, кроме долга Вернону, который я еще не был в состоянии выплатить, так как до сих пор с трудом сводил концы с концами при строжайшей экономии. Он, однако, был так добр, что не напоминал мне об этом долге.

Наша типография часто нуждалась в литерах, а в Америке не было словолитни; я видел, как отливают шрифты у Джемса в Лондоне, но я не обращал большого внимания на то, как это делается; однако я придумал литейную форму и, использовав литеры, которые применялись нами в качестве пунсонов,[13] Пунсон  — вырезанное из стали выпуклое изображение, которым выдавливают на меди матрицу для отливки шрифта. отлил матрицы из свинца и, таким образом, нашел сносный выход из всех наших затруднений. Я также при случае выполнял граверные работы, делал чернила, работал в лавке и, короче говоря, был в полном смысле слова мастером на все руки.

Но, как я ни был полезен, я начал замечать, что в моих услугах с каждым днем все меньше нуждаются, так как другие рабочие набивают руку в своем деле; при уплате моего жалованья за второй квартал Кеймер дал мне понять, что ему трудно платить такую большую сумму, и, по-видимому, думал, что я попрошу ее снизить. Он постепенно становился менее вежливым, больше показывал себя хозяином, часто, находил недостатки, придирался и, казалось, готов был прорваться. Но я терпеливо переносил все это, думая, что его поведение отчасти объясняется стеснительными обстоятельствами. Наконец, сущий пустяк привел к разрыву между нами: на улице поднялся сильный шум, и я выглянул в окно, чтобы узнать, в чем дело. Кеймер, стоявший во дворе, взглянул вверх и, увидев меня, громко и резко напомнил мне о моей работе, добавив несколько упреков, которые оскорбили меня главным образом потому, что были сказаны при людях; все соседи, выглянувшие из окон по той же причине, что и я, слышали, как со мной обращаются. Кеймер немедленно поднялся в типографию, снова набросился на меня с упреками, с обеих сторон было сказано немало резкостей, он сделал мне предупреждение об увольнении через 3 месяца, как было условлено, добавив, что он желал бы сократить этот срок. Я сказал, что это его желание излишне, так как я покину его немедленно и, взяв шляпу, вышел, попросив Мередита, которого встретил внизу, позаботиться об оставленных мною вещах и принести их ко мне на квартиру. Мередит пришел вечером, и мы с ним обсудили мои дела. Он очень сожалел о моем уходе и особенно о том, что я ушел из типографии в то время, когда он должен был в ней оставаться. Он отговорил меня от возвращения на родину, о чем я начал подумывать; он напомнил мне, что Кеймер запутался в долгах, что его кредиторы начинают терять терпение; что его лавка находится в жалком состоянии, так как он часто продает без прибыли, ради наличных денег, и доверяет в кредит, не ведя учета; что он, следовательно, должен разориться, а это откроет вакансию, которой я смогу воспользоваться. Я возразил, что у меня нет для этого средств. Тогда он дал мне понять, что его отец очень высокого мнения обо мне, и что на основании некоторых разговоров между ними он не сомневается, что отец ссудит меня деньгами для устройства, если я вступлю в долю с сыном. «Мой срок у Кеймера, — сказал он — кончается весной; к этому времени мы сможем получить печатный станок и шрифты из Лондона. Я понимаю, что я не специалист, но если желаете, то соединим ваши знания и мой капитал и будем делить прибыли поровну».

Это предложение было приемлемо для меня, и я согласился.

Отец Мередита был в городе и одобрил это дело, тем более что, как он сказал, я имел большое влияние на его сына: благодаря мне он уже давно воздерживался от выпивки. Отец надеялся, что, когда мы будем так тесно связаны, я смогу окончательно отучить его от этой дурной привычки.

Я передал отцу Мередита опись необходимого оборудования, а он передал ее купцу; все это было заказано, мы решили держать дело в тайне, пока не прибудет оборудование, а на это время я должен был попытаться найти работу в другой типографии. Но я не нашел там вакансии и оставался праздным в течение нескольких дней. Между тем Кеймеру представилась возможность получить заказ на печатание бумажных денег в Нью-Джерси. Для этого были необходимы гравировальные доски и различные шрифты, что сделать мог только я; опасаясь, что Бредфорд пригласит меня и отобьет у него заказ, он послал мне очень любезное письмо, где писал, что старые друзья не должны расставаться из-за нескольких слов, сказанных в порыве раздражительности, и просил меня вернуться. Мередит уговорил меня согласиться, так как это дало бы ему возможность повышать свою квалификацию под моим постоянным руководством; итак, я вернулся, и все пошло глаже, чем до этого эпизода. Работа из Нью-Джерси была заказана, я изобрел для нее печатный станок с медной гравировальной доской — первый в Америке; я вырезал несколько орнаментов и штампов для банкнот. Мы поехали вместе с Кеймером в Берлингтон, где я удовлетворительно выполнил работу, а он получил такую большую сумму, которая на некоторое время спасла его от краха.

В Берлингтоне я познакомился со многими видными людьми провинции Нью-Джерси. Некоторые из них были членами комиссии, назначенной собранием, чтобы следить за печатанием и заботиться о том, чтобы не было напечатано больше банкнот, чем повелевал закон. Поэтому они постоянно появлялись среди нас; обычно каждый приводил с собой одного или двух друзей для компании. Я был гораздо более начитан и развит, чем Кеймер; очевидно, по этой причине они предпочитали беседовать со мной. Они приглашали меня к себе, познакомили со своими друзьями и были со мной очень любезны, в то время как Кеймер оставался в тени, хотя он и был хозяином. По правде сказать, это был странный человек; в нем соединялись такие черты, как незнание общественной жизни, страсть резко противоречить общепринятым мнениям, неряшливость, доходящая до крайней неопрятности, энтузиазм в некоторых вопросах религии и в довершение всего некоторая склонность к мошенничеству.

Мы пробыли там около трех месяцев, и за это время список моих друзей пополнился именами судьи Аллена, секретаря провинции Сэмюэля Бастилла, Исаака Пирсона, Джозефа Купера и нескольких Смитов, членов собрания, а также Исаака Декау, главного землемера. Этот последний был умный, прозорливый старик; он рассказал мне, что начал свою деятельность с того, что в юности месил глину для кирпичников, научился писать уже взрослым, носил измерительные приборы для землемеров, которые научили его производить землемерные работы, и теперь благодаря своему трудолюбию составил хорошее состояние. Он сказал мне: «Я предвижу, что вы вскоре вытесните этого человека из его дела и составите себе на этом поприще состояние в Филадельфии». В то время он еще ничего не знал о моем намерении начать дело там или где-либо в другом месте. Эти друзья впоследствии были для меня очень полезны, а иногда и я для них. Всё они на всю жизнь сохранили прекрасное отношение ко мне.

Прежде чем говорить о моем появлении в обществе в качестве самостоятельного предпринимателя, я хотел бы рассказать тебе о моем образе мыслей в то время, о моих принципах и правилах морали, чтобы ты мог увидеть, насколько они повлияли на все последующие события моей жизни. Мои родители рано начали заниматься моим религиозным воспитанием и в течение всего моего детства воспитывали меня в строго диссидентском духе. Но когда мне было около пятнадцати лет, я начал сомневаться в целом ряде пунктов, которые оспаривались в нескольких прочитанных мною книгах, и, наконец, стал сомневаться в самом откровении. В мои руки попало несколько книг, направленных против деизма; кажется, в них излагается сущность проповедей, читавшихся на лекциях Бойля. Эти книги оказали на меня действие, совершенно обратное тому, для которого они предназначались: аргументы деистов, которые приводились для опровержения, показались мне гораздо сильнее, чем сами опровержения; короче говоря, я вскоре стал самым настоящим деистом. Мои доводы совратили других, особенно Коллинса и Ралфа. Но после того, как оба они причинили мне много зла без малейших угрызений совести, после того, как я задумался над поведением Кейса (который также был вольнодумцем) по отношению ко мне и над своим собственным поведением по отношению к Вернону и мисс Рид, которое по временам меня очень мучило, я начал подозревать, что это учение, может быть и правильное, но не очень полезное. Я вспомнил свой лондонский памфлет, напечатанный в 1725 году . Эпиграфом к нему я избрал следующие строки Драйдена:

Все справедливо, что ни есть.

Но люди подслеповатые лишь только часть цепи.

В ее ближайших звеньях видеть могут.

Их взор недостает до стрелки тех весов,

Что сверху все приводит в равновесье.

В этом памфлете, исходя из атрибутов бога — его бесконечной мудрости, благости и всемогущества, — я доказывал, что в мире не может быть зла и что порок и добродетель — это пустые слова, в действительности же таких вещей вовсе не существует. Теперь этот памфлет показался мне далеко не таким умным и совершенным, каким представлялся ранее. Я начал задумываться, не вкралась ли в мою аргументацию какая-нибудь незамеченная ошибка, которая повела к ложным выводам, как это часто бывает в метафизических рассуждениях.

Постепенно я начал убеждаться, что истина, искренность и честность в отношениях между людьми имеют громадное значение для счастья жизни, и я написал максимы поведения, которые сохранились в моем дневнике, чтобы следовать им в течение всей своей жизни. Откровение как таковое, действительно, не имело для меня самодовлеющего значения; но я пришел к мнению, что хотя определенные действия могут и не быть плохими только потому, что они им запрещаются, или не быть хорошими только потому, что они им предписываются; однако вероятно, что эти действия могли быть запрещены, потому что они плохи для нас, или предписаны, потому что они полезны нам по своей собственной природе, при учете всех обстоятельств. И это убеждение, кому бы я ни был им обязан — провидению или ангелу-хранителю, или случайному благоприятному стечению обстоятельств, или всему этому вместе, — сохранило меня в эти опасные годы юности в рискованных положениях, в которые я нередко попадал среди чужестранцев, вдали от надзора и советов моего отца, от намеренных, грубо безнравственных и несправедливых поступков, которых можно было бы ожидать в связи с отсутствием у меня религиозного чувства. Я говорю «намеренных», потому что те случаи, о которых я упоминал, заключали в себе какую-то неизбежность, обусловленную моей молодостью, неопытностью или мошенничеством других. Следовательно, я вступал в жизнь со сносным характером, я оценил это в себе и решил сохранить.

Вскоре после нашего возвращения в Филадельфию прибыли новые шрифты из Лондона. Мы рассчитались с Кеймером и расстались с ним полюбовно прежде, чем он узнал о наших планах. Мы нашли дом, сдававшийся в наем недалеко от рынка, и сняли его. Чтобы уменьшить арендную плату, которая тогда составляла всего двадцать четыре фунта в год, хотя я слышал, что с тех пор она поднялась до семидесяти, мы взяли жильца — стекольщика Томаса Годфрея с семьей; они должны были платить значительную часть арендной платы, и мы у них столовались. Едва мы успели распаковать литеры и привести в порядок печатный станок, как Джордж Хауз, мой знакомый, привел к нам повстречавшегося ему крестьянина, который искал типографию. Мы были тогда совершенно без денег, так как все наши средства пошли на покупку множества необходимых вещей. Поэтому пять шиллингов, полученные от крестьянина, — первый плод нашей деятельности, к тому же столь своевременный, — доставил мне так много радости, как ни одна крона, заработанная впоследствии, а чувство благодарности, которое я испытал тогда по отношению к Хаузу, не раз побуждало меня оказывать помощь молодым начинателям, может быть, в большей степени, чем я был бы склонен, не будь этого случая.

В каждой стране есть вороны, которые занимаются тем, что предвещают ее гибель. Один такой ворон жил и в Филадельфии, — представительный пожилой человек с глубокомысленным взглядом и с очень степенной манерой говорить; его звали Самюэль Майкл. Этот джентльмен, с которым я совершенно не был знаком, остановил меня однажды у моей двери и спросил, не тот ли я молодой человек, который недавно открыл новую типографию? Получив утвердительный ответ, он сказал, что весьма за меня опечален, потому что это дорогостоящее предприятие, а вложенные средства несомненно будут потеряны, ибо Филадельфия — гиблое место, люди здесь уже наполовину банкроты или близки к этому; все признаки противоположного, например, новые постройки и рост ренты, являются, по его твердому мнению, ложными, ибо в действительности именно они-то и разорят нас. Затем он так подробно рассказал мне о несчастьях, существующих в настоящее время или ожидаемых в ближайшем будущем, что оставил меня в довольно-таки меланхолическом настроении. Знай я его раньше, чем начал это дело, я, весьма вероятно, отказался бы от своей затеи. Эта личность продолжала жить в этом «гиблом месте» и проповедовать в том же духе. В течение многих лет он отказывался покупать здесь дом, потому что «все было готово рухнуть»; и, наконец, я имел удовольствие видеть, как он заплатил за дом в пять раз дороже, чем мог бы заплатить в то время, когда только начал каркать.

librebook.me

Читать онлайн "Жизнь Бенджамина Франклина. Автобиография" автора Франклин Бенджамин - RuLit

Бенджамин Франклин

Жизнь Бенджамина Франклина

АВТОБИОГРАФИЯ

Дорогой сын!

Я всегда любил собирать сведения о своих предках. Ты, вероятно, помнишь, как я расспрашивал всех своих находившихся в живых родственников, когда ты был вместе со мной в Англии, и как я ради этого предпринял целое путешествие. Предполагая, что и тебе тоже будет небезынтересно узнать обстоятельства моей жизни, многие из которых тебе неизвестны, и предвкушая наслаждение, которое я получу от нескольких недель ничем не нарушаемого досуга, я сажусь за стол и принимаюсь за писание. Имеются, кроме того, и некоторые другие причины, побуждающие меня взяться за перо. Хотя по своему происхождению я не был ни богат, ни знатен и первые годы моей жизни прошли в бедности и безвестности, я достиг выдающегося положения и стал в некотором роде знаменитостью. Удача мне неизменно сопутствовала даже в позднейший период моей жизни, а поэтому не исключена возможность, что мои потомки захотят узнать, какими способами я этого достиг и почему с помощью провидения все для меня так счастливо сложилось. Кто знает, вдруг они, находясь в подобных же обстоятельствах, станут подражать моим действиям.

Когда я раздумываю над своей удачей, — а я это делаю частенько, — то мне иногда хочется сказать, что, будь у меня свобода выбора, я бы не возражал снова прожить ту же жизнь с начала и до конца; мне только хотелось бы воспользоваться преимуществом, которым обладают писатели: выпуская второе издание, они исправляют в нем ошибки, допущенные в первом. Вот и мне тоже хочется заменить некоторые эпизоды, поставив лучшее на место худшего. И все же и при невозможности осуществить это я все равно согласился бы снова начать ту же жизнь. Но поскольку рассчитывать на подобное повторение не приходится, то, очевидно, лучший способ вернуть прошлое — это припомнить все пережитое; а для того, чтобы воспоминания дольше сохранились, их лучше изложить на бумаге.

Проводя свое время подобным образом, я уступаю присущей старикам склонности поговорить о себе и о своих делах; но я буду наслаждаться этим, не докучая тем, кто из уважения к моему возрасту мог бы считать себя обязанными меня слушать, в их воле будет, читать меня или не читать. И, наконец (я могу в этом признаться, так как даже если бы я и стал отрицать, то мне никто не поверил бы), что я в немалой степени удовлетворю свое тщеславие. В самом деле, мне ни разу не случалось слышать или видеть вступительную фразу «Безо всякого тщеславия я могу сказать» и т.п. без того, чтобы за этим сейчас же не следовало какое-либо тщеславное заявление. Большинство людей не терпит тщеславия в своих ближних, независимо от того, какой долей его они сами обладают; но я отдаю ему должное всякий раз, когда с ним сталкиваюсь, будучи убежден, что тщеславие часто приносит пользу тому, кто им обладает, равно как и другим, находящимся в сфере его действия; в силу чего во многих случаях было бы не совсем бессмысленно, если бы человек благодарил бога за свое тщеславие, равно как и за прочие щедроты.

Сказав о боге, я хочу со всем смирением признать, что то благополучие моей прошлой жизни, о котором я говорил, я отношу за счет его божественного провидения, умудрившего меня использовать те средства, к которым я прибегал, и принесшему мне удачу. Вера в это вселяет в меня надежду, однако я не должен уповать, что милость эта и в дальнейшем будет проявляться в отношении меня, сохраняя мое счастье, или что мне будут даны силы перенести роковую перемену судьбы, которая может постичь меня, как постигала и других; что мне сулит будущее, известно только тому, кто может благословлять нас даже в наших бедствиях.

Из некоторых заметок, переданных мне как-то одним из моих дядей, тоже питавшим слабость к собиранию семейных историй, мне стали известны кое-какие подробности о наших предках. Я узнал, что они жили в той же деревне Эктон в Нортгемптоншире, владея участком примерно в 30 акров по крайней мере триста лет, в точности же установить, насколько дольше они там жили, не представляется возможным.

Этого небольшого участка было бы недостаточно, чтобы их прокормить, если бы они не занимались кузнечным ремеслом, передававшимся в семье по наследству. Обычай этот сохранился еще и во времена моего дяди. Старшего сына неизменно обучали кузнечному делу, и как мой дядя, так и мой отец последовали этому в отношении своих сыновей. Проштудировав церковные книги в Эктоне, я проследил браки и смерти в нашем роду только до 1555 года, так как до этого времени книги не велись. Из этих книг мне, однако, удалось узнать, что я являюсь младшим сыном младшего сына, который в свою очередь также был младшим сыном младшего сына, и так на протяжении пяти поколений. Мой прадед Томас, родившийся в 1598 году, жил в Эктоне до тех пор, пока мог заниматься своим ремеслом. Когда же старость вынудила его уйти на покой, он переехал в Бэнбери в Оксфордшире, где поселился в доме своего сына Джона, у которого проходил ученичество мой отец. Там же он и скончался, там его и похоронили. Мы видели его надгробие в 1758 году. Старший его сын Томас жил в доме в Эктоне и оставил его вместе с землей своей единственной дочери, муж которой, некто Фишер, продал дом и участок господину Истеду, нынешнему владельцу поместья. У моего деда было четверо сыновей, достигших зрелого возраста, а именно: Том, Джон, Бенджамин и Джозайа. В настоящее время мой архив находится далеко от меня, и я перескажу тебе находящиеся в нем бумаги по памяти; а если за время моего отсутствия они не потеряются, то ты найдешь там еще целый ряд дополнительных сведений.

Томас, мой старший дядя, готовился к тому, чтобы пойти по стопам своего отца и стать кузнецом, но так как он обладал недюжинными способностями, то его, как и всех его братьев, поощрял к учению эсквайр Палмер, самый влиятельный обитатель прихода. Томас сделался адвокатом и занял видное положение в графстве; он принимал самое деятельное участие во всех общественных начинаниях как графства, так и города Нортгемптона, не говоря уж о его родной деревне, где многие были ему сродни; его очень отличал лорд Галифакс, оказывавший ему покровительство. Он скончался в 1702 году, 6 января, ровно за четыре года до моего рождения. Мне вспоминается, что когда несколько стариков, которые его хорошо знали, описывали его характер, то тебя очень поразил их рассказ, так как тебе многое напомнило меня. «Умри он, — сказал ты, — четырьмя годами позже в тот же день, то можно было бы предположить переселение душ».

Джон, мой следующий дядя, обучался ремеслу красильщика, если мне не изменяет память, красильщика шерсти. Бенджамин должен был стать красильщиком шелка и обучался этому ремеслу в Лондоне. Он был недюжинным человеком. Я помню, когда я был мальчиком, он приехал к моему отцу в Бостон и прожил в нашем доме несколько лет. Они с отцом всегда были очень дружны, и я был его крестником. Он дожил до глубокой старости. После него осталось два больших тома рукописей стихов его собственного сочинения. Это были стихи на случай, обращенные к его друзьям. Он изобрел собственную систему стенографии и обучил меня этой системе, но так как я в ней не практиковался, то я ее позабыл. Он был весьма благочестив и старательно посещал проповеди лучших проповедников. Эти проповеди он записывал по своему методу, и их у него набралось несколько томов.

Он также питал большую тягу к политике, даже, пожалуй, слишком большую для своего общественного положения. В мои руки недавно попало в Лондоне собрание всех важнейших политических брошюр по различным вопросам, которое он составил в период 1641–1717 гг. Многих томов, как явствует из нумерации, недостает, но все же сохранилось восемь томов ин фолио и двадцать ин кварто и ин октаво. Они попали в руки одного торговца старыми книгами, который их приобрел, зная мое имя, и принес мне. По-видимому, мой дядя оставил их здесь, когда лет пятьдесят назад отправился в Америку. Я обнаружил на полях ряд его пометок. Внук его, Сэмюэль Франклин, все еще живет в Бостоне.

Наше незнатное семейство рано примкнуло к Реформации. Наши предки оставались протестантами во время правления королевы Марии, когда они иногда подвергались опасности из-за своих выступлений против папистов.[1] У них была английская библия и, для того чтобы надежно спрятать ее в безопасном месте, ее прикрепили тесьмой под обивкой складного стула. Когда мой прапрадед хотел почитать ее своей семье, он перевертывал складной стул у себя на коленях, а затем листал страницы под тесьмой. Кто-нибудь из детей всегда стоял у дверей, чтобы подать знак при приближении судебного пристава, являвшегося чиновником духовного суда. Тогда стул перевертывали и ставили на ножки, и библия, как и прежде, оставалась в своем укрытии. Об этом мне рассказывал мой дядя Бенджамин. Вся семья продолжала пребывать в лоне англиканской церкви примерно до конца правления Карла II, когда некоторые священнослужители были изгнаны за неподчинение уставам англиканской церкви и за то, что они устраивали тайные религиозные собрания в Нортгемптоне. Мой дядя Бенджамин и мой отец Джозайа примкнули к ним и сохраняли им верность до конца жизни. Остальные члены семьи остались в лоне епископальной церкви.

вернуться

В 30-х годах XVI в. королем Генрихом VIII в Англии была проведена церковная реформация. В царствование Марии Тюдор (1553–1558) произошла кратковременная реставрация католицизма. Организация англиканской церкви была полностью закончена при королеве Елизавете (1558–1603).

www.rulit.me

Жизнь Бенджамина Франклина. Автобиография читать онлайн, Франклин Бенджамин

Annotation

Личность Франклина неотделима от его текстов, а тексты — от исторических событий, активным участником которых он являлся.

«Автобиография» является одним из наиболее известных текстов мыслителя. Она была начата в 1771 г., а опубликована в 1791. Первый русский перевод появился уже в 1799 г. Он был сделан Андреем Тургеневым. Франклиновский текст повествует только о первой половине жизни мыслителя и заканчивается 1757 г. Он интересен прежде всего тем, что мыслитель описывает этапы своего формирования и становления как личности.

Франклин безусловно принадлежал к тем богато одаренным натурам для которых обстоятельства всегда бывают благоприятными. Если они способствуют реализации его целей, то позволяют добиться успеха в необыкновенно короткий срок, если препятствуют — то формируют характер и закаляют волю. События его жизни показывают, что любой вид деятельности, любая отрасль знания может быть освоена человеком с пытливым умом и кипучей энергией.

Бенджамин Франклин

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА ХII

ЖИЗНЬ ВЕНИАМИНА ФРАНКЛИНА

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Примечания, на которые надо проставить ссылки

Бенджамин Франклин

Жизнь Бенджамина Франклина

АВТОБИОГРАФИЯ

ГЛАВА I

Дорогой сын!

Я всегда любил собирать сведения о своих предках. Ты, вероятно, помнишь, как я расспрашивал всех своих находившихся в живых родственников, когда ты был вместе со мной в Англии, и как я ради этого предпринял целое путешествие. Предполагая, что и тебе тоже будет небезынтересно узнать обстоятельства моей жизни, многие из которых тебе неизвестны, и предвкушая наслаждение, которое я получу от нескольких недель ничем не нарушаемого досуга, я сажусь за стол и принимаюсь за писание. Имеются, кроме того, и некоторые другие причины, побуждающие меня взяться за перо. Хотя по своему происхождению я не был ни богат, ни знатен и первые годы моей жизни прошли в бедности и безвестности, я достиг выдающегося положения и стал в некотором роде знаменитостью. Удача мне неизменно сопутствовала даже в позднейший период моей жизни, а поэтому не исключена возможность, что мои потомки захотят узнать, какими способами я этого достиг и почему с помощью провидения все для меня так счастливо сложилось. Кто знает, вдруг они, находясь в подобных же обстоятельствах, станут подражать моим действиям.

Когда я раздумываю над своей удачей, — а я это делаю частенько, — то мне иногда хочется сказать, что, будь у меня свобода выбора, я бы не возражал снова прожить ту же жизнь с начала и до конца; мне только хотелось бы воспользоваться преимуществом, которым обладают писатели: выпуская второе издание, они исправляют в нем ошибки, допущенные в первом. Вот и мне тоже хочется заменить некоторые эпизоды, поставив лучшее на место худшего. И все же и при невозможности осуществить это я все равно согласился бы снова начать ту же жизнь. Но поскольку рассчитывать на подобное повторение не приходится, то, очевидно, лучший способ вернуть прошлое — это припомнить все пережитое; а для того, чтобы воспоминания дольше сохранились, их лучше изложить на бумаге.

Проводя свое время подобным образом, я уступаю присущей старикам склонности поговорить о себе и о своих делах; но я буду наслаждаться этим, не докучая тем, кто из уважения к моему возрасту мог бы считать себя обязанными меня слушать, в их воле будет, читать меня или не читать. И, наконец (я могу в этом признаться, так как даже если бы я и стал отрицать, то мне никто не поверил бы), что я в немалой степени удовлетворю свое тщеславие. В самом деле, мне ни разу не случалось слышать или видеть вступительную фразу «Безо всякого тщеславия я могу сказать» и т.п. без того, чтобы за этим сейчас же не следовало какое-либо тщеславное заявление. Большинство людей не терпит тщеславия в своих ближних, независимо от того, какой долей его они сами обладают; но я отдаю ему должное всякий раз, когда с ним сталкиваюсь, будучи убежден, что тщеславие часто приносит пользу тому, кто им обладает, равно как и другим, находящимся в сфере его действия; в силу чего во многих случаях было бы не совсем бессмысленно, если бы человек благодарил бога за свое тщеславие, равно как и за прочие щедроты.

Сказав о боге, я хочу со всем смирением признать, что то благополучие моей прошлой жизни, о котором я говорил, я отношу за счет его божественного провидения, умудрившего меня использовать те средства, к которым я прибегал, и принесшему мне удачу. Вера в это вселяет в меня надежду, однако я не должен уповать, что милость эта и в дальнейшем будет проявляться в отношении меня, сохраняя мое счастье, или что мне будут даны силы перенести роковую перемену судьбы, которая может постичь меня, как постигала и других; что мне сулит будущее, известно только тому, кто может благословлять нас даже в наших бедствиях.

Из некоторых заметок, переданных мне как-то одним из моих дядей, тоже питавшим слабость к собиранию семейных историй, мне стали известны кое-какие подробности о наших предках. Я узнал, что они жили в той же деревне Эктон в Нортгемптоншире, владея участком примерно в 30 акров по крайней мере триста лет, в точности же установить, насколько дольше они там жили, не представляется возможным.

Этого небольшого участка было бы недостаточно, чтобы их прокормить, если бы они не занимались кузнечным ремеслом, передававшимся в семье по наследству. Обычай этот сохранился еще и во времена моего дяди. Старшего сына неизменно обучали кузнечному делу, и как мой дядя, так и мой отец последовали этому в отношении своих сыновей. Проштудировав церковные книги в Эктоне, я проследил браки и смерти в нашем роду только до 1555 года, так как до этого времени книги не велись. Из этих книг мне, однако, удалось узнать, что я являюсь младшим сыном младшего сына, который в свою очередь также был младшим сыном младшего сына, и так на протяжении пяти поколений. Мой прадед Томас, родившийся в 1598 году, жил в Эктоне до тех пор, пока мог заниматься своим ремеслом. Когда же старость вынудила его уйти на покой, он переехал в Бэнбери в Оксфордшире, где поселился в доме своего сына Джона, у которого проходил ученичество мой отец. Там же он и скончался, там его и похоронили. Мы видели его надгробие в 1758 году. Старший его сын Томас жил в доме в Эктоне и оставил его вместе с землей своей единственной дочери, муж которой, некто Фишер, продал дом и участок господину Истеду, нынешнему владельцу поместья. У моего деда было четверо сыновей, достигших зрелого возраста, а именно: Том, Джон, Бенджамин и Джозайа. В настоящее время мой архив находится далеко от меня, и я перескажу тебе находящиеся в нем бумаги по памяти; а если за время моего отсутствия они не потеряются, то ты найдешь там еще целый ряд дополнительных сведений.

Томас, мой старший дядя, готовился к тому, чтобы пойти по стопам своего отца и стать кузнецом, но так как он обладал недюжинными способностями, то его, как и всех его братьев, поощрял к учению эсквайр Палмер, самый влиятельный обитатель прихода. Томас сделался адвокатом и занял видное положение в графстве; он принимал самое деятельное участие во всех общественных начинаниях как графства, так и города Нортгемптона, не говоря уж о его родной деревне, где многие были ему сродни; его очень отличал лорд Галифакс, оказывавший ему покровительство. Он скончался в 1702 году, 6 января, ровно за четыре года до моего рождения. Мне вспоминается, что когда несколько стариков, которые его хорошо знали, описывали его характер, то тебя очень поразил их рассказ, так как тебе многое напомнило меня. «Умри он, — сказал ты, — четырьмя годами позже в тот же день, то можно было бы предположить переселение душ».

Джон, мой следующий дядя, обучался ремеслу красильщика, если мне не изменяет память, красильщика шерсти. Бенджамин должен был стать красильщиком шелка и обучался этому ремеслу в Лондоне. Он был недюжинным человеком. Я помню, когда я был мальчиком, он приехал к моему отцу в Бостон и прожил в нашем доме несколько лет. Они с отцом всегда были очень дружны, и я был его крестником. Он дожил до глубокой старости. После него осталось два больших тома рукописей стихов его собственного сочинения. Это были стихи на случай, обращенные к его друзьям. Он изобрел собственную систему стенографии и обучил меня этой системе, но так как я в ней не практиковался, то я ее позабыл. Он был весьма благочестив и старательно посещал проповеди лучших проповедников. Эти проповеди он записывал по своему методу, и их у него набралось несколько томов.

Он также питал большую тягу к политике, даже, пожалуй, слишком большую для своего общественного положения. В мои руки недавно попало в Лондоне собрание всех важнейших политических брошюр по различным вопросам, которое он составил в период 1641–1717 гг. Многих томов, как явствует из нумерации, недостает, но все же сохранилось восемь томов ин фолио и двадцать ин кварто и ин октаво. Они попали в руки одного торговца старыми книгами, который их приобрел, зная мое имя, и принес мне. По-видимому, мой дядя оставил их здесь, когда лет пятьдесят назад отправился в Америку. Я обнаружил на полях ряд его пометок. Внук его, Сэмюэль Франклин, все еще живет в Бостоне.

Наше незнатное семейство рано примкнуло к Реформации. Наши предки оставались протестантами во время прав ...

knigogid.ru

Read: Биография Бенджамина Франклина или как изменить себя ..

Совсем недавно мы с моим мужем увлеченно читали книгу о биографии Бенджамина Франклина. Это интересная история просто захватила нас.18 век, проблемы, вопросы, нехватка времени...все также как у нас. Все тоже. А ведь не было тогда этого чуда техники в виде сотового телефона для связи, самолета для перелета через океан, компьютера для печати статей в своем блоге:-).И Бенджамин все это делал! Делал гораздо дольше чем мы сейчас. Например: его путь в Филадельфию из Бостона составил две недели, во время которого он скитался голодный и изнеможденный от пешей ходьбы, гребле на лодке и прочих препятствий на его пути. Все это время никто из его родственников ничего не знал о нем.Но очень скоро этот почти "бомж" организовал свою типографию, женился и достиг высот в общественном положении...Стал политическим деятелем и ученым всего с двумя классами образования. Но конечно, до этого на его жизнь выпало массу испытаний. Которые кстати совершенно анологичны тем, с чем сейчас приходится сталкиваться и нам в этом "современном" мире.Бенджамин...кстати, если Вы не знаете кто это. А в этом нет ничего удивительно. Ведь в нашем мире информации так много, что просто невозможно все удержать в голове:-). То я рекомендую прочитать в Википедии .

Что меня заитересовало больше всего - это его методика, которую он решил применять для того чтобы стать таким, каким он хочет. Для этого он написал 13 добродетелей, каждую из которых Бенджамин решил тренировать по недели. У него был специальный календарик, в котором он отмечал результаты тренировки добродетели за пройденную неделю. Если он считал, что результаты были неудовлетворительными, то продолжал тренировать добродетель на следующей недели. Так, например, самой сложной добродетелью стал для него порядок, порядок не только в смысле порядка в доме, но и в голове, мыслях и делах. Еще одной интересной добродетелью было воздержание, Бенджамин всегда ел умеренно. Многие другие добродетели, такие как решительность, молчание, трудолюбие, искренность и справедливоть, наверняка будут полезны каждому здравомыслящему человеку, живущему и сейчас. Его метод лег в основу многих современных книг известных авторов, таких как Стивен Кови "Фокус достижение приорететных целей", Джон Кехо "Деньги, успех и вы", Робин Шарма и проч., о которых я рассказывала или еще напишу в этом блоге!Его метод меня вдохновил на создание нечто подобного для себя с описанием всех тех добродетелей, которые я считаю необходимы мне для максимально эффективной жизни. Желаю и Вам найти эти самые важные для Вас черты, благодаря которым Вы бы смогли стать более совршенным...А пока рекомендую читать книгу с автобиографией Бенджамина Франклина, ссылка на которую ниже:Автобиография Бенджамина Франклина.

kniga-read.blogspot.com

Читать онлайн электронную книгу Автобиография Бенджамина Франклина The Autobiography of Benjamin Franklin - ГЛАВА VIII бесплатно и без регистрации!

В 1739 году к нам прибыл из Ирландии достопочтенный мистер Уайтфилд, прославившийся там как странствующий проповедник. Сначала ему было разрешено проповедовать в некоторых из наших церквей, но он пришелся не по душе духовенству, и оно очень скоро лишило его кафедры, так что он был вынужден проповедовать в окрестностях города. На его проповеди стекалось множество людей всех сект и вероисповеданий. Я тоже был в их числе. Меня всегда наводило на размышления необычайное влияние его ораторского искусства на слушателей, которые восхищались им и уважали его, хотя обычно он обличал их, называя «полу животными и полу дьяволами». Вскоре в образе жизни населения нашего города произошла поразительная перемена. Если раньше о религии не думали или были к ней безразличны, то теперь, казалось, весь свет стал религиозным; вечером нельзя было пройти по улицам города, чтобы не услышать пения псалмов, доносившегося из каждого дома.

Собираться на открытом воздухе в любую погоду было неудобно, и потому скоро было решено построить дом для собраний. Были назначены лица для сбора пожертвований, и за короткое время были собраны суммы, достаточные для покупки земли и постройки здания в сто футов длины и семьдесят футов ширины, т.е. размером примерно с Вестминстер холл. Работы велись с таким увлечением, что были завершены гораздо раньше, чем предполагалось. Дом и земля, порученные попечителям, могли быть использованы любым проповедником любых религиозных убеждений, который пожелал бы что-либо сказать жителям Филадельфии; ведь целью постройки было не обслуживание какой-либо отдельной секты, а всего населения в целом, так что, даже если бы константинопольские муфтии пожелали послать миссионера, чтобы проповедовать нам магометанство, то он нашел бы кафедру к своим услугам.

Покинув Филадельфию, мистер Уайтфилд проповедовал во всех колониях вплоть до Георгии. Заселение этой провинции началось недавно, но ее первыми жителями были не крепкие, трудолюбивые крестьяне, привычные к сельскохозяйственным работам — единственно пригодные для этой цели люди, а семьи разорившихся лавочников и других несостоятельных должников; среди них было много ленивых бездельников, выпущенных из тюрем. Попав в леса, все эти люди, не умеющие расчищать землю и неспособные переносить трудности нового поселения, гибли в огромном количестве, оставляя без всяких средств множество беспомощных детей. При виде их жалкого положения в великодушном сердце мистера Уайтфилда родилась мысль построить сиротский дом для содержания и воспитания таких детей. Вернувшись на север, он стал в своих проповедях призывать население к участию в этом добром деле и собрал большие пожертвования, ибо его красноречие обладало чудесной властью над сердцами и кошельками слушателей, примером чему могу служить я сам. Я не возражал против этого проекта, но, поскольку Георгия была тогда бедна материалами и рабочими руками и все это предполагалось выслать из Филадельфии, что потребовало бы больших расходов, я считал, что было бы лучше построить дом в Филадельфии и привезти детей сюда. Я посоветовал это, но он настаивал на своем первоначальном намерении и отверг мой совет; тогда я отказался внести пожертвование. Вскоре после этого мне случилось присутствовать на одной из его проповедей, по ходу которой я понял, что он собирается кончить сбором пожертвований, и я в душе решил, что от меня он ничего не получит. В кармане у меня была горсть медных монет, три или четыре серебряных доллара и пять золотых пистолей. Но, слушая его, я постепенно смягчился и решил отдать медяки. Через некоторое время его блестящее красноречие заставило меня устыдиться, и я решил пожертвовать серебро; а кончил он так прекрасно, что я опустошил весь свой карман, высыпав на поднос сборщика золото и все остальные монеты. На проповеди присутствовал также один из членов нашего клуба, разделявший мое мнение относительно постройки в Георгии; подозревая, что будет сбор, он из предосторожности очистил свои карманы, прежде чем выйти из дому. Но к концу проповеди ему очень захотелось сделать пожертвование, и он обратился к стоявшему с ним рядом соседу с просьбой одолжить ему немного денег. К несчастью, просьба эта была обращена к единственному, быть может, человеку во всем собрании, твердость которого не была поколеблена проповедником. Он ответил: «В любое другое время, друг Гопкинсон, я охотно одолжил бы тебе деньги, но не сейчас, потому что ты, кажется, немного рехнулся».

Некоторые враги мистера Уайтфилда высказывали предположение, что он употребляет собранные деньги на свое собственное обогащение; но у меня, человека, близко знакомого с ним (я печатал его проповеди и дневники), никогда не возникало ни малейшего подозрения насчет его честности, и до сего дня я решительно считаю, что он был во всем своем поведении идеально честным человеком. Полагаю, что мое свидетельство в его пользу имеет тем более веса, что между нами не было религиозной связи. Действительно, он несколько раз молился о моем обращении, но ему так и не пришлось испытать удовлетворение от сознания, что его молитвы были услышаны. Это была чисто гражданская дружба, искренняя с обеих сторон и продолжавшаяся до самой его смерти.

Следующий пример позволит лучше понять характер наших отношений. В один из его приездов из Англии в Бостон он написал мне, что скоро должен приехать в Филадельфию, но не знает, где там остановиться, ибо, как он узнал, его прежний гостеприимный хозяин Бенезет переехал в Германтаун. Я ответил: «Вы знаете мой дом; если вас устраивают его скромные удобства, от души прошу вас быть моим желанным гостем». Он ответил, что если я делаю это любезное предложение во имя Христа, то буду за это вознагражден. На это я возразил: «Не заблуждайтесь на мой счет: я делаю это не ради Христа, а ради вас». Один из наших общих знакомых шутя заметил, что я, зная манеру святых переносить тяжесть благодарности за оказанную услугу со своих плеч на небо, постарался удержать ее на земле.

Последний раз я видел мистера Уайтфилда в Лондоне, где он советовался со мной насчет своего сиротского дома и говорил о своем намерении приспособить его для устройства колледжа.

У него был громкий и ясный голос и такая превосходная дикция, что его можно было слышать и понимать на большом расстоянии, тем более что его многочисленные слушатели всегда соблюдали полнейшую тишину. Однажды вечером он проповедовал с верхних ступеней здания суда, находящегося на перекрестке Маркит-стрит и Секонд-стрит. Обе улицы были переполнены слушателями. Я стоял в задних рядах на улице Маркит; из любопытства мне захотелось проверить, на каком расстоянии его можно слушать, и я стал отступать вниз по улице к реке: я отчетливо слушал его голос все время, пока не дошел до Франт-стрит, где уличный шум заглушил его. Мысленно построив полукруг, заполненный слушателями, на каждого из которых я отвел по два квадратных фута, с радиусом, равным расстоянию до меня, я подсчитал, что его могут хорошо слышать более тридцати тысяч человек. Это примирило меня с газетными отчетами, в которых говорилось, что его слушало за городом двадцать пять тысяч человек, и с рассказами древних о генералах, обращавшихся с речами к целым армиям, в чем я иногда сомневался.

Часто слушая его, я научился легко отличать недавно сочиненные проповеди от тех, которые он неоднократно произносил во время своих путешествий. Чтение последних было доведено частым повторением до высокого совершенства; каждый звук, каждое ударение, каждая модуляция голоса были так хорошо отработаны и расставлены, что, даже не интересуясь темой, нельзя было не получить от речи удовольствия, подобного тому, которое мы получаем от прекрасной музыки. Странствующие проповедники имеют это преимущество перед проживающими на одном месте, ибо последние не могут совершенствовать чтение своих проповедей столь частым повторением.

То, что он писал и печатал, время от времени давало сильное оружие в руки его врагов; неосторожные выражения и даже ошибочные мнения, высказанные в устной проповеди, могут быть впоследствии объяснены или смягчены ссылкой на другие высказывания в той же проповеди, от них можно даже отречься, но litera scripta manet (написанное остаётся. — Ред. ). Критики яростно нападали на его произведения, и их аргументация казалась настолько убедительной, что им удалось уменьшить число его приверженцев и прекратить их возрастание. И я убежден, что если бы он никогда ничего не писал, то оставил бы после себя гораздо более многочисленную и влиятельную секту, и его слава все больше возрастала бы после его смерти; ибо критика, не имея возможности сослаться на его писания, не могла бы его унизить, а его восторженные прозелиты могли бы свободно приписывать ему всевозможные замечательные качества.

Мое коммерческое предприятие, все более разрасталось, и дела шли с каждым днем лучше, ибо моя газета, которая одно время была чуть ли не единственной в нашей и соседних провинциях, приносила большой доход. К тому же я на себе испытал всю справедливость поговорки: «После того как добыта первая сотня фунтов, гораздо легче добыть вторую», ибо по самой своей природе одни деньги притягивают другие.

Компаньонство в Каролине оказалось успешным, и это побудило меня вступить в другие товарищества. Я повысил нескольких моих рабочих хорошего поведения, поручив им заведование типографиями в различных колониях на тех же условиях, что и в Каролине. Многие из них разбогатели и смогли по истечении срока договора (6 лет) купить у меня шрифты и повести дело самостоятельно; таким образом, несколько семей значительно улучшили свое положение. Компаньонство часто кончается ссорами, но я был счастлив в этом отношении; наши дела всегда велись успешно и кончались дружески; думаю, одной из основных причин этого было то, что в наших контрактах всегда очень точно предусматривались обязанности каждого партнера, так что спорить было не о чем. Такую предосторожность я рекомендую всем, кто вступает в товарищество, ибо, как бы ни было велико уважение и доверие партнеров друг к другу в момент заключения контракта, впоследствии всегда могут возникнуть из-за каких-нибудь мелочей ревнивые и недружелюбные чувства, мысли о неравном распределении тягот и забот, паев и т.д., что часто сопровождается разрывом дружбы и прекращением всяких отношений, а иногда даже судебными процессами и другими неприятными последствиями.

В общем у меня было достаточно причин быть довольным тем, что я обосновался в Пенсильвании. Но все-таки два обстоятельства вызывали мое недовольство: в Пенсильвании не было средств ни для защиты населения, ни для законченного образования молодежи: ни милиции, ни какого-либо колледжа. Поэтому в 1743 году я выдвинул предложение основать академию и, считая достопочтенного мистера Петерса, бывшего в то время не у дел, подходящим лицом для надзора над такого рода учреждением, сообщил ему свой план. Но он имел более благоприятные виды (впоследствии осуществившиеся) на службу у собственников и потому отклонил это предложение; не зная в то время другого лица, подходящего для попечительства, я отложил на некоторое время осуществление своего плана. Больший успех я имел в следующем, 1744 году, когда я предложил и основал философское общество. Статью, написанную с этой целью, можно найти в моих бумагах, если только она не затерялась.

Что касается защиты, то мы оказались вовлеченными в большую опасность, ибо к Испании, уже несколько лет воевавшей против Великобритании, присоединилась и Франция, а упорные и долгие старания нашего губернатора Томаса убедить собрание, состоявшее из квакеров, принять закон о милиции и осуществить другие меры по обеспечению безопасности провинции, оказались бесплодными; поэтому я решил попробовать, к чему может привести добровольная подписка населения. Сначала, чтобы подготовить почву, я написал и опубликовал статью, озаглавленную «Простая истина», где в энергичных выражениях изобразил наше беспомощное положение, доказывая необходимость объединения и дисциплины для защиты, и обещал через несколько дней предложить на общую подпись план создания ополчения для этой цели. Статья имела неожиданный бурный успех. Мне было предложено создать это ополчение. Разработав план с несколькими друзьями, я назначил собрание граждан в упоминавшемся раньше большом здании. Помещение было переполнено; я заготовил определенное количество печатных копий своего плана и позаботился о том, чтобы по всей комнате в разных местах имелись чернила и перья. Я обратился к собравшимся с небольшой речью, зачитал бумагу, объяснил ее, а затем роздал копии, которые без всяких возражений с энтузиазмом были подписаны.

Когда все разошлись и бумаги были собраны, по подсчете оказалось около тысячи двухсот подписей, а так как другие копии были разосланы по всей провинции, число записавшихся составило в конечном счете более десяти тысяч. Все они обзавелись, как только смогли, оружием, объединились в роты и полки, избрали офицеров и собирались каждую неделю, чтобы обучаться ружейным приемам и другим видам военной подготовки. Женщины по подписке между собой изготовили шелковые знамена, украшенные предложенными мною эмблемами и девизами, которые они подарили ротам.

Офицеры рот, входивших в филадельфийский полк, избрали меня на своем собрании полковником; но я, считая себя не подходящим для этого поста, отказался и рекомендовал мистера Лоуренса, превосходного человека, пользовавшегося большим влиянием, который и был назначен. Затем я предложил провести лотерею, чтобы оплатить расходы по возведению батареи за городом и приобретению для нее орудий. Сборы поступили быстро, и вскоре была возведена батарея с зубцами, обложенными бревнами и заполненными землей. В Бостоне мы купили несколько старых пушек, но так как этого было недостаточно, мы написали в Англию, прося прислать еще, и в то же время обратились, хотя и без особой надежды, за помощью к нашим собственникам.

Тем временем ополченцы послали полковника Лоуренса, Вильяма Аллена, Абрахама Тейлора и меня в Нью-Йорк с поручением одолжить несколько пушек у губернатора Клинтона. Сначала он решительно нам отказал, но на обеде с его советниками, где по местному обычаю было выпито много мадеры, он постепенно смягчился и сказал, что одолжит нам шесть пушек. Еще несколько бокалов — и он дошел до десяти; наконец, он настолько смилостивился, что согласился дать восемнадцать. Эти прекрасные восемнадцатифунтовые орудия с лафетами были вскоре перевезены и установлены на нашей батарее, где ополченцы несли ночную вахту все время, пока продолжалась война; я в числе прочих регулярно заступал свою очередь, как простой солдат.

Губернатор и совет одобрительно отнеслись к моей деятельности и, посвятив меня в свои дела, советовались со мной по поводу каждой меры, где их содействие могло бы быть полезным для ополчения. Я предложил им опереться на помощь религии и объявить пост, чтобы возбудить религиозные чувства и призвать благословение неба на наше предприятие. Они согласились с этим, но секретарь не имел прецедента, на основе которого он мог бы составить обращение, так как это должен был быть первый пост во всей провинции. То, что я получил образование в Новой Англии, где пост объявляется каждый год, оказалось здесь известным преимуществом; я составил обращение в обычном стиле, оно было переведено на немецкий язык, напечатано на немецком и английском языках и распространено по провинции. Таким образом, духовенство различных сект получило возможность побуждать свою паству присоединиться к ополчению, и оно, возможно, стало бы всеобщим (исключая квакеров), если бы всему этому вскоре не положило конец заключение мира.

Некоторые мои друзья считали, что моя деятельность по созданию ополчения оскорбит секту квакеров и, следовательно, повредит моим интересам в собрании провинции, где они составляли подавляющее большинство. Один молодой человек, также имевший друзей в собрании и желавший заменить меня на посту секретаря, сообщил мне, что меня решено сместить на следующих выборах, и благожелательно посоветовал мне самому уйти в отставку, что было бы более почетно, чем быть отставленным. Я ответил ему, что я где-то читал или слышал об одном общественном деятеле, принявшем за правило никогда не просить о должности и никогда не отказываться от той, которую ему предлагали. «Я одобряю это правило, — сказал я, — и буду придерживаться его с небольшим добавлением: я никогда не буду просить о должности, отказываться от нее или добровольно оставлять ее. Если они желают передать мою должность секретаря другому, то они могут отнять ее у меня. Я не хочу, добровольно отдавая ее, утратить право предпринять когда-нибудь ответные меры против моих соперников».

Но больше я об этом ничего не слышал, и на следующих выборах меня снова, как всегда, единодушно избрали секретарем. Возможно, они были бы довольны, если бы я добровольно оставил их, так как им не нравилась моя близость к членам совета, поддерживавшим губернаторов во всех спорах по поводу военных приготовлений, уже давно беспокоивших Палату; но они не могли сместить меня только из-за моего усердия в делах, связанных с ополчением, а других причин они выставить не могли. Впрочем, я имел основания думать, что защита страны была не так уж неприятна любому из них, при условии, что от них не требовали участия в этом. И я обнаружил, что гораздо большее количество квакеров, чем можно было бы подумать, явно стояло за оборонительную войну, хотя и против наступательной. По этому вопросу было опубликовано много статей pro и contra; авторами некоторых из них были истые квакеры, высказывавшиеся в пользу обороны; думаю, это убедило большую часть их молодежи.

Одно мероприятие в нашем обществе по борьбе с пожарами позволило мне лучше понять преобладавшие среди них мнения. Было предложено для поощрения плана возведения батареи вложить наш наличный капитал, равный тогда шестидесяти фунтам, в лотерейные билеты. По нашим правилам деньги не могли быть использованы до следующего заседания после выдвижения предложения. Общество состояло из тридцати членов, из которых двадцать два были квакеры и только восемь разделяли наши убеждения. Наша восьмерка в назначенное время явилась на собрание; но, хотя мы и полагали, что некоторые квакеры присоединятся к нам, мы нисколько не были уверены, что окажемся в большинстве. Из квакеров явился только один — мистер Джемс Моррис, пришедший, чтобы противодействовать мероприятию. Он выразил глубокое сожаление по поводу того, что оно было предложено, так как, по его словам, все «Друзья» (секта квакеров) были против, и утверждал, что оно породит такие разногласия, которые могут расколоть общество. Мы сказали ему, что не видим причин для этого; мы составляем меньшинство, и, если «Друзья» против мероприятия и забаллотируют нас, мы должны будем подчиниться и подчинимся, как это обычно бывает во всех обществах. Когда пришло время решать дело, вопрос был поставлен на голосование; он согласился, что по правилам мы можем уже голосовать, но так как он может заверить, что определенное число членов собиралось присутствовать, чтобы выступить против, то было бы справедливо немного подождать их.

Пока мы обсуждали все это, пришел слуга и сказал, что два джентльмена внизу желают поговорить со мной. Я спустился вниз и увидел там двух наших членов, квакеров. Они сказали мне, что восемь из них собралось рядом в таверне и что они решили прийти и голосовать с нами, если это будет нужно, но надеются, что дело не дойдет до этого; они выразили желание, чтобы мы не обращались к их помощи, если мы можем без нее обойтись, ибо если они будут голосовать за такое мероприятие, это может рассорить их с их старейшинами и друзьями. Таким образом, я мог быть уверенным в том, что нам будет обеспечено большинство. Поднявшись наверх, я после непродолжительного притворного колебания согласился подождать еще час. Мистер Моррис признал это весьма благородным поступком. К его величайшему удивлению, ни один из его друзей, противников нашего мероприятия, не явился, и по истечении часа мы провели решение большинством в восемь голосов против одного; так как из двадцати двух квакеров восемь было готово голосовать с нами, а тринадцать продемонстрировало своим отсутствием нежелание противодействовать мероприятию, то впоследствии я считал, что среди квакеров количество искренних противников обороны выражалось соотношением — один к двадцати одному. Ибо все эти двадцать один человек были постоянными и уважаемыми членами общества и прекрасно знали о том, какое предложение выдвигалось на этом собрании.

Почтенный и образованный мистер Логен, член этой секты, написал обращение к ним, заявляя, что одобряет оборонительную войну, и подкрепил свое мнение многочисленными убедительными аргументами. Он вручил мне шестьдесят фунтов на лотерейные билеты для батареи с указанием полностью употребить их на это дело, каковы бы ни были цены. Говоря об обороне, он рассказал мне следующий анекдот о своем старом хозяине Вильяме Пенне. Молодым человеком мистер Логен приехал из Англии вместе с этим собственником в качестве его секретаря. Шла война, и их корабль подвергся преследованию вооруженного судна, как предполагалось — вражеского. Их капитан приготовился к защите, но Вильяму Пенну и его друзьям — квакерам он сказал, что не ожидает от них помощи и что они могут удалиться в каюту; так они все и сделали, за исключением Джемса Логена, который предпочел остаться на палубе и был поставлен к пушке. Предполагаемый враг оказался другом, так что сражения не произошло; но когда секретарь спустился вниз, чтобы сообщить это известие, Вильям Пенн стал сурово укорять его за то, что он остался на палубе и, вопреки принципам «Друзей», собирался помочь в защите судна, тем более что капитан даже не требовал этого. Секретаря обидел этот выговор, сделанный в присутствии всех остальных, и он ответил: «Ведь я твой слуга, почему же ты не приказал мне спуститься вниз? Но ты сам хотел, чтобы я остался и помог вести бой с судном, когда ты думал, что есть опасность».

На протяжении многих лет моей деятельности в собрании, большинство которого неизменно составляли квакеры, я часто имел возможность видеть, какие затруднения создавали для них их противовоенные принципы, когда по приказу короны им предъявлялось требование отпустить средства на военные цели. Они не решались ответить прямым отказом, чтобы не оскорбить правительство, и опасались проявить уступчивость, противоречащую их принципам, чтобы не вызвать недовольства своих «Друзей». Поэтому им приходилось прибегать к самым различным уловкам, чтобы избежать уступок или замаскировать их, когда они были неизбежны. Наконец, вошло в обычай отпускать средства под прикрытием фразы «на нужды короля» и не справляться, на что они были потрачены.

Но эта фраза оказывалась непригодной, если требование исходило не непосредственно от короны: в таких случаях приходилось придумывать что-нибудь другое. Так, когда был нужен порох (кажется, для гарнизона в Луисбурге) и правительство Новой Англии, поддержанное в палате губернатором Томасом, запросило его у Пенсильвании, квакеры не могли отпустить деньги на покупку пороха, так как это военное средство, но голосовали за помощь Новой Англии в размере трех тысяч фунтов, которые должны были быть вручены губернатору и употреблены на закупку хлеба, муки, пшеницы «или другого зерна». Некоторые члены совета, желая создать еще большие затруднения для Палаты, советовали губернатору не принимать этих средств, так как это не то, что он просил; но он ответил: «Я возьму эти деньги, так как я хорошо понимаю, что они имеют в виду: другое зерно  — это порох». Так он и поступил — купил порох, и квакеры против этого не возражали.

Когда в нашем обществе по борьбе с пожарами возникли опасения за успех предложенной нами лотереи, то, намекая на этот случай, я сказал моему другу мистеру Сингу, одному из членов общества: «Если нас постигнет неудача, давайте предложим купить на эти деньги пожарную машину; у квакеров не будет оснований возражать против этого; и тогда, если вы выдвинете в комиссию для этой цели меня, а я вас, мы купим большую пушку, которую, несомненно, можно назвать пожарной машиной». «Я вижу, — сказал он, — что благодаря долгому пребыванию в собрании вы многому научились; ваше двусмысленное предложение вполне может соперничать с их „пшеницей или другим зерном“».

В связи с этими затруднениями, которые испытывали квакеры вследствие того, что установили и провозгласили в качестве принципа, что никакая война не является законной, и впоследствии не могли без больших затруднений отказаться от уже провозглашенного принципа, хотя, возможно, и изменили свои взгляды в этом отношении, я хочу упомянуть о более благоразумном, как я думаю, поведении другой секты, а именно — дункеров. Я познакомился с одним из ее основателей, Майклом Уэлфаром, вскоре после ее возникновения. Он жаловался мне, что на них грубо клевещут фанатики других убеждений и обвиняют их в отвратительных действиях и принципах, которые им совершенно чужды. Я сказал ему, что так всегда бывает с новыми сектами и что для прекращения подобных обвинений, мне кажется, им надо было бы опубликовать принципы своего верования и правила своей дисциплины. Он сказал, что у них уже выдвигалось такое предложение, но его отвергли по следующей причине: «Когда мы впервые объединились в общество, — сказал он, — богу было угодно просветить наши умы, и мы увидели, что некоторые доктрины, считавшиеся правильными, являются заблуждением, а другие, которые мы считали заблуждением, являются истинной правдой. Ему было угодно время от времени еще просвещать нас, и наши принципы совершенствовались, а наши заблуждения уменьшались. Теперь мы не уверены, что находимся в конце этого пути и достигли полного совершенства духовного или теологического знания, и мы опасаемся, что если мы опубликуем наше вероисповедание, то будем чувствовать себя как бы связанными и ограниченными им и, наверное, не пожелаем дальнейшего совершенствования, а наши потомки тем более не пожелают этого, ибо будут считать то, что сделали их предки и основатели секты, чем-то священным и неизменным».

Вероятно, такая скромность со стороны секты является единственным примером в истории человечества, ибо каждая секта считает, что она обладает всей полнотой истины, а все остальные, отличающиеся от нее, всецело погрязли в заблуждениях. Их можно сравнить с человеком, путешествующим в туманную погоду: людей на некотором расстоянии перед собой он видит в тумане, а также всех, кто идет сзади и по сторонам; но вокруг себя он видит на небольшом расстоянии ясно, хотя в действительности он, так же как и все, окутан туманом. В последнее время квакеры, чтобы избежать подобного рода затруднений, постепенно начали отказываться от общественной деятельности в собрании и в магистратуре, предпочитая отказаться от своей власти, чем от своих принципов.

Соблюдая последовательность в изложении событий, я должен был бы еще раньше упомянуть, что в 1742 году я изобрел открытую печь для лучшего обогревания комнат при одновременной экономии топлива, так как впускаемый воздух обогревался при входе. Модель этой печи я подарил мистеру Роберту Грейсу, одному из моих старых друзей. У него был горн, и он занялся отливкой плит для этих печей, что оказалось весьма выгодным делом, так как спрос на них все возрастал. Чтобы повысить этот спрос, я написал статью, озаглавленную: «Отчет о недавно изобретенных пенсильванских каминах, [14]Знаменитые камины Франклина уменьшили трату топлива вдвое. За это изобретение ему была присвоена степень «доктора искусств». где подробно объясняется их конструкция и способ действия, доказывается их преимущество перед всеми другими способами обозревания комнат и рассматриваются и опровергаются все возражения, выдвинутые против их использования и т.д.» Статья имела большой успех; губернатор Томас был так доволен описанной в ней конструкцией, что предложил мне патент на исключительное право продавать камины в течение определенного времени, но я отказался из принципа, который всегда имел для меня большой вес в подобных случаях, а именно: если мы охотно пользуемся большими преимуществами от чужих изобретений, то мы должны быть рады случаю послужить другим своим изобретением, и мы должны это делать бескорыстно и великодушно.

Но какой-то лондонский торговец скобяными изделиями, порядочно позаимствовав из моей статьи и переработав ее по-своему, сделав небольшие изменения в машине, которые скорее мешали ее действию, взял там на нее патент и, как я слышал, заработал себе на этом состояние. И это не единственный случай, когда другой получал патент на мое изобретение, хотя и не всегда с таким успехом; но я их никогда не оспаривал, ибо сам не имел желания извлекать выгоду из патентов и ненавидел споры. Применение этих каминов во многих домах в Пенсильвании и соседних с нею штатах давало и дает жителям большую экономию дров.

librebook.me