«Черная книга» Иэн Рэнкин читать онлайн - страница 1. Читать черная книга


Читать книгу Черная книга

ЧЕРНАЯ КНИГА

”...Народ уничтожить невозможно!..”

Илья Эренбург. ”Эйникайт”, 25.6.1943.

”Сегодня мало говорить об ответственности Германии за то, что произошло. Сегодня нужно говорить об ответственности всех народов и каждого гражданина мира за будущее.”

В. Гроссман, Треблинский ад.

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ ”ЧЕРНОЙ КНИГИ”

Настоящее издание осуществлено Институтом Памяти жертв нацизма и героев сопротивления ”Яд Вашем”, Израильским институтом исследования современного общества и издательством ”Тарбут”. Книга печатается по рукописи сборника, составленного под редакцией Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга в 1944—1946 гг. ”Черная Книга” была подготовлена к печати, но так и не вышла в СССР: в 1948 г. ее набор был уничтожен.

В настоящее издание включены также материалы ”Черной Книги”, которые в свое время были опубликованы в советской периодике, но отсутствуют в рукописи, попавшей в Израиль; издатели снабдили текст примечаниями, краткими сведениями об авторах, именным и географическим указателями. Некоторые страницы, отсутствующие в экземпляре рукописи, воспроизводятся в обратном переводе с румынского по изданию Ilya Ehrenburg, Vasilii Grosman, Lew Ozerow, Vladimir Lidin... Cartea Neagra, Bucuresti [1946]. Незначительные пропуски, обнаруженные при сличении рукописи со сборниками

איליא ערענבורג, מערדער פון פעלקער (מאטעריאלן וועגן די רעציכעס פון די דייטשישע פארכאפער אין די צייטווייליק אקופירטע סאוויעטישע ראיאנען), ”דער עמעס”, מאסקווע, זאמלונג I-1944, II-1945.

внесены в обратном переводе с языка идиш. Неразборчивые строки и купюры в очерке В. Гроссмана ”Треблинка” восстановлены по его книге ”Треблинский ад” (Москва, 1945). Неясные места, имевшиеся в письме Р. Фрадис-Мильнер, помогла уточнить автор, живущая ныне в Израиле.

Все вставки выделены квадратными скобками, отмечены звездочками и оговорены в разделе ”Дополнения и примечания”, помещенном в конце книги. Постраничные сноски, отмеченные цифрами, принадлежат составителям ”Черной Книги”.

Рукопись ”Черной Книги” подготовили к печати и снабдили справочным аппаратом научные сотрудники Марк Кипнис и Хая Лифшиц.

Ответственный за издание Феликс Дектор.

УНИЧТОЖЕНИЕ ЕВРЕЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ НА ОККУПИРОВАННОЙ НЕМЦАМИ ТЕРРИТОРИИ СССР.

В годы Второй мировой войны нацисты уничтожили 6 миллионов евреев, в том числе полтора миллиона на оккупированной территории СССР.

Для политики нацистской Германии по отношению к евреям характерно постепенное усиление жестоких мер. С приходом Гитлера к власти в январе 1933 года и до начала Второй мировой войны нацистская политика в отношении евреев Германии была направлена на то, чтобы лишить их гражданских прав, вынудить их оставить Германию и конфисковать имущество, принадлежащее евреям. После начала Второй мировой войны и оккупации немцами территории западной и центральной Польши, на которой проживало около двух миллионов евреев, начался новый, более жестокий этап в нацистской политике. Евреи были загнаны в гетто. Они подвергались всяческим унижениям, голодали и должны были носить особый отличительный знак; их использовали на тяжелых принудительных работах, на них были наложены непосильные контрибуции. Евреи подвергались коллективным наказаниям, и многие из них были убиты за малейшее нарушение и неповиновение.

Физическое уничтожение евреев в Европе началось после нападения Германии на Советский Союз в июне 1941 года. Евреи СССР были первыми обречены на истребление.

Решение о тотальной физической ликвидации еврейского народа было принято накануне нападения на СССР и было обусловлено двумя факторами.

1-ый фактор: эскалация войны, ее всемирный характер сняли политические и гуманитарные ограничения мирного времени. Военные действия, которые велись в крупном масштабе, гибель миллионов людей сделали возможным полное уничтожение еврейского народа, самого ненавистного врага Гитлера и нацистов.

2-ой фактор: Представления Гитлера о роли евреев в СССР и о связи между большевизмом и еврейством. Гитлер рассматривал советское государство и коммунистическую идеологию как инструмент и средство, которыми евреи пользовались для установления мирового господства.

Физическое уничтожение евреев на территории Советского Союза явилось частью так называемого ”окончательного решения еврейского вопроса”, а также средством для разрушения советского государства и подготовки европейских территорий Советского Союза к немецкой колонизации.

В директивах плана ”Барбаросса” (шифр нападения на Советский Союз), который верховное командование вермахта утвердило 13 марта 1941 года, сказано: ”Для подготовки политического управления на территории действий армии рейхсфюрер СС (Гимлер) получает особые задания от фюрера, вытекающие из решительной борьбы, которая ведется между двумя противоположными политическими системами.

Практически эти ”особые задания” фюрера заключались в уничтожении всех евреев и коммунистических деятелей на территориях, которые были оккупированы.

В ”Приказах о военных полевых судах и комиссарах”, которые были отданы верховным командованием вермахта в мае-июне 1941 года, подчеркивалось, что граждан, подозреваемых во враждебной деятельности (коммунистов, военных комиссаров и политработников), следует казнить без суда и без следствия.

В этих приказах прямо не говорится о евреях, но поскольку евреи еще ранее были определены как враги Рейха — коммунисты, и во многих документах вермахта их называют основной вражеской силой, то эти приказы служили немецкой армии оправданием для массового уничтожения евреев на оккупированной территории.

Для осуществления этой задачи были созданы четыре оперативные группы СС (эйнзацгруппы), подчиненные Рейнхарду Гейдриху, которые занимались уничтожением евреев и комиссаров. В целях полной секретности эти группы получали приказы об уничтожении евреев в устной форме. Начальники ”эйнцацгруппен” подчеркивали этот факт во время процессов, которые проходили после войны.

”Эйнзацгруппа А” действовала в Прибалтийских республиках и на ленинградском направлении; ”Эйнзацгруппа В” — в Белоруссии и в московском направлении; ”Эйнзацгруппа С” зверствовала на Украине; ”Эйнзацгруппа Д” — в Молдавии, южной части Украины, в Крыму и на Северном Кавказе.

После них оставались лишь небрежно засыпанные рвы — общие могилы замученных и расстрелянных в Румбуле (около Риги), в Девятом Форте (Каунас), в Понарах (под Вильнюсом), в Бабьем Яру (в Киеве), в Травицкой долине (под Харьковом), в Малом Тростенце (под Минском) и во многих других местах, а в них сотни тысяч евреев — мужчины, женщины, старики и дети.

Оккупированная часть Советского Союза была разделена на четыре зоны: в одной, непосредственно примыкающей к линии фронта, была установлена военная администрация; во второй зоне, находившейся под военным управлением, вермахт предоставил свободу действий ”эйнзацгруппен”, и евреи были почти полностью уничтожены в первые же месяцы оккупации. Немецкие военные части, особенно ”Ваффен СС” и даже регулярные армейские подразделения непосредственно помогали ”эйнзацгруппен” в истреблении евреев.

В некоторых городах, находившихся под управлением немецкой военной администрации, нацисты были вынуждены оставить в живых определенное количество еврейских специалистов: столяров, жестянщиков, сапожников, портных и т.д. Это была вынужденная мера, так как им не хватало специалистов неевреев. Но и эти люди были уничтожены спустя несколько месяцев. Вторая зона, куда входили Эстония, Латвия, Литва, Западная Белоруссия со столицей Минск, часть Украины до Днепра были подчинены немецкой гражданской администрации, во главе которой стоял министр по делам восточных территорий Альфред Розенберг.

Истребление евреев на временно оккупированных территориях продолжалось полицией и СД, подчиненных немецкой гражданской администрации. Большинство евреев из республик Прибалтики были уничтожены до конца 1941 года. В Западной Белоруссии, в Минске и в Западной Украине евреи были уничтожены до конца 1942 года.

В третью зону входили Молдавия и широкие пространства юго-западной Украины, находившиеся между реками Днестр и Буг, включая Одессу. Эта область получила название Транснистрия и была передана румынским властям. На территориях под румынским управлением уничтожение евреев было проведено при участии румынской жандармерии и армии.

В четвертую зону входила Восточная Галиция с городом Львовом. Эта территория была присоединена немцами к Генеральному Губернаторству в Польше. Евреи, жившие там, разделили судьбу евреев оккупированной Польши. Большинство из них погибли в лагере смерти Бельзец. На всех оккупированных территориях активное участие в уничтожении евреев, включая массовые расстрелы, принимали полицейские, которых немцы вербовали из местных предателей.

Из-за нехватки рабочей силы, в особенности специалистов, немецкая гражданская администрация распорядилась частично сохранить гетто и трудовые лагеря в Вильнюсе, Каунасе, Риге, Минске, Львове, Транснистрии и некоторых других местах.

Жизнь в гетто была невыносимой — голод, холод, постоянный страх, каторжная работа. Это было существование в ожидании смерти. Немцы регулярно проводили так называемые ”акции”, во время которых в первую очередь уничтожали всех нетрудоспособных: детей, стариков и больных. А за ними на очереди были и трудоспособные.

Узникам гетто запрещались какие бы то ни было формы общественной деятельности, отправление религиозных обрядов, культурная деятельность, даже рождение детей. Перед смертью евреи должны были осознать, что они — люди низшего сорта. Немцы хотели их морально согнуть, измучить, унизить, а потом — убить.

Евреи гетто мужественно сопротивлялись варварским действиям нацистов. Игнорируя приказы немцев, они организовывали медицинскую помощь, проводили просветительные и религиозные мероприятия, оказывали социальную поддержку. Женщины продолжали рожать в подпольных родилках. Тайно сохраненные радиоприемники приносили узниками гетто сведения о поражениях гитлеровских войск. За колючую проволоку проносились запрещенные печатные издания. В некоторых гетто велись подпольные архивы, целью которых было сохранить письменные свидетельства об этом страшном времени, о том, как в те годы существовали, боролись и умирали евреи.

Все это было связано с большим риском, и тысячи евреев поплатились жизнью в борьбе за то, чтобы и в этих невыносимых условиях сохранить свое человеческое достоинство.

В течение 1943 года были ликвидированы оставшиеся до этого гетто и трудовые лагеря в Вильнюсе, Каунасе, Минске и ряде других городов. Большинство обитателей гетто было уничтожено в районах проживания, а остальных вывезли в лагеря смерти: Собибор, Треблинку, Бельжец. Последние трудовые лагеря, в основном, в Литве, Латвии и Эстонии были расстреляны, остальных перевезли в концентрационные лагеря в Германию, где большинство из них были убиты.

Те немногие евреи, которым удалось спастись из гетто и лагерей, искали убежища, но не часто могли найти поддержку у местного населения. Значительная часть жителей, особенно в республиках Прибалтики, в Западной Украине и Молдавии сотрудничали с гитлеровцами и даже активно участвовала в уничтожении евреев. Часть населения совершенно равнодушно отнеслась к судьбе своих бывших соседей и знакомых, обреченных на смерть. Мотивы такого отношения различны: страх перед репрессиями немцев, антисемитизм, корысть и т.д. Но были люди, хотя их было немного, которые, рискуя своей жизнью и жизнью своих семей, спасали своих евреев.

Евреи, оставшиеся на оккупированной территории, пытались оказывать сопротивление гитлеровцам, бороться. В гетто и в лагерях возникло еврейское подполье, которое включало членов молодежных организаций различных политических направлений. Евреи Вильнюсского, Каунасского, Белостокского, Минского и других гетто вступали в смелую, но неравную борьбу с темными силами расизма.

Члены этих подпольных групп вели подрывную деятельность в тылу, организовывали отряды сопротивления. Многие евреи — одиночки и группы, которым удалось вырваться из гетто и лагерей, присоединились к партизанам. В лесах Белоруссии и Украины, в Восточной Литве десятки тысяч евреев сражались в еврейских и многонациональных отрядах. Они шли в атаку на немецкие войска, устраивали засады на дорогах, закладывали мины, пускали под откос железнодорожные составы. Тысячи евреев отдали свою жизнь во время восстаний в гетто и в партизанской борьбе. Приблизительно полмиллиона евреев находились в годы Отечественной войны в рядах Красной Армии, многие пали смертью храбрых на фронте. Евреи СССР отличились в этой войне, и более 150 из них получили самую высокую награду: медаль ”Золотая Звезда” и звание Героя Советского Союза.

Освобождая временно оккупированные немцами территории, большинство из них летом 1944 года, Советская Армия почти не встретила там евреев. Из 2,75 — 2,95 миллионов евреев, которые оказались под немецким господством на оккупированной территории СССР (свыше миллиона из них жили на территории СССР до 1 сентября 1939 года), погибли почти все. Уцелели очень немногие, незначительное число, главным образом, в западных районах. Остались в живых те, которые нашли убежище у местных жителей, кому удалось выдать себя за арийцев, и те, которые скрывались в лесах, были в партизанских отрядах, а также те немногие, которые вернулись из лагерей. Среди евреев, проживавших в восточной части оккупированных немцами районов и оказавшихся там в оккупации, осталось в живых меньше одного процента. Исключением была Транснистрия, которая была под властью Румынии, там процент оставшихся в живых был немного выше. Подавляющее большинство евреев погибло, их пепел остался в многочисленных долинах смерти. Сотни еврейских общин и местечек, где евреи жили в течение веков, сохраняя свои культурные ценности, были стерты с лица земли. Для миллионов евреев победа над нацисткой Германией пришла слишком поздно. Они не увидели День Победы.

К количеству жертв среди советских евреев во Второй мировой войне нужно добавить около 200000 евреев — военнослужащих Советской Армии, павших на фронтах или расстрелянных в лагерях военнопленных. Кроме того десятки тысяч евреев, как и других советских граждан, умерли во время осады Ленинграда, Одессы и других городов и в глубоком тылу Советского Союза из-за тяжелых условий жизни там во время войны.

Годы немецкой оккупации, годы Катастрофы (”Шоа”) были самыми тяжелыми и трагическими в многовековой истории евреев Советского Союза. В День Победы евреи СССР вместе со всем еврейским народом и всем прогрессивным человечеством праздновали победу и одновременно оплакивали 6 миллионов своих жертв — жертв фашизма и антисемитизма.

Доктор Ицхак Арад.

ИЗ ИСТОРИИ РУКОПИСИ ”ЧЕРНОЙ КНИГИ”

После продолжительной работы над текстом ”Черной Книги”, полученной архивом Мемориального института памяти жертв нацизма и героев сопротивления ”Яд Вашем” еще в 1965 году, книга. наконец, выходит в свет.

Об этом монументальном собрании документов и материалов, собранных, в основном, И.Эренбургом и посвященных судьбе евреев в годы Второй мировой войны, я впервые услышал через несколько недель после окончания Второй мировой войны. Известный публицист Бен-Цион Гольдберг из Нью-Йорка, посетивший Центральную еврейскую историческую комиссию в Польше, рассказал нам, что он был приглашен Эренбургом в Москву для обсуждения возможностей издания сборника материалов, посвященных гибели и сопротивлению советского еврейства также на английском языке.

Еврейские исследователи освобожденной Польши долгое время с нетерпением ждали выхода в свет этого издания. Ждали его и оставшиеся в живых евреи, многие из которых передали спасенные ими документы не только Исторической комиссии, созданной в 1944 г., а непосредственно Илье Эренбургу — в то время самому популярному писателю и публицисту, который, начиная с нападения нацистской Германии на Советский Союз, своими статьями, полными гнева, в известной мере способствовал победе над фашизмом. Его статьями зачитывались бойцы Красной армии, перед ним преклонялась студенческая молодежь.

С первых дней войны И.Эренбург начал собирать документы и материалы о преступлениях немцев, о национальной трагедии еврейского народа, о его сопротивлении и героизме. Красноармейцы приносили ему дневники, завещания, фотографии, песни, документы, которые они находили в разрушенных городах и местечках. Немало документов и материалов, разоблачающих преступления нацистов, а также свидетельских показаний о героизме евреев в эти страшные годы было передано ему партизанами.

Поэт-партизан Авраам Суцкевер вспоминает, что, когда он встретился с Эренбургом и рассказывал ему о трагедии литовского еврейства, Эренбург записывал карандашом от

www.bookol.ru

Черная книга – читать онлайн бесплатно

Иэн Рэнкин

Черная книга Злодеи во всем видят злодейство, но праведники всюду видят справедливость и правду. Джеймс Хогг. Частные мемуары и признания оправданного грешника Автор выражает благодарность за помощь

в написании этой книги премии Чандлера — Фулбрайта Пролог В то раннее утро их было двое в фургоне с включенными фарами — свет едва пробивался сквозь туман, наползающий с Северного моря. Туман был густой и белый, как дым. Ехали они осторожно, подчиняясь строгим инструкциям.

— А почему именно мы? — спросил, подавляя зевоту, тот, кто сидел за рулем. — Те двое — они что, не могли поехать?

Пассажир был крупнее водителя. Хотя ему перевалило за сорок, волосы у него были длинные, подстриженные по форме немецкой каски. Он постоянно разглаживал их с левой стороны, оттягивал, как будто распрямлял. Но сейчас он обеими руками ухватился за подлокотники сиденья. Ему не понравилось, что водитель прикрыл глаза на два подряд долгих зевка. Пассажир был неразговорчив, но тут он решил, что, может быть, разговор не даст водителю уснуть.

— Это временная неприятность, — сказал он. — И вообще, такие задания не каждый день дают.

— Слава богу. — Водитель снова закрыл глаза и зевнул. Фургон вильнул к травяной обочине.

— Хочешь, я поведу? — спросил пассажир. Потом улыбнулся. — А ты пока прикорнешь сзади.

— Очень смешно. Мало нам проблем, Джимми, так еще и это — вонища!

— Мясо всегда через какое-то время попахивает.

— У тебя на все есть ответы?

— Да.

— Мы вроде почти приехали?

— Я думал, ты знаешь дорогу.

— Ну, главные дороги знаю. Но в таком тумане…

— Если мы держимся берега, то скоро приедем. — Пассажир при этом подумал: если мы держимся берега, то достаточно двум колесам съехать за край — и мы рухнем вниз. Нервничал он не только из-за этого. Раньше они никогда не пользовались восточным побережьем, но на западном теперь слишком людно, рискованно. Так что маршрут был еще не опробован, вот он и нервничал.

— Смотри, какой-то знак. — Водитель затормозил и сквозь туман принялся вглядываться в дорожный знак. — Следующий поворот направо. — Водитель снова тронулся. Он включил поворотник и проехал через низкие металлические ворота — замок на них отсутствовал. — А если бы было заперто? — спросил он.

— У меня болторез с собой.

— У тебя на все есть ответ.

Они въехали на небольшую парковку, засыпанную гравием. С одной стороны здесь стояли невидимые в тумане деревянные столы и скамейки, где по воскресеньям устраивались семейные пикники и бои с комарами. Это место пользовалось популярностью, потому что отсюда открывался роскошный вид на море, смыкающееся на горизонте с небом. Открыв дверцы машины, они сразу почуяли и услышали море. Над головой кричали чайки.

— Сейчас, видать, позднее, чем мы думали, раз чайки проснулись.

Собравшись

ruwapa.net

Черная книга читать онлайн - Иэн Рэнкин

Иэн Рэнкин

Черная книга

Злодеи во всем видят злодейство, но праведники всюду видят справедливость и правду.

Джеймс Хогг. Частные мемуары и признания оправданного грешника

Автор выражает благодарность за помощь

в написании этой книги премии Чандлера — Фулбрайта

Пролог

В то раннее утро их было двое в фургоне с включенными фарами — свет едва пробивался сквозь туман, наползающий с Северного моря. Туман был густой и белый, как дым. Ехали они осторожно, подчиняясь строгим инструкциям.

— А почему именно мы? — спросил, подавляя зевоту, тот, кто сидел за рулем. — Те двое — они что, не могли поехать?

Пассажир был крупнее водителя. Хотя ему перевалило за сорок, волосы у него были длинные, подстриженные по форме немецкой каски. Он постоянно разглаживал их с левой стороны, оттягивал, как будто распрямлял. Но сейчас он обеими руками ухватился за подлокотники сиденья. Ему не понравилось, что водитель прикрыл глаза на два подряд долгих зевка. Пассажир был неразговорчив, но тут он решил, что, может быть, разговор не даст водителю уснуть.

— Это временная неприятность, — сказал он. — И вообще, такие задания не каждый день дают.

— Слава богу. — Водитель снова закрыл глаза и зевнул. Фургон вильнул к травяной обочине.

— Хочешь, я поведу? — спросил пассажир. Потом улыбнулся. — А ты пока прикорнешь сзади.

— Очень смешно. Мало нам проблем, Джимми, так еще и это — вонища!

— Мясо всегда через какое-то время попахивает.

— У тебя на все есть ответы?

— Да.

— Мы вроде почти приехали?

— Я думал, ты знаешь дорогу.

— Ну, главные дороги знаю. Но в таком тумане…

— Если мы держимся берега, то скоро приедем. — Пассажир при этом подумал: если мы держимся берега, то достаточно двум колесам съехать за край — и мы рухнем вниз. Нервничал он не только из-за этого. Раньше они никогда не пользовались восточным побережьем, но на западном теперь слишком людно, рискованно. Так что маршрут был еще не опробован, вот он и нервничал.

— Смотри, какой-то знак. — Водитель затормозил и сквозь туман принялся вглядываться в дорожный знак. — Следующий поворот направо. — Водитель снова тронулся. Он включил поворотник и проехал через низкие металлические ворота — замок на них отсутствовал. — А если бы было заперто? — спросил он.

— У меня болторез с собой.

— У тебя на все есть ответ.

Они въехали на небольшую парковку, засыпанную гравием. С одной стороны здесь стояли невидимые в тумане деревянные столы и скамейки, где по воскресеньям устраивались семейные пикники и бои с комарами. Это место пользовалось популярностью, потому что отсюда открывался роскошный вид на море, смыкающееся на горизонте с небом. Открыв дверцы машины, они сразу почуяли и услышали море. Над головой кричали чайки.

— Сейчас, видать, позднее, чем мы думали, раз чайки проснулись.

Собравшись с духом, они открыли заднюю дверь фургона. Запах был и в самом деле отвратительный. Даже стоический пассажир наморщил нос и старался не дышать.

— Ну, чем быстрей, тем лучше, — проговорил он.

Тело было упаковано в два плотных пластиковых мешка из-под удобрений — один натянули снизу, другой сверху, вперехлест посредине. Мешки соединили клейкой лентой и шпагатом, а внутрь напихали еще куски шлакобетона. Они с трудом подняли несуразный груз и понесли, задевая за мокрую траву. Когда они миновали знак, предупреждавший, что впереди обрыв, ботинки у них противно хлюпали. Труднее всего оказалось перебраться через ограждение, хотя оно и было низенькое и шаткое.

— Любой мальчишка перепрыгнет, — сказал водитель. Он тяжело дышал, слюна во рту стала как клей.

— Не спеши, — предостерег пассажир.

Они перетаскивали тело осторожно, по два дюйма зараз, пока не перевалили его на другую сторону. Дальше земли не было, только отвесный обрыв и бурное море.

— Давай.

Без церемоний они сбросили груз в пустоту, радуясь, что наконец от него избавились.

— Ну, пошли, — сказал пассажир.

— Какой воздух! — Водитель вытащил из кармана четвертушку виски.

На полпути до фургона они услышали гул мотора, а потом хруст гравия под колесами.

— Вот черт, не было печали!

Когда они дошли до фургона, свет фар выхватил их из тумана.

— Фараоны, бля! — прохрипел водитель.

— Не дергайся, — предупредил пассажир. Голос его звучал тихо, но глаза горели.

Они услышали характерный звук ручника, потом открылась дверца. Появился полицейский в форме. В руке у него был фонарик. Двигатель машины работал, фары остались включенными.

Пассажир разбирался в таких делах. Нет, это не подстава. Возможно, полицейский наведался сюда под конец ночной смены. В машине наверняка фляжка или одеяло. Завернул выпить кофе или храпануть, а там, глядишь, можно и домой.

— Доброе утро, — сказал полицейский.

Он был немолод и не привык к неприятностям. Ну разве что придется в субботу вечером разнять драчунов. Или угомонить поссорившихся соседей-фермеров. Он провел очередную долгую скучную ночь, еще одну ночь на пути к пенсии.

— Доброе утро, — ответил пассажир. Он понял, что этого они смогут облапошить, если водитель не психанет. Но ему тут же пришло в голову: «Как раз я-то и могу вызвать подозрение».

— Не туман — чистое молоко, — сказал полицейский.

Пассажир кивнул.

— Потому мы тут и остановились, — принялся объяснять водитель. — Решили обождать, пусть рассеется.

— Разумно.

Водитель проводил взглядом пассажира, который повернулся к фургону и наклонился к заднему колесу с водительской стороны, потом пнул его ногой. Потом подошел к заднему колесу с пассажирской стороны и проделал все то же самое, потом опустился на колени и заглянул под машину. Полицейский тоже наблюдал за этим представлением:

— Что, проблемы?

— Да нет, — не без волнения ответил водитель. — Но береженого Бог бережет.

— Я смотрю, вы издалека.

Водитель кивнул:

— Ага, в Данди едем.

Полицейский нахмурился:

— Из Эдинбурга? А чего не ехали по трассе или по А914?

Водитель соображал быстро:

— Нужно было заехать в Тейпорт.

— И все равно… — начал полицейский.

Водитель смотрел на пассажира, который закончил свой осмотр и теперь оказался за спиной полицейского. Пассажир держал в руке камень. Теперь водитель приклеился взглядом к взгляду полицейского — камень поднялся вверх, а потом обрушился на голову стража порядка, на полуслове оборвав его фразу. Тело рухнуло на землю.

— Ну ты даешь!

— А что еще оставалось? — Пассажир уже спешил к своей дверце. — Давай, делаем ноги!

— Да, — сказал водитель, — еще минута, и он бы увидел твое…

Пассажир сердито посмотрел на него:

— Хочешь сказать, еще минута, и он бы унюхал твой выхлоп? — Он не сводил с водителя сердитого взгляда, и тот в конце концов, согласившись, пожал плечами.

Они развернули фургон и выехали с парковки. Над морем все так же кричали чайки. Тараторил потихоньку на холостых движок полицейской машины. Свет фар выхватил лежавшее на земле бесчувственное тело. Фонарик при падении разбился.

1

Все это случилось потому, что Джон Ребус сидел в своем любимом массажном салоне и читал Библию.

Все это случилось потому, что в дверь вошел человек, ошибочно полагавший, будто любой массажный салон, расположенный поблизости от пивоварни и полудюжины хороших пабов, обязан учитывать, что по пятницам выплачивается жалованье, а потому должен быть гибким, как канцелярская скрепка, чтобы в любое время предоставить то, что нужно выпившему клиенту.

Но богобоязненный хозяин по прозвищу Железный Трамбовщик названием «массажный салон» не прикрывал никакого непотребства: здесь и в самом деле могли разве что как следует размять усталые мышцы. Ребус в тот день устал: устал от ссор с Пейшенс Эйткен, устал от мыслей о брате, который просил прибежища в квартире, где было плюнуть некуда от студентов, и больше всего устал от работы.

Тяжелая выдалась неделя.

Начать с того, что вечером в понедельник раздался звонок из его квартиры на Арден-стрит. У студентов, которым он сдал квартиру, был номер телефона Пейшенс, и они знали, что Ребуса можно там застать, но тут у них впервые появился повод. И этим поводом был Майкл Ребус.

— Привет, Джон.

Ребус сразу же узнал голос:

— Мики?

— Как поживаешь, Джон?

— Господи, Мики, ты где? Нет, отставить. Я знаю, где ты. Я хочу сказать… — (Майкл тихонько засмеялся.) — Я слышал, ты уехал на юг.

— Ничего из этого не получилось. — Голос у него упал. — Я что звоню, Джон, — мы можем поговорить? Я все откладывал, боялся, но мне очень нужно с тобой поговорить.

— Давай.

— Можно приехать к тебе?

Ребус принялся соображать. Пейшенс отправилась на вокзал Уэверли встречать двух племянниц, но все равно…

— Нет, оставайся там, я сам приеду. Студенты — хорошие ребята, может, дадут тебе чашку чая или косячок, пока ждешь.

В трубке воцарилось молчание, потом послышался голос Майкла:

— А вот этого ты мог бы и не говорить. — И он положил трубку.

Майкл Ребус отсидел три года из пяти, которые получил за торговлю наркотиками. За это время Джон Ребус побывал у брата раз пять. Главное чувство, которое он испытал, когда Майкл, освободившись, сел в автобус до Лондона, было облегчение. Это случилось два года назад, и с тех пор братья не обменялись ни словом. Но теперь Майкл вернулся и привез с собой дурные воспоминания о том периоде жизни Джона Ребуса, о котором Джон не хотел бы вспоминать.

Когда Ребус приехал в квартиру на Арден-стрит, там оказалось подозрительно пусто и прибрано. Он застал только двух своих жильцов — пару, жившую в комнате, которая раньше была спальней Ребуса. Он перемолвился с ними парой слов в прихожей. Они собирались в паб, но успели передать ему очередное письмо из налоговой инспекции. Вообще-то, Ребус предпочел бы, чтобы ребята остались. Когда они ушли, квартира погрузилась в тишину. Ребус знал, что Майкл наверняка в гостиной. И точно — сидел на корточках перед стереосистемой и перебирал пластинки.

— Надо же, — сказал Майкл, не поворачиваясь к Ребусу. — «Битлз», «Стоунз» — все, кого ты слушал прежде. Помнишь, как ты доводил отца? Как назывался твой проигрыватель?

— «Дансетт».

— Да-да. Отец его получил за сигаретные вкладыши. — Майкл встал и повернулся к брату. — Привет, Джон.

— Привет, Майкл.

Они не обнялись, не пожали друг другу руку. Просто сели. Ребус на стул, Майкл на диван.

— Тут много чего изменилось, — заметил Майкл.

— Пришлось докупить кой-какую мебелишку, чтобы сдать квартиру.

Ребус уже заметил дырки, выжженные сигаретами в ковре, постеры, приклеенные (несмотря на его прямые запреты) липкой лентой к обоям. Он открыл письмо из налоговой.

— Ты бы видел, как они принялись за работу, когда я им сказал, что ты приезжаешь. Стали тут все пылесосить, мыть посуду. А говорят, что все студенты лентяи.

— Нормальные ребята.

— И когда же это произошло?

— Несколько месяцев назад.

— Они сказали мне, что ты живешь у докторши.

— Ее зовут Пейшенс.

Майкл кивнул. Вид у него был бледный, больной. Ребус пытался оставаться безразличным, но не мог. Письмо из налоговой прозрачно намекало на то, что им известно о сдаче квартиры, а если так, то не хочет ли он задекларировать доходы? В затылке начало покалывать. После того как он подпалил себе башку на пожаре, голова болела всякий раз, как только он начинал раздражаться. Доктора сказали ему, что ни он, ни они ничего с этим поделать не могут.

Впрочем, посоветовали не раздражаться.

Он сунул письмо в карман.

— Так ты чего хочешь, Мики?

— Если коротко, Джон, мне нужно место, где я мог бы остановиться. На неделю или две, пока не встану на ноги.

Ребус невидящим взглядом смотрел на постеры, прилепленные к стене, а Майкл продолжал. Ему нужно найти работу… туго с деньгами… он согласен на любую… ему нужен шанс…

— Больше ничего, Джон, всего один шанс.

Ребус думал. У Пейшенс в квартире, конечно, есть место. Там места хватит на всех, даже с племянницами. Но Ребус ни в коем случае не собирался везти брата на Оксфорд-террас. У них с Пейшенс не все было просто. Его поздние возвращения и ее поздние возвращения, его усталость и ее усталость, его увлеченность работой и ее увлеченность работой. Ребус знал, что появление Майкла не исправит ситуацию. Он подумал: не сторож я брату моему. Но все же.

— Можешь спать в кладовке. Только я должен сначала предупредить студентов.

С какой бы стати они ему сказали «нет»? Он хозяин квартиры, а квартиру найти непросто. Особенно хорошую и особенно в Марчмонте.

— Было бы здорово, — выдохнул Майкл с облегчением.

Он поднялся с дивана, подошел и открыл дверь кладовки. Это был большой, примыкающий к гостиной стенной шкаф с вентиляцией. Места в нем было ровно столько, чтобы втиснуть кровать и комод, если вытряхнуть оттуда коробки и прочий хлам.

— Мы могли бы перетащить весь этот хлам в подвал, — произнес Ребус из-за спины брата.

— Джон, — сказал Майкл, — по моему нынешнему настроению меня и самого вполне устроил бы подвал.

Он повернулся лицом к брату.

В глазах у Майкла Ребуса стояли слезы.

В среду Ребус начал думать, что его жизнь сильно напоминает черную комедию.

Майкл без всякого шума поселился на Арден-стрит. Ребус сообщил Пейшенс о возвращении брата, но в подробности вдаваться не стал. Она все равно была полностью занята дочерьми сестры. Взяла небольшой отпуск, чтобы показать им Эдинбург. Задача перед Пейшенс, судя по всему, стояла нелегкая. Пятнадцатилетняя Сьюзен хотела делать все то, чего не хотела или не могла восьмилетняя Дженни. Ребус чувствовал себя полностью изолированным от этого женского триумвирата, хотя по ночам заглядывал в спальню Дженни, чтобы снова пережить то чудесное, волшебное чувство, которое он испытывал, когда смотрел на свою спящую дочь. Еще он старался максимально избегать Сьюзен, которую, похоже, интересовали главным образом различия между мужчинами и женщинами.

У него на работе дел было по горло, а значит, о Майкле он вспоминал не чаще чем раз тридцать на дню. Да, работа — вот еще одна проблема. Когда полицейский участок на Грейт-Лондон-роуд приказал долго жить, Ребуса перевели на Сент-Леонардс, в территориальное отделение.

Вместе с ним перевели сержанта уголовной полиции Брайана Холмса и, к разочарованию их обоих, старшего суперинтенданта Фермера Уотсона и старшего инспектора Лодердейла по кличке Фарт [Fart (англ.) — пердун.]. Кое-какие плюсы в этом переселении имелись (кабинеты и мебель здесь были поновее, оборудование посовременней), но имелись и минусы. Ребус никак не мог приспособиться к новому месту. Все здесь стояло и лежало в таком порядке, что он ничего не мог найти, а потому у него постоянно возникало желание выскочить из кабинета на улицу.

Именно потому он и оказался в мясном магазине на Южной Кларк-стрит, где объявился человек с ножевым ранением.

Раненому уже оказал первую помощь местный врач, который преспокойно стоял в очереди за мясом для стейков, когда этот тип ввалился в магазин. Рана была наспех перевязана чистым передником мясника, и теперь все ждали носилки из «скорой».

Незнакомый констебль доложил Ребусу:

— Я был неподалеку, так что и пяти минут не прошло, как меня известили, ну и я сразу сюда. И тут же передал по рации.

Ребус услышал оперативное сообщение констебля в машине и решил заехать посмотреть. А теперь жалел об этом. Усыпанный опилками пол был залит кровью. Непонятно, зачем некоторые мясники до сих пор посыпают пол опилками. На стене, выложенной белой плиткой, остался кровавый отпечаток ладони, еще один, менее четкий, — на каких-то коробках ниже.

Снаружи дорожка блестящих красных капель тянулась по Кларк-стрит и отчасти по Латтон-плейс (в беспардонной близости от Сент-Леонардс), где неожиданно обрывалась на краю тротуара.

Звали человека Рори Кинтаул, и кто-то пырнул его в живот. Это полицейские знали. Но больше ничего, потому что Рори Кинтаул отказывался говорить о том, что произошло. Однако очевидцы из числа находившихся в магазине оказались более разговорчивы. Они топтались на улице перед входом и наперебой рассказывали об этом волнительном приключении толпе зевак, заглядывавших в магазин через стеклянную витрину. Это напомнило Ребусу субботний день в торговом центре «Сент-Джеймс», когда перед витринами магазинов, где продают телевизоры, собираются толпы мужчин в надежде узнать счет футбольного матча.

Ребус склонился над Кинтаулом — в его позе читался разве что намек на угрозу.

— Так где вы живете, мистер Кинтаул?

Раненый не собирался отвечать. Голос раздался из-за прилавка:

— На Данктон-террас. — Человек в заляпанном кровью переднике протирал полотенцем тяжелый мясницкий нож. — Это в Далките.

Ребус посмотрел на мясника:

— А вы?

— Джим Боун. Это мой магазин.

— И вы знаете мистера Кинтаула?

Кинтаул попытался повернуть голову, чтобы посмотреть в лицо мяснику, словно хотел как-то повлиять на ответ. Но поскольку он полулежал на прилавке, для такого движения требовалась нечеловеческая гибкость.

— Как не знать, — ответил мясник. — Он же мой двоюродный брат.

Ребус собирался сказать что-то, но в этот момент два санитара вкатили носилки. Один из них поскользнулся и чуть не упал на залитом кровью полу. И когда они поставили носилки перед Кинтаулом, Ребус увидел кое-что такое, что надолго врезалось ему в память. На витрине, под стеклом, были две бирки: одна была воткнута в кусок солонины, а другая — в кусок сырой мякоти.

На первой было написано: «Вырезка». Другая гласила: «Шейный отруб». Когда санитары приподняли брата мясника, по полу растеклась лужа свежей крови. «Вырезка» и «Шейный отруб». Ребуса передернуло. Он вышел на улицу.

В пятницу после работы Ребус решил отправиться в массажный салон. Он обещал Пейшенс вернуться к восьми, а времени было еще только шесть. Кроме того, он любил перед выходными хорошенько размять спину.

Но сначала он забрел в «Бродсуорд» выпить пинту местного темного «Гибсона», плотного пива, сваренного всего в шестистах ярдах от паба на пивоварне Гибсона. Пивоварня, паб и массажный салон — Ребус подумал, что если бы тут еще открыли хороший индийский ресторан и магазинчик, который работал бы до полуночи, то он смог бы счастливо прожить в этом месте остаток дней.

Нет, ему, конечно, нравилось жить с Пейшенс в ее квартире с крохотным садиком на Оксфорд-террас. Эта квартира символизировала, так сказать, другую сторону жизни. Она словно находилась в совсем ином мире, чем этот пользующийся дурной славой уголок Эдинбурга — один из многих. Ребус сам не знал, почему его так и тянет сюда.

Воздух на улице был наполнен дрожжевым запахом пивоварни, который соперничал с еще более сильными ароматами из других, более крупных городских пивоварен. «Бродсуорд» пользовался популярностью, и посетители здесь, как и в большинстве популярных эдинбургских пабов, были самые разные: студенты, отбросы общества, изредка бизнесмены. Бар был без особых претензий: все, чем он мог похвастаться, — это хорошее пиво и хороший ассортимент. Уик-энд уже начался, и Ребус не без труда нашел местечко у стойки рядом с человеком, чья огромная немецкая овчарка спала на полу за высокими табуретами. Собака занимала как минимум два места, но никто не просил ее подвинуться. Дальше у стойки какой-то человек пил пиво — в одной руке стакан, другая по-хозяйски лежит на одежной вешалке, купленной, как предположил Ребус, в одном из близлежащих магазинов, где торговали подержанными товарами. Все пили одно и то же темное пиво.

knizhnik.org

Читать Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 1

Наталья Васильева, Наталья Некрасова

Черная Книга Арды

С благодарностью -

Ирине Шрейнер, Сергею Стучкову,

Тимуру Тазетдинову и всем тем, кто мне помогал

РАЗГОВОР-I: ВЕЧЕР

…Темно. И тихо.

Но ни тьма, ни тишина не несут тревоги или угрозы. Просто, спокойно и буднично — свет не зажгли, вот и темно…

А вот уже и не темно. Чья-то рука зажгла свечу, и на кончике фитиля парит язычок пламени. В круге света, впрочем, оказывается немногое: сама свеча, поставленная прямо на стол безо всякого подсвечника, просто в застывшую лужицу воска; поверхность стола — темное, затертое дерево, кое-где в царапинах и щербинках… Старый стол. Ну и что же? Бывает. Блики света скользят по спинкам двух стульев, тоже старых, деревянных. И это бывает… Эка невидаль! Стоило ли ради такого зрелища зажигать свечу?

А вот человека, который ее зажег, становится видно далеко не сразу. Точнее, его не видно вообще, только слышны где-то в темноте спокойные шаги. Ближе. Ближе. Пламя чуть вздрагивает любопытно, и свет быстро скользит по рукам человека — по книге, в его руках… Книга ложится на стол, и отблески быстро обегают название:

Черная Книга Арды

Тихо — только потрескивает иногда свечной фитиль. Свеча на столе, книга рядом со свечой, человек у стола — листает книгу, читает ли, нет — не поймешь. Наверное, все-таки нет — слишком быстро перелистывает страницы. Слишком быстро — и свет скользит летящим взглядом по буквам, по строкам, между строк…

Но вот пламя вздрагивает, клонясь к свече, от мимолетной горячей ласки к столу стекает несколько быстро стынущих капель, вслед за огнем вздрагивает темнота, на миг отступая и впуская еще один луч слабого рассеянного света. Кажется, вот-вот что-то изменится — но тихий стук закрывающейся двери расставляет все по местам: просто в комнату вошел еще один человек. И снова — стол, свеча, книга… Больше ничего не видно. Всеостальное — драпировка на стене (или занавешенное окно?), угол шкафа, узор мозаики, а может, ковра на полу — опять тонет в темноте.

Человек у стола закрывает книгу. Гость подходит и садится на второй стул. Берет книгу, открывает наудачу, прочитывает несколько строк…

— И все-таки что это? Хроника? — спрашивает он.

— Не совсем, — отвечает его Собеседник и повторяет задумчиво: — Не совсем…

ИЗНАЧАЛЬНЫЕ: Обретение имени

Предначальная Эпоха

«Был Эру, Единый, которого в Арде называют Илуватаром, Отцом Всего Сущего; и первыми создал он Айнур, Божественных, что были порождением мысли его, и были они с ним прежде, чем было создано что-либо иное. И говорил он с ними, и давал им темы музыки, и пели они перед ним, и радовался он. Но долго пели они поодиночке или немногие — вместе, в то время как прочие внимали, ибо каждый из них постиг лишь ту часть разума Илуватара, которой был рожден, и медленно росло в них понимание собратьев своих. И все же чем больше слушали они, тем больше постигали, и увеличивались согласие и гармония в музыке их…»

Так говорит эльфийское предание «Айнулиндалэ».

…Он.

Суть, Сущее, Свет.

Я понимаю теперь, кем мы были для него. Мы, Изначальные.

Началом был — Он.

Он был — Исток, Пробуждение, Творение.

Мы были… нет, не орудиями Его: мы были нужны Ему, чтобы ощущать вкус, осязать, видеть, вдыхать, осознавать мир. Один мир: тот, для которого мы сами плели и пели гобелен Судьбы в Великой Музыке Айнулиндалэ. Но это я тоже понял потом.

Зачем Он дал нам возможность стать иными? Я не знаю. Может быть, Ему тоже было одиноко в Его светлой пустоте. Может быть, Он не предвидел, чем обернется для нас этот нежданный Его дар. Может быть, пустота, которую предстояло заполнить Его творениям, наполняла Его тем же нетерпением, каким после она стала жечь меня. Может быть, Его слишком захватило высшее наслаждение Творения — я знаю, что это: пьянящее счастье, полет, осознание своей силы…

Может быть, Он просто совершил ошибку — если, конечно, Он способен ошибаться.

Он создал нас по своему образу и подобию.

Может быть, Он и сам забыл потом об этом даре — если, конечно. Он может забывать.

Может быть, Он вспомнил, когда увидел — меня.

Может быть…

Я не знаю.

Он был — Начало.

Я был — первым из Изначальных. Его глазами.

Глазами, которым нельзя указать, куда смотреть и что видеть. Нельзя сказать: ты будешь видеть только эту звезду изо всех звезд небесных, только этот лист в кроне дерева.

Но я должен был исполнять свое предназначение: иначе Он не мыслил моего бытия. Иначе не могло быть. Я должен был стать Очами Света, ибо Он есть Свет.

И Он нарек мне имя, как после нарекал имена другим Изначальным.

Он назвал меня — Алкар.

…Имя — не просто сплетение звуков. Это — ты, твое я. А он, не похожий на других, лишен даже этого. Алкар, Лучезарный. Имя — часть его силы, его сути — отняли. Дали — другое. Кто сделал это? Зачем? Алкар. Алкар. Чужое, холодное. Мертвое.

Айнур ощущают имя частью себя, своим я-есть. Алкар повторяет их имена, и лица Айнур на миг становятся определенными. Это радость — слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, ставшей выражением твоей сути. Глубокий пурпурно-фиолетовый аккорд: Намо, Серебряная струна, горьковатый жемчужный свет: Ниенна. Прохладно мерцающее серебристо-зеленое эхо: Ирмо. Беззвучный шорох, тихий вздох в голубоватом халцедоновом тумане: Эстэ. Медный и золотой приглушенный звон: Ауле. Зеленое и золотое, трепет новой жизни: Йаванна.

Эти — ближе всех, чем-то похожие и — иные. А его имя лишено цвета и живого звука. Алкар. Ал-кар. Мертвый сверкающий камень. Невыносимая мука — слышать, но иного имени не дано. Он — чужой. Чуждый. Иной. Он. Кто — он? Алкар. Стук падающих на стекло драгоценных камней. Алкар, Око Света. Алкар, Лучезарный. Алкар, Лишенный Имени.

А там, за пределами обители Единого — Пустота и вечный мрак. Так Он сказал, всеведущий Единый Творец. И в душе Айну — пустота. Не лучше ли уйти туда, в Ничто, составляющее его суть, чтобы не видеть светлой радости Айнур, чтобы не слышать этого имени — Алкар… Чужой. Иной. Одиночество и отчужденность: первые дары бытия. Лучше — не-быть, вернуться в Ничто, навсегда покинуть чертоги Эру…

…темнота обрушилась на него мягким оглушающим беззвучием. Значит, это и есть — Ничто? Но почему так тяжело сделать шаг вперед — словно огромная ладонь упирается в грудь, отталкивает… Если он, Алкар — часть Ничто, почему же и пустота не принимает его? Неужели — снова чужой?..

Тогда он рванулся вперед с силой отчаяния сквозь упругую стену и внезапно увидел.

Разве здесь, во мраке, можно — видеть? - успел подумать он. — И звуков нет в пустоте — почему я слышу? Что это?.. Музыка… слово… имя…

Мелькор.

Мое имя. Я. Это — я. Я помню. Знаю. Мелькор. Я. Это — мое я-есть. Бытие. Жизнь. Ясное пламя. Полет. Радость. Это — я…

И все-таки даже это показалось незначительным перед способностью видеть. Он не знал, что это, но слова рвались с его губ, и тогда он сказал: Ахэ, Тьма.

Ясные искры во тьме — что это? Аэ, Свет… Гэле, Звезда… Свет — только во Тьме… откуда я знаю это?.. Я знал всегда… Он протянул руки к звездам и — услышал. Это звезды поют? — он знал эту музыку, он слышал ее отголоски в мелодиях Айнур… Он понял это и рассмеялся — тихо, словно боясь, что Музыка умолкнет; но она звучала все яснее и увереннее, и его я было частью Музыки. Он становился Песнью Миров, он летел во Тьме среди бесчисленных звезд, называя их по именам, — и они откликались ему. Тогда он сказал: это Эа, Мироздание…

online-knigi.com

Черная книга (Иэн Рэнкин) читать онлайн книгу бесплатно

…На ближайшего помощника инспектора Ребуса совершено нападение. Пострадавший в коме, Ребус ломает голову над шифрованными записями в его записной книжке, пытаясь выйти на след преступников. Следов слишком много, все тянутся из прошлого, потом всплывает нераскрытое дело о пожаре в гостинице, из тумана загадок выступает мрачный призрак местного "авторитета", рэкетиры, ликвидаторы, картежники, педофил, не совсем умерший ресторатор — фанат Элвиса Пресли и отсидевший срок гипнотизер — брат Ребуса. Как связать концы с концами, как разгадать хитроумный ребус, который многие предпочли бы не разгадывать – в их числе, возможно, и сам Ребус?..

О книге

  • Название:Черная книга
  • Автор:Иэн Рэнкин
  • Жанр:Полицейский детектив
  • Серия:Инспектор Ребус
  • ISBN:978-5-389-06052-4
  • Страниц:87
  • Перевод:Григорий Александрович Крылов
  • Издательство:Азбука, Азбука-Аттикус
  • Год:2014

Электронная книга

Злодеи во всем видят злодейство, но праведники всюду видят справедливость и правду.

Джеймс Хогг. Частные мемуары и признания оправданного грешника

Автор выражает благодарность за помощь

в написании этой книги премии Чандлера — Фулбрайта

Пролог

В то раннее утро их было двое в фургоне с включенными фарами — свет едва пробивался сквозь туман, наползающий с Северного моря. Туман был густой и белый, как дым. Ехали они осторожно, подчиняясь строгим инструкциям.

— А почему именно мы? — спросил, подавляя зевоту, тот, кто сидел за рулем. — Те двое — они что, не могли поехать?

Пассажир был крупнее водителя. Хотя ему перевалило за сорок, волосы у него были длинные, подстриженные по форме немецкой каски. Он постоянно разглаживал их с левой стороны, оттягивал, как будто распрямлял. ...

lovereads.me

Читать онлайн книгу «Черная книга секретов» бесплатно — Страница 1

Ф. Э. Хиггинс

Черная книга секретов

Посвящается Беатрисе

Non nihi, non tibi, sed nobis

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Мне впервые привелось столкнуться с «Черной книгой секретов» Джо Заббиду и с мемуарами Ладлоу Хоркинса благодаря весьма любопытному стечению обстоятельств. Обе эти рукописи, туго скатанные в трубку, обнаружились запрятанными в полость деревянной ноги. Как именно попала ко мне эта самая деревянная нога, сейчас не суть важно; гораздо важнее история, изложенная в бумагах Заббиду и Хоркинса.

К величайшему моему сожалению, я должна сообщить читателю, что для обоих манускриптов минувшие века не прошли бесследно, и, когда я развернула их, оказалось, что они изрядно пострадали от сырости и плесени. Большая часть написанного на хрупких, испещренных пятнами страницах не поддавалась расшифровке. Посему привожу здесь лишь те фрагменты, которые мне удалось прочитать — строго в том порядке, в котором они и были написаны. Я вынуждена была исправить ошибки Ладлоу Хоркинса, чьи отношения с орфографией и пунктуацией оказались поистине натянутыми, но иного вмешательства себе не позволила. Касательно лакун в манускриптах, что же мне оставалось делать, как не заполнить их, призвав на помощь всю силу своего воображения? Таким образом, я восполнила недостающие звенья в истории Джо и Ладлоу, как мне показалось верным. Я старалась по мере сил не отклоняться от правды, какую мне удалось извлечь из скудных сведений, имевшихся в моем распоряжении. Не дерзаю считать себя автором этой истории — я лишь та, кто поведал ее миру.

Глава первая

Из мемуаров Ладлоу Хоркинса

Едва открыв глаза, я понял, что наступил самый страшный миг во всей моей разнесчастной жизни. Я лежал на холодном земляном полу подвала, озаренного дрожащим светом сальной свечи, которой оставалось едва ли на час. Со стен и потолка свисали угрожающего вида медицинские инструменты, а темные засохшие пятна на полу, вероятнее всего, говорили о кровопролитии. Мои ужасные подозрения укрепились окончательно, когда я увидел у противоположной стены кресло — кресло, оснащенное крепкими кожаными ремнями на подлокотниках, спинке и ножках и явно предназначенное для одной-единственной цели — удерживать вырывающегося пациента.

Надо мной склонились мать с отцом.

— Видать, очухался! — обрадованно воскликнула мать.

Отец рывком поднял меня с пола. Сопротивляться его железной хватке я не мог, и он завернул руки мне за спину, а мать цепко ухватила меня за волосы. В отчаянии взгляд мой метался от одного ухмыляющегося лица к другому, но напрасно: я знал, что родителей мне не разжалобить и на спасение рассчитывать нечего.

Тут ко мне подступил некто третий, доселе таившийся в темноте, и, жесткой рукой взяв меня за подбородок, заставил разинуть рот и полез в него грязным пальцем, оказавшимся отменно мерзким на вкус. Палец этот пробежался по моим деснам.

— Ну, сколько? — нетерпеливо спросил отец.

— Неплохо, неплохо, даю по три пенса за штуку, всего около дюжины будет, — отозвался обладатель грязного пальца.

— Договорились! — согласился отец. — Да и кому и на кой нужны зубы?

— Кому-то, надеюсь, нужны, — сухо ответил Грязный Палец. — Недаром же я ими торгую. Тем и живу.

Все трое расхохотались — мамаша, папаша и Бертон Флюс, печально известный зубодер из Козлиного переулка.

Договорившись о цене за мои зубы, они оживились и втроем потащили меня к зловещему креслу. Но сдаваться так легко я не собирался, а потому принялся лягаться и брыкаться, орать и плеваться изо всех сил. Знал я, какой такой торговлей жил Бертон Флюс: он промышлял тем, что за гроши драл у отчаявшихся бедняков здоровые зубы, а потом втридорога перепродавал богатеям. Ноги мои подкосились от страха, и силы оставили меня — я понял, что помощи ждать неоткуда и мне предстоит мука мученическая.

Воспользовавшись тем, что я обмяк, родители запихнули меня в кресло. Действовали они слаженно: мать дрожащими с похмелья руками пыталась пристегнуть ремнями мои щиколотки, а отец крепко прижал меня к креслу. А безжалостный зубодер уже подступал ко мне, зловеще пощелкивая своим орудием — блестящими гнутыми щипцами, — глотая слюнки и сладострастно причмокивая в предвкушении пытки, которую он мне устроит. Щелк-щелк, повторяли его щипцы, щелк-щелк. Я и по сей день уверен, что Бертон Флюс извлекал из своих чудовищных занятий не только выгоду, но и удовольствие: негодяю нравилось причинять боль беспомощным пациентам. Не в силах терпеть долее и не дождавшись, пока руки-ноги мои окажутся надежно пристегнуты (и тем самым совершив роковую ошибку), зубодер навалился на меня со своими щипцами, и вот уже я ощутил холод железа на деснах. Зубодер нацелился на мои передние зубы, надавил коленом мне на живот и, наложив щипцы, потянул. Я взвыл от невыносимой боли. Будто пламенем охватило каждый мой нерв, в глазах потемнело, — казалось, мне заживо откручивают голову. Но вот зуб зашатался, хрустнул, и боль накатила с удвоенной силой. Я брыкнул ногами, забился и услышал хриплый хохот родителей — видно, их смешили коленца, которые я выкидывал, извиваясь в кресле.

И тогда меня обуяла ярость, из груди моей вырвался рык затравленного дикого зверя, и пелена боли перед глазами сменилась пеленой гнева. Вырвав неплотно пристегнутую ногу из кожаных пут, я со всей силы лягнул отца в живот, и он рухнул на пол как подкошенный. Зубодер от неожиданности выпустил свой инструмент и остолбенел; воспользовавшись этим подарком судьбы, я перехватил щипцы и двинул Бертона тяжелой железякой в висок. Потом выпростал вторую ногу и спрыгнул на пол, не обращая внимания на стонущего отца. Зубодер сползал по стене, держась за голову, а мать забилась со страху в угол.

— Не бей меня, Ладлоу, пощади, сынок! — взмолилась она.

Не стану отрицать — у меня было сильнейшее искушение отвесить и ей тоже, но, увидев, что отец завозился и пытается подняться, я решил бежать немедленно, пока они вновь не схватили меня. Швырнув щипцы на пол, я проворно шмыгнул за дверь, скатился с крыльца и припустил по улице. Вдогонку мне неслись отцовская брань и материнские вопли. Я не оглядывался, ибо мне казалось, что за спиной у меня, в желтом свете газовых фонарей, маячат ощеренная физиономия отца и блестящие щипцы зубодера.

На бегу я лихорадочно прикидывал, куда же мне деваться. Родителям были превосходно известны едва ли не все мои укрытия. Я решил спрятаться у мистера Джеллико, но, добежав до его лавки, обнаружил, что двери и ставни заперты. Напрасно я колотил в ставни и звал своего доброго покровителя — ни слова в ответ. Тут я проклял свою горькую судьбу на чем свет стоит. Уж если мистера Джеллико нет дома в столь поздний час, значит, он отбыл самое меньшее на несколько дней. Слабое утешение в нынешнем моем безвыходном положении!

«Куда же деваться?» — спросил я сам себя и сам себе ответил: на тот берег реки Фодус, в трактир «Ловкий пальчик» — его хозяйка, Бетти Пеготти, женщина сердобольная и, быть может, не бросит меня в беде. Чтобы добраться до моста, нужно было выйти из проулка на улицу. Там-то меня и подкарауливали мои мучители — мать, отец и зубодер Флюс.

— Вот он, хватай его! — взвизгнула мать.

И все трое кинулись за мной в погоню, причем проявили поистине удивительно рвение — я надеялся, что силы их быстро истощатся, но мучители все гнали меня и гнали по узким улочкам, по немощеным переулкам, по слякоти и лужам, спотыкаясь о бесчувственные тела местных жителей, валявшихся в грязи, ловко уклоняясь от цепких рук прохожих. Они гнали меня прямиком к реке. Изредка я оборачивался, и всякий раз мне казалось, что охотники настигают. Уж конечно, если они меня изловят, то довершат начатое. Я несся, ощущая на губах соленый вкус крови, и это заставляло меня бежать еще быстрее.

В полном изнеможении, задыхаясь и хватаясь за бок, я взлетел на мост и с полдороги увидел, что у трактира «Ловкий пальчик» стоит карета, готовая вот-вот тронуться с места. И когда колеса ее заскрипели, я из последних сил вскочил на запятки и вцепился в заднюю стенку кареты так, как не всякий утопающий хватается за соломинку. Карета покатилась, и последнее, что я увидел, было искаженное лицо матери, обессиленно рухнувшей на колени там, на берегу. А рядом с ней, потрясая кулаками, ярился и тщетно грозил мне вдогонку зубодер Флюс.

Звать меня Ладлоу Хоркинс, и я не без оснований утверждаю, что удел мой — сплошные злосчастья. Среди прочих злосчастий меня угораздило родиться в городе, что стоит на реке Фодус, — в мерзком зловонном поселении, не заслуживающем собственного имени. Я бы наверняка умер, подобно множеству других детей, если бы не мать с отцом, которые воспрепятствовали этому, руководствуясь соображениями собственной выгоды, и которые запродали меня в руки зубодеру Флюсу. Но, как ни странно, предательство это на поверку оказалось моей главной удачей. Коварный план родителей положил конец моей жизни — точнее сказать, моего прозябания в городе — и стал началом новой жизни под покровительством Джо Заббиду.

Глава вторая

Из мемуаров Ладлоу Хоркинса

Я и ведать не ведал, чей это экипаж и кого он везет. Долго, долго тряслись мы по дороге: пассажир храпел внутри кареты так громко и с такими перекатами, что эти могучие звуки заглушали даже стук колес, а я скорчился на запятках и уцепился за карету, будто обезьянка бродячего шарманщика за плечо хозяина. Давно уже остались позади городские улицы, стемнело, пошел снег. Дорога сделалась уже и куда ухабистее, так что карету то и дело подбрасывало на колдобинах и рытвинах, так что у меня, которого и всегда тошнило от любой качки, теперь чуть душу не вывернуло. Впрочем, полагаю, возница нимало не заботился об удобстве пассажира. Я бы наверняка свалился со своего насеста, если бы руки у меня не окоченели так, что мне было их даже не разжать. Однако, несмотря на холод, снег и ухабы, от которых желудок мой совершал тошнотворные кульбиты, на исходе путешествия я даже начал задремывать. Карета медленно, с натугой поднялась в гору, и я очутился в селении, которому предстояло на ближайшее время стать моим домом, — а именно в глухой горной деревушке Пагус-Парвус.

Сложись мои жизненные обстоятельства иначе, я вряд ли захотел бы поселиться в Пагусе, но тогда, спасаясь от погони и предательства родителей, я не волен был выбирать, куда бежать. Наконец карета остановилась перед внушительным домом, кучер слез с козел и постучал в окошко экипажа.

— Мистер Гадсон! — позвал он. — Приехали, мистер Гадсон!

Изнутри кареты никто не откликнулся, и кучер, поднявшись на крыльцо дома, позвонил в колокольчик. На звонок вышла девочка-подросток, не слишком-то довольная. Кучер называл ее Полли. Вдвоем они с усилием извлекли из кареты спящего пассажира и втащили в дом. Это трудоемкое мероприятие сопровождалось громким храпом хозяина и не менее громким пыхтением и ворчанием слуг. Воспользовавшись подвернувшейся возможностью, я слез с запяток и скользнул внутрь кареты, где обнаружил кожаный кошелек, шарф плотного тисненого шелка с бахромой и пару добротных перчаток. Без промедления я обмотал шарфом шею, а перчатки натянул на озябшие руки. В кошельке, увы, оказалось лишь чуточку мелочи, но для начала и это годилось. Выбравшись из кареты, я увидел, что служанка стоит на крыльце и смотрит прямо на меня. Мгновение мы неотрывно глядели в глаза друг другу, а потом служанка едва заметно улыбнулась. Тут послышались шаги кучера. Самое время улизнуть! Улица шла под уклон, но, сам не зная почему, я побежал в гору.

Подъем дался мне нелегко — очень уж он был крут, да и ветер дул в лицо, хотя снег, к счастью, уже прекратился. Но здешнего ветра было вполне довольно — ледяной и колючий, он резал лицо как ножом, так что я поневоле задумался, где бы найти крышу над головой. Несмотря на поздний час и отсутствие фонарей, я отлично разбирал дорогу, но помогала мне не луна, точнее, тонкий серпик месяца в небе, а свет, лившийся на улицу из окон окрестных домов. Похоже, не я один сейчас бодрствовал, хотя на церковной колокольне пробило четыре часа ночи.

Достигнув вершины холма, я увидел, что вплотную к церкви стоит пустующий дом — поодаль от прочих местных построек, от которых его отделял узкий проулок. Я двинулся вокруг заброшенного дома, ища, где же вход, но тут за спиной у меня по снегу заскрипели чьи-то шаги. Я шмыгнул в темноту проулка и затаился. С холма медленно, осторожно спускался сутулый человек с деревянной лопатой на плече. На ходу он невнятно бормотал себе под нос. Не оглядываясь по сторонам, он миновал меня и скрылся во тьме ночи.

Не успел прохожий с лопатой исчезнуть, как из ночного мрака появилась другая фигура — этот человек возник из темноты беззвучно и мгновенно, словно соткался из самой ночи. Он быстро шагал в гору, прямиком к заброшенному дому. Незнакомец приметно хромал на правую ногу и даже следы на снегу оставлял разной глубины.

Думаю, я был первым, кому повстречался Джо Заббиду в этой деревушке. И знаю, что, когда он покинул Пагус-Парвус, я стал последним, кто его видел. Но почему мы появились одновременно? Было ли то простое совпадение, или же, как я подозреваю, так распорядились некие неведомые силы? В отличие от меня Джо Заббиду беглецом не был. У него имелась определенная цель, которую он, однако, до времени держал в глубокой тайне.

Глава третья

Прибытие

Описать Джо Заббиду — задача не из легких. Возраст его не поддавался определению. Телосложения он был ни плотного, ни худощавого — скорее сказать, узкого. Ростом высок, что в Пагус-Парвусе было только во вред: деревушку выстроили в те времена, когда народ был в среднем дюймов на шесть пониже, чем сейчас, так что потолки с дверными проемами рассчитаны были на людей поменьше.

Одет Джо Заббиду был по погоде, хотя и старомодно, о чем красноречиво свидетельствовал его наряд. Мода предписывала пальто с высоким воротником, а на Джо был тускло-зеленый плащ с серебряными застежками, спадавший до пят. Сам плащ соткан был из великолепной шерсти якостаров, коими славятся высокогорные края северного полушария. Якостары — животные наподобие овец, но более напоминают лам, потому что ноги у них длиннее и сами они стройнее. Раз в году, в сентябре месяце, якостары линяют, но лишь отважным скалолазам под силу подняться в горы, где воздух холоден и разрежен, и собрать там шерсть. Потому-то шерсть якостаров и ценится весьма дорого. Подбит же плащ Джо был самым дорогим мехом, какой только есть на свете, — мягчайшими, нежнейшими шкурками шиншилл. Обувь пришельца также заслуживала внимания: на ногах Джо сверкали начищенные черные кожаные ботинки, а на них спускались отглаженные лиловые «невыразимые». На шее у Джо красовался плотный шелковый шарф, голову согревала меховая шапка, глубоко надвинутая на самые уши. Буйная шевелюра Джо так и норовила выбиться из-под шапки, высылая на разведку несколько седых прядей, спадавших ему на лоб.

Джо шагал по деревне, и в такт шагам пришельца на поясе его позвякивала связка ключей. В правой руке Джо нес потрепанную кожаную сумку-сак, порядком износившуюся и даже побелевшую на швах, а в левой — веревочную котомку, такую мокрую, что с нее капало. Из котомки по временам доносилось прерывистое поквакивание.

Быстрым шагом Джо поднимался по крутой улочке в гору, пока наконец не достиг последнего здания по левой стороне — а именно пустующей лавки. Дальше, за каменной оградой, простиралось деревенское кладбище, а за ним высилась местная церковь. За церковью же, то есть за границей деревушки, дорога устремлялась в серую неизвестность. На порог лавки намело снегу; снег выбелил и уголки окон, стоявших настежь, по всей видимости, уже давно. Вид у дома был унылый: краска облупилась со стен, а потрескавшаяся вывеска в виде шляпы с пронзительным скрипом покачивалась на ледяном ветру. Джо помедлил, устремив взгляд на расстилавшуюся перед ним деревенскую улицу. Была еще глубокая ночь — или, если хотите, ранее утро, — однако во многих окнах сквозь занавеси и ставни мерцал желтый свет керосиновых ламп или свечей. Джо всмотрелся и увидел, как за окнами снуют тени местных жителей. По губам его пробежала улыбка.

— Местечко подходящее, — произнес он.

Помещение собственно лавки оказалось весьма тесным: от витрины до прилавка шага три, не более. Джо прошел за прилавок и отворил крепкую дверь, ведущую в заднюю комнату, освещавшуюся лишь призрачным лунным светом, струившимся в крошечное окошко на противоположной стене. Обстановка была самая скромная: стол, два стула с деревянными решетчатыми спинками, небольшая плита и узкая кровать вдоль стены. А вот очаг для такой комнаты был поистине гигантским — фута три глубиной и шесть длиной, он занимал чуть ли не всю стену. По обе стороны очага стояло по креслу, обитому потертой тканью. Да, подумал Джо, не дворец, но выбирать не приходится.

Несмотря на поздний час, он принялся обустраиваться на новом месте. Первым делом он зажег масляную лампу на столе. Размотал шарф, снял шапку, расстегнул плащ и сложил все это на кровать. Затем развязал свой сак и принялся выкладывать его содержимое на стол — к вящему интересу не замеченного хозяином, но очень внимательного наблюдателя. Тот, притаившись под окном, даже не шелохнулся: круглыми от изумления глазами он следил, как Джо извлекает одежду, обувь, кучку разных безделушек и побрякушек, затем кое-какие недешевые украшения тонкой работы, потом каравай хлеба, бутылку портера, еще одну бутылку — темного стекла, без этикетки, четверо часов (все с золотыми цепочками), латунный фонарь-«молнию», прямоугольный стеклянный сосуд со сдвижной крышкой, большую черную книгу, чернильницу, перо и в довершение всего — искусственную ногу превосходного красного дерева. Да уж, поместительный оказался сак, ничего не скажешь.

Джо умело и привычно сдвинул со стеклянного сосуда крышку, после чего развязал веревочную котомку и мягко положил ее на стол. Миг — и из влажных веревочных глубин под свет лампы проворно выбралась невиданная лягушка: большая, пестрая, с умными глазами. Джо бережно взял лягушку на руки и посадил в стеклянный сосуд. Пестрая питомица его задумчиво помигала и лениво принялась закусывать сушеными насекомыми, которых скармливал ей заботливый хозяин.

Мистер Заббиду как раз отпускал лягушке очередного сушеного жука, когда что-то заставило его насторожиться — не то посторонний шорох, не то какое-то неуловимое движение за спиной. Не обернувшись, Джо вышел из комнаты, провожаемый пристальным взглядом темных глаз за окном. Но поскольку, выходя, хозяин захлопнул за собой дверь, соглядатай не заметил, что Джо вышел не только из комнаты, но и на улицу. А поскольку двигался Джо почти что беззвучно, ему удалось подкрасться к мальчишке под окном, прыгнуть на него из мрака и схватить за шкирку, прежде чем юный джентльмен успел пикнуть. Шкирка была грязная, а шея у мальчишки — тощая.

— Ты зачем за мной следишь? — спросил Джо тоном, не допускавшим уклонений от ответа, и как следует встряхнул свою добычу, приподняв над землей и едва не придушив.

Мальчишка в ответ только хрипел и сучил ногами в воздухе — не иначе, утратил дар речи с перепугу. Он разевал рот, будто рыба, выброшенная на сушу. Джо встряхнул его еще раз, хотя и не так сильно, и повторил свой вопрос, но мальчишка по-прежнему лишь сипел и таращился. Тогда Джо выпустил его, и тот мешком свалился на снег, являя собой самое жалкое зрелище. Встать он уже не мог.

Джо задумчиво хмыкнул и всмотрелся в мальчика. Бледный, хилый городской заморыш, да еще и зубами от холода и страха ляскает так, что язык себе лишь чудом не откусил. А вот глаза у мальчишки необыкновенные — большие, зеленые с прожелтью, да к тому же обведены темными кругами. Джо вздохнул и рывком поставил мальчишку на ноги. Кожа у того была холодная и белая, как снег.

— Ну и как тебя зовут? — спросил Джо.

— Хоркинс, — дрожащим голосом отозвался мальчик. — Ладлоу Хоркинс.

Глава четвертая

Ростовщики и поэзия

Ладлоу молча дрожал в углу, а Джо тем временем развел огонь в очаге. Вот над огнем на крюке утвердился чайник, и Джо принялся помешивать его содержимое.

— Супу хочешь? — спросил Джо у мальчика.

Ладлоу кивнул, и Джо разлил густую похлебку в две миски. Мальчик хлебал свою порцию так жадно, что чуть не подавился.

— Ты откуда? — осведомился Джо.

Ладлоу вытер суп с подбородка и сипло прошептал:

— Из Города.

— Понятно. Обратно вернуться хочешь?

Парнишка яростно замотал головой.

— Что ж, и это вполне понятно, разделяю твои чувства. Насколько я успел убедиться, Город — мерзейшее и грязнейшее место, где люди утратили человеческий облик. Ниже падать уже некуда.

Ладлоу кивнул, пытаясь одновременно отхлебнуть еще супу, так что в результате облил засаленный воротник своей рубашки. Чтобы добро не пропадало, мальчик без колебаний сунул воротник в рот и обсосал с него суп. Джо даже не улыбнулся, лишь с удивлением смотрел на гостя.

— А чем ты занимался в Городе?

Ладлоу со стуком поставил опустевшую миску на стол. Тепло супа медленно разливалось у него в желудке, и мальчик потихоньку начал согреваться.

— Да так, всем понемножку, — уклончиво ответил Ладлоу, но под тяжелым взглядом Джо добавил: — Вообще-то в основном я промышлял воровством. Карманником был.

— Такой честный ответ не может не радовать, Ладлоу, но сомнительно, чтобы тебе здесь нашлась работа, — сухо сказал Джо. — Деревушка маленькая, много не наворуешь.

— Ничего, что-нибудь да найду, — гордо ответил Ладлоу.

— Охотно верю, — рассмеялся Джо и внимательно оглядел мальчика. — Скажи-ка, что ты еще умеешь?

— Бегаю быстро и умею сворачиваться в комок, так что могу поместиться куда угодно.

Неизвестно, какое впечатление произвел этот ответ на Джо, поскольку на лице его не отразилось никаких чувств.

— Очень полезные навыки, — сказал он. — А как насчет образования? Ты грамотный? Читать-писать умеешь?

— Спрашиваете! — Ладлоу даже надулся от обиды.

Если Джо и удивился, то ничем себя не выдал.

— Тогда покажи мне, на что ты способен. — С этими словами он извлек из кучи вещей на столе чернильницу, перо и клочок бумаги. — Напиши что-нибудь.

Ладлоу ненадолго призадумался, а затем медленно начал выводить на бумаге строчки, от старания высовывая кончик языка. Почерк у мальчика оказался разборчивый, без закорючек.

Стешок

Пушыстый кролик кротак нравом,

Он днем влугах все щиплит травы,

Начует кролик втеплой норки,

Что сам он выкапал под горкой.

Джо погладил себя по подбородку, чтобы скрыть улыбку.

— А кто научил тебя грамоте — родители?

— Да вы что! — Ладлоу фыркнул. — Им и на меня, и на грамоту начхать. Выучил меня мистер Амбарт Джеллико, городской ростовщик.

— Амбарт Джеллико? Так-таки он самый? — переспросил Джо. — Весьма любопытно, весьма.

— Вы его знаете? — поинтересовался Ладлоу, но Джо не ответил, занятый поисками еще одного чистого листка.

— Так, а теперь напиши вот что… — И Джо продиктовал Ладлоу несколько слов.

Мальчик старательно записал их, вновь высунув язык от усердия, подул на чернила, чтобы быстрее высохли, и протянул листок Джо.

— Заббиду пишется с двумя «б», но ты ведь не обязан был это знать, — заметил Джо, просматривая листок.

Он вновь смерил парнишку пристальным взглядом. Обычный городской мальчишка, что по виду, что по запаху. По запаху особенно. Пронырливый, тощий, грязный, одет кое-как, если не считать шарфа и перчаток — дорогих и явно у кого-то позаимствованных. Хитрая физиономия, такому палец в рот не клади. Сразу видно, парнишка тертый. И к тому же битый, причем совсем недавно — весь в синяках и губы распухли. Но в темных глазищах светится ум… и что-то еще.

— Если хочешь, поступай ко мне на службу, — решился Джо Забидду.

Ладлоу сощурился:

— А платить будете?

— Об этом потолкуем завтра. — Джо зевнул. — А сейчас давай-ка спать.

Он бросил Ладлоу свой плащ, и мальчик, завернувшись в него, устроился на полу у самого очага. Никогда еще Ладлоу не было так тепло и уютно — мягкий нежный мех прямо льнул к телу. Полуприкрыв глаза, Ладлоу наблюдал, как хозяин улегся на кровать, которая оказалась ему коротка, и вскоре захрапел. Убедившись, что Джо уснул, Ладлоу вытащил из-под рубашки кошелек, украденный из кареты, и припрятал его за кирпичом, отходившим от стены. Потом посмотрел на клочок бумаги, исписанный под диктовку Джо.

Меня зовут Джо Заббиду.

Я — ростовщик, беру в заклад секреты.

Ладлоу вновь подивился, что бы это могло значить. Ростовщик — это еще понятно, а вот как можно взять в заклад секрет? Но мальчик недолго ломал голову над этой загадкой: вскоре он погрузился в сон, полный мрачных видений, от которых сердце у него колотилось, как будто он все еще бежал.

Глава пятая

Из мемуаров Ладлоу Хоркинса

Я вовсе не собирался открывать Джо все карты; сам не знаю, отчего я признался ему, что промышлял по карманам. Что касается ростовщиков, разумеется, мне прекрасно было известно, кто они такие и чем занимаются. В бытность свою в городе я немало видывал их и имел с ними дело. Мать с отцом постоянно воровали и все, что им удавалось раздобыть, несли в заклад — или же отправляли меня выручить за добычу деньги. В городе ростовщики держали свои лавки чуть ли не на каждом углу, а работали эти лавки и день и ночь. Особенно в них бурлила жизнь после выходных, когда к ростовщикам толпами стекались те, кто просадил все деньги в карты или в кости или же пропил в кабаке. Поэтому утром в понедельник витрины ростовщиков представляли собой зрелище весьма занятное: чего в них только не было выставлено! Поиздержавшиеся жители Города готовы были заложить последнюю рубашку, а также штаны, башмаки (нередко стоптанные и просившие каши), трубки, шапки, миски и горшки (в том числе и ночные) — словом, все, за что рассчитывали получить хотя бы пару грошей.

Однако ростовщики знали свое дело и не принимали в заклад все подряд. Да и платил ростовщик обычно мало, но если клиенты начинали ворчать и винить ростовщика в жульничестве, тот холодно говорил: «Тут вам не благотворительная лавочка. Или берите, или проваливайте».

Как правило, клиентам ничего не оставалось, как взять предложенные ростовщиком гроши — ведь выбора у них не было. Конечно, заложенную вещь можно было выкупить, но только платить за выкуп приходилось уже больше. Вот так ростовщики и зарабатывали свое богатство, наживаясь на бедняках.

И только Амбарт Джеллико не походил на своих собратьев-ростовщиков. Начать с того, что лавка его располагалась не на виду, а в глухом закоулке — в тупике Закладной улицы. Если не знаешь, где искать, нипочем его заведение не найдешь. Сам-то я впервые попал к мистеру Джеллико, когда искал не лавку ростовщика, а убежище — от матери с отцом спрятаться. Закладная улица оказалась такой узкой, что даже мне приходилось протискиваться по ней бочком. Где-то вверху серела полоска грязного городского неба. Сначала я подумал, что лавочка заперта, но потом, когда ткнулся в дверь, она распахнулась. Хозяин стоял за прилавком, но меня в упор не увидел — он вроде как грезил наяву.

Я кашлянул — мол, тут я.

— Простите, — сказал хозяин и заморгал, словно спросонья. — Чем могу служить, юноша?

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

www.litlib.net

Читать онлайн "Неизвестная «Черная книга»" автора Альтман Илья - RuLit

Неизвестная «Черная книга»

сост. Илья Альтман

© А. Гельман, предисловие, 2015

© И. Альтман, составление, примечания, биографии авторов очерков и свидетельств, текст от составителя, 1993, 2015

© Ш. Краковский, составление, 1993

© И. Лемпертас, примечания, 2015

© Г. Смирин, примечания, 2015

© Государственный архив Российской Федерации, архивные материалы

© Национальный институт памяти жертв нацизма и героев Сопротивления «Яд ва-Шем», архивные материалы

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Я читал эту книгу, страницу за страницей, от начала до конца без перерыва. Семилетним мальчиком, вместе с родителями я находился в гетто, потерял почти всех близких, но никогда не испытывал такого глубокого отчаяния, такого буквально библейского чувства скорби, как во время и после чтения этой книги свидетельств Катастрофы. Спасшиеся, чудом выжившие рассказывают, как это было – и я читал и содрогался от ужаса, читал и своими словами, на русском языке молился Всевышнему, просил Его, требовал от Него дать клятву, что Он никогда больше подобного человеконенавистничества не допустит. Надеюсь, Он простит мне эту наглость.

Десятки тысяч людей в течение почти десяти лет по всей Европе были заняты этой работой: убивали евреев. Это были не только немцы. После работы они приходили домой, целовали детей, помогали женам по хозяйству, занимались любовью. Я нигде не читал, чтобы хоть один палач сошел с ума. Если бы их не остановили, они убили бы не шесть миллионов, а всех, всех до единого. Осталось бы только слово – «еврей». Выжившие узники концлагерей и гетто никогда не забудут своих освободителей – бойцов и офицеров Красной Армии.

Самое страшное, что до войны, развязанной Гитлером, большинство из тех, кто прямо или косвенно оказался причастен к «окончательному решению еврейского вопроса», были обыкновенные, нормальные люди. Когда вдумаешься в это, невозможно без тревоги смотреть в будущее. Мы уже никогда не будем уверены, что подобное не повторится. Несмотря на клятвы и молитвы.

Чувство тревоги вызывает и сама история этой книги. Она была готова к печати и частично набрана семьдесят лет назад, сразу после войны, но лишь сейчас опубликована в России. Сначала фашисты убили евреев, потом вожди СССР убили память об убиенных. Если бы «Черная книга» была опубликована семьдесят лет назад, если бы все эти годы она присутствовала в каждой библиотеке, в каждой школе, если бы чтение «Черной книги» входило в программу по современной истории, то сегодня мы, может быть, не встречали бы в городах России толпы молодых людей, празднующих день рождения Адольфа Гитлера.

Я пишу эти заметки накануне великого еврейского праздника освобождения – Песах. В праздничные дни, следуя издревле сложившейся традиции, каждый еврей настраивает свою душу, свое воображение таким образом, чтобы ощутить себя одним из тех, кого Всевышний под предводительством Моисея вывел из египетского рабства. Хотелось бы, чтобы в день скорби по погибшим в Катастрофе не только евреи, но и человек любой национальности хотя бы на несколько минут ощутил себя в одной из колонн, шедших в газовые камеры. Один за другим входили люди в небольшое здание, а выходили оттуда через трубу на крыше в виде белесого кудрявого дыма. Заходили люди – выходил дым. Фабрики по переработке людей в дым исправно работали несколько лет…

Слава богу, «Черная книга», книга скорбных свидетельств Катастрофы, будет, наконец, прочитана в России. Лучше поздно, чем никогда.

Александр Гельман

От составителя

Сборник «Неизвестная «Черная книга» – продолжение «Черной книги» под редакцией Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга.

Многочисленные первоисточники (воспоминания, свидетельства, письма, дневники), собранные в 1942–1947 годах в Еврейском антифашистском комитете в СССР (ЕАК), лишь частично вошли в состав «канонической» «Черной книги». Они включались в состав литературных очерков, подготовленных известными советскими литераторами и журналистами, либо публиковались с существенными сокращениями и исправлениями. В результате одни ценнейшие свидетельства современников остались за рамками «Черной книги», а иные были использованы лишь фрагментарно.

Значительное влияние на отбор материалов для «Черной книги» оказали идеологические мотивы. Из текста исключались важные детали, указывающие на случаи отказа советского населения помогать евреям, их выдачи оккупантам и прямого участия в расправе.

После выхода Румынии из войны в августе 1944 года был минимизирован отбор свидетельств о преступлениях румынских оккупантов. Не были включены в «Черную книгу» сведения о судьбе венгерских евреев, оказавшихся на Восточном фронте в составе трудовых батальонов.

www.rulit.me