Дафна ДюморьеБогема. Богема книга


Богема | повесть, aвтор: Тойре

Часть 1 Мне всегда было интересно – часто ли люди думают о счастье? Есть оно или нет, и что это такое… Как его достичь, и что за него не жалко.Я думаю часто. Как сейчас, сидя на кухне и закуривая фиг знает какую по счету сигарету.Какого счастья я хочу?Года два назад, когда я собирался на показ новой модной коллекции одежды хай-лайн, или как она там называлась, я тогда ни черта не разбирался, мой ответ был бесконечно далек от сегодняшнего.Меня тащила на это мероприятие Стелла – ей «выбираться в свет» со мной казалось престижным. Ага, я понимал ее, отчего же нет. Стеллочке почти повезло с ростом – метр семьдесят шесть, кажется. Она не дотянула до обожаемых ею моделей всего несколько сантиметров – и мало какой мужик, учитывая ее умопомрачительные каблуки, смотрелся рядом с ней достойно. Мои же сто девяносто неизменно утешали ее самолюбие, раненное невозможностью блистать на подиуме.Несмотря на бесконечные разговоры о моде, я, вообще-то, неплохо к ней относился. Много у кого бывают психозы, но это не повод недооценивать постель. А тут Стеллочка была просто прелесть. После исключительно скучного брака и такого же занудного развода у меня осталась дочь, с которой было замечательно возиться по выходным, и стойкое предубеждение против пуританства «серьезных отношений». Не помню, которой по счету в ряду моих отвязных увлечений была Стелла, но в дон жуаны я, тем не менее, точно не стремился. Женщины никогда не занимали главного места в моей жизни - может быть, потому, что влюбленность появлялась и исчезала, а гипотетически ожидаемая любовь как-то обходила меня стороной. Вот если придет, тогда и разберемся, а пока милые пташки вроде Стеллы меня вполне устраивали.Перед тем эпохальным показом мод ее восторженный щебет некоторое время казался мне даже забавным. Ах, взрыв пастельных эмоций, ах, сенсация сезона, ах цветовые реминисценции и божественные диалоги фактур… Ах, Миля Самарин… Судите сами, сколько понимания снискали в моей инженерно-строительной голове эти речи. К моменту начала мероприятия я только и спросил:- А Миля – это имя?- Имя!!!– воодушевленно откликнулась Стелла. С тремя восклицательными знаками, никак не меньше. – Ах, да ты же ничего не знаешь… Он звезда! Мировой величины! В позапрошлом году после весеннего показа его сразу пригласили всюду! Только он не хочет уезжать, никто не знает, почему… И вообще, он удивительный! Вот к нему любой может запросто прийти в мастерскую, и он не прогонит, если, правда, дверь откроет. Его все обожают – он такой талантливый!Я несколько оторопел от такого оборота: не прогонит, если откроет дверь. А еще подумал, что если бы меня все обожали за талант и только поэтому перлись толпами, я бы дверь вообще не открывал.- Мда, занятный парень. Только имя какое-то странное. Может, все же кличка? Он длинный?- Да ты что! Я бы знала! То есть он действительно высокий, но прозвища вообще не его стиль – он всех, кого запомнит, только полным именем называет, так что никому и в голову не придет… У него просто имя сербское – Богумил. Так обращаться не с руки, а сокращенно – только Миля, его все так зовут… - Стелла уже направо и налево кивала знакомым.- И он позволяет?- Что?- Всем себя так называть…Она обернулась ко мне, и в искусно подведенных глазах на мгновение мелькнула задумчивость:- Ты знаешь, мне иногда кажется, что ему все равно.В наблюдательности Стелле всегда было трудно отказать, поэтому я поверил, еще больше подивившись на это модное чудо с несуразным именем Миля, и добавил последний уточняющий штрих к портрету:- И многих он помнит?- Человек десять. – Суровый тон явно свидетельствовал о том, что Стеллочка в это число не входила, и я прекратил расспросы, благо и беседу уже поддержал, и поток восторгов на этом, слава Богу, иссяк.А потом начался показ, и я, как и ожидалось, убедился - высокая линия, которую мне посчастливилось увидеть, для меня слишком высока. Поскучав некоторое время и утомившись от непонятного мне зрелища, я по-джентельменски извинился и отправился в туалет курить. Прочитал, что у них тут не курят, и, плюнув на великосветские замашки, нагло шагнул из фойе за дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Прошел по какому-то коридору и оказался, видимо, за кулисой, сбоку от сцены и подиума. Вот - здесь все было, как надо. Слева, около уходящих в темную высь складок занавеса, наблюдал за представлением какой-то долговязый парень, рядом с ним подпрыгивал и жестикулировал забавный круглый коротышка, а справа была открыта дверь на лестничный пролет. На перилах красовалась железная банка в роли пепельницы, и я, блаженно закурив, от нечего делать погрузился в созерцание.Музыка тут звучала гораздо тише, и до меня долетали обрывки реплик толстого попрыгунчика. Ай, какие интересные обрывки… Дяденька ругался, потрясая пачкой документов, зажатой в руке. Он в чем-то обличал не обращавшего на него никакого внимания парня, что-то ему доказывал и чего-то добивался. Но высоченному любителю подиума было явно по фиг. Рядом со смешным дядькой в дорогущем темном костюме этот товарищ выглядел весьма неформально, я еще подумал – надо же, сколько внимания персоналу! В серых поношенных джинсах и растянутом джемпере с засученными рукавами, с темно-русыми волосами, небрежно схваченными резинкой в низкий хвост, он упорно стоял спиной к потоку требований. Видимо, оскорбленный таким невниманием, дяденька дернул его за свитер, пытаясь развернуть к себе, но не преуспел в этом. Зато теперь парень, как заведенный, кивал на каждую реплику, явно не слушая и надеясь отвязаться. Тогда коротышка отскочил в сторону, что-то вписал в бумаги и попытался всучить их не отрывающемуся от зрелища человеку.Вот это уже была видная невооруженным взглядом наглость, и мне захотелось чисто для профилактики придержать его за шиворот. Но, обнаружив в своих руках документы и ручку, парень изумленно вздрогнул и забегал глазами по строчкам. Медленно развернулся и… громко и четко выговаривая слова, обложил дядю семиэтажным матом. Вежливо вернул бумаги и опять отвернулся к сцене. Молодца! Я удовлетворенно затушил сигарету и ушел бы, но красный от негодования толстяк выскочил на лестничную площадку, судорожно набирая номер на мобильнике. Ну-ну, интересно…- Поднимайтесь! Поднимайтесь сюда, говорю!.. Нет, ничего не вышло… Да черт побери этого Самарина!!! Не хочет он повышать процент!.. Сегодня надо, иначе мы в полной жопе! Придется припугнуть… короче, живо сюда, а то потом его от поклонниц до утра не отбить будет…Прооравшись, этот деятель наткнулся на меня выпученными глазами, захлопнул мобильник, одернул пиджак и с деланным спокойствием направился обратно.Ой, какой тут каша вариться, моя не смотри… Так это Самарин. Ни за что бы не подумал – мне казалось, что на своем показе модельер обязан быть, как минимум, в серебристом фраке. Тот самый пресловутый Миля, которого все просто обожают, ага. Видать, не все. Те, кто на нем делает деньги, им явно недовольны. А парень не промах…Я собрался было закурить новую сигарету, но раздумал, увидев двух поднимающихся по лестнице дуболомов. Не-е, ну это уже ни в какие ворота не лезет. Я засунул пачку поглубже в карман, подошел и встал у Мили за спиной, на виду у возмущенного воротилы. И нечего на меня глазами сверкать – может, я тоже поклонник таланта.Трое неслышно пошушукались и направились к нам. Если бы я в тот момент знал, о какой сумме идет речь, я бы без разговоров утащил Милю на сцену, а там выкрутились бы. Но я не знал. Да и не думал я, что они серьезно полезут драться. От души дубасить звезду они, как выяснилось по ходу, действительно не собирались, а вот я, вмешавшись, должен был огрести по полной. Правда, кто огреб больше – я или они – это спорный вопрос, но кастеты все-таки были для меня сюрпризом. Как и клочья контракта, разодранного Милей, полетевшие, словно белые птицы сквозь красную, быстро темнеющую пелену. И вой пожарной сирены после выбитой им же витрины сигнализации – на самом краю сознания.В общем, очнулся я в больнице.Напротив, ссутулившись, сидел Миля Самарин и отрешенно смотрел в пол.Болели помятые ребра и саднило разбитые костяшки пальцев, но это пустяки – вот голова просто раскалывалась, да еще левую бровь противно тянули швы.Я с трудом оглядел палату.- Ух ты, какое здесь все белое…Миля тут же вскинул на меня внимательный взгляд темно-серых глаз.Помолчали.- Почему вы вступились?- А что, не должен был?Кажется, он и сам понял, что вопрос идиотский, но уперся:- Зачем же было драться, позвали бы кого-нибудь.- Ну, драку не я начал.- А что, они? – искренне изумился Миля, и я только наградил его кривой усмешкой. – Ну, поганцы… - он встал и сделал несколько шагов по палате непонятно куда, потом вернулся и снова опустился на стул.- Большое спасибо, Игорь Викторович.Надо же, до чего у него глаза говорящие: вроде слова самые простые, а смотрит так, что мог бы и вообще молчать.- Обращайтесь. – На этот раз я улыбался от души. – И называйте меня Рэм – это еще школьная кличка.Он чуть пожал плечами – ах, да, он же не любит прозвища. Ну, а я не жалую свое имя.- Как скажете. А почему Рэм?- Моя фамилия – Ремизов.- Я уже знаю. Когда вас оформляли…- Погодите, вы сами, что ли, меня сюда привезли?- Ну да…- А как же показ?- Да там эвакуация, наверное, после пожарной-то сирены... – Миля слегка нахмурился и встряхнул головой, - Без меня разберутся. А показ другой проведем.- Получается, что я сорвал вам праздник. – Ох, обормот я, мелькнуло в тупо пульсирующей голове. Надо было точно кого-нибудь позвать, но нет, все сам, как всегда… - Простите. Действительно не подумал.- Сорвали не вы, так что… - ну и улыбка, слов не подобрать… будто солнце сквозь листву осеннюю пробивается, греет. – И… и давайте на ты, что ли.- Давай.Хорошо, что потасовка до такой вот нашей беседы случилась, а не после. А то мордобой в форменное смертоубийство вылился бы, честное слово.- Только тебе сейчас туда надо, наверное... Стой! А они тебя, часом, там не ждут?- Ждут… в участке. Охрана сбежалась, показания давать придется. – Миля действительно поднялся.- Ага. Ну и отлично. Я к утру оклемаюсь и буду в полной боевой. И на следующий показ схожу обязательно – надо же хоть заценить, из-за чего такой сыр-бор.- Шутки шутишь. – Он озабоченно прищурился, - К утру – это вряд ли. У тебя перелом ребра и сотряс, вон - очки какие под глазами. Увидимся завтра.И, пока я переваривал отсутствие своей спортивной формы, Миля обернулся в дверях:- Спасибо, Рэм. – И вышел.Я провалялся в больнице неделю, и он приходил каждый божий день, совершенно непонятно, зачем. Потому что мы почти не разговаривали – не считая длинной ругани по поводу того, кто из нас оплатит лечение. До сих пор я считал, что в денежных вопросах нет никого упрямее меня, но теперь убедился, что есть. За одноместную палату в элитной больнице, за препараты, врачей и уход заплатил Миля. Как, между прочим, и за вызов платной скорой – я не поленился узнать. Но ни аргументы, ни наезды ничего не изменили: он упорно твердил, что будет так, как он считает правильным, а потом, посреди фонтана моих возмущений, заявил, что тема закрыта, и уткнулся в какой-то свой журнал. Я плюнул и заткнулся.Ну, заплатил, и черт с тобой, раз ты такой принципиальный. Ладно деньги, но время-то свое зачем тратить? Он меня беседой, что ли, развлекал? Так нет. О самочувствии вежливо спрашивал, о погоде информировал, а потом доставал ноут и – бултых в сеть работать. Или альбом притащит и рисует эскизы. Часами. А мастерская на что? И не лень же ездить туда-сюда…Вот гостинцы мне, как больному, Миля приносить пытался, но у меня сложилось такое впечатление, что просто забывал. В первый день принес конфет, и потом еще как-то – апельсинов. А на шестой день, я это точно помню, вдруг принес цветы – обалденный букет ирисов. У меня от изумления дар речи пропал, но он молча положил их на тумбочку и тоже, кажется, забыл. Я еще подумал: может, это сестричке? Но когда она кокетливо спросила, для кого такая прелесть, Миля, не выныривая из просмотра он-лайн какого-то французского дефиле, ответил:- Это для Игоря Викторовича. Поставьте, пожалуйста, в воду.А ведь ничто не предвещало бури!Правда, мне еще до цветов расхотелось спрашивать, что он тут забыл. Уж очень здорово было наблюдать за ним и молчать – так спокойно. И весело. Останавливать, когда он пытался отправиться в туалет прямо с альбомом, или негромко просить дать мне свой мобильник, когда он норовил, не глядя, положить его мимо тумбочки… Интересно было смотреть, как он выпроваживает Стеллу, заметив, что ее тарахтение и заботы меня утомляют. Исподволь и методично, ссылаясь на врачей и режим. Как, игнорируя удивленные взгляды и садясь подальше, чтобы не мешать, невозмутимо пережидает визиты моих друзей. Как искренне не замечает симпатий медсестер…Он действительно нравился всем – ну еще бы! С этой своей одержимостью и вежливостью, замкнутой прохладцей и неожиданной искренностью. Просто гремучая смесь. Я до одури наслушался, какой у меня красивый и замечательный друг, но цветы и печаль сестрички Ирочки направили мои мысли в неожиданное русло.Вечером, когда Миля попрощался и ушел, забыв, ни много ни мало, ноутбук – но я уже знал, что это мелочи – Ирочка, осторожно поставив комп на подоконник, грустно и с укоризной спросила:- Игорь, а вы что, не видите, что он в вас влюблен?Я подскочил на кровати так, что ребро чуть не хрустнуло.- Ира, у меня, конечно, сотрясение мозгов, но мальчика от девочки я все еще отличаю!Она недовольно пожала плечом:- Ну и что, что он мужчина – он модельер, а среди них много геев, - и, осуждающе вздохнув, выплыла из палаты. О как!Я улегся поровнее и постарался успокоиться. Чего я так развозмущался-то? Миля, ясно дело, и не задумается, как его поступки выглядят со стороны, но я не романтичная медсестричка и благодарность ни с чем путать не собираюсь. Хотя в его исполнении… мда. Выглядит нетрадиционно. Но такой уж он, тут все понятно.Такой… Такой, что мне почему-то стало грустно. Вот выпишут меня послезавтра, и все – не будет больше этих спокойных и теплых часов, когда он сидит рядом и молчит, занятый своими делами. А я вот, оказывается, не хочу с ним прощаться, потому что мне с ним хорошо. Не знаю, как ему – наверное, нет, иначе не тонул бы здесь в работе – а мне хорошо. И думать о том, что скоро это чудо-юдо по имени Миля забудет, как меня зовут, мне до смешного неприятно.Весь свой последний больничный день я безуспешно пытался придумать повод общаться с ним дальше и ерзал, как уж на сковородке, но Миля ничего не заметил. Просидев до вечера и собираясь уходить, он спокойно кивнул на мои слова о завтрашней выписке и неуклюжую шутку о богатырском здоровье. Потом вырвал из альбома здоровенный лист, что-то на нем чиркнул и протянул мне, уже шаря глазами по палате в попытке ничего не забыть.- Это мой адрес. Только поднимайся, пожалуйста, со своим сотрясом на лифте – мастерская на последнем этаже.Я обалдело взял адрес и заикнулся было что-то спросить, сам еще не понял, что, но он взглянул на меня так буднично, что я только и сказал:- А когда ты дома?- Да я, вообще-то, домосед. Приходи, когда сможешь.- Послезавтра?Миля отвлекся от поисков мобильника.- А, ну да, тебе же домой, наверное, надо после больницы… Тогда завтра не выйдет. Послезавтра.Он нашел, наконец, телефон, сунул его в сумку с альбомом и карандашами, все-таки забрал ноутбук, дежурно кивнул мне и вышел. А я остался сидеть на кровати, держа перед собой огромный лист с крохотной строчкой посередине и размышляя, что этот шедевр достоин рамы. Во всех смыслах.Вот так и получилось, что я стал приходить к нему – просто так, без повода. Сначала раза два в неделю, а потом почти каждый день, но Миля не возражал.Мастерская у него была на удивление уютная, хоть и большая – она занимала всю мансарду старого дома в центре города. Из общего объема была выделена только небольшая кухня об одно окно и санузел, все остальное пространство заливал свет из огромных окон. Правда, я чаще бывал здесь вечером – все-таки трудовой подвиг никто не отменял – и тогда, если Миля работал, под потолком горело несчетное количество ламп дневного света, а если отдыхал, то только торшер посредине, около белого кожаного дивана углом, и лампа над постелью в дальнем углу, почему-то стоящей на возвышении. Тогда все рабочие столы, манекены и мольберты почти тонули в темноте вдоль окон, едва подсвеченные огнями города – так мне особенно нравилось. Низкий столик перед диваном всегда был завален эскизами, журналами, книгами и пепельницами, как, впрочем, и стеллажи, и пол местами, и даже кухня, но просторно и уютно здесь было все равно.Никогда раньше я не думал, что такая богемная обстановка может мне импонировать, хотя, наверное, дело все же было не в мастерской, а в ее хозяине. Который вел совершенно непривычный мне образ жизни: спал, когда хотел – хоть дни напролет, а когда не хотел – не спал, сутками; мог работать или бездельничать в любое время дня и ночи; просидеть неделю на бутербродах и кофе или полдня самозабвенно готовить что-нибудь экзотическое, а потом наесться, забыть и выкинуть больше половины… Мог часами стоять перед манекеном, завернутым в ворох разных тканей, погрузившись в свои фантазии, и вывести его из этого ступора было невозможно. Мог два или три раза подряд отправиться в душ, свято веря, что делает это сегодня впервые, и впустить в дом совершенно незнакомого человека, открыв дверь полуголым, ничего не видя из-за мокрых волос. У него в мастерской иногда была куча народу – кто-то приходил, уходил, что-то спрашивал, работал, репетировал, курил, выпивал, спал… И Миля воспринимал это как само собой разумеющееся, занимаясь своими делами, а потом вдруг вежливо выпроваживал всех, переставал реагировать на дверные звонки и погружался в тишину на неделю или месяц.Просто удивительно, как быстро я со всем этим свыкся. Может быть, потому, что меня он не выпроваживал никогда, хотя вот мне-то там точно совершенно нечего было делать.За это время я перезнакомился с кучей народу – дизайнеры, модели, портные, менеджеры… Стал более-менее разбираться в стилях высокой моды. Отвадил несколько нахальных поклонниц, спустил с лестницы какого-то идиота, предлагавшего Миле наркотики. Расстался со Стеллой, а другую девушку так и не завел.Вся моя жизнь была занята работой и Милей. На работе все шло своим чередом, вместе с рутиной и авралами, но именно рядом с Милей мне было как-то по-особенному интересно и здорово. Причем независимо от того, были мы одни или вокруг толпились и шастали люди. В тишине и покое я незатейливо радовался простоте общения. Если же был народ, и меня вдруг спрашивали, кто я и что здесь делаю, я просто отправлял интересующихся к хозяину, и его ответы всегда потрясали своей информативностью. На вопрос «кто это?» звучало «это Рэм»; «а чем занимается?» - «кажется, он инженер»; на «что тут делает?» были варианты: «сейчас курит», или «читает», или «ругается с электриком»…; и, со временем: «какие у вас отношения?» - «хорошие».Отношения, и правда, были хорошие, по крайней мере, на мои вопросы Миля, не стремившийся обычно рассказывать о себе, отвечал всегда и довольно подробно. На любые. Например, о наркотиках.Провалив попытку обеспечить знаменитости приход, я для порядка осведомился – а стоило ли?Миля захлопнул журнал, и, потянувшись, отправился варить кофе.- Знаешь, как говорят: на фига нам чужая дурь, нам своей хватает. Они регулярно приходят, тащат дрянь всякую … Я в образ попадаю – издержки профессии.- А ты ни разу не пробовал?- Ну, дунуть, конечно, можно. Но тяжелые – нет. Я такие заходы считаю самоубийством.- Жестко ты.- Жестко. Я ж потомственный представитель богемы. Мать – художник, дед – театральный критик, да и я уже не студент. Я многих знаю, кто сторчался. Знал. А по началу все думали, что балуются. Так что я обычно поступаю примерно как ты. И мать делала так же.О матери разговор получился особый. Я в тот раз спросил, откуда у него такое сербское имя – ни разу не похож. Миля сидел на диване с ногами и рисовал. Я уже давно заметил, что если он начинает говорить вот так – не отрываясь от дела и занавесившись волосами, спадающими на склоненное лицо из-под ободка – значит, тема ему неприятна.- Мама студенткой ездила в Болгарию, на год учиться, там и познакомилась с отцом. Только остаться с ним было тогда нельзя, ее и так из комсомола исключили, а институт пришлось заочно заканчивать. Я уже тут родился. И назвала она меня в честь отца, несмотря на общественное порицание. А поскольку была не замужем, фамилия и отчество у меня по деду. Вот так и получилось – Богумил Николаевич Самарин.- Понятно... А как она тебя каждый день называла? Тоже Миля?- Нет. Всегда только Богумил.- Последовательный она человек.- Бесконечно.Миля, наконец, отложил альбом и закурил, откинув голову на спинку дивана.- А где она сейчас? – осторожно спросил я.- Уехала к отцу. Давно. – Он выпустил вверх струю дыма, проводил ее взглядом и прикрыл глаза. – Она очень тосковала – однолюб, что поделаешь. Я ее веселой вообще не помню. Помню зато, как она на меня смотрела с грустью, потому что я на отца действительно не похож ни капли, а похож на нее - такое разочарование. Как только можно стало, он сюда приезжал, познакомились, официально так… И веселья это матери не прибавило. А потом, когда мне пятнадцать было, от него все же вызов пришел, но на нее одну.Я опешил.- Постой, так он что же, не поверил, что ты его сын?Миля, не открывая глаз, пожал плечами.- Да кто их знает, что там у них случилось – меня в известность не ставили. Главное, что ей пришлось выбирать между нами. И я знал, что если она останется, плохо ей будет... Поэтому я ей объяснил, что мальчику мама необходима, пока он маленький, и большое ей спасибо, но я уже вырос. У меня скоро поступление, у меня девочки, у меня теннис, и уделять ей много внимания я не смогу. И ее страдания мне тут ни к чему.- И она поверила?!Со вздохом затушив окурок, Миля снова взялся за карандаш.- Наверное, да. Потому что хотела поверить. По крайней мере, она не вернулась.- А ты как же?Штрихи уже ровно ложились на бумагу.- Отошел со временем.- И вы так с тех пор и не общаетесь?- Ну почему. Она звонит иногда, и я ей рассказываю, как у меня все хорошо.- Это когда хорошо, а когда плохо?- Для нее всегда все отлично. Мы же практически чужие люди теперь.- А она об этом знает?- Догадывается, я думаю. Но она свой выбор сделала.Я отошел к окну и долго смотрел, как голуби расхаживают по крыше соседнего дома.- Жестокий ты, оказывается.- Да. – Вот так, спокойно и без оправданий, строго по существу.Миля вообще всегда говорил по существу, независимо от того, о чем заходила речь – о серьезном или о какой-нибудь фигне. Как-то раз я застал его за внимательным разглядыванием любимого серого свитера. С серьезностью патологоанатома он провел пальцами по ткани, чуть растянул ее, сжал в ладони, а потом вздохнул и затолкал эту тряпку в помойное ведро. Ну, спору нет, это давно пора было сделать – при милином педантичном стремлении к чистоте столько стирок не вынес бы и скафандр – но самое интересное было впереди. Он отправился к шкафу, долго что-то соображал, и, покопавшись, вытащил другой свитер. Новый. Встряхнул, расправляя, и критически осмотрел. Я ненавязчиво присоединился. Чуть посветлее предыдущего, из плотного трикотажа, тоже без горловины, такого же фасона и размера – просто родной брат отдыхающего в помойке предшественника. Видимо, признав такую замену достойной, Миля удовлетворенно кивнул свитеру и принялся срезать с него ярлыки. А я, стараясь не хихикать, прислонился спиной к стеллажу, заваленному рулонами тканей фантастических расцветок, и поинтересовался:- Миля, зачем ты занимаешься модой?- Потому что мне это нравится.- Но сам же ты такую одежду не носишь.- Высокая мода не предназначена для повседневности.- Ну так сделал бы что-нибудь не такое высокое.- Зачем? Это происходит само собой – подиум влияет на все сферы жизни.- А на тебя нет. Наверное, ты просто нежить. Нежить в джинсах и свитере.- Интересная мысль. А у меня есть вещи и для официальных случаев. Только это обычные костюмы – я консерватор.На этом месте, помнится, меня все же пробил хохот, потому что я не только наблюдал его модели, но и видел сотни эскизов, реализовать которые, на мой взгляд, было сложнее, чем построить синхрофазотрон. Консерватор, блин…Впрочем, с его официальным стилем я тоже вскоре познакомился.В ноябре отмечать день рождения Мили собирались все. Обсуждались подарки, туалеты, меню, кто что принесет и приготовит… Не участвовал в обсуждении предстоящего торжества только его виновник – в скором времени должен был состояться какой-то супер конкурс в Германии, и Миля готовил для него коллекцию. Спать он перестал, кажется, еще недели за две, а ел раз в день по обещанию, причем на ходу и что попало, практически не отрываясь от процесса. День рождения к подготовке коллекции отношения не имел, и поэтому все даже удивились, когда он накануне неожиданно вмешался в спор о том, во сколько начинать.- Раньше десяти вечера никого не пущу, – прозвучало из-за манекена негромко, но внятно, несмотря на булавки во рту.Ну, в десять – так в десять. Я долго ломал голову над подарком и, в конце концов, под мелодичный хруст осыпающихся извилин, позвонил ему утром и спросил, чего бы он хотел.- Покоя, - тоскливо прозвучало в трубке. – Я на этот дурацкий сейшн вообще идти не собираюсь.Оппа. Теперь я понял, что чувствует компьютер, когда система виснет.- А куда собираешься?- В ресторан. Устал и есть хочу.Что ему купить, я понял, но настроение испортилось.- А-а… Ну ладно… Я тогда завтра тебе подарок отдам.- А ты что, со мной не пойдешь?Так, а вот это уже не система зависла, это полностью отформатирован диск.- Ээ… Ну, если ты собирался пойти один…- Нет, я собирался пойти вдвоем.- С кем?- С тобой. Рэм, ну не тупи, мне работать надо…- Хорошо-хорошо… Постой, а как же все?- Да просто уйду из мастерской часов в девять, а дверь открытой оставлю. Пусть празднуют, раз им охота.- Так давай я за тобой заеду.- Ага, ты за рулем, я надираюсь в одиночку. Отличный день рождения.- А мы собираемся надраться?- В стельку, и нечего ржать. Все. Астория, верхний зал. До вечера.И он отключился.Полдня я, забив на проект, потратил на подготовку подарка, потом съездил к своим друзьям, поборникам передовых технологий, учинил турне по компьютерным магазинам, смотался домой, и в полдесятого уже сидел за столиком в Астории. Мили еще не было, но я и не рассчитывал, что он явится так рано, поэтому просто отдыхал, потягивая сухое, и пытался нафантазировать наш пьяный дебош в одном из самых фешенебельных ресторанов Петербурга. Разумеется, я понимал, что про надраться в стельку – шутка из разряда бородатых, потому что алкоголь эту нежить вообще не брал. Зато приятно было представлять, как Миля, в своем неизменном свитере с засученными рукавами, засыпает над тарелкой посреди всего здешнего великолепия – дебош вполне в его репертуаре. Про официальный стиль я как-то забыл, а напрасно. Он действительно пришел в костюме.Его заметили все, сразу. Его невозможно было не заметить. Он непринужденно шел через просторный, ярко освещенный зал, и мысли его явно были где-то очень далеко отсюда. Но при взгляде на него тут же возникало чувство, что видишь нечто совершенно исключительное. Вроде бы формально ничего особенного: белая рубашка, черный узкий галстук, черный же костюм с расстегнутым пиджаком, модельные туфли, темно-русые, почти пепельные волосы собраны в тугой хвост на затылке… Вот только эта высокая фигура сразу превратила зал в потрясенный стилем подиум. Казалось, что вокруг него должны суетиться репортеры, сновать папарацци всех мастей, сверкать вспышки фотокамер… Как будто в миг открылось окно в другой мир – мир звезд и глянцевых журналов.Я невольно поежился. Чееерт, теперь понятно, почему он вечно ходит в серенькой джинсе. Быть в центре внимания он не любит, а вот так от этого и деться некуда. Миля сел за столик рядом со мной, и я тоже почувствовал на себе взгляды, горящие не хуже софитов.- Ээ, отлично выглядишь…- Не обращай внимания. Они успокоятся через несколько минут.- Слушай, а меня тут посетила мысль: почему тебя не достают журналисты?Миля довольно улыбнулся, и несколько минут тут же стали кинг сайз.- Я веду страшно скучную жизнь – ни скандалов, ни интриг. Было бы о чем писать, они бы с меня не слезли, а так: в великосветских тусовках не кручусь, на показах глаза прессе не мозолю. И интервью если и даю, то занудные до оскомины.- Конспиратор…Общественность, видя, что этот сказочный персонаж внимания ни на кого упорно не обращает, действительно занялась своими ресторанными делами, и я вручил Миле подарок – МР-3 плеер в виде серебристого цилиндра на цепочке и беспроводные наушники к нему.- Там записано всякого понемножку, - небрежно сообщил я, не желая признаваться, что именно эта часть подарка была самой главной: музыку я выбирал страшно придирчиво и специально для него, - И никаких проводов – надел наушники вместо ободка, кнопку нажал, и работай. Это к вопросу о покое.Вот все бы так принимали подарки, как Миля… я бы в два счета стал банкротом. Но Миля – это и правда эксклюзив. Он долго держал в руках два предмета и смотрел на них, как на неземное чудо, а потом поднял на меня совершенно детские, восторженные глаза.- А где ж ты такое взял, а?- Да плеер обычный…- Вообще не скажешь, что плеер, выглядит, как подвеска!- …а наушники я вырвал с мясом у своих старинных друзей, они тут несколько лет назад заделались, понимаешь, в частные сыщики. Не скажу, что Джеймсы Бонды, разве что по бабам, но оборудование у них на высоте… Как представил себе твой диалог с проводами, так и рванул к ним отбирать нажитое непосильным трудом.- Рэм, это просто…- Да ладно, я уже понял, что понравилось, сейчас смущаться начну. Давай лучше выпьем и ты мне скажешь для интересу, сколько тебе стукнуло.- Стукнуло тридцать один.Хорошо, что я уже проглотил коньяк, а то бы подавился, это точно.- Что-то ты как будто удивлен, - Миля со вкусом принялся за еду.- Ага. Я почему-то думал, что ты гораздо моложе меня.- А это важно?- Да нет, наверное… Просто не ожидал, что мы практически ровесники. Мне весной будет тридцать три.- Я в курсе.- Откуда?- Я же твой паспорт еще в больнице видел. У тебя день рождения 17 апреля.- Так. – Я отложил вилку. – А что еще ты обо мне знаешь, чего я не говорил?- О, тут не надо быть сыщиком, - Миля ехидно сощурился. – У тебя есть дочка, ей не меньше шести лет – ее фотка у тебя в машине на торпеде лежала одно время. С женой ты не живешь – это очевидно. Квартира… наверное, двухкомнатная, где-то в новостройках. На севере, кажется, потому что, когда ты уезжаешь домой поздно, мосты тебя не заботят. Что еще… друзей у тебя много, и вообще людям ты нравишься. Работаешь в какой-то строительной конторе начальником, но не самым главным, работу свою любишь. Вот только моей эрудиции не хватает, чтобы понять, что же ты, товарищ инженер, такое строишь, чтобы орать, что на объекте подушку сыпали лохи…- Пути сообщения.- Что-что?- Ну, дороги.- А, тогда понятно. Последний фрагмент головоломки.Миля откровенно наслаждался моим недоумением. А я действительно был потрясен, причем не его могучими аналитическими способностями – в них я и раньше не сомневался – а тем, что он вообще озаботился думать обо всем этом. Надо же, даже день рождения запомнил – это с его-то памятью…- Да. Надо Михе с Саней стукнуть, чтоб привлекали тебя в особо сложных случаях. Инкогнито.- За вырванные с мясом наушники – все, что угодно.- Но я-то не такой наблюдательный, как ты. Вон, возраст перепутал… Так может, я еще чего о тебе не знаю?- А хочешь узнать? – Миля, перестав улыбаться, снова взялся за коньяк и уставился на меня, что твой сканер. Я очень хорошо понял его вопрос: мне что, и правда нужны его проблемы?- Да, – уверенно ответил я, и только тогда он опустил взгляд.- У меня есть жена и сын. Живут в моей квартире, на Владимирской.В груди стало так холодно, как будто я вдохнул жидкого азота. Как будто эти незнакомые люди отнимали у меня Милю - мой незаслуженный приз. А я и не подозревал, что простая мысль о том, что кто-то может быть ему ближе, чем я, будет такой болезненной.- Но ты же…- Да, я с ними почти не вижусь. Мы поженились по залету, она настояла на официальной регистрации, хотя от ребенка я не отказывался.Я малость отошел. Может, я тоже не Джеймс Бонд, но, зная Милю, уверен, что с этой женщиной он не близок. Поэтому я перевел дух и спросил о том, что важнее:- Не видишься с сыном?- Жена не дает. Боится, что Петька таким же чокнутым вырастет, как я.- Повезло тебе с залетом.Миля мрачно кивнул.- А парень, между прочим, рисует прекрасно. И внешне… вылитый мой отец.Я расстроено взялся за сигареты:- Черт, ну почему все так криво! Его бы учить нормально, а еще к родителям твоим свезти на смотрины, для правильной расстановки акцентов…- Нет, за границу я не ездок. И дело даже не в том, что Татьяна сына не отпустит, а родители и сами разобрались. Просто я туда вообще… не могу.- Почему? Вот и в Германию с коллекцией ты ехать отказался.Неуверенная улыбка сделала Милю грустным.- Неизжитый подростковый комплекс. Понимаешь, где-то там, все равно где, но там – мать и отец. Не могу избавиться от ощущения, что никому я за кордоном не нужен. Я как-то пробовал сунуться туда - так влетел в депресняк еще похлеще, чем после отъезда матери. Ненавижу это беспомощное состояние, да и неконструктивно, потому что работать все равно не могу. Глупо, конечно... Ну и ладно.Черт, подумал я, как же сильно шарахнула по нему эта история. А еще говорил, что отошел со временем. Ни фига подобного. Посмотрите на него: вот эта обалденная звезда боится – просто боится – ехать за границу, потому что не может справиться со своей болью…Странный это был вечер. Спустя минуту мы уже смеялись, решая, что Миля подарит на день рождения мне. Я рассказывал ему прикольные истории о своей работе. Мы выпили море спиртного и отказались танцевать с целой толпой милых женщин. И все равно вечер был странный. Наверное, потому, что я впервые почувствовал тогда, что хочу стать ему не просто другом, а чем-то гораздо большим. Чем? То бишь, кем? А черт его знает...На следующий день пришлось всерьез браться за горящий проект, и домой я прирулил уже ночью, без единой мысли в голове. А еще через день Миля потряс меня идеей купить машину.- Нет! Даже не думай! – немедленно взвился я, - Ты просто убьешься, да и вообще – ты, когда задумаешься, будешь натуральный бандит за рулем.- Ну ж и бандит…- Да. И как ты на права сдашь, скажи пожалуйста – там правила учить надо.- А у меня есть права, правда, мне их подарили, но вожу я вполне прилично.- Да-а? И какой же у тебя водительский стаж?- Года два, кажется… Я свой фольксваген прошлой осенью жене отдал, чтобы Петьку на занятия возила.Тут я понял, что дело пахнет керосином, и принялся уговаривать:- Миля, ну зачем тебе машина – ты же все равно почти всегда в мастерской работаешь?- Почти. Но иногда надо с целым ворохом всего куда-то ехать, а тачку ловить задрало.- Про немецкую коллекцию говоришь?- И про нее тоже.- Миля, послушай, но ведь машину надо содержать, возни с ней много, уж поверь мне, бывалому. Зачем тебе лишние заботы? А если надо что отвезти или тебя куда-то подкинуть – так мне не трудно…Мы препирались еще с полчаса, но на этот раз я таки его переупрямил. В конце концов, он плюнул, сдаваясь, и хмуро проворчал:- Ладно, черт с ней, с машиной. Вот только скажи мне: а чего ты так уперся-то?- Не хочу тебе в тюрягу передачи носить. Занятой я человек, понимаешь ли.- Оно и видно… И причем тут тюрьма, я не гоняю, только паркуюсь на звук… - и Миля погрузился в придирчивый осмотр почти готового костюма.Тюряга тут была действительно ни причем, но не говорить же ему, что на самом деле меня напугали замелькавшие в голове картины аварий, больниц и кладбищ. Особенно кладбищ. С чувством глубоко выполненного долга я нащупал в кармане ключи от своего японца и отправился на кухню шарить в холодильнике и размышлять о том, что же со мной творится.

urningi.com

Книга Богема читать онлайн бесплатно, автор Дафна Дюморье на Fictionbook

Для тех, кому шапка впору.

Менабилли.

Весна, 1949

Паразиты

Зоопаразиты – беспозвоночные животные, которые обитают в организме или на теле других животных.

В широком биологическом смысле паразитизм представляет собой отрицательную реакцию на борьбу за существование и всегда предполагает способ жизни, максимально близкий к линии наименьшего сопротивления…

Следует различать эпизодических и постоянных паразитов.

К первым относятся клопы и пиявки, которые, насытившись, обычно покидают своих хозяев. На эмбриональной стадии, до достижения полной зрелости, они ведут мигрирующий образ жизни, перемещаясь от хозяина к хозяину, после чего могут начать самостоятельное существование…

К последним относятся рыбные вши, которые, благодаря особому устройству полости рта и сложному аппарату цепления, навсегда остаются в организме одного и того же хозяина; они принадлежат к числу наиболее выродившихся из всех известных паразитов.

Питаясь живыми тканями или клетками своих хозяев, паразиты оказывают на них воздействие различной степени тяжести – от незначительных локальных повреждений до полного уничтожения.

Британская энциклопедия

Глава первая

Паразитами нас назвал Чарльз. В его устах это обвинение прозвучало как гром с ясного неба и показалось тем более странным и неожиданным, оттого что он из тех спокойных, сдержанных людей, которые не отличаются излишней словоохотливостью и даже собственное мнение высказывают лишь по поводу самых обыденных вещей. Он заявил это под вечер бесконечно длинного, промозглого воскресенья, когда мы, зевая и потягиваясь, читали у камина газеты. Его слова произвели на нас впечатление разорвавшейся бомбы. Мы сидели в длинной, низкой комнате в Фартингзе, где из-за мелкого моросящего дождя было темней, чем обычно. Французские окна с мелкими переплетами почти не пропускали света; возможно, они и украшают фасад, но изнутри напоминают тюремную решетку и навевают уныние.

В углу медленно и неровно тикали высокие напольные часы: время от времени они издавали легкое покашливание, словно старик-астматик, затем со спокойной настойчивостью продолжали свой ход. Огонь в камине почти угас, смесь угля и кокса запеклась в плотный ком и не давала тепла; несколько небрежно брошенных поленьев едва тлели, и только мехи могли вдохнуть в них жизнь. На полу валялись газеты, картонные конверты от пластинок и подушка с дивана. Возможно, все это еще больше усилило раздражение Чарльза. Он любил порядок, отличался методическим складом ума, и теперь, оглядываясь назад и понимая, чем были заняты в то время его мысли, помня, что он уже осознал необходимость принять какое-то решение относительно будущего, нетрудно догадаться, что все эти мелочи – беспорядок в комнате, атмосфера беспечности и легкомыслия, царившая в доме, когда Мария приезжала на выходные, атмосфера, которую он терпел столько лет, – послужили последней каплей, переполнившей чашу.

Мария, как всегда, лежала, растянувшись на диване. Ее глаза были закрыты – обычная форма защиты от нападок; тот, кто ее не знал, подумал бы, что она устала после долгой недели в Лондоне, нуждается в отдыхе и спит.

Ее правая рука с кольцом Найэла на среднем пальце утомленно свисала вниз, и кончики ногтей касались пола. Должно быть, Чарльз видел это из своего глубокого кресла напротив дивана; он знал это кольцо столько же, сколько саму Марию, постоянно видел его на ней и относился к нему прежде всего как к любой другой вещи, скажем гребню или браслету, с которыми Мария не расставалась чуть ли не с детства скорее по привычке, чем из-за воспоминаний. Но сейчас вид этого бледного аквамарина в оправе, плотно обхватившей ее палец, убогого по сравнению с сапфировым обручальным кольцом, которое подарил ей он, Чарльз, не говоря о венчальном кольце – и то и другое она постоянно забывала на раковине в ванной комнате, – мог подлить масла в огонь. Помимо всего прочего, он знал, что Мария не спит. Пьеса, которую она читала, валялась на полу; страницы рукописи были измяты, одну из них погрыз щенок, на обложке виднелось грязное пятно, оставленное кем-то из детей. Через неделю пьесу вернут автору с запиской, которую Мария, как обычно, настукает на машинке, купленной по дешевке на распродаже бог знает когда. «Сколь ни пришлась мне по душе Ваша пьеса, которую я нахожу чрезвычайно интересной и которую, по моему глубокому убеждению, ожидает большой успех, мне кажется, что я не вполне соответствую Вашему представлению об образе Риты…», и при всем своем разочаровании польщенный автор скажет друзьям: «Право же, она ей чрезвычайно понравилась» – и станет впредь думать о Марии с признательностью и едва ли не с любовью.

Но теперь никому не нужная, забытая рукопись валялась на полу вместе с воскресными газетами, и вряд ли Чарльз мог ответить на вопрос: а помнит ли о ней Мария, лежа на диване с закрытыми глазами? Нет, на этот вопрос ответа у него не было, как и на другие: о чем она думает, о чем мечтает? Да и понимал ли он, что улыбка, коснувшаяся уголков ее рта и мгновенно растаявшая, не имела никакого отношения ни к нему, ни к его чувствам, ни ко всей их жизни. Она была отстраненной, нездешней, как улыбка той, которую он никогда не знал. Той, которую знал Найэл. Найэл, согнувшись, сидел на подоконнике. Он положил подбородок на колени и смотрел в пустоту, но он уловил эту улыбку и догадался, что она означает.

– Черное вечернее платье, – произнес он словно безо всякой причины, – облегающее, подчеркивающее все прелести фигуры. Разве подобные детали не характеризуют человека? Ты дочитала до шестой страницы? Я – нет.

– До четвертой, – ответила Мария. Она по-прежнему не открывала глаз, и голос ее звучал словно из потустороннего мира. – Платье медленно скользит вниз и обнажает белые плечи. Ах, оставь. По-моему, это маленький человечек в пенсне, узкоплечий и с изрядным количеством золотых зубов.

– И любящий детей, – добавил Найэл.

– Одевается Санта-Клаусом, – продолжала Мария. – Но дети не поддаются на обман, потому что он забывает подогнуть брюки и они видны из-под его красной шубы.

– Прошлым летом он отправился на отдых во Францию.

– И там его осенила идея. В отеле в дальнем конце столовой он увидел одну женщину. Разумеется, ничего не произошло. Но он не мог отвести глаз от ее бюста.

– Однако, поняв, что это не соответствует его системе взглядов, почувствовал себя лучше.

– Он – да, но отнюдь не собака. Сегодня пса стошнило под кедром. Бедняга съел девятую страницу.

Легкое движение в кресле – Чарльз изменил позу и расправил страницы спортивного обозрения «Санди таймс» – могло бы предупредить их, что он раздражен, но ни Мария, ни Найэл не обратили на это внимания.

Только Селия – она всегда интуитивно чувствовала приближение бури – подняла голову от корзинки с рукоделием и бросила на нас предостерегающий взгляд; он остался без внимания. Будь мы только втроем, она присоединилась бы к нам – в силу привычки или чтобы доставить себе удовольствие; ведь так было всегда, со времен нашего детства, с самого начала. Но она была гостьей, редким посетителем, гостьей в доме Чарльза. Селия инстинктивно чувствовала, что Чарльзу неприятен шутливый тон Найэла и Марии: он не только не разделял его, но и не понимал; вышучивание автора, чья пьеса с дурацким сюжетом валялась на полу, к тому же разорванная щенком, вызывало у него раздражение. Все это казалось ему довольно дешевым и отнюдь не смешным.

Еще мгновение, подумала Селия, видя, как Найэл распрямился, и он, зевая и хмурясь, подойдет к роялю, бросит сосредоточенный и вместе с тем ничего не выражающий взгляд на клавиатуру: ведь он думает – впрочем, о чем он думает? – возможно, вообще ни о чем, хотя, быть может… о близком ужине или о том, что где-то в спальне завалялась пачка сигарет, – и начнет играть, сперва тихо, почти беззвучно, и будет напевать под собственный аккомпанемент – ведь это его привычка лет с двенадцати, когда он играл на старом французском пианино, – а Мария, так и не открывая глаз, выпрямится на диване, заложит руки за голову и чуть слышно подпоет мелодии, которую наигрывает Найэл. Мелодия, да, мелодия: сперва поведет ее он – Мария пойдет за ним. Но вот она нарушает мелодическую линию, и голос ее изливается в иной песенной тональности, в иной мелодии. И Найэл подхватит мелодическую основу и в призрачно прекрасной мелодии сольется с той, которая поет под его аккомпанемент.

Селия подумала, что надо тем или иным способом остановить Найэла и, как бы неуклюже это ни выглядело, не дать ему подойти к роялю. Не потому, что Чарльзу не понравится его музыка, а потому, что порыв брата послужит еще одним неуместным подтверждением того, что ни муж, ни сестра, ни дети, а только он, Найэл, знает и понимает малейшие движения наглухо закрытой для остальных души Марии. А ведь именно это с каждым годом все сильней мучило Чарльза.

Селия отложила рабочую корзинку – по выходным она обычно занималась в Фартингзе штопаньем детских носков, бедняжке Полли одной с этим делом было не справиться, а просить Марию никому и в голову не приходило – и поспешно, прежде чем Найэл сел за рояль (он уже открывал клавиатуру), обратилась к Чарльзу:

– Едва ли кто-нибудь из нас в последнее время занимался акростихами. Бывали дни, когда мы с головой зарывались в словари, энциклопедии и прочие книги. Каким словом мы займемся сегодня, Чарльз?

После непродолжительной паузы Чарльз ответил:

– Я имею в виду вовсе не акростих. В кроссворде мое внимание привлекло слово из семи букв.

– И что же это такое?

– Беспозвоночное животное, живущее за счет другого животного.

 

Найэл взял первый аккорд.

– Паразит, – сказал он.

И здесь грянул гром. Чарльз бросил газету на пол и встал с кресла. Его лицо побледнело, каждый мускул напрягся, а рот превратился в тонкую, жесткую линию. Раньше мы никогда его таким не видели.

– Совершенно верно, – сказал он, – паразит. И это вы, вы, все трое. Вся компания. Всегда ими были и всегда будете. Вас ничто не изменит, не может изменить. Вы вдвойне, втройне паразиты: во-первых, потому, что с самого детства спекулируете на той крупице таланта, которую вам посчастливилось унаследовать от ваших фантазеров-родителей; во-вторых, потому, что ни один из вас ни разу в жизни не удосужился заняться пусть незаметным, но честным трудом; и, в-третьих, потому, что вся ваша троица живет за счет друг друга и обитает в мире грез и фантазий, который вы сами для себя сотворили и который не имеет ничего общего ни с земной реальностью, ни с небесной.

Чарльз стоял, пристально глядя на нас с высоты своего роста. Ни один из нас не проронил ни звука. То были мучительные, тягостные мгновения, чему уж тут смеяться. Обвинение носило слишком личный характер. Мария открыла глаза, снова откинулась на подушку и смотрела на Чарльза с каким-то непонятным смущением, словно ребенок, которого поймали на озорстве и он не знает, какое наказание за этим последует. Найэл застыл у рояля, вперив взгляд в пустоту. Селия опустила руки на колени и покорно ожидала следующего удара. Как она жалела, что сняла очки и отложила их вместе с рабочей корзинкой – без них она чувствовала себя раздетой. Они всегда служили ей своеобразным орудием защиты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мария. – Как это мы обитаем в мире грез и фантазий?

В ее голосе прозвучало недоумение – его обладательнице очень подошло бы невинное личико с широко открытыми изумленными глазами. Найэл и Селия мгновенно узнали это выражение. Не исключено, что узнал его и Чарльз, ведь после стольких лет совместной жизни, возможно, он уже не поддавался на обман.

Словно прожорливая рыба, он с радостью заглотил наживку.

– Только там ты всегда и обитала, – ответил Чарльз, – да и вообще ты не личность, не женщина, обладающая собственной, присущей только тебе индивидуальностью; ты смешение всех персонажей, которых тебе доводилось когда-либо играть на сцене. Твои мысли и чувства меняются с каждой новой ролью. Такой женщины, как Мария, не существует, никогда не существовало. Об этом знают даже твои дети. Вот почему ты их очаровываешь только на два дня, а потом они бегут в детскую к Полли: ведь Полли настоящая, подлинная, живая.

Есть вещи, подумала Селия, которые мужчина и женщина говорят друг другу только в спальне. Но не в гостиной, не в воскресенье вечером. О Мария, пожалуйста, не отвечай ему, не распаляй его гнев, который накапливался месяцы, годы… Ведь теперь ясно, как он несчастлив, несчастлив давно, о чем мы даже не догадывались или чего просто не понимали… И она ринулась в битву. Она должна защитить Найэла и Марию. Она всегда так делала.

– Я очень хорошо понимаю, Чарльз, что вы имеете в виду, – сказала Селия. – Конечно, Мария меняется от роли к роли, но ей это было присуще и в детстве; она всегда была не только Марией, но кем-то еще. Однако несправедливо говорить, что она не работает. Кому, как не вам, это знать, ведь вы бывали, во всяком случае раньше, на ее репетициях – это ее жизнь, ее профессия, которой она отдает себя целиком. И вы должны это признать.

Чарльз рассмеялся, и по его смеху Мария поняла, что Селия не только не исправила, но еще больше осложнила положение.

Когда-то Мария умела совладать с этим смехом: она вскакивала с дивана, обнимала Чарльза за шею и говорила: «Не будь таким глупеньким, дорогой. Какая муха тебя укусила?» И увлекала его к хозяйственным постройкам, притворяясь, будто ее очень интересует какой-нибудь старый трактор, закром с зерном или черепица, упавшая с крыши флигеля, – все, что угодно, лишь бы не омрачать первые шаги их совместной жизни. Теперь положение изменилось, старые уловки ни к чему не приведут, и уж конечно, подумала Мария, в столь поздний час он не станет устраивать сцен ревности к Найэлу; это было бы глупо с его стороны, да к тому же и бессмысленно – пора бы ему знать, что Найэл как бы часть меня самой, так было всегда. Я никогда не позволяла этой части вмешиваться в мою личную жизнь, мою работу да и вообще ни во что. Она никогда не доставляла неприятности ни Чарльзу, ни другим, просто Найэл и я, я и Найэл… Затем ее мысли смешались в бессвязный клубок, и она вдруг чего-то испугалась, словно ребенок, попавший в темную комнату.

– Работа? – переспросил Чарльз. – Называйте это работой, если вам так нравится. Работа цирковой собачки, которую щенком приучили прыгать за подачку и которая автоматически прыгает до конца дней своих, сто́ит под куполом зажечься огням, а публике начать аплодировать.

Как жаль, что Чарльз никогда раньше так не говорил, подумал Найэл. Мы могли бы стать друзьями. Я отлично понимаю его. В подобном разговоре я бы с удовольствием принял участие эдак в половине пятого утра, когда все вокруг крепко под мухой, а я трезв как стеклышко, но сейчас в доме у Чарльза он представляется мне крайне неуместным, даже ужасным, как будто священник, к которому испытываешь искреннее уважение, принялся стаскивать с себя брюки посреди церкви.

– Но людям доставляет удовольствие смотреть на эту собачку, – быстро проговорил он, желая отвлечь Чарльза от скользкой темы. – Они для того и ходят в цирк, чтобы развеяться. Мария предлагает им тот же наркотик в театре, а я – и в немалых дозах – всем мальчишкам-рассыльным, которые насвистывают мои мелодии. По-моему, вы употребили не то слово. Мы лоточники, мелкие торговцы, а не паразиты.

Из противоположного конца комнаты Чарльз посмотрел на сидящего у рояля Найэла. Вот оно, ребята, подумал Найэл, вот то, чего я ждал всю жизнь, сокрушительный удар ниже пояса; как трагично, что нанесет его старина Чарльз.

– Вы?..

Какое нескрываемое презрение, какая горькая затаенная ревность в его голосе.

– Так кто же я? – спросил Найэл, и подобно тому, как фасад дома теряет свою прелесть, когда закрываются ставни, так и его выразительное лицо, утратив озарявший его внутренний свет, превратилось в безжизненную маску.

– Вы шут гороховый, – ответил Чарльз, – и у вас хватит ума понять это, что, должно быть, крайне неприятно.

О нет… нет… подумала Селия, чем дальше, тем хуже, и почему именно сегодня? Это моя вина – зачем я спросила про акростих. Надо было предложить перед чаем прогуляться по парку или сходить в лес.

Мария поднялась с дивана и подбросила в камин большое полено. Она размышляла о том, как лучше поступить: придумать какую-нибудь дурацкую шутку или броситься за экран и устроить сцену со слезами, чтобы разрядить атмосферу и отвлечь внимание на себя, – испытанный еще во времена их детства прием, всегда достигавший цели, когда у Найэла были неприятности с Мамой, Папой или старой Трудой. Или выскочить из дому, уехать на машине в Лондон и забыть об этом злополучном воскресенье? А забудет она скоро. Она все забывала, ничто надолго не задерживалось в ее памяти. Но Найэл спас положение сам. Он опустил крышку рояля, подошел к окну и остановился, глядя на деревья в дальнем конце лужайки.

За окном было тихо и спокойно, как всегда в те короткие мгновения, что предшествуют приходу темноты на склоне недолгого зимнего дня. Дождь прекратился, но теперь это было не важно. На опушке леса группы деревьев казались особенно прекрасными и уныло-одинокими, а голая ветка старой высохшей ели, словно чья-то изогнутая рука, в причудливом движении вздымалась к небу. Мокрый скворец искал червей в сырой траве. Эту картину Найэл знал и любил; он всегда любовался ею, когда ему случалось бывать здесь одному, и непременно запечатлел бы ее на бумаге, умей он рисовать, перенес бы на холст, обладай он даром живописца, отобразил бы в переплетениях музыкальной ткани, если бы звуки, изо дня в день рождавшиеся у него в голове, выливались в симфонию. Но этого не происходило. Звуки сливались в бренчание, в расхожие мелодии, которые мальчишки-рассыльные насвистывали на перекрестках да молоденькие смешливые продавщицы напевали в магазинах, – жалкий дешевый вздор, который забывался через неделю-другую, вот и вся его слава. Нет, он не обладал истинным дарованием – лишь крупицей унаследованного таланта, которая позволяла ему сплетать мелодию за мелодией, без усилий, даже без особой к тому склонности, и заработать состояние, к чему он отнюдь не стремился.

– Вы правы, – сказал он Чарльзу, – целиком и полностью правы. Я шут гороховый.

Какое-то мгновение он стоял, занятый своими, одному ему ведомыми мыслями, как в те далекие годы детства, в парижском отеле, когда Мама не обращала на него внимания и он, маленький мальчик, делал вид, что ему это безразлично, подбегал к окну, смотрел на улицу и плевал на головы прохожих. Затем выражение его лица изменилось, он запустил пальцы в волосы и улыбнулся.

– Вы победили, Чарльз, – сказал он, – паразиты повержены. Но если я хоть немного помню биологию, те, за чей счет они живут, в конце концов тоже умирают.

Найэл снова подошел к роялю и сел на стул.

– Впрочем, не важно, – заметил он. – Вы подали мне идею еще одной пустячной песенки. – И, по-прежнему улыбаясь Чарльзу, взял свой любимый аккорд в своей любимой тональности.

 Так давайте же питатьсяМы друг другом натощак1   Перевод Е. З. Фрадкиной.

[Закрыть]

, –  

запел он вполголоса, и чувственный танцевальный ритм глупой песенки ворвался в зловещую атмосферу темной гостиной подобно внезапному взрыву детского смеха.

Чарльз резко повернулся и вышел из комнаты.

И мы остались втроем.

Глава вторая

Люди всегда судачили о нас, даже когда мы были детьми. Куда бы мы ни поехали, везде мы вызывали странную враждебность окружающих. Во время Первой мировой войны и сразу после нее другие дети отличались вежливостью и хорошими манерами; мы же демонстрировали отсутствие всякого воспитания и полную необузданность. Эти ужасные Делейни… Марию не любили за то, что она копировала всех и каждого, и не всегда исподтишка. Она обладала необыкновенным даром преувеличивать малейшие недостатки или характерные особенности того или иного человека: поворот головы, пожатие плеч, интонацию голоса; и несчастная жертва всегда знала об этом, знала, что взгляд больших синих глаз Марии, с виду таких невинных и мечтательных, на самом деле сулит какую-нибудь дьявольскую каверзу.

Найэл пользовался меньшей неприязнью: отношение к нему зависело от того, что он говорил, но главное – о чем умалчивал. Молчание этого застенчивого, неразговорчивого ребенка с печальным славянским лицом было исполнено значения. Встречая его в первый раз, взрослый чувствовал, что подвергается внимательному изучению, оценке и безоговорочному сбрасыванию со счетов. В справедливости этой догадки его убеждали взгляды, которыми Найэл обменивался с Марией, и чуть позже до его слуха долетали язвительные смешки.

Селию как-то терпели, – к счастью для себя, она унаследовала все обаяние обоих родителей и ни одного их недостатка. У нее было большое, щедрое сердце Папы без его эмоциональной несдержанности и изящные манеры Мамы без ее разрушительной силы. Наследственным достоинством был и ее талант в рисовании, который позднее развился в полной мере. Ее зарисовки никогда не напоминали карикатуры – что непременно случилось бы с Марией, умей она рисовать; их чистоту никогда не портила горечь, которую непременно привнес бы в свои работы Найэл. Ее недостатком был общий недостаток всех маленьких детей – склонность к слезам, к нытью, страсть забираться взрослым на колени и клянчить, а поскольку она не обладала ни грацией, ни красотой Марии и была упитанной, краснощекой девочкой с волосами мышиного цвета, тот, на чье внимание она претендовала, вскоре начинал ощущать раздражение; ему хотелось отогнать Селию, словно назойливую собачонку, однако, увидев в ее глазах слезы, он тут же раскаивался.

Нам слишком во многом потакали, и это всех шокировало. Нам позволяли есть самую изысканную пищу, пить вино, не ложиться спать допоздна, самостоятельно бродить по Лондону, Парижу и другим городам, в которых нам приходилось жить. С самого раннего возраста мы росли космополитами, с поверхностным знанием нескольких языков, ни на одном из которых так и не научились говорить как следует.

Родственные узы, связывавшие нас, были весьма запутанны, разобраться в них так никто и не смог, что едва ли удивительно. Поговаривали, что мы незаконнорожденные, что мы приемыши, что мы маленькие скелеты из шкафов наших Папы и Мамы, – возможно, в этом и была доля истины, – что мы беспризорники, что мы сироты, что мы королевские отпрыски. Но почему у Марии были синие глаза и светлые волосы Папы и тем не менее в движениях ее была легкая грация, которой он не отличался? И почему Найэл был темноволос, гибок и невысок, с такой же, как у Мамы, светлой кожей, и тем не менее его выдающиеся скулы не напоминали никого из близких? И почему Селия иногда вытягивала губы, как Мария, и делалась мрачной, как Найэл, если их не связывало никакое родство?

 

Когда мы были маленькими, мы тоже ломали голову надо всем этим и приставали к взрослым с вопросами; затем забывали о наших сомнениях: в конце концов, думали мы, так ли это важно – ведь с самого начала мы никого другого не помнили; Папа был нашим отцом, а Мама нашей матерью, и мы все трое принадлежали им.

Правда так проста, когда ее узнаешь и поймешь.

Когда перед Первой мировой войной Папа пел в Вене, он влюбился в одну маленькую венскую актрису; у нее совсем не было голоса, но поскольку она была капризна, хороша собой и все ее обожали, то ей дали произнести одну фразу во втором акте какой-то оперетки. Возможно, Папа и женился на ней; нас это не волновало и даже не интересовало. Но после того, как они год прожили вместе, родилась Мария, а маленькая венская актриса умерла.

Тем временем Мама танцевала в Лондоне и Париже. Она уже порвала с балетом, в традициях которого была воспитана, и превратилась в единственную в своем роде, незабываемую танцовщицу. В какой бы город она ни приезжала, ее появление заставляло публику до отказа заполнять театральные залы. Каждое движение Мамы было сама поэзия, каждый жест – воплощенная музыка: на освещенной слабым призрачным светом сцене у нее не было партнера, она всегда танцевала одна. Но кто-то ведь был отцом Найэла? Пианист, объясняла старая Труда, которому Мама однажды позволила тайком прожить с ней несколько недель и любить ее, а потом отослала прочь: кто-то сказал ей, что у него туберкулез, а эта болезнь заразна.

«Но туберкулезом она вовсе и не заразилась, – сухо и как бы неодобрительно сообщила нам Труда. – Вместо этого у нее появился мой мальчик, за что она так никогда его и не простила».

«Моим мальчиком» был, разумеется, Найэл, и Труда как Мамина костюмерша сразу взяла его на свое попечение. Она его мыла, одевала, пеленала, кормила из рожка, иными словами, делала для него все то, что должна была бы делать Мама; а Мама тем временем танцевала одна, без партнера, она улыбалась своей таинственной, единственной в своем роде улыбкой, давно забыв о пианисте, который исчез из ее жизни так же внезапно, как появился, и ее нисколько не интересовало и не тревожило, умер он от туберкулеза или нет.

А потом они встретились в Лондоне – Папа и Мама, – когда Папа пел в «Альберт-Холле», а Мама танцевала в «Ковент-Гардене». Их встреча была экстазом и бурей: такое, сказала Труда, могло случиться только с этими двумя, больше ни с кем; и в ее глухом голосе неожиданно прозвучала поразительная многозначительность, словно она хотела показать, насколько глубоко понимает важность этого события. Они тут же влюбились друг в друга, поженились, и супружество принесло им обоим несказанное счастье, хотя порой, возможно, доводило до отчаяния (никто не вдавался в этот вопрос), принесло оно им и Селию – первого для обоих законного отпрыска.

Вот так мы трое оказались и родственниками, и не родственниками. Одна сводная сестра, один сводный брат и одна единокровная сестра обоим; трудно придумать такую мешанину, даже если очень постараться. И примерно по году разницы между нами, потому мы все и помнили только ту жизнь, которую прожили вместе.

«Не видать от этого добра», – порой сетовала Труда в гостиной одного из многочисленных грязных отелей, которой временно предстояло служить нам детской и классной, или в меблированных комнатах на верхнем этаже какого-нибудь обшарпанного здания, которые Папа и Мама сняли на время сезона или турне. «Не видать добра от этой смеси пород и кровей. Вы вредны друг другу, и так будет всегда. Или вы сами погубите друг друга, – говорила она, когда мы особенно капризничали и озорничали, – или вас кто-нибудь угробит». После чего переходила к пословицам и изречениям, которые были лишены всякого смысла, но звучали довольно жутко. Вроде вот этих: «Яблоко от яблони недалеко падает», «Свой свояка видит издалека», «Только кошке игрушки, а мышке слезки». Труда ничего не могла поделать с Марией. Мария постоянно подначивала ее. «Ты старшая, – говорила ей Труда. – Почему бы тебе не подать пример?» Мария тут же передразнивала ее: пальцами растягивала уголки губ, отчего ее рот становился похож на тонкий рот Труды, выпячивала подбородок и выставляла правое плечо немного вперед.

«Я расскажу о тебе Папе», – обещала Труда, а потом целый день ворчала, издавала глухие стоны и что-то бубнила себе под нос. Но когда Папа приходил нас проведать, помалкивала, и его приход встречала буря восторга и дурачеств; затем нас брали в гостиную, где мы скакали, кувыркались на полу и изображали диких медведей, к немалому унынию посетителей, пришедших поглазеть на Маму.

Но худшее, разумеется не для нас, а для посетителей, было впереди. Если мы останавливались в отеле, Папа разрешал нам носиться по коридорам, стучаться в двери, менять местами выставленную из комнат обувь постояльцев, нажимать кнопки звонков, подсматривать сквозь балюстраду и строить рожи. Жаловаться было бесполезно. Ни один управляющий не решился бы потерять покровительство Папы и Мамы, ведь они одним своим присутствием поднимали престиж отеля или меблированных комнат в любом городе, в любой стране. Теперь на афишах их имена, разумеется, стояли рядом, они участвовали в одной программе, и представление делилось на две части. Порой они снимали театр на два или три месяца подряд, а то и на целый сезон.

«Вы слышали, как он поет?», «Вы видели, как она танцует?», и в каждом городе обсуждался вопрос о том, кто из них более великий артист, кто больший мастер, кто задает тон всему представлению.

Папин лакей Андре говорил, что Папа. Что Папа делал все. Папа обговаривал каждую деталь, вплоть до того, когда давать занавес, определял, из какой кулисы должна выйти Мама, как она будет выглядеть, что на ней будет надето. Труда, хранившая неизменную верность Маме и враждовавшая с Андре, заявляла, что Папа не имеет ко всему этому никакого отношения и лишь выполняет то, что ему приказывает Мама, что Мама – гений, а Папа всего-навсего блестящий дилетант. Кто из них был прав, мы, трое детей, так и не узнали, да нас это и не слишком интересовало. Зато мы знали, что Папа самый великий певец и что от сотворения Мира никто не двигался и не танцевал так, как Мама.

Все это весьма подхлестывало наше детское зазнайство. С младенчества слышали мы гром аплодисментов. Как маленькие пажи в королевской свите, переезжали из страны в страну. Воздух, которым мы дышали, был напоен лестью, успех дней прошлых и будущих кружил нам головы.

Спокойный, размеренный уклад детской жизни был нам неведом. Ведь если вчера мы были в Лондоне, то завтра последует Париж, послезавтра Рим.

Постоянно новые звуки, новые лица, суета, неразбериха; и в каждом городе источник и цель нашей жизни – театр. Иногда до чрезмерности пышный, сияющий золотом оперный театр, иногда убогий, грязноватый барак, но, каким бы он ни был, он всегда принадлежал нам то недолгое время, на которое его сняли, всегда другой, но неизменно знакомый и близкий. Этот запах театральной пыли и плесени… до сих пор он время от времени преследует каждого из нас, Мария же никогда не избавится от него. Двустворчатая дверь с перекладиной посередине, холодный коридор; эти гулкие лестницы и спуск в бездну. Объявления на стенах, которые никто никогда не читает; крадущийся кот, который задирает хвост, мяукает и исчезает; ржавое пожарное ведро, куда все бросают окурки. На первый взгляд, все это одинаково, в любом городе, в любой стране. Висящие у входа афиши, напечатанные иногда черной, иногда красной краской, с именами Папы и Мамы и фотографиями только Мамиными и никогда Папиными – оба разделяли это странное суеверие.

Мы всегда пребывали en famille2   Всей семьей (фр.).

[Закрыть] в двух машинах. Папа и Мама, мы трое, Труда, Андре, собаки, кошки, птицы, которые в то время пользовались нашим расположением, а также друзья или прихлебатели, пользовавшиеся, опять-таки временно, расположением наших родителей. Затем начинался штурм.

fictionbook.ru

Читать книгу Богема Дафны Дюморье : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Дафна ДюморьеБогема

Для тех, кому шапка впору.

Менабилли.

Весна, 1949

Паразиты

Зоопаразиты – беспозвоночные животные, которые обитают в организме или на теле других животных.

В широком биологическом смысле паразитизм представляет собой отрицательную реакцию на борьбу за существование и всегда предполагает способ жизни, максимально близкий к линии наименьшего сопротивления…

Следует различать эпизодических и постоянных паразитов.

К первым относятся клопы и пиявки, которые, насытившись, обычно покидают своих хозяев. На эмбриональной стадии, до достижения полной зрелости, они ведут мигрирующий образ жизни, перемещаясь от хозяина к хозяину, после чего могут начать самостоятельное существование…

К последним относятся рыбные вши, которые, благодаря особому устройству полости рта и сложному аппарату цепления, навсегда остаются в организме одного и того же хозяина; они принадлежат к числу наиболее выродившихся из всех известных паразитов.

Питаясь живыми тканями или клетками своих хозяев, паразиты оказывают на них воздействие различной степени тяжести – от незначительных локальных повреждений до полного уничтожения.

Британская энциклопедия

Глава первая

Паразитами нас назвал Чарльз. В его устах это обвинение прозвучало как гром с ясного неба и показалось тем более странным и неожиданным, оттого что он из тех спокойных, сдержанных людей, которые не отличаются излишней словоохотливостью и даже собственное мнение высказывают лишь по поводу самых обыденных вещей. Он заявил это под вечер бесконечно длинного, промозглого воскресенья, когда мы, зевая и потягиваясь, читали у камина газеты. Его слова произвели на нас впечатление разорвавшейся бомбы. Мы сидели в длинной, низкой комнате в Фартингзе, где из-за мелкого моросящего дождя было темней, чем обычно. Французские окна с мелкими переплетами почти не пропускали света; возможно, они и украшают фасад, но изнутри напоминают тюремную решетку и навевают уныние.

В углу медленно и неровно тикали высокие напольные часы: время от времени они издавали легкое покашливание, словно старик-астматик, затем со спокойной настойчивостью продолжали свой ход. Огонь в камине почти угас, смесь угля и кокса запеклась в плотный ком и не давала тепла; несколько небрежно брошенных поленьев едва тлели, и только мехи могли вдохнуть в них жизнь. На полу валялись газеты, картонные конверты от пластинок и подушка с дивана. Возможно, все это еще больше усилило раздражение Чарльза. Он любил порядок, отличался методическим складом ума, и теперь, оглядываясь назад и понимая, чем были заняты в то время его мысли, помня, что он уже осознал необходимость принять какое-то решение относительно будущего, нетрудно догадаться, что все эти мелочи – беспорядок в комнате, атмосфера беспечности и легкомыслия, царившая в доме, когда Мария приезжала на выходные, атмосфера, которую он терпел столько лет, – послужили последней каплей, переполнившей чашу.

Мария, как всегда, лежала, растянувшись на диване. Ее глаза были закрыты – обычная форма защиты от нападок; тот, кто ее не знал, подумал бы, что она устала после долгой недели в Лондоне, нуждается в отдыхе и спит.

Ее правая рука с кольцом Найэла на среднем пальце утомленно свисала вниз, и кончики ногтей касались пола. Должно быть, Чарльз видел это из своего глубокого кресла напротив дивана; он знал это кольцо столько же, сколько саму Марию, постоянно видел его на ней и относился к нему прежде всего как к любой другой вещи, скажем гребню или браслету, с которыми Мария не расставалась чуть ли не с детства скорее по привычке, чем из-за воспоминаний. Но сейчас вид этого бледного аквамарина в оправе, плотно обхватившей ее палец, убогого по сравнению с сапфировым обручальным кольцом, которое подарил ей он, Чарльз, не говоря о венчальном кольце – и то и другое она постоянно забывала на раковине в ванной комнате, – мог подлить масла в огонь. Помимо всего прочего, он знал, что Мария не спит. Пьеса, которую она читала, валялась на полу; страницы рукописи были измяты, одну из них погрыз щенок, на обложке виднелось грязное пятно, оставленное кем-то из детей. Через неделю пьесу вернут автору с запиской, которую Мария, как обычно, настукает на машинке, купленной по дешевке на распродаже бог знает когда. «Сколь ни пришлась мне по душе Ваша пьеса, которую я нахожу чрезвычайно интересной и которую, по моему глубокому убеждению, ожидает большой успех, мне кажется, что я не вполне соответствую Вашему представлению об образе Риты…», и при всем своем разочаровании польщенный автор скажет друзьям: «Право же, она ей чрезвычайно понравилась» – и станет впредь думать о Марии с признательностью и едва ли не с любовью.

Но теперь никому не нужная, забытая рукопись валялась на полу вместе с воскресными газетами, и вряд ли Чарльз мог ответить на вопрос: а помнит ли о ней Мария, лежа на диване с закрытыми глазами? Нет, на этот вопрос ответа у него не было, как и на другие: о чем она думает, о чем мечтает? Да и понимал ли он, что улыбка, коснувшаяся уголков ее рта и мгновенно растаявшая, не имела никакого отношения ни к нему, ни к его чувствам, ни ко всей их жизни. Она была отстраненной, нездешней, как улыбка той, которую он никогда не знал. Той, которую знал Найэл. Найэл, согнувшись, сидел на подоконнике. Он положил подбородок на колени и смотрел в пустоту, но он уловил эту улыбку и догадался, что она означает.

– Черное вечернее платье, – произнес он словно безо всякой причины, – облегающее, подчеркивающее все прелести фигуры. Разве подобные детали не характеризуют человека? Ты дочитала до шестой страницы? Я – нет.

– До четвертой, – ответила Мария. Она по-прежнему не открывала глаз, и голос ее звучал словно из потустороннего мира. – Платье медленно скользит вниз и обнажает белые плечи. Ах, оставь. По-моему, это маленький человечек в пенсне, узкоплечий и с изрядным количеством золотых зубов.

– И любящий детей, – добавил Найэл.

– Одевается Санта-Клаусом, – продолжала Мария. – Но дети не поддаются на обман, потому что он забывает подогнуть брюки и они видны из-под его красной шубы.

– Прошлым летом он отправился на отдых во Францию.

– И там его осенила идея. В отеле в дальнем конце столовой он увидел одну женщину. Разумеется, ничего не произошло. Но он не мог отвести глаз от ее бюста.

– Однако, поняв, что это не соответствует его системе взглядов, почувствовал себя лучше.

– Он – да, но отнюдь не собака. Сегодня пса стошнило под кедром. Бедняга съел девятую страницу.

Легкое движение в кресле – Чарльз изменил позу и расправил страницы спортивного обозрения «Санди таймс» – могло бы предупредить их, что он раздражен, но ни Мария, ни Найэл не обратили на это внимания.

Только Селия – она всегда интуитивно чувствовала приближение бури – подняла голову от корзинки с рукоделием и бросила на нас предостерегающий взгляд; он остался без внимания. Будь мы только втроем, она присоединилась бы к нам – в силу привычки или чтобы доставить себе удовольствие; ведь так было всегда, со времен нашего детства, с самого начала. Но она была гостьей, редким посетителем, гостьей в доме Чарльза. Селия инстинктивно чувствовала, что Чарльзу неприятен шутливый тон Найэла и Марии: он не только не разделял его, но и не понимал; вышучивание автора, чья пьеса с дурацким сюжетом валялась на полу, к тому же разорванная щенком, вызывало у него раздражение. Все это казалось ему довольно дешевым и отнюдь не смешным.

Еще мгновение, подумала Селия, видя, как Найэл распрямился, и он, зевая и хмурясь, подойдет к роялю, бросит сосредоточенный и вместе с тем ничего не выражающий взгляд на клавиатуру: ведь он думает – впрочем, о чем он думает? – возможно, вообще ни о чем, хотя, быть может… о близком ужине или о том, что где-то в спальне завалялась пачка сигарет, – и начнет играть, сперва тихо, почти беззвучно, и будет напевать под собственный аккомпанемент – ведь это его привычка лет с двенадцати, когда он играл на старом французском пианино, – а Мария, так и не открывая глаз, выпрямится на диване, заложит руки за голову и чуть слышно подпоет мелодии, которую наигрывает Найэл. Мелодия, да, мелодия: сперва поведет ее он – Мария пойдет за ним. Но вот она нарушает мелодическую линию, и голос ее изливается в иной песенной тональности, в иной мелодии. И Найэл подхватит мелодическую основу и в призрачно прекрасной мелодии сольется с той, которая поет под его аккомпанемент.

Селия подумала, что надо тем или иным способом остановить Найэла и, как бы неуклюже это ни выглядело, не дать ему подойти к роялю. Не потому, что Чарльзу не понравится его музыка, а потому, что порыв брата послужит еще одним неуместным подтверждением того, что ни муж, ни сестра, ни дети, а только он, Найэл, знает и понимает малейшие движения наглухо закрытой для остальных души Марии. А ведь именно это с каждым годом все сильней мучило Чарльза.

Селия отложила рабочую корзинку – по выходным она обычно занималась в Фартингзе штопаньем детских носков, бедняжке Полли одной с этим делом было не справиться, а просить Марию никому и в голову не приходило – и поспешно, прежде чем Найэл сел за рояль (он уже открывал клавиатуру), обратилась к Чарльзу:

– Едва ли кто-нибудь из нас в последнее время занимался акростихами. Бывали дни, когда мы с головой зарывались в словари, энциклопедии и прочие книги. Каким словом мы займемся сегодня, Чарльз?

После непродолжительной паузы Чарльз ответил:

– Я имею в виду вовсе не акростих. В кроссворде мое внимание привлекло слово из семи букв.

– И что же это такое?

– Беспозвоночное животное, живущее за счет другого животного.

Найэл взял первый аккорд.

– Паразит, – сказал он.

И здесь грянул гром. Чарльз бросил газету на пол и встал с кресла. Его лицо побледнело, каждый мускул напрягся, а рот превратился в тонкую, жесткую линию. Раньше мы никогда его таким не видели.

– Совершенно верно, – сказал он, – паразит. И это вы, вы, все трое. Вся компания. Всегда ими были и всегда будете. Вас ничто не изменит, не может изменить. Вы вдвойне, втройне паразиты: во-первых, потому, что с самого детства спекулируете на той крупице таланта, которую вам посчастливилось унаследовать от ваших фантазеров-родителей; во-вторых, потому, что ни один из вас ни разу в жизни не удосужился заняться пусть незаметным, но честным трудом; и, в-третьих, потому, что вся ваша троица живет за счет друг друга и обитает в мире грез и фантазий, который вы сами для себя сотворили и который не имеет ничего общего ни с земной реальностью, ни с небесной.

Чарльз стоял, пристально глядя на нас с высоты своего роста. Ни один из нас не проронил ни звука. То были мучительные, тягостные мгновения, чему уж тут смеяться. Обвинение носило слишком личный характер. Мария открыла глаза, снова откинулась на подушку и смотрела на Чарльза с каким-то непонятным смущением, словно ребенок, которого поймали на озорстве и он не знает, какое наказание за этим последует. Найэл застыл у рояля, вперив взгляд в пустоту. Селия опустила руки на колени и покорно ожидала следующего удара. Как она жалела, что сняла очки и отложила их вместе с рабочей корзинкой – без них она чувствовала себя раздетой. Они всегда служили ей своеобразным орудием защиты.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мария. – Как это мы обитаем в мире грез и фантазий?

В ее голосе прозвучало недоумение – его обладательнице очень подошло бы невинное личико с широко открытыми изумленными глазами. Найэл и Селия мгновенно узнали это выражение. Не исключено, что узнал его и Чарльз, ведь после стольких лет совместной жизни, возможно, он уже не поддавался на обман.

Словно прожорливая рыба, он с радостью заглотил наживку.

– Только там ты всегда и обитала, – ответил Чарльз, – да и вообще ты не личность, не женщина, обладающая собственной, присущей только тебе индивидуальностью; ты смешение всех персонажей, которых тебе доводилось когда-либо играть на сцене. Твои мысли и чувства меняются с каждой новой ролью. Такой женщины, как Мария, не существует, никогда не существовало. Об этом знают даже твои дети. Вот почему ты их очаровываешь только на два дня, а потом они бегут в детскую к Полли: ведь Полли настоящая, подлинная, живая.

Есть вещи, подумала Селия, которые мужчина и женщина говорят друг другу только в спальне. Но не в гостиной, не в воскресенье вечером. О Мария, пожалуйста, не отвечай ему, не распаляй его гнев, который накапливался месяцы, годы… Ведь теперь ясно, как он несчастлив, несчастлив давно, о чем мы даже не догадывались или чего просто не понимали… И она ринулась в битву. Она должна защитить Найэла и Марию. Она всегда так делала.

– Я очень хорошо понимаю, Чарльз, что вы имеете в виду, – сказала Селия. – Конечно, Мария меняется от роли к роли, но ей это было присуще и в детстве; она всегда была не только Марией, но кем-то еще. Однако несправедливо говорить, что она не работает. Кому, как не вам, это знать, ведь вы бывали, во всяком случае раньше, на ее репетициях – это ее жизнь, ее профессия, которой она отдает себя целиком. И вы должны это признать.

Чарльз рассмеялся, и по его смеху Мария поняла, что Селия не только не исправила, но еще больше осложнила положение.

Когда-то Мария умела совладать с этим смехом: она вскакивала с дивана, обнимала Чарльза за шею и говорила: «Не будь таким глупеньким, дорогой. Какая муха тебя укусила?» И увлекала его к хозяйственным постройкам, притворяясь, будто ее очень интересует какой-нибудь старый трактор, закром с зерном или черепица, упавшая с крыши флигеля, – все, что угодно, лишь бы не омрачать первые шаги их совместной жизни. Теперь положение изменилось, старые уловки ни к чему не приведут, и уж конечно, подумала Мария, в столь поздний час он не станет устраивать сцен ревности к Найэлу; это было бы глупо с его стороны, да к тому же и бессмысленно – пора бы ему знать, что Найэл как бы часть меня самой, так было всегда. Я никогда не позволяла этой части вмешиваться в мою личную жизнь, мою работу да и вообще ни во что. Она никогда не доставляла неприятности ни Чарльзу, ни другим, просто Найэл и я, я и Найэл… Затем ее мысли смешались в бессвязный клубок, и она вдруг чего-то испугалась, словно ребенок, попавший в темную комнату.

– Работа? – переспросил Чарльз. – Называйте это работой, если вам так нравится. Работа цирковой собачки, которую щенком приучили прыгать за подачку и которая автоматически прыгает до конца дней своих, сто́ит под куполом зажечься огням, а публике начать аплодировать.

Как жаль, что Чарльз никогда раньше так не говорил, подумал Найэл. Мы могли бы стать друзьями. Я отлично понимаю его. В подобном разговоре я бы с удовольствием принял участие эдак в половине пятого утра, когда все вокруг крепко под мухой, а я трезв как стеклышко, но сейчас в доме у Чарльза он представляется мне крайне неуместным, даже ужасным, как будто священник, к которому испытываешь искреннее уважение, принялся стаскивать с себя брюки посреди церкви.

– Но людям доставляет удовольствие смотреть на эту собачку, – быстро проговорил он, желая отвлечь Чарльза от скользкой темы. – Они для того и ходят в цирк, чтобы развеяться. Мария предлагает им тот же наркотик в театре, а я – и в немалых дозах – всем мальчишкам-рассыльным, которые насвистывают мои мелодии. По-моему, вы употребили не то слово. Мы лоточники, мелкие торговцы, а не паразиты.

Из противоположного конца комнаты Чарльз посмотрел на сидящего у рояля Найэла. Вот оно, ребята, подумал Найэл, вот то, чего я ждал всю жизнь, сокрушительный удар ниже пояса; как трагично, что нанесет его старина Чарльз.

– Вы?..

Какое нескрываемое презрение, какая горькая затаенная ревность в его голосе.

– Так кто же я? – спросил Найэл, и подобно тому, как фасад дома теряет свою прелесть, когда закрываются ставни, так и его выразительное лицо, утратив озарявший его внутренний свет, превратилось в безжизненную маску.

– Вы шут гороховый, – ответил Чарльз, – и у вас хватит ума понять это, что, должно быть, крайне неприятно.

О нет… нет… подумала Селия, чем дальше, тем хуже, и почему именно сегодня? Это моя вина – зачем я спросила про акростих. Надо было предложить перед чаем прогуляться по парку или сходить в лес.

Мария поднялась с дивана и подбросила в камин большое полено. Она размышляла о том, как лучше поступить: придумать какую-нибудь дурацкую шутку или броситься за экран и устроить сцену со слезами, чтобы разрядить атмосферу и отвлечь внимание на себя, – испытанный еще во времена их детства прием, всегда достигавший цели, когда у Найэла были неприятности с Мамой, Папой или старой Трудой. Или выскочить из дому, уехать на машине в Лондон и забыть об этом злополучном воскресенье? А забудет она скоро. Она все забывала, ничто надолго не задерживалось в ее памяти. Но Найэл спас положение сам. Он опустил крышку рояля, подошел к окну и остановился, глядя на деревья в дальнем конце лужайки.

За окном было тихо и спокойно, как всегда в те короткие мгновения, что предшествуют приходу темноты на склоне недолгого зимнего дня. Дождь прекратился, но теперь это было не важно. На опушке леса группы деревьев казались особенно прекрасными и уныло-одинокими, а голая ветка старой высохшей ели, словно чья-то изогнутая рука, в причудливом движении вздымалась к небу. Мокрый скворец искал червей в сырой траве. Эту картину Найэл знал и любил; он всегда любовался ею, когда ему случалось бывать здесь одному, и непременно запечатлел бы ее на бумаге, умей он рисовать, перенес бы на холст, обладай он даром живописца, отобразил бы в переплетениях музыкальной ткани, если бы звуки, изо дня в день рождавшиеся у него в голове, выливались в симфонию. Но этого не происходило. Звуки сливались в бренчание, в расхожие мелодии, которые мальчишки-рассыльные насвистывали на перекрестках да молоденькие смешливые продавщицы напевали в магазинах, – жалкий дешевый вздор, который забывался через неделю-другую, вот и вся его слава. Нет, он не обладал истинным дарованием – лишь крупицей унаследованного таланта, которая позволяла ему сплетать мелодию за мелодией, без усилий, даже без особой к тому склонности, и заработать состояние, к чему он отнюдь не стремился.

– Вы правы, – сказал он Чарльзу, – целиком и полностью правы. Я шут гороховый.

Какое-то мгновение он стоял, занятый своими, одному ему ведомыми мыслями, как в те далекие годы детства, в парижском отеле, когда Мама не обращала на него внимания и он, маленький мальчик, делал вид, что ему это безразлично, подбегал к окну, смотрел на улицу и плевал на головы прохожих. Затем выражение его лица изменилось, он запустил пальцы в волосы и улыбнулся.

– Вы победили, Чарльз, – сказал он, – паразиты повержены. Но если я хоть немного помню биологию, те, за чей счет они живут, в конце концов тоже умирают.

Найэл снова подошел к роялю и сел на стул.

– Впрочем, не важно, – заметил он. – Вы подали мне идею еще одной пустячной песенки. – И, по-прежнему улыбаясь Чарльзу, взял свой любимый аккорд в своей любимой тональности.

 Так давайте же питатьсяМы друг другом натощак1   Перевод Е. З. Фрадкиной.

[Закрыть]

, –  

запел он вполголоса, и чувственный танцевальный ритм глупой песенки ворвался в зловещую атмосферу темной гостиной подобно внезапному взрыву детского смеха.

Чарльз резко повернулся и вышел из комнаты.

И мы остались втроем.

Глава вторая

Люди всегда судачили о нас, даже когда мы были детьми. Куда бы мы ни поехали, везде мы вызывали странную враждебность окружающих. Во время Первой мировой войны и сразу после нее другие дети отличались вежливостью и хорошими манерами; мы же демонстрировали отсутствие всякого воспитания и полную необузданность. Эти ужасные Делейни… Марию не любили за то, что она копировала всех и каждого, и не всегда исподтишка. Она обладала необыкновенным даром преувеличивать малейшие недостатки или характерные особенности того или иного человека: поворот головы, пожатие плеч, интонацию голоса; и несчастная жертва всегда знала об этом, знала, что взгляд больших синих глаз Марии, с виду таких невинных и мечтательных, на самом деле сулит какую-нибудь дьявольскую каверзу.

Найэл пользовался меньшей неприязнью: отношение к нему зависело от того, что он говорил, но главное – о чем умалчивал. Молчание этого застенчивого, неразговорчивого ребенка с печальным славянским лицом было исполнено значения. Встречая его в первый раз, взрослый чувствовал, что подвергается внимательному изучению, оценке и безоговорочному сбрасыванию со счетов. В справедливости этой догадки его убеждали взгляды, которыми Найэл обменивался с Марией, и чуть позже до его слуха долетали язвительные смешки.

Селию как-то терпели, – к счастью для себя, она унаследовала все обаяние обоих родителей и ни одного их недостатка. У нее было большое, щедрое сердце Папы без его эмоциональной несдержанности и изящные манеры Мамы без ее разрушительной силы. Наследственным достоинством был и ее талант в рисовании, который позднее развился в полной мере. Ее зарисовки никогда не напоминали карикатуры – что непременно случилось бы с Марией, умей она рисовать; их чистоту никогда не портила горечь, которую непременно привнес бы в свои работы Найэл. Ее недостатком был общий недостаток всех маленьких детей – склонность к слезам, к нытью, страсть забираться взрослым на колени и клянчить, а поскольку она не обладала ни грацией, ни красотой Марии и была упитанной, краснощекой девочкой с волосами мышиного цвета, тот, на чье внимание она претендовала, вскоре начинал ощущать раздражение; ему хотелось отогнать Селию, словно назойливую собачонку, однако, увидев в ее глазах слезы, он тут же раскаивался.

Нам слишком во многом потакали, и это всех шокировало. Нам позволяли есть самую изысканную пищу, пить вино, не ложиться спать допоздна, самостоятельно бродить по Лондону, Парижу и другим городам, в которых нам приходилось жить. С самого раннего возраста мы росли космополитами, с поверхностным знанием нескольких языков, ни на одном из которых так и не научились говорить как следует.

Родственные узы, связывавшие нас, были весьма запутанны, разобраться в них так никто и не смог, что едва ли удивительно. Поговаривали, что мы незаконнорожденные, что мы приемыши, что мы маленькие скелеты из шкафов наших Папы и Мамы, – возможно, в этом и была доля истины, – что мы беспризорники, что мы сироты, что мы королевские отпрыски. Но почему у Марии были синие глаза и светлые волосы Папы и тем не менее в движениях ее была легкая грация, которой он не отличался? И почему Найэл был темноволос, гибок и невысок, с такой же, как у Мамы, светлой кожей, и тем не менее его выдающиеся скулы не напоминали никого из близких? И почему Селия иногда вытягивала губы, как Мария, и делалась мрачной, как Найэл, если их не связывало никакое родство?

Когда мы были маленькими, мы тоже ломали голову надо всем этим и приставали к взрослым с вопросами; затем забывали о наших сомнениях: в конце концов, думали мы, так ли это важно – ведь с самого начала мы никого другого не помнили; Папа был нашим отцом, а Мама нашей матерью, и мы все трое принадлежали им.

Правда так проста, когда ее узнаешь и поймешь.

Когда перед Первой мировой войной Папа пел в Вене, он влюбился в одну маленькую венскую актрису; у нее совсем не было голоса, но поскольку она была капризна, хороша собой и все ее обожали, то ей дали произнести одну фразу во втором акте какой-то оперетки. Возможно, Папа и женился на ней; нас это не волновало и даже не интересовало. Но после того, как они год прожили вместе, родилась Мария, а маленькая венская актриса умерла.

Тем временем Мама танцевала в Лондоне и Париже. Она уже порвала с балетом, в традициях которого была воспитана, и превратилась в единственную в своем роде, незабываемую танцовщицу. В какой бы город она ни приезжала, ее появление заставляло публику до отказа заполнять театральные залы. Каждое движение Мамы было сама поэзия, каждый жест – воплощенная музыка: на освещенной слабым призрачным светом сцене у нее не было партнера, она всегда танцевала одна. Но кто-то ведь был отцом Найэла? Пианист, объясняла старая Труда, которому Мама однажды позволила тайком прожить с ней несколько недель и любить ее, а потом отослала прочь: кто-то сказал ей, что у него туберкулез, а эта болезнь заразна.

«Но туберкулезом она вовсе и не заразилась, – сухо и как бы неодобрительно сообщила нам Труда. – Вместо этого у нее появился мой мальчик, за что она так никогда его и не простила».

«Моим мальчиком» был, разумеется, Найэл, и Труда как Мамина костюмерша сразу взяла его на свое попечение. Она его мыла, одевала, пеленала, кормила из рожка, иными словами, делала для него все то, что должна была бы делать Мама; а Мама тем временем танцевала одна, без партнера, она улыбалась своей таинственной, единственной в своем роде улыбкой, давно забыв о пианисте, который исчез из ее жизни так же внезапно, как появился, и ее нисколько не интересовало и не тревожило, умер он от туберкулеза или нет.

А потом они встретились в Лондоне – Папа и Мама, – когда Папа пел в «Альберт-Холле», а Мама танцевала в «Ковент-Гардене». Их встреча была экстазом и бурей: такое, сказала Труда, могло случиться только с этими двумя, больше ни с кем; и в ее глухом голосе неожиданно прозвучала поразительная многозначительность, словно она хотела показать, насколько глубоко понимает важность этого события. Они тут же влюбились друг в друга, поженились, и супружество принесло им обоим несказанное счастье, хотя порой, возможно, доводило до отчаяния (никто не вдавался в этот вопрос), принесло оно им и Селию – первого для обоих законного отпрыска.

Вот так мы трое оказались и родственниками, и не родственниками. Одна сводная сестра, один сводный брат и одна единокровная сестра обоим; трудно придумать такую мешанину, даже если очень постараться. И примерно по году разницы между нами, потому мы все и помнили только ту жизнь, которую прожили вместе.

«Не видать от этого добра», – порой сетовала Труда в гостиной одного из многочисленных грязных отелей, которой временно предстояло служить нам детской и классной, или в меблированных комнатах на верхнем этаже какого-нибудь обшарпанного здания, которые Папа и Мама сняли на время сезона или турне. «Не видать добра от этой смеси пород и кровей. Вы вредны друг другу, и так будет всегда. Или вы сами погубите друг друга, – говорила она, когда мы особенно капризничали и озорничали, – или вас кто-нибудь угробит». После чего переходила к пословицам и изречениям, которые были лишены всякого смысла, но звучали довольно жутко. Вроде вот этих: «Яблоко от яблони недалеко падает», «Свой свояка видит издалека», «Только кошке игрушки, а мышке слезки». Труда ничего не могла поделать с Марией. Мария постоянно подначивала ее. «Ты старшая, – говорила ей Труда. – Почему бы тебе не подать пример?» Мария тут же передразнивала ее: пальцами растягивала уголки губ, отчего ее рот становился похож на тонкий рот Труды, выпячивала подбородок и выставляла правое плечо немного вперед.

«Я расскажу о тебе Папе», – обещала Труда, а потом целый день ворчала, издавала глухие стоны и что-то бубнила себе под нос. Но когда Папа приходил нас проведать, помалкивала, и его приход встречала буря восторга и дурачеств; затем нас брали в гостиную, где мы скакали, кувыркались на полу и изображали диких медведей, к немалому унынию посетителей, пришедших поглазеть на Маму.

Но худшее, разумеется не для нас, а для посетителей, было впереди. Если мы останавливались в отеле, Папа разрешал нам носиться по коридорам, стучаться в двери, менять местами выставленную из комнат обувь постояльцев, нажимать кнопки звонков, подсматривать сквозь балюстраду и строить рожи. Жаловаться было бесполезно. Ни один управляющий не решился бы потерять покровительство Папы и Мамы, ведь они одним своим присутствием поднимали престиж отеля или меблированных комнат в любом городе, в любой стране. Теперь на афишах их имена, разумеется, стояли рядом, они участвовали в одной программе, и представление делилось на две части. Порой они снимали театр на два или три месяца подряд, а то и на целый сезон.

«Вы слышали, как он поет?», «Вы видели, как она танцует?», и в каждом городе обсуждался вопрос о том, кто из них более великий артист, кто больший мастер, кто задает тон всему представлению.

Папин лакей Андре говорил, что Папа. Что Папа делал все. Папа обговаривал каждую деталь, вплоть до того, когда давать занавес, определял, из какой кулисы должна выйти Мама, как она будет выглядеть, что на ней будет надето. Труда, хранившая неизменную верность Маме и враждовавшая с Андре, заявляла, что Папа не имеет ко всему этому никакого отношения и лишь выполняет то, что ему приказывает Мама, что Мама – гений, а Папа всего-навсего блестящий дилетант. Кто из них был прав, мы, трое детей, так и не узнали, да нас это и не слишком интересовало. Зато мы знали, что Папа самый великий певец и что от сотворения Мира никто не двигался и не танцевал так, как Мама.

Все это весьма подхлестывало наше детское зазнайство. С младенчества слышали мы гром аплодисментов. Как маленькие пажи в королевской свите, переезжали из страны в страну. Воздух, которым мы дышали, был напоен лестью, успех дней прошлых и будущих кружил нам головы.

Спокойный, размеренный уклад детской жизни был нам неведом. Ведь если вчера мы были в Лондоне, то завтра последует Париж, послезавтра Рим.

Постоянно новые звуки, новые лица, суета, неразбериха; и в каждом городе источник и цель нашей жизни – театр. Иногда до чрезмерности пышный, сияющий золотом оперный театр, иногда убогий, грязноватый барак, но, каким бы он ни был, он всегда принадлежал нам то недолгое время, на которое его сняли, всегда другой, но неизменно знакомый и близкий. Этот запах театральной пыли и плесени… до сих пор он время от времени преследует каждого из нас, Мария же никогда не избавится от него. Двустворчатая дверь с перекладиной посередине, холодный коридор; эти гулкие лестницы и спуск в бездну. Объявления на стенах, которые никто никогда не читает; крадущийся кот, который задирает хвост, мяукает и исчезает; ржавое пожарное ведро, куда все бросают окурки. На первый взгляд, все это одинаково, в любом городе, в любой стране. Висящие у входа афиши, напечатанные иногда черной, иногда красной краской, с именами Папы и Мамы и фотографиями только Мамиными и никогда Папиными – оба разделяли это странное суеверие.

Мы всегда пребывали en famille2   Всей семьей (фр.).

[Закрыть] в двух машинах. Папа и Мама, мы трое, Труда, Андре, собаки, кошки, птицы, которые в то время пользовались нашим расположением, а также друзья или прихлебатели, пользовавшиеся, опять-таки временно, расположением наших родителей. Затем начинался штурм.

iknigi.net

Московская богема. История культовых домов - Анатолий Макаров

  • Просмотров: 3415

    Я тебе не нянька! (СИ)

    Мира Славная

    Глупо быть влюбленной в собственного босса. Особенно если у него уже есть семья. Я бы так и…

  • Просмотров: 3181

    Бунтарка. (не)правильная любовь (СИ)

    Екатерина Васина

    Наверное, во всем виноват кот. Или подруга, которая предложила временно пожить в пустующей…

  • Просмотров: 3010

    Синеглазка или Не будите спящего медведя! (СИ)

    Анна Кувайкова

    Кому-то судьба дарит подарки, а кому-то одни неприятности.Кто-то становится Принцессой из Золушки,…

  • Просмотров: 2869

    Временная невеста (СИ)

    Дарья Острожных

    Своенравному правителю мало знать родословную и сумму приданого, он хочет лично увидеть каждую…

  • Просмотров: 2464

    Закон подлости (СИ)

    Карина Небесова

    В первый раз я встретила этого нахала в маршрутке, когда опаздывала на собеседование. Он меня за то…

  • Просмотров: 2319

    Выкуп инопланетного дикаря (ЛП)

    Калиста Скай

    Быть похищенной инопланетянами никогда не было в моем списке желаний.Но они явно не знали об этом,…

  • Просмотров: 2189

    У любви пушистый хвост, или В погоне за счастьем! (СИ)

    Ольга Гусейнова

    Если коварные родственники не думают о твоем личном счастье, более того, рьяно ему мешают, значит,…

  • Просмотров: 2150

    Отдых с последствиями (СИ)

    Ольга Олие

    Казалось бы, что может произойти на курорте? Океан, солнце, пальмы, развлечения. Да только наш…

  • Просмотров: 2089

    Соблазни меня (СИ)

    Рита Мейз

    Девочка, которая только что все потеряла. И тот, кто никогда ни в чем не нуждался.У нее нет ничего,…

  • Просмотров: 1654

    Подмена (СИ)

    Ирина Мудрая

    В жестоком мире двуликих любовь - непозволительная роскошь. Как быть презренной полукровке?…

  • Просмотров: 1591

    Невеста особого назначения (СИ)

    Елена Соловьева

    Теперь я лучшая ученица закрытой академии, опытный воин. И приключения мои только начинаются. Совет…

  • Просмотров: 1589

    Ожиданиям вопреки (СИ)

    Джорджиана Золомон

    Когда местный криминальный авторитет, которому ты отказала много лет назад, решает, что сейчас…

  • Просмотров: 1410

    Нам нельзя (СИ)

    Катя Вереск

    Я поехала на семейное торжество, не зная, что там будет он — тот, кого я любила десять лет тому…

  • Просмотров: 1352

    Ришик или Личная собственность медведя (СИ)

    Анна Кувайкова

    Жизнь - штука коварная. В один момент она гладит тебя по голове, в другой с размаху бьёт в спину.…

  • Просмотров: 1229

    Принеси-ка мне удачу (СИ)

    Оксана Алексеева

    Рита приносит удачу, а Матвею, владельцу торговой сети, как раз нужна капля везения. И как кстати,…

  • Просмотров: 1205

    Соблазни меня нежно

    Дарья Кова

    22 года замечательный возраст. Никаких обязательств, проблем и ... мозгов. Плывешь по течению,…

  • Просмотров: 1175

    Ледышка или Снежная Королева для рокера (СИ)

    Анна Кувайкова

    Не доверяйте рыжим. Даже если вы давно знакомы. Даже если пережили вместе не одну неприятность и…

  • Просмотров: 1165

    Босс с придурью (СИ)

    Марина Весенняя

    У всех боссы как боссы, а мой — с придурью. Нет, он не бросается на подчиненных с воплями дикого…

  • Просмотров: 1097

    Девственник (ЛП)

    Дженика Сноу

    Куинн. Я встретил Изабель, когда мне было десять. Я влюбился в нее прежде, чем понял, что это…

  • Просмотров: 1053

    Мятежный Като (ЛП)

    Элисса Эббот

    Он берет то, что хочет. И он хочет меня. Когда у нас заканчивается топливо в сотнях световых лет от…

  • Просмотров: 1053

    Истинная чаровница (СИ)

    Екатерина Верхова

    Мне казалось, что должность преподавателя — худшее, что меня ожидает на жизненном пути. Но нет! Я…

  • Просмотров: 1023

    Мой предприимчивый Викинг (СИ)

    Марина Булгарина

    Всегда считала, что настойчивые мужчины — миф. Но после отпуска, по возвращению обратно в Россию,…

  • Просмотров: 848

    И пусть будет переполох (СИ)

    Biffiy

    Джульетта и Леонард встретились пять лет назад в спортзале и жутко не понравились друг другу. Но…

  • Просмотров: 831

    Босс-обманщик, или Кто кого? (СИ)

    Ольга Обская

    Антон Волконский, глава успешной столичной компании, обласканный вниманием прекрасного пола,…

  • Просмотров: 820

    Галактическая няня (СИ)

    Мика Ртуть

    Кто сказал, что воспитатель — это не работа мечты? Когда красавец-наниматель предлагает путешествие…

  • Просмотров: 763

    Притворись, что любишь (СИ)

    Ева Горская

    Он внезапно появился на пороге их дома, чтобы убить женщину, которая Ее воспитала. Он считал, что…

  • Просмотров: 673

    Горничная особых кровей (СИ)

    Агата Грин

    Чужакам, которые покупают титулы, у нас не место! Так думали все, глядя на нашего нового владетеля…

  • Просмотров: 643

    Стану твоим дыханием (СИ)

    SashaXrom

    Не отводи глаза, не отпускай меня.Мир без чудес, да кто это выдумал?Черным по белому, не отводи…

  • itexts.net