Спорная книга: Дмитрий Быков, «Июнь». Быков июнь книга


Спорная книга: Дмитрий Быков, «Июнь»

Дмитрий Быков. Июнь М.: АСТ. Редакция Елены Шубиной, 2017

Общее представление о фабуле нового романа Дмитрия Быкова можно получить из материала «“Июнь”: роман-эксперимент Дмитрия Быкова о предвоенном времени» («РБК-Стиль») Натальи Ломыкиной: «В душной и тревожной атмосфере надвигающейся войны разворачиваются три истории, почти не связанные друг с другом. Любовная трагикомедия молодого поэта Миши Гвирцмана, которого в 1940 году по нелепому заявлению на полгода выгоняют из Института философии, литературы и истории (ИФЛИ). Драма советского журналиста Бориса Гордона, мечущегося между женой и вернувшейся из эмиграции возлюбленной: цена слова и доносы, липкий страх и стыд, арест и предательство, стирающее границы между жизнью и существованием. И, наконец, третья, как определяют в издательстве, “гротескная, конспирологическая сказка” о пожилом филологе Крастышевском, который ищет способы управлять намерениями людей с помощью языка и текста. Дмитрий Быков собирает пирамиду романа из трех историй, нанизывая судьбы своих героев на предчувствие войны. И напряжение все нарастает, потому что, в отличие от героев, читатель не только точно знает, что война будет, но и знает, какой страшной она окажется.

Быков афористичен и очень точен, в “Июне” нет ни часто свойственной ему избыточной барочности, ни философских отступлений. Текст романа похож на серию фотоснимков, на которых удалось запечатлеть неуловимое — атмосферу. В “Июнь” погружаешься с головой — и впитываешь время и ощущения, пока не перестает хватать воздуха. Вот только когда, ошалевший, выныриваешь — понимаешь, что и за пределами романа дышать все так же тяжело».

Галина Юзефович в статье «Лучший роман Дмитрия Быкова — “Июнь”» (сайт «Медуза») оценивает атмосферу, в которой происходит действие книги, иначе: «Мир конца 30-х, созданный Быковым, удивительно целостен и гармоничен. Так и тянет назвать его “уютным” — в том же примерно смысле, в котором может показаться уютной душная атмосфера больничной палаты или тюремной камеры. Это живой, теплый, затхлый и узнаваемый мир из рассказов наших бабушек и дедушек, счастливо переживших ту эпоху. Быков почти нигде не унижается до прямых и потому банальных аллюзий, и его тридцатые — это именно тридцатые. Ничто в романе не выглядит нарочитой карикатурой на наши дни — и именно поэтому читать “Июнь” по-настоящему жутко.

Отсутствие “фиги в кармане”, отказ от многозначительного подмигивания позволяет с особой ясностью увидеть зловещее сходство между ожиданиями и страхами героев Быкова и нашим собственным завороженным ожиданием великого взрыва, который одновременно освободит нас от зла и станет нашей расплатой за соучастие в нем. Однако ожидающая нас буря, убежден Быков, фальшивка, пустышка, гроза без дождя, не приносящая облегчения. “Все ждут: ну, сейчас будет Содомская Гоморра! А будет максимум еще одна европейская война, и посмотрю я на них на всех...” — впроброс кидает один из персонажей, и, похоже, именно в этом скрыт самый страшный — и самый глубинный — смысл “Июня”».

Елена Танакова в рецензии «Предчувствие войны или время мучительного выбора» (сайт «Gallerix.ru») называет главным достоинством «Июня» именно историчность: «Эпиграфом к новой книге Дмитрия Быкова могли бы стать слова Горького о невозможности понять смысл настоящего без знания прошлого. Герои “Июня” — родом из смутных лет, предшествовавших величайшей катастрофе XX века. Но читателям дня нынешнего их мысли и тревоги понятны и пугающе близки. В большей степени, чем хотелось бы. <...>

Роман “Июнь” ещё и о великом поколении, к которому относились и Самойлов, и Наровчатов, и Коган, и Трифонов, и Окуджава. Поколении, “повыбитом железом” и возродившем страну в мирное время».

Борис Кузьминский в рецензии «Выходит в свет “Июнь” Дмитрия Быкова» (газета «Ведомости»), напротив, предлагает обратить внимание на частные, сугубо человеческие, вневременные переживания героев книги: «“Июнь” стоил бы разговора и не будь в нем первой части. Это история Миши, сначала студента ИФЛИ, где вместе с ним учатся Павел Коган и Сергей Наровчатов, в романе просто Павел и Сергей, затем больничного санитара, затем ненадолго, до 22 июня, снова студента. Миша завис меж двумя женщинами, Валей и Лией, — вот весь сюжет. Валя, похоже, бес, Лия — ангел, но вероятно, что наоборот: шарада Валя/Лия не имеет решения. Быков предлагает здесь беспрецедентно жесткие, даже жестокие сцены плотской любви, но в них, как и в его описаниях неба, ветра, города, ревности, ярости, максимум мастерства, ноль привычного уже шипра, больше от нынешнего предчувствия пагубы, чем в велеречивых выкладках Бориса или камланьях Крастышевского. К счастью, первая часть самая длинная».

Константин Мильчин в рецензии «Книга на выходные: “Июнь” Дмитрия Быкова» («ТАСС») находит в романе Дмитрия Быкова не только исторические и литературные, но и библейские аллюзии: «Три части, три героя, действие разворачивается в конце 1930-х и в самом начале 1940-х. Первого выгнали из вуза, и он отправился изучать жизнь во всех ее проявлениях, работая в больнице. Но от мыслей и от несчастной любви все равно не убежишь. Второй — поэт и тайный сотрудник органов — разрывается между двумя женщинами, а заодно — долгом и нехорошими предчувствиями как по поводу себя, так и по поводу страны. Наконец, третий — убежден, что может использовать литературу для того, чтобы влиять на судьбы мира. Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет, смерть всем владеет. <...>

“Июнь” — это история русской литературы, превращенная в роман, в котором идеи и пыл быковской публицистики становятся частью атмосферы книги. И собрано все это вместе до крайности изящно».

И только Елена Макеенко в обзор «Новая русская проза: начало сентября» (сайт «Горький») не спешит присоединиться к восторженному хору: «При мощном замысле и продуманных композиционном и сюжетном воплощениях нельзя не заметить, что Быкову, как всегда, тесно в рамках собственного романа, тесно в шкуре повествователя, и даже разнообразие голосов и точек зрения, которым он себя обставляет в тексте, не помогает. Бумага то и дело рвется, впуская лирическое или саркастическое замечание автора, длинную необязательную шутку, глобальное поучительное обобщение, комментарий про то, что это слово здесь, конечно, не подходит, а все ж оно здесь останется. Похожая история творится в книге со временем. Все действие происходит в тридцатых, и это вроде бы не декоративные, не искусственно сгущенные годы, но описанные с должной долей достоверности. И все-таки автор позволяет себе прогнозировать в головах своих героев что-нибудь вроде того, что грядущая война станет легендой, на которой можно будет стоять следующие пятьдесят лет, и это ясновидение несколько портит впечатление от остальной современной сюжету рефлексии».  

Ранее в рубрике «Спорная книга»:

• Эдуард Веркин, «ЧЯП»

• Антон Понизовский, «Принц инкогнито»

• Джонатан Коу, «Карлики смерти»

• Станислав Дробышевский, «Достающее звено»

• Джулиан Феллоуз, «Белгравия»

• Мария Галина, «Не оглядываясь»

• Амос Оз, «Иуда»

• А. С. Байетт, «Чудеса и фантазии»

• Дмитрий Глуховский, «Текст»

• Майкл Шейбон, «Лунный свет»

• Сборник «В Питере жить», составители Наталия Соколовская и Елена Шубина

• Владимир Медведев, «Заххок»

• Ю Несбе, «Жажда»

• Анна Козлова, «F20»

• Хелен Макдональд, «Я» — значит «ястреб»

• Герман Садулаев, «Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях»

• Галина Юзефович. «Удивительные приключения рыбы-лоцмана»

• Лев Данилкин. «Ленин: Пантократор солнечных пылинок»

• Юрий Коваль, «Три повести о Васе Куролесове»

• Андрей Рубанов, «Патриот»

• Шамиль Идиатуллин, «Город Брежнев»

• Фигль-Мигль, «Эта страна»

• Алексей Иванов, «Тобол. Много званых»

• Владимир Сорокин, «Манарага»

• Елена Чижова, «Китаист»

 

 

krupaspb.ru

Дмитрий Быков – «Июнь» (Обзор книги)

В сентябре в «Редакции Елены Шубиной» выходит новая книга Дмитрия Быкова «Июнь», один из самых ожидаемых романов года. Сам Дмитрий Быков признаётся: «Ни одна книга не давалась мне так трудно, как эта, но и ни одна книга не рассказывала обо мне так много ужасных вещей. <...> Я попытался впервые прикоснуться к некоторым самым мучительным язвам». По собственному признанию, он воспринимает роман как итог прожитых 50 лет жизни.

Драма, сказка, трагикомедия: сюжет

Главная тема книги – жизнь и судьба довоенного поколения, которое предчувствует близкую катастрофу. Роман построен на трёх самостоятельных сюжетах, каждый из которых разворачивается в Москве с сентября 1939 по июнь 1941 годов. Первая часть – история студента, которого выгоняют из Института философии, литературы и истории. Герой второй части – Борис Гордон, журналист советской пропагандистской газеты, возлюбленную которого отправляют в лагерь. Третья часть рассказывает о пожилом филологе, который одержим идеей, будто с помощью слова может влиять на Сталина. Об этом герое известно больше всего. Уверовав в свою теорию, он устраивается работать в народный комиссариат на незначительную должность, чтобы раз в год готовить для Сталина маловажный отчёт. Однако герой верит, что сам набор слов и букв в этом отчёте влияет на Сталина настолько, что все дальнейшие действия вождя – результат махинаций филолога.

Частная жизнь и судьбы мира: прототипы героев

У героев есть реальные, хотя и довольно условные прототипы. Например, герой первой истории – это Давид Самойлов, известный фронтовой поэт. Он действительно учился в МИФЛИ, но ушёл на войну, не закончив обучения. Жена журналиста Бориса Гордона – это Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, осуждённая в 1939 году на восемь лет суровой лагерной жизни. А образ филолога из третьей истории вдохновлён Сигизмундом Кржижановским, театральным критиком, драматургом, философом. При жизни он практически не печатался и вынужден был сочинять рекламные ролики и киносценарии.

Дмитрий Быков – один из самых известных российских интеллектуалов. Он преподаёт литературу в школах и университетах, как журналист сотрудничает с «Новой газетой», радиостанцией «Эхо Москвы», «Коммерсантом» и многими другими изданиями. Кроме того, читает неизменно популярные публичные лекции по литературе, является автором десятков сборников стихов, романов («Оправдание», «Орфография», «Квартал») и художественных биографий (Маяковский, Пастернак, Окуджава). Последний роман, «Июнь», он писал на протяжении трёх лет.

  • < Назад
  • Вперёд >

sub-cult.ru

Дмитрий Львович Быков читать онлайн полностью бесплатно без регистрации в Enjoybooks.ru

Язык: русский
Год издания: 2017
Страниц: 308

Краткое описание книги Июнь:

События романа происходят в прошлом веке, с сентября 1939 года по июнь 1941 года. Автор представляет читателю три сюжетные линии, связанные друг с другом благодаря одному эпизодическому персонажу – шоферу Лене. Двадцатилетний студент Миша Гвирцман с позором исключен из института по доносу одной студентки, которой он якобы домогался. Молодой парень устраивается санитаром в больницу, где одновременно знакомится с двумя девушками, абсолютно не похожими друг на друга, с которыми у него завязываются отношения. 37-летнего журналиста Бориса Гордона пугает политическая ситуация конца 30-х годов, ему придется пережить любовь и предательство, донос и арест. Он запутался в своих отношениях с двумя женщинами: женой и любовницей, которые одинаково дороги ему. Литератор Игнатий Крастышевский настолько боится возможной войны, что даже придумывает специальную технологию «кодирования» читателя на принятие определенных решений.

Наш сайт поможет вам окунутся в мир книги и прожить ее вместе с главными героями. Вам не придется утруждаться регистрацией и платой. Все книги доступны в полном объеме и абсолютно бесплатно. Электронная библиотека содержит все последние новинки современности, и не разочарует вас своим разнообразием. Читать книгу «Июнь» онлайн бесплатно без регистрации в полной версии на страницах Enjoybooks Если вы не остались равнодушным к прочитанной книге, то оставьте свой отзыв на сайте или поделитесь с близкими.

Читать онлайн

enjoybooks.ru

Читать онлайн «Июнь» Дмитрий Львович Быков

Июнь Дмитрий Львович Быков

Проза Дмитрия Быкова Новый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент. Три разные истории объединены временем и местом. Конец тридцатых и середина 1941-го. Студенты ИФЛИ, возвращение из эмиграции, безумный филолог, который решил, что нашел способ влиять текстом на главные решения в стране. В воздухе разлито предчувствие войны, которую и боятся, и торопят герои романа. Им кажется, она разрубит все узлы…

Содержит нецензурную брань.

Дмитрий Быков

Июнь

© Быков Д.Л.

© Бондаренко А.Л., оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Не чувствуя ни нужды, ни охоты заканчивать поэму, полную революционных предчувствий, в года, когда революция уже произошла…

    Александр Блок. «Возмездие»

Часть первая

1

Когда в октябре 1940 года Мишу Гвирцмана исключили из института, у него появилось много свободного времени.

Как им распорядиться, Миша не знал. Оставаться дома было немыслимо, вздохи матери доводили его до белой, буйной, несправедливой ярости. Он еле удержал ее от похода к ректору, от заявления с признанием собственной вины, – и она притихла, но не успокоилась, нет. Особенно ужасны были ежечасные предложения что-то съесть, подкладывание вкусненького. Впрочем, вечернее покашливанье отца и нарочито-бодрые разговоры о чем попало, чаще всего о газетных новостях, были ничуть не лучше. Не мог оставаться дома, первое время просто шлялся по городу, благо сентябрь был теплый, почти летний, и ноги сами уводили как можно дальше от Сокольников, чтобы ни-ни-ни, не встретить человека из института. Никто ему не попадался, не звонил, не предлагал повидаться: для одних он был зачумленный, другие чувствовали себя виноватыми. Он допускал, впрочем, что некоторые радовались, но вряд ли многие.

Большая часть времени уходила на то, чтобы закрасить настоящие воспоминания и выдумать новые, врастить их в картину мира. Он полагал себя в академическом отпуске. Сказал же ему Евсевич, вполголоса, еще и подмигнув: ничего, придете через полгода, все забудется, восстановитесь.

knigogo.net

Дмитрий Быков "Июнь" - Записки книголюба

Я крайне редко читаю книжные новинки сразу, даже тогда, когда планирую какую-то книгу из них все-таки прочитать, предпочитаю, чтобы прошло некоторое время. Однако новый роман Дмитрия Быкова я ждал еще с момента, когда впервые услышал о нем где-то полтора года назад в одном из интервью писателя. Меня заинтересовала тема, стало интересно, что с этим материалом, который он взялся осмыслить, ему удастся сделать. Но и здесь мне удалось выдержать небольшую паузу и до романа я добрался, когда большинство желающих его уже прочитало и свое мнение о нем так или иначе высказало.Не буду подробно писать о том, что из себя представляет сам роман, об этом уже много раз писали, да и не любитель я в отзывах пересказывать сюжет книг. Скажу лишь, что роман представляет собой некий триптих, три разных истории, описывающих предвоенную эпоху, все эти истории заканчиваются утром 22 июня 1941 года, другими словами это роман о предчувствии войны.Попробую высказать свое мнение о книге. Я далеко не совсем творчеством Дмитрий Быкова знаком, даже если речь вести об его прозе, поэтому не готов, вслед за целым рядом критиков, утверждать, что это лучшее, что он на данный момент написал. Однако соглашусь с тем, что из прочитанного мной у него пожалуй это правда лучшая вещь, правда тут нужно уточнить, что я прочитал у него лишь несколько романов, поэтому моя оценка не может претендовать на полноту утверждений о месте этой книги во всем его творчестве.Что мне бросилось сразу в глаза, это две вещи. Первая, многое из тех мыслей, что Быков приписывает героям его произведения, он уже неоднократно озвучивал в своих публичных лекциях и иных выступлениях, "отдавая" тем  самым их разным персонажам книги. Это более чем нормально, уверен, что многие писатели так и делают, просто здесь я это все хорошо вижу, благодаря публичности и большой активности автора, а в случае с многими другими писателями я могу только предполагать, где в том или ином произведении собственно присутствуют мысли самого автора, а где он припысывает героям мысли, самому ему самому несвойственные. И этот опыт был мне интересен. И вторая вещь, роман написан так, как неоднократно заявлял сам Дмитрий Быков, когда касался "рецепта" хорошего романа. Речь идет о том, что по его мнению роман должен быть в первую очередь написан так, чтобы его было интересно, увлекательно читать, остальное уже приложится. И надо сказать, что с этой задачей при написании "Июня" он справился. Лично мне больше всего понравилась вторая часть его триптиха, но уже первая часть, хоть в ней, на мой взгляд, писатель немного "переборщил" с пошловатостью (видимо в угоду определенной целевой аудитории), читалась с большим интересом, было просто элементарно любопытно следить за развитием событий. Третья часть получилась пожалуй самой спорной (про вторую я уже написал, на мой взгляд это вообще лучшая часть книги во всех отношениях), но при этом самой идейно нагруженной и в этом плане чуть ли не самой важной, хоть и самой короткой, частью романа.В результате, подводя итог, хочу сказать, что роман "Июнь", не дотянув все-таки до категории "шедевр" (хотя это очень спорное утверждение, поскольку каждый волен сам вкладывать свое понимание, что он называет "шедевром", а что нет,  здесь я могу лишь оценивать роман, исходя из моих собственных представлений о критериях этой самой оценки), все-таки удался и действительно может претендовать на отнесение к серьезной современной российской литературе. Неслучайно этот роман вызвал немало различного рода откликов и, уверен, еще будет вызывать их и дальше.

winter-tor.livejournal.com

Дмитрий Быков. Июнь. Глава из романа

От автора. Действие романа «Июнь» происходит в Москве с сентября 1939-го по июнь 1941 года. В романе три сюжета, которые почти не пересекаются. Предлагаемая читателю глава взята из второй части, в которой рассказывается любовная история Бориса Гордона, журналиста и редактора из пропагандистского издания «СССР на стройке». Роман выходит в «Редакции Елены Шубиной» (АСТ) в конце августа и поступит в продажу в начале сентября

Петр Саруханов / «Новая»

В декабре грянула история с Теруэлем. Это прозвище к нему приклеилось после им же, кажется, выдуманного анекдота: «Теруэль взят». — «А жена?» Конец Теруэля был концом Жургаза, но «Стройке» ничто не угрожало, как и любому экспортному продукту. Хочешь стать незаменимым — стань экспортным. А ведь Боря поначалу рассматривал эту должность как почетную ссылку, и только потом догадался, что ссылка — единственный способ пересидеть все прочие кары: тот, кто успеет пострадать раньше всех, в сравнительно мягкие времена, так и будет числиться уже наказанным, а возможно, исправившимся; еще Еремеев сказал, несколько подвыпив: «Мы закатились в щель, и это комфорт- ная щель». Теруэль же всегда стремился на передовую, суетился, выдумывал, поскольку еще не понял, что пришли другие времена. Боря относился к нему сложно. К нему все относились сложно, по схеме «признавая несомненные заслуги, но». И вообще, заметил Боря, все эти люди, которые исчезали, имели свои «но», за что их непременно следовало арестовать, и только мы, оставшиеся, были совершенны и ни в чем не виноваты. Это сформировался такой подход, его усердно воспитывали в последние пять лет — и воспитали.

Так вот, Теруэля несомненно было за что. Он был активист, в самом деле хорошо придумывавший всяческие начинания. Он все время потирал руки — потирал, потирал, а вот и потерял, сказал про него Евсеев, тоже остроумный человек. Теруэлю страшно нравилось организовывать. И в этом не было бы ничего дурного, но во всех этих организованных им делах он непременно должен был быть первым, и именно с таким расчетом создавались все его журналы, книжные серии и международные конгрессы. Отсюда же была неизбежная второсортность этих начинаний, потому что и сам Теруэль был не первый сорт — в сравнении, скажем, с Эренбургом, — а уж все его назначенцы и вовсе мелкотравье. С Испанией у него не сложилось, хотя он рвался туда страстно — понимая, видимо, что на родине его потолок достигнут, да вряд ли и сохранится, а за границей есть шанс, и чем черт не шутит, он возглавит не только движение, но и партию, а там… И плюс, конечно, романтические мечты. С Испанией вообще получилось очень плохо, даром что кампания была громкая, столько надежд, рывков, бросков, весь социалистический интернационал поехал спасать — и не спас. Потому что испанцы меж собой переругались, французы ничего не умели, американцы предпочитали писать репортажи, а летчики мало что могли, потому что войны решаются на земле. Находились люди, говорившие (еще вслух): куда мы полезли? У нас что, свои дела все переделаны? Но умные, вроде Теруэля, понимали, что без экспансии конструкция не устоит, а потому будет искать любой предлог для войны. Предлог и нашли, но сделать из Испании шестнадцатую республику не вышло, пришлось делать из Финляндии два года спустя. Не СССР распространился на Испанию — скорей часть Испании переехала сюда, все эти перепуганные большеглазые дети, которых Москва, Одесса, Свердловск тут же полюбили больше, чем своих, бледных и замызганных. До этого так же принято было любить негрских, как называла их Аля, потому что и в самом деле негрские детки очень хороши; в фильме «Цирк» все интернационально баюкали именно черного ребенка, потому что свой тут же искусал бы их, как сказано в классике, сопливым ртом своим.

Теруэля не было жалко именно потому, что все его проекты служили лишь его собственному величию, потому, что романтизм его совмещался с цинизмом, скорее еврейским, чем государственным; потому, что фельетоны его были натужны; потому, что он был помесью Эренбурга с Авербахом, авербургом, как называл его еще один остроумный человек. Остроумных людей становилось все больше, а организаторов все меньше. И когда стало известно про Теруэля, взятого, на этот раз без всяких анекдотов, прямо в ночь после его триумфального доклада в Домжуре, Боря подумал, что это логично. Все теперь было логично и никого не жалко. И Горелову на вопрос о настроениях он так и сказал: давно всем надоел. И Горелов кивнул как-то даже сострадательно.

…И, как всегда, оказалось, что Боря все знал. Пакт был неизбежен, органичен, понятен. И это позволяло так спокойно, так высокомерно выслушивать августовские разговоры: не может быть, как же так, что теперь делать?! Если бы рядом оказался Сергеев, тихий честный Сергеев, он подтвердил бы, что в тридцать третьем году, в мае месяце, Боря Гордон, тогда корреспондент «Наших достижений», сказал ему в той открытой манере, которая практиковалась еще в тогдашних разговорах: вот ты увидишь. Я не говорю, — опередил он готовое вспорхнуть возражение, — что это идейно близко. Но это стилистически близко, а стиль решает все, вот ты увидишь. Да ладно, воскликнул Сергеев, ладно, о чем ты! Они разогнали коммунистов, они провозгласили германизацию Востока, и все знают, о чем речь! Спокойно, сказал Борис. Все станет видно очень быстро. Да, собственно, уже и сейчас. Вы все исходите из каких-то теоретических вещей, а нет ничего, что отбрасывалось бы легче теорий. Есть только дух, а дух един. Сказать ли тебе, чьим любимым чтением был старик Гегель? Сергеев не догадался, и слава богу. Но они жгут книги, вскричал он, книги, разве ты не понимаешь?! Разумеется, ответил Боря, но посмотри — я ведь научился все понимать по тону, а не по содержанию. Наши безумно, безумно рады ему. Гитлер — то, что надо. И то, что он разогнал коммунистов… помилуй, кому нужны сейчас те коммунисты? Кому нужен новый интернационал? (Знал кому, но всуе произносить это имя было небезопасно уже года четыре. Бога поминай осторожно, Сатану — еще осторожнее.) Я чувствую их кровную близость, потому что общий враг у них один; нет, не евреи, как ты подумал. Просто евреи всегда стараются оседлать будущее, чуют его первыми. Вот будущее и есть тех двоих единственный враг, потому что в будущем их одинаково нет, — понимаешь? И даже если они сцепятся в какой-то момент — во что я не верю, потому что это будет самоубийством для обоих, — если даже они сцепятся, то с единственной общей целью: положить в этой схватке побольше будущего, убить всех. Так уже было в четырнадцатом. Ведь что тогда случилось? Причин не было никаких, передел мира — внешняя вещь, которая не прекращается никогда. Случилось то, что они все почувствовали: будущее уже здесь. Оно рисует картины в Париже и, что самое обидное, в Бугульме, оно кокаинится, разгоняя мысль до нужной скорости, строит машины, пишет небывалые хроники. И чтобы задушить это будущее, они кинули его в топку. Кое-каких остатков еще хватило, чтобы сделать страну будущего у нас, потому что мы были в этой цепи самое слабое звено и, заметь, использовали первый повод, чтобы выйти из войны. Но у слабого звена свой минус — оно переродилось быстрей, чем что-то успело оформиться. Будущее проклюнулось у нас и попробовало проклюнуться у них — свое они задушили в ноябре восемнадцатого, мы свое душим сейчас. Один тут это понял еще в тридцатом и застрелился. (Про того, кто понял в двадцать третьем, он опять промолчал.) Сергеев перестал улавливать его мысль, довольно нехитрую, впрочем, — и тогда Борис сказал прямо: поверь мне, сказал он, я принадлежу к самой уязвимой нации и все такие вещи чую. Они потому именно и взялись сначала за нас, что мы всё чуем. И сейчас я безупречно чувствую обоих: они — одно. Они помашут кулаками, но в будущем обязательно заключат союз. Я не знаю, против кого (потому что против нас — это само собой, но нас им надолго не хватит: этой печке нужно долгое топливо). Может быть, это будет владычица морей, а может быть, Япония, кто знает; но они найдут врага. Америка — тоже хорошо, вот только она далеко. Там, в сущности, другой мир. Исторические союзники — стопроцентно мы, никто иной. А итальяшки… Бог мой, что такое итальяшки?.. Я просто слышу, это ни с чем не спутаешь, — я знаю эти интонации, у нас долгий опыт толкования священных текстов, мы и газету читаем между строк. И я слышу: они рады. Гитлер тоже социалист, он мужик, он народный оратор, и сколько бы там сегодня ни кричали, что за ним стоит крупный капитал, — мы знаем, что за ним стоит пролетариат. То, что он говорит, и то, как он говорит, рассчитано не на капитал. И голосовал за него самый что ни на есть пролетарий, которому надоела европейская импотенция. Пролетарию желателен стальной кулак. Я не исключаю, что когда-нибудь в дальнейшем мы с ним рассоримся. Но это случится только после того, как вместе с ним, в два стальных кулака, мы всё здесь устроим по своему образцу. Я физически чувствую, — продолжал Боря уже самому себе, возвращаясь домой пешком, чтобы хоть немного остудить голову и лицо, — я физически чувствую, как сужается пространство моей жизни, как мне и всему, что мне дорого, не остается места. Сергеев тогда меня не понял, а надо было прислушаться: есть народы, которых сама история научила заранее трепетать, и есть представители этих народов, которые особо приспособлены к трепетанию. Эти представители — изгои среди изгоев, и среди евреев тоже такие есть — те, кто оторвался от корней. Они ни для кого не стали своими, но перестали быть и частью своего гетто; всё, что они выиграли, — сорванную кожу, невыносимо обостренное чутье. И потому я знаю все, что будет, говорил Боря невидимому Сергееву. У Сергеева, видно, тоже было какое-то чутье, присущее тем, кто отстал от одних и не пристал к другим: он был фотограф, пролетарий репортажа, но наслушался журналистских разговоров и стал слишком умен и восприимчив для своего пролетарского монолита. А в журналистский цех его не брали, туда вообще не берут, а просто либо родишься таким, либо нет. И потому он еще в тридцать пятом что-то почуял, уволился отовсюду и, ни к кому не зайдя проститься, убыл на Дальний Восток. Там нужны были и фотографы, и радиомеханики, и вообще люди с умными руками. И некому было теперь подтвердить, что уже в мае тридцать третьего Боря все понимал.

Все понимал, однако, не он один. Ведь пророки есть не только среди жертв, но и среди хищников: вот где чутье, вот где запах кровушки, как любовно выражался Меркушин. В тридцать третьем бесстрашно разговаривал Боря, а теперь Меркушин. Еще два года назад его бы за такие разговоры, донеси кто, — а недостатка в желающих не было, — не просто взяли, а, пожалуй что, и шлепнули бы без долгих разговоров. Но враги теперь были другие, Меркушин это чувствовал и ничего не опасался. Он вел эти разговоры в советском доме, в советской компании, в самой прогрессивной среде. Он был критик и, стало быть, транслировал установку. То есть не боялся, если б кто-то и донес. Некто явился бы с сообщением и услышал в ответ: да что вы тревожитесь, все правильно. Попили нашей кровушки.

— Ну, теперь конец, — говорил Меркушин с большим удовольствием. — Теперь быстро к ногтю.

— Кого же? — радостно подзуживая, спрашивал хозяин квартиры, драматург Кудряшов, вполне соответствовавший фамилии: у него, как у многих русопятов, были слабые, тонкие, кудрявые белые волосы, их называют еще льняными. Он был из тех, кто называет себя русачками.

— Да жидков, жидочков, — без злобы, с добродушием сытого кота пояснял Меркушин, хотя Кудряшов явно знал ответ. — Теперь жидочкам-то и конец, потому что наш берлинский друг ни за что не будет с нами дружить, ежели не станем соответствовать. — Меркушин уже пущал и «ежели», и «доколе», и прочие трели. — Так вышло, что русачкам без немецкой машины никуда. Вот она, немецкая машина, аккурат как при Петре. Косточки русские, инженеры немецкие. Ах, зачем так торопился Николай Васильевич? Ведь он все понимал, и уже сегодня все осуществилось! Что бы подождать годочек…

Годочек, русачки, жидочки, кровушка — все было мерзко, ласкательно, как подслащенное дерьмо. О каком Николае Васильевиче шла речь — Борис сначала не понял, погрешив было на Гоголя, тоже большого нелюбителя робкого племени; но Гоголь в прошлом году ничего не публиковал. Какой-то Николай Васильевич, оказывается, еще в тридцать четвертом все верно истолковал и повторял не ко времени, а в институте транспорта, где он служил, нашелся доносчик, понятно из кого. И если бы в тот вечер Борис дал пощечину Меркушину, а то и Кудряшову — за напряженное подобострастие, с которым тот ловил каждое слово, — его совесть, может, была бы спокойней; но возьмите же в расчет и давление воздуха! Еще два года, еще год назад, — но теперь! Теперь начиналось такое, что он забывал, на каком свете засыпал, — потому что просыпался каждый раз на другом. Все портилось стремительно, бесповоротно и так наглядно, как он себе даже не представлял. И самое ужасное, что многие были рады. Удивительно еще было, что радовались не все. Но общий восторг был нескрываем: у газетных стендов Боря видел безмятежные лица. Находились умеренные оптимисты, уверявшие, что мы выигрываем время; их было немного. Большинство только начало обрастать если не жирком, так хоть мясом; вообще все начали радоваться, радость стала хорошим тоном, непременным условием нашести, родности. И вдруг вся эта радость оказалась бы под угрозой, — помилуйте! Постоянно нависающая война, которой пугали отовсюду, все эти песни, пьесы, весь этот «Большой день»… Теперь же и «Большого дня» никакого не было, и автор его был исключен отовсюду, а потом, как положено, пропал, — то ли уехал, как умный Сергеев, то ли по-кроличьи ожидал участи по ночам и дождался… Говорили, что несколько раз он приходил ночевать — к кому же?! — к Добрыгину, которого так долбал пять лет назад! «У вас меня точно не будут искать», — сказал. И ему постелили.

...А в сентябре уже посыпалось всё, разверзлась яма: не бездна, которая бывает звезд полна, а выгребная яма истории. «Наших братьев угнетало панство, с нами рядом мучился народ, изнывало нищее крестьянство, но пришел тридцать девятый год» — нет, такого не выдумал бы и сам Боря, вечный насмешник. Главными врагами были теперь поляки. «Красная звезда» благожелательно пере- сказывала речи Гитлера, намерение его говорить с Польшей тем же языком, «каким Польша посмела говорить с нами». Словно едва сдерживались и тут наконец, получив разрешение, рванули — с такой жадной радостью принялись наконец его нахваливать, не придерживаясь даже нейтралитета для вида. Присоединение Данцига было встречено восторгом, и ясно было, что это зеленый свет: теперь пойдут кроить Европу, как пожелается. Когда Фрик зачитывал меморандум о Данциге, в рейхстаге, говорят, плакали. Потери немцев в Польше, радостно сообщал ТАСС, были незначительны. 17 сентября Красная армия при дружном ликовании населения вошла в Польшу. Польша называлась теперь Западной Украиной и Западной Белоруссией. Про- чая Польша была Германией. Польши, собственно, больше не было. Ждали семнадцать лет — и дождались. «Да если хотите знать, — говорил Серов, — никакой Польши и не было никогда. Фальшак-государство. И если б мы не ждали неизвестно чего, а раньше туда вошли — не было бы всего этого гнойника на границах». Как всегда, Серов придумал это не сам. Это написано было открытым текстом. «Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует больше. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР». Это было даже игриво — всяких случайностей и неожиданностей, без уточнения, разумеется! Приятная случайность, детская неожиданность. Весь тон был глумлив, как у насильника, стоящего над жертвой руки в боки: что ж ты, милочка, за себя не постояла! Вообще документы молотовского наркомата поражали — при Литвинове такого все-таки не было: появилась некая германская, риббентроповская лощеность. Но в сочетании с самым трамвайным хамством выглядела она, как парфюм на немытом теле, как изысканные манеры карманника; при виде этих новых людей из наркомата Боря всегда отчего-то представлял, что при всем своем лоске срать они будут орлом, а сморкаться при помощи пальцев. О Литвинове теперь говорили с презрением: не сознавал момента, пытался сталкивать исполинов. А надо было… Но это теперь они стали такие ушлые. Скажи им кто-нибудь хоть в июле!..

Нет, всякое у нас бывало, конечно, и много чего Боря заставил себя забыть; но чтобы у мира на глазах присоединиться к самой черной силе — такого он все-таки не ждал. Прежде можно было поругивать, посмеиваться — но самому себе говорить: все-таки было хуже… все-таки просвещение для всех… все-таки первый в мире опыт… Больше ничего этого не было. Все было брошено в топку, и все сопровождалось полным отказом от приличий. Боря не знал теперь, для чего он нужен, но это бы полбеды. Боря не знал теперь, для чего нужно всё.

Да-с, вот так! Внезапно оказалось, что в стране существует народ, и теперь он внятно заявил о себе. То есть народ был всегда, но он был где-то там. Его вели, за него решали. Всегда, и особенно в новом курсе партийной истории, он был сила, воспитанная и вдохновляемая вождями. У него был передовой отряд, количественно малочисленный, и этот отряд тащил за собой остальных. Но тут обнаружилось, что дело не в отряде, что самая-то массовая масса как раз и есть то, что надо. Закончилась апология меньшинства, в моду вошло количество. Для начала заговорили о том, что мы самые большие; раньше были передовые, теперь огромные, а это уже другое первенство. Вслед затем оказалось, что главная наша доблесть — воинская, что наше дело — присоединять, что наши предки обильно полили и т.д. Вся земля была наша, просто не вся еще к нам вернулась. Украина и Белоруссия были столь же исторически нашими, как Данциг и Судеты — немецкими; то есть в принципе и они — наши, но пока мы позволяли немцам иметь на них виды. Вдруг стало видно далеко во все концы света, и все эти концы были наши. Передавались стишки, слишком лояльные, чтобы их напечатать: но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя. Появились роялисты правее короля. Все дежурные проклятия коричневой чуме были забыты. Боря не думал, что способен так удивляться. Народ желал воссоединяться, не особенно спрашивая у облагодетельствованных западных территорий.

Народ целовался. Народ осознал себя главной силой, потому что былые водители его были большей частью истреблены. Народ желал раздуваться вширь. Это был еще один заход на войну, третий и самый успешный, — ни Испания, где проиграли все, ни Япония, от которой отвоевали кусок никому не нужной Монголии, не могли утолить народной жажды. Польша — это было уже кое-что, уже месть; но Польшей и Монголией, конечно, не ограничивались. Англия — вот была первая мишень, Англия, укрывшаяся за проливом. Далее, рука об руку с немецким братом, мы доберемся и до тех, кто отсиживается пока за океаном… и как же они всегда умудрялись вступать в союз с мерзейшими! И только в таком союзе все у них выходило — потому и в Испании не вышло. Народ торжествовал. Не было ничего отвратительнее народа. В сущности, вся жизнь Бори, все его таланты и темперамент уходили на то, чтобы превратить народ в людей, — но теперь обо всем людском можно было забыть. И они, поколение модерна, убитого в Европе, чудом уцелевшего здесь, — подошли к той мясорубке, куда их намеревались сбросить: народ отомстил за все.

www.novayagazeta.ru

Книга: Быков Дмитрий. Июнь

Дмитрий БыковИюнь«Июнь» – лучшее из написанного Быковым со времен «Пастернака» и определенно самый совершенный его художественный текст – самый продуманный и выстроенный, виртуозно сочетающий в себе сюжетность с… — Аудиокнига, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Проза Дмитрия Быкова аудиокнига можно скачать Подробнее...2017299аудиокнига
Олег СмирновИюньНовый сборник повестей Олега Смирнова посвящен советским пограничникам: их подвигам в годы Великой Отечественной войны, славным боевым традициям воинов-чекистов, сегодняшней службе пограничников… — Молодая гвардия, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Подробнее...1979180бумажная книга
Варлам ШаламовИюнь«Андреев вышел из штольни и пошел в ламповую сдавать свою потухшую «вольфу». «Опять ведь привяжутся, – лениво думал он про службу безопасности. – Проволока-то сорвана…» — ФТМ, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Артист лопаты электронная книга Подробнее...19электронная книга
Варлам ШаламовИюнь«Андреев вышел из штольни и пошел в ламповую сдавать свою потухшую «вольфу». «Опять ведь привяжутся, – лениво думал он про службу безопасности. – Проволока-то сорвана…» — ФТМ, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Артист лопаты Подробнее...2011бумажная книга
ИюньКак дыхание свежего июньского ветерка, эта милая, трогательная корзинка внесет новые нотки в ваши чувства. Состав: хризантема кустовая, гвоздика, статица, зелень декоративная, корзинка малая — (формат: 84x108/32, 576 стр.) Подробнее...2590бумажная книга
Быков Дмитрий ЛьвовичИюньНовый роман Дмитрия Быкова - как всегда, яркий эксперимент, литературное событие. Три самостоятельные истории, три разных жанра. Трагикомедия, в которую попадает поэт, студент знаменитого ИФЛИ. Драма… — Редакция Елены Шубиной, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Проза Дмитрия Быкова Подробнее...2017661бумажная книга
Дмитрий БыковИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент. Три разные истории объединены временем и местом. Конец тридцатых и середина 1941-го. Студенты ИФЛИ, возвращение из эмиграции, безумный… — АСТ, (формат: 84x108/32, 576 стр.) Проза Дмитрия Быкова электронная книга Подробнее...2017249электронная книга
Быков ДмитрийИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент, литературное событие. Три самостоятельные истории, три разных жанра. Трагикомедия, в которую попадает поэт, студент знаменитого ИФЛИ. Драма… — Редакция Елены Шубиной (АСТ), (формат: 84x108/32, 576 стр.) Проза Дмитрия Быкова Подробнее...2017446бумажная книга
Быков Д.ИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент, литературное событие. Три самостоятельные истории, три разных жанра. Трагикомедия, в которую попадает поэт, студент знаменитого ИФЛИ. Драма… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 510 стр.) Подробнее...2017658бумажная книга
Дмитрий БыковИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент. Три разные истории объединены временем и местом. Конец тридцатых и середина 1941-го. Студенты ИФЛИ, возвращение из эмиграции, безумный… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 510 стр.) Проза Дмитрия Быкова Подробнее...2017бумажная книга
Быков Д.Л.ИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент, литературное событие. Три самостоятельные истории, три разных жанра. Трагикомедия, в которую попадает поэт, студент знаменитого ИФЛИ. Драма… — Издательство «АСТ», (формат: Твердая бумажная, 510 стр.) Проза Дмитрия Быкова Подробнее...2018449бумажная книга
ИюньНовый роман Дмитрия Быкова – как всегда, яркий эксперимент, литературное событие. Три самостоятельные истории, три разных жанра. Трагикомедия, в которую попадает поэт — (формат: Твердая бумажная, 510 стр.) Подробнее...490бумажная книга
Быков ДмитрийИюнь (изд. 2017 г. )Новый роман Дмитрия Быкова - литературное событие, эксперимент, творческий опыт над текстом, сюжетом, самим собой и читателем. `Июнь` ждали несколько лет. И это эксперимент втройне:- три сюжета… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 510 стр.) Проза Дмитрия Быкова Подробнее...2017366бумажная книга
Июнь 1941 - май 1945. О подвиге Ленинграда строками хроникиДокументы и материалы периода Великой Отечественной войны воссоздают картину бессмертного ратного и трудового подвига Ленинграда, многогранной деятельности Ленинградской партийной организации. В… — Лениздат, (формат: 84x108/32, 720 стр.) Подробнее...1989260бумажная книга
Марк СолонинИюнь 41-го. Окончательный диагнозПодлинные масштабы военной катастрофы 1941 года скрываются до сих пор – пытаясь найти хоть какие-то оправдания сокрушительному разгрому Красной Армии, историческийофициоз замалчивает тот факт, что… — Яуза, (формат: 84x108/32, 720 стр.) Победа любой ценой электронная книга Подробнее...2013159электронная книга

dic.academic.ru