Текст книги "Чжуанцзы (перевод Л.Д. Позднеевой)". Чжуан цзы книга


Читать онлайн книгу Чжуан-цзы - Цзы Чжуан бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Назад к карточке книги

Чжуан-цзы

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ
Глава I. БЕЗЗАБОТНОЕ СКИТАНИЕ   1. Собранные в этой главе небылицы, анекдоты и иронические диалоги побуждают неустанно преодолевать ограниченность всякой «точки зрения» и достигать абсолютной свободы в идеале «безмолвного скитания» (сяояо ю), введенного в китайскую литературу, по-видимому, самим Чжуан-цзы. Образцовый комментатор книги Чжуан-цзы Го Сян, живший в конце III в. н. э., приравнивал «беззаботное скитание» к «обретению себя» (цзы-дэ), в котором все люди независимо от их способностей, возможностей и жизненного опыта совершенно равны: по Го Сяну, радости гигантской птицы ничуть не хуже и не лучше радостей мелкой пташки. Все же надо признать, что для самого Чжуан-цзы «беззаботное скитание» означало интуитивное открытие – если угодно, «узрение» – беспредельного поля опыта в творческой игре жизни; открытие, составляющее существо Великого Пути как реальности, предвосхищающей все сущее, предоставляющей каждой вещи свободу быть. Неизбежная же ограниченность любого кругозора есть повод для иронии – неизгладимой в писаниях Чжуан-цзы. В ряде сюжетов этой главы уточняются особенности проявления «беззаботного скитания» в жизни людей: идеал Чжуан-цзы соотносится с отказом от внешних атрибутов власти и с «грандиозной бесполезностью» вещей.

[Закрыть]

В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан, а Южный океан – это такой же водоем, сотворенный природой. В книге «Цисе»   2. Неизвестная книга, сведения о которой в древней литературе Китая отсутствуют. Некоторые комментаторы считают, что здесь упоминается имя некоего автора.

[Закрыть] рассказывается об удивительных вещах. Там сказано: «Когда птица Пэн летит в Южный океан, вода вокруг бурлит на три тысячи ли в глубину, а волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. Отдыхает же та птица один раз в шесть лун».

Пыль, взлетающая из-под копыт диких коней, – такова жизнь, наполняющая все твари земные. Голубизна неба – подлинный ли его цвет? Или так получается оттого, что небо недостижимо далеко от нас? А если оттуда посмотреть вниз, то, верно, мы увидим то же самое.

По мелководью большие корабли не пройдут. Если же вылить чашку воды в ямку на полу, то горчичное зернышко будет плавать там, словно корабль. А если поставить туда чашку, то окажется, что воды слишком мало, а корабль слишком велик. Если ветер слаб, то большие крылья он в полете не удержит. Птица Пэн может пролететь девяносто тысяч ли только потому, что ее крылья несет могучий вихрь. И она может долететь до Южного океана потому лишь, что взмывает в поднебесье, не ведая преград.

Цикада весело говорила горлице: «Я могу легко вспорхнуть на ветку вяза, а иной раз не долетаю до нее и снова падаю на землю. Мыслимое ли дело – лететь на юг целых девяносто тысяч ли?!» Те, кто отправляются на прогулку за город, трижды устраивают привал, чтобы перекусить, и возвращаются домой сытыми. Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто отправляется за тысячу ли, берет еды на три месяца. Откуда же знать про это тем двум козявкам?

С маленьким знанием не уразуметь большое знание. Короткий век не сравнится с долгим веком. Ну, а мы-то сами как знаем про это? Мушки-однодневки не ведают про смену дня и ночи. Цикада, живущая одно лето, не знает, что такое смена времен года. Вот вам «короткий век». Далеко в южных горах растет дерево минлин. Для него пятьсот лет – все равно что одна весна, а другие пятьсот лет – все равно что одна осень. В глубокой древности росло на земле дерево чунь, и для него восемь тысяч лет были все равно что одна весна, а другие восемь тысяч лет были все равно что одна осень. Вот вам и «долгий век». А Пэнцзу по сию пору славится своим долголетием – ну не грустно ли?

Иньский царь Тан как раз об этом спрашивал у советника Цзи. Он спросил: «Есть ли предел у мироздания?» – За беспредельным есть еще беспредельное.

Далеко на пустынном Севере есть океан, и этот океан – водоем, сотворенный природой. Обитает в нем рыба шириной в несколько тысяч ли, длины же она неведомо какой, и зовется она Кунь. Еще есть птица, и зовется она Пэн. Ее спина велика, как гора Тайшань, а ее крылья подобны туче, закрывшей небосклон. Раскачавшись на могучем вихре, она взмывает ввысь на девяносто тысяч ли и парит выше облаков в голубых небесах. Потом она летит на юг и опускается в Южный океан. А болотный воробышек смеялся над ней, говоря: «Куда только ее несет? Вот я подпрыгну на пару локтей и возвращаюсь на землю. Так я порхаю в кустах, а большего мне и не надо. И куда только несет эту птицу?» Такова разница между малым и великим.

Пожалуй, точно так же думают о себе исправный чиновник, управляющий волостью, или добрый государь, владеющий целым царством. А Сун Жун-цзы над такими смеялся. Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился. И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным. Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, он знал, где слава, а где позор. Вот какой он был человек! Нет, он не старался угодить мирским нравам. И все-таки даже он не утвердился в самом себе так же прочно, как стоит в земле дерево. Ле-цзы был великий мастер ездить верхом на шести ветрах   3. Имеются в виду «Шесть видов энергии», которые направляют круговорот Неба и Земли. Традиционно к таковым относят силы Инь и Ян, ветер и дождь, свет и мрак.

[Закрыть], он проводил в странствиях десять и еще пять дней и совсем не думал о собственном благополучии. Но хотя он умел летать, он все же не мог обойтись без опоры. А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, править всеми переменами мироздания и странствовать в беспредельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится: «Мудрый человек не имеет ничего своего. Божественный человек не имеет заслуг. Духовный человек не имеет имени».

Когда-то царь Яо   4. В конфуцианской традиции Яо прославлялся как мудрый царь, претворивший в действительности идеал «благого правления».

[Закрыть], уступая Поднебесный мир Сюй Ю, говорил: «Коль на небе светят солнце и луна, может ли огонь лучины сравниться с их сиянием? И не напрасный ли труд поливать всходы, когда идет дождь? Займите, уважаемый, мое место, и в Поднебесной воцарится покой. Я же, как сам вижу, в государи не гожусь, а потому прошу вас принять от меня во владение сей мир». Сюй Ю же ответил: «При вашем правлении Поднебесная процветает, для чего же мне менять вас на троне? Ради громкого имени? Но имя перед сутью вещей – все равно что гость перед хозяином. Так неужели мне следует занять место гостя? Птица, вьющая гнездо в лесу, довольствуется одной веткой. Полевая мышь, пришедшая на водопой к реке, выпьет воды ровно столько, сколько вместит ее брюхо. Ступайте, уважаемый, туда, откуда пришли. Поднебесный мир мне ни к чему! Даже если у повара на кухне нет порядка, хозяин дома и распорядитель жертвоприношений не встанут вместо него к кухонному столу».

Цзяньу сказал Лян Шу: «Мне доводилось слышать Цзе Юя. Его речи завораживают, но кажутся неразумными. Они увлекают в неведомые дали и заставляют забыть о знакомом и привычном. С изумлением внимал я этим речам, словно перед взором моим открывалась бесконечно убегающая вдаль река. Речи эти исполнены неизъяснимого величия. О, как далеки они от людских путей!»

– Что же это за речи? – спросил Лян Шу.

– Далеко-далеко, на горе Гуишань, – ответил Цзяньу, – живут божественные люди. Кожа их бела и чиста, как заледенелый снег, телом они нежны, как юные девушки. Они не едят зерна, вдыхают ветер и пьют росу. Они ездят в облачных колесницах, запряженных драконами, и в странствиях своих уносятся за пределы четырех морей. Их дух покоен и холоден как лед, так что ничто живое не терпит урона, и земля родит в изобилии. Я счел эти речи безумными и не поверил им.

– Ну, конечно! – воскликнул Лян Шу. – Со слепым не будешь любоваться красками картин. С глухим не станешь наслаждаться звуками колоколов и барабанов. Но разве слепым и глухим бывает одно лишь тело? Сознание тоже может быть слепым и глухим. Это как раз относится к тебе. В мире все едино, люди же любят вносить в мир путаницу и раздор – как же не погрязнуть им в суете? А тем божественным людям ничто не может причинить вред. Даже если случится мировой потоп, они не утонут. И если нагрянет такая жара, что расплавятся железо и камни и высохнут леса на горных вершинах, им не будет жарко. Да для них сам великий Яо или Шунь – все равно что пыль или мякина. Неужели станут они заниматься ничтожными делишками этого мира?

Один человек из царства Сун поехал в Юэ торговать шапками, а в тех краях люди бреются наголо, носят татуировку, а шапок им вовсе не нужно   5. Анекдоты о жителях царства Сун пользовались во времена Чжуан-цзы особой популярностью. Примечательно, что Чжуан-цзы сам был сунцем и, следовательно, обладал редкой во все времена способностью добродушно посмеяться над собой.

[Закрыть].

Когда Яо был царем Поднебесной, во всех пределах земли царил порядок. А потом Яо встретился с четырьмя мудрыми мужами, побывал на далекой горе Гуишань на север от реки Фэньшуй и позабыл о том, что царствовал в Поднебесной.

Хуэй-цзы сказал Чжуан-цзы: «Правитель Вэй подарил мне семена большой тыквы. Я посадил их в землю, и у меня выросла тыква весом с пуд. Если налить в нее воду, она треснет под собственной тяжестью. А если разрубить ее и сделать из нее чан, то мне его даже поставить будет некуда. Выходит, тыква моя слишком велика и нет от нее никакого проку».

Чжуан-цзы сказал: «Да ты, я вижу, не знаешь, как обращаться с великим! Один человек из Сун знал секрет приготовления мази, от которой в холодной воде не трескаются руки. А знал он это потому, что в его семье из поколения в поколение занимались вымачиванием пряжи. Какой-то чужеземный купец прослышал про эту мазь и предложил тому человеку продать ее за сотню золотых. Сунец собрал родню и так рассудил: «Вот уже много поколений подряд мы вымачиваем пряжу, а скопили всего-навсего несколько золотых, давайте продадим нашу мазь». Купец, получив мазь, преподнес ее правителю царства У. Тут как раз в земли У вторглись войска Юэ, и уский царь послал свою армию воевать с вражеской ратью. Дело было зимой, сражались воины на воде. И вышло так, что воины У наголову разбили юэсцев, и уский царь в награду за мазь пожаловал тому купцу целый удел. Вот так благодаря одной и той же мази, смягчавшей кожу, один приобрел целый удел, а другой всю жизнь вымачивал пряжу. Получилось же так оттого, что эти люди по-разному использовали то, чем обладали».

Хуэй-цзы сказал Чжуан-цзы: «У меня во дворе есть большое дерево, люди зовут его Деревом Небес. Его ствол такой кривой, что к нему не приставишь отвес. Его ветви так извилисты, что к ним не приладишь угольник. Поставь его у дороги – и ни один плотник даже не взглянет на него. Так и слова твои: велики они, да нет от них проку, оттого люди не прислушиваются к ним».

Чжуан-цзы сказал: «Не доводилось ли тебе видеть, как выслеживает добычу дикая кошка? Она ползет, готовая каждый миг броситься направо и налево, вверх и вниз, но вдруг попадает в ловушку и гибнет в силках. А вот як: огромен, как заволокшая небо туча, но при своих размерах не может поймать даже мыши. Ты говоришь, что от твоего дерева пользы нет. Ну так посади его в Деревне, Которой нет нигде, водрузи его в Пустыне Беспредельного Простора и гуляй вокруг него, не думая о делах, отдыхай под ним, предаваясь приятным мечтаниям. Там не срубит его топор и ничто не причинит ему урона. Когда не находят пользы, откуда взяться заботам?»

Глава II. О ТОМ КАК ВЕЩИ ДРУГ ДРУГА УРАВНОВЕШИВАЮТ   6. Эта глава содержит, пожалуй, наиболее важные в философском отношении тексты Чжуан-цзы. Уже первый сюжет о «флейте Небес» излагает исходную интуицию даосской мысли: в мире нет принципа, управляющего явлениями, но все существует «само по себе», так что, по замечанию комментатора Го Сяна, «чем больше вещи отличаются друг от друга по своему облику, тем более они подобны в том, что существуют сами по себе». Реальность, согласно Чжуан-цзы, – это не онтологическое единство, но самое Превращение, неизменная изменчивость. В целом стиль главы характеризуется сочетанием мистических прозрений с утонченной критикой софистов, злоупотребляющих рациональной аргументацией.  В позднейшей комментаторской традиции оживленно обсуждался вопрос о том, как следует прочитывать название главы. Многие толкователи утверждали, что три иероглифа в заголовке главы нужно понимать так: «О том, как уравниваются мнения о вещах». Данное толкование, однако, представляется малоубедительным.  В русском переводе в целях большей последовательности изложения произведена перестановка некоторых фрагментов.

[Закрыть]

Цзы-Ци из Наньго сидел, облокотившись на столик, и дышал, внимая небесам, словно и не помнил себя. Прислуживавший ему Яньчэн Янь почтительно стоял рядом.

– Что я вижу! – воскликнул Яньчэн Янь. – Как же такое может быть?

 Тело – как высохшее дерево,Сердце – как остывший пепел.Ведь вы, сидящий ныне передо мной,Не тот, кто сидел здесь прежде! 

– Ты хорошо сказал, Янь! – ответил Цзы-Ци. – Ныне я похоронил себя. Понимаешь ли ты, что это такое? Ты, верно, слышал флейту человека, но не слыхал еще флейты земли. И даже если ты внимал флейте земли, ты не слыхал еще флейты Неба.

– Позволь спросить об этом, – сказал Яньчэн Янь. – Великий Ком   7. Великий Ком (да куай) – обозначение, одно из оригинальнейших в истории философской мысли, предельной реальности, «великого единства» абсолютного бытия. Отметим, что Великий Ком бытия предстает у Чжуан-цзы пустотой мировой пещеры (или чревом Матери мира), вмещающей в себя все сущее, а между покоем пещеры и вихрем мирового движения существует полная преемственность. Другими словами, тело у Чжуан-цзы находит завершение в пустоте, и подлинное бытие для него – пустотелое.

[Закрыть] выдыхает воздух, зовущийся ветром. В покое пребывает он. Иной же раз он приходит в движение, и тогда вся тьма отверстий откликается ему. Разве не слышал ты его громоподобного пения? Вздымающие гребни гор, дупла исполинских деревьев в сотню обхватов – как нос, рот и уши, как горлышко сосуда, как винная чаша, как ступка, как омут, как лужа. Наполнит их ветер – и они завоют, закричат, заплачут, застонут, залают. Могучие деревья завывают грозно: у-у-у! А молодые деревца стонут им вслед: а-а-а! При слабом ветре – гармония малая, при сильном ветре – гармония великая. Но стихнет вихрь, и все отверстия замолкают. Не так ли раскачиваются и шумят под ветром деревья?

– Значит, флейта земли – вся тьма земных отверстий. Флейта человека – полая бамбуковая трубка с дырочками. Но что же такое флейта Неба?

– Десять тысяч разных голосов! Кто же это такой, кто позволяет им быть такими, какие они есть, и петь так, как им поется?   8. Притча о флейте Неба – одно из лучших в даосской традиции изложений идеи единения человеческой практики и природного бытия в несотворенной Пустоте. Вместе с тем природный и предметный мир отнюдь не подобны пустоте и сходятся в ней по завершению.

[Закрыть]

 Большое знание безмятежно-покойно.Малое знание ищет, к чему приложить себя.Великая речь неприметно тиха,Малая речь гремит над ухом.Когда мы спим, душа отправляется в странствие.Пробудившись от сна, мы открываемся миру.Всякая привязанность – обуза и путы,И сознание вечно бьется в тенетах.Одни в мыслях раскованны,другие проникновенны,третьи тщательны.Малый страх делает нас осторожными.Большой страх делает нас раскованными.Мысли устремляются вперед,как стрела, пущенная из лука:так стараются люди определить,где истина и где ложь.Словно связанные торжественной клятвой:так судят неуступчивые спорщики.Увядает, словно сад поздней осенью:такова судьба истины, за которую держатся упрямо.Остановилось движение, словно закупорен исток:так дряхлеет все живое.И в час неминуемой смертиНичто не может снова вернуть наск жизни. 

Веселье и гнев, печаль и радость, надежды и раскаяние, перемены и неизменность, благородные замыслы и низкие поступки – как музыка, исторгаемая из пустоты, как грибы, возникающие из испарений, как день и ночь, сменяющие друг друга перед нашим взором. И неведомо, откуда все это? Но да будет так! Не от него ли то, что и днем, и ночью с нами? Как будто бы есть подлинный господин, но нельзя различить его примет. Деяниям его нельзя не довериться, но невозможно узреть его образ!

Не будь «другого», не было бы и моего «я»   9. В оригинале употреблены слова «то» и «это», так что разделение мира на субъект в объект имело для древних китайцев еще и демонстрационный аспект: мой взгляд на мир означал буквально «вот это», а то, что мы могли бы принять за субъективность, было для них просто «другой точкой зрения».

[Закрыть], а не будь моего «я», не было бы необходимости делать выбор. Кажется, тут мы недалеки от истины, но все еще не знаем, откуда приходят наши мысли.

Сотня костей, девять отверстий и шесть внутренних органов   10. «Сотня костей, девять отверстий, шесть внутренних органов...» – Чжуан-цзы имеет в виду человеческое тело. Подобная манера обозначать целое через его части традиционна для китайской словесности, являясь в сущности единственно возможным способом именования пустоты.

[Закрыть] – все они присутствуют во мне, что же из них мне ближе всего? Нравятся ли они мне все одинаково, или какому-то органу я отдаю предпочтение? Управляет ли этот орган всеми прочими, как если бы они были его подданными? А может, органы нашего тела не могут друг другом управлять и сменяют друг друга в роли правителя и подданного? Или все-таки у них есть один подлинный государь? Но даже если мы опознаем этого государя, мы ничего не сможем ни прибавить к его подлинности, ни отнять от нее.

Однажды получив свое тело, мы обладаем им до самой смерти и не можем взять себе другое. Не зная покоя, мы плывем по бурным водам жизни, неудержимо стремясь, словно скачущий конь, к общему для всех концу. Как это печально! Мы изнемогаем всю жизнь в бесплодных усилиях, в трудах и заботах проводим дни и даже не ведаем, за что нам выпал такой удел. Как это горько! Для чего говорить о бессмертии, коли тело наше рано или поздно обратится в прах, а вместе с ним исчезнет и сознание? Вот поистине величайшая из людских печалей! Неужто жизнь человека и впрямь так неразумна? Или я один такой неразумный, а другие умнее меня? Если вы следуете за своими сложившимися взглядами, как за наставником, то кто среди людей не будет иметь наставника? Почему таким наставником может быть только тот, кто умеет делать выбор в соответствии со своими убеждениями? Ведь и невежда способен поступать так же. Рассуждать об истине и лжи, прежде чем появится ясное понимание их природы, – все равно что «отправляться в Юэ сегодня, а приехать туда вчера»   11. Данное выражение принадлежит софистам, критикуемым Чжуан-цзы, и ссылка на него конечно же исполнена иронии.

[Закрыть]. Это значит объявлять существующим то, чего нет. А как несуществующее сделать существующим, не знал даже великий Юй. Я же и подавно знать о том не могу.

Речь – это не просто выдыхание воздуха. Говорящему есть что сказать, однако то, что говорит он, крайне неопределенно. Говорим ли мы что-нибудь? Или мы на самом деле ничего не говорим? Считают, что человеческая речь отлична от щебета птенца. Есть ли тут отличие? Или отличия нет? Отчего так затемнен Путь, что существует истинное и ложное? Почему так невнятна речь, что существует правда и обман? Куда бы мы ни направлялись, как можем мы быть без Пути? Как можем мы утверждать существование чего-то такого, чего не может быть? Путь затемняется человеческими пристрастиями, речь становится невнятной из-за цветистости. И вот уже возникает «правильное» и «неправильное», о которых толкуют последователи Конфуция и Мо Ди, и то, что одни объявляют правдой, другие начисто отрицают. Но вместо того чтобы принимать то, что они отрицают, и отрицать то, что они провозглашают, лучше прийти к прозрению.

Каждая вещь в мире есть «то», и каждая вещь в мире есть «это». Каждый знает то, что доступно ему, и не видит того, что доступно другому. Вот почему говорится: «То рождается из этого, а это сообразуется с тем». Оттого ли утверждают, что «то» и «это» возникают одновременно? Следовательно, «в рождении мы умираем»   12. Еще один софизм, принадлежащий Хуэй Ши.

[Закрыть], возможное невозможно, а невозможное возможно, говоря «да», мы говорим «нет», а говоря «нет», говорим «да». Посему мудрец не делает этих различий, но смотрит на все в свете Небес и лишь следует этому   13. Данная фраза позволяет с особой ясностью видеть, что Небо у Чжуан-цзы обозначает «таковость», внутреннюю полноту и одновременно предел каждой вещи, в котором все вещи «друг друга уравнивают».

[Закрыть].

Всякое «это» есть также «то», а всякое «то» есть также «это». Там говорят «так» и «не так», имея свою точку зрения, и здесь говорят «так» и «не так», тоже имея свою точку зрения. Но существует ли в действительности «это» и «то», или такого различия вовсе не существует? Там, где «это» и «то» еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути. Постигнув эту ось в центре мирового круговорота, обретаем способность бесконечных превращений: и наши «да», и наши «нет» неисчерпаемы. Вот почему сказано: нет ничего лучше, чем прийти к прозрению.

Вместо того чтобы доказывать, что палец не является пальцем, лучше сразу сказать, что непалец не является пальцем. Вместо того чтобы доказывать, что «лошадь не является лошадью», лучше сразу сказать, что нелошадь не является лошадью. Небо и Земля – один палец, вся тьма вещей – одна лошадь   14. Чжуан-цзы упоминает об известном софизме философа Гунсунь Луна, гласящем: «Указатель (или палец) не указывает (не является пальцем)». Сам Чжуан-цзы считает составление подобных софизмов занятием никчемным в даже абсурдным, поскольку для него всякое понятие изначально вмещает в себя противоположные смыслы, всякое А есть также не-А.

[Закрыть].

Возможным называют то, что кажется возможным, а невозможным – то, что кажется невозможным. Дорога появляется, когда ее протопчут люди. Вещи становятся такими, какие они есть, когда им дают названия. Каковы же они? Они такие, какие есть. Почему они не таковы? Они не таковы потому, что такими не являются. Каждой вещи изначально свойственно особое качество, и каждая вещь изначально имеет свои возможности. Нет вещи, которая была бы лишена присущих ей качеств и возможностей. Посему, если кто-то произвольно противопоставляет прокаженного красавице Сиши, былинку – столбу, а благородство – подлости, то пусть собирает все это воедино. Их разделение – это их созидание, их созидание – это их разрушение. Но все вещи – рождающиеся и погибающие – друг друга проницают и сходятся воедино. Только человек, постигший правду до конца, знает, что все приходит к одному. Он не прибегает к частным суждениям, но оставляет все сущее на обычном месте   15. «Обычное место» вещей, о котором толкует даосский философ, определяется не мнением людей и не логическими аргументами. Оно соответствует чистому Присутствию, или «наполненной Пустоте», которое лишь «помещает себя в формы». Вернуть вещи на их «обычное место» у Чжуан-цзы равнозначно тому, чтобы, говоря словами традиционной формулы, «привести к покою стоячую воду». Сделать это и невозможно, и немыслимо легко.

[Закрыть]. Обычное определяется полезным, полезное – проникновением в суть вещей, а проникновение – доступным. Как только мы приходим к доступному, нам уже нет нужды идти далеко. Тут наши утверждения исчерпывают себя. Остановиться на этом и не знать, почему так происходит, – вот это и значит пребывать в Пути.

Пытаться уразуметь Единое и не знать, что все едино, называется «три поутру». Что такое «три поутру»? Жил-был один человек, содержавший в доме обезьян, и вот этот человек как-то сказал своим обезьянам: «Утром дам вам три меры желудей, а вечером – четыре». Обезьяны рассердились. Тогда он сказал: «Ладно, я дам вам утром четыре меры, а вечером – три». И все обезьяны обрадовались. Вот так этот человек по поведению обезьян узнал, как нужно действовать, не поступаясь ни формой, ни существом дела. Он тоже, что называется, «следовал тому, что есть». Посему мудрый приводит к согласию утверждение и отрицание и пребывает в центре Небесного Круга. Это называется «идти двумя путями сразу»   16. Идея «идти двумя путями сразу», утверждать и отрицать одновременно стоит в одном ряду с понятиями Оси Пути (дао шу) и «прозрения» (мин).

[Закрыть].

Люди древности в своих знаниях достигли предела. Чего же они достигли? Они знали, что изначально вещи не существуют, – вот предел, вот вся бездна смысла, и добавить к этому нечего. Те, кто шли за ними, считали, что вещи существуют, но нет границ между вещами. Те, кто шли потом, считали, что границы между вещами существуют, но никакая вещь не может быть «этим» или «тем». Противопоставление «этого» и «того» – вот причина затемнения Пути. А когда Пути нанесен ущерб, возникает любовная привязанность. Действительно ли в мире Путь понес ущерб и возникла любовная привязанность, или ничего этого не было? Когда Чжао Вэнь играл на своей лютне – вот это было нанесение ущерба Пути и возникновение любовной привязанности. А когда лютня Чжао Вэня молчала, Путь не терпел ущерба, и не появлялось любовной привязанности   17. Все системы знания, хочет сказать Чжуан-цзы, разрушают «цельность Пути», подобно тому как всякий звук убивает бесконечность безмолвия. Следовательно, мудрый художник умеет соблюсти равновесие между выраженным и сокрытым.

[Закрыть]. Чжао Вэнь, играющий на лютне, мастер Куан, отбивающий такт посохом, и Хуэй-цзы, опирающийся на столик, – какими познаниями обладали эти трое? Знание каждого из них было совершенным, а потому предания о них дошли и до наших дней. Но каждый из них в своих пристрастиях отличался от других и притом старался разъяснить лишь то, к чему сам питал пристрастие, а потому умалчивал о других точках зрения. Вот почему они кончили никчемными спорами о «твердости» и «белизне», а сын Чжао Вэня остался всего лишь обладателем лютни отца, так и не сумев достичь высот в музыке. Если о таких людях можно сказать, что они добились успеха, то в таком случае и я небезуспешно прожил свою жизнь. А может, следует сказать, что эти люди не добились успеха? В таком случае ни я, ни кто-нибудь другой не изведал в жизни успеха. Вот почему истинно мудрый презирает блеск изощренных речей. Он не придумывает истины, а оставляет все вещи на их обычном месте. Вот это и называется «осветить вещи светочем разума». Предположим, я высказываю суждение о чем-то и не знаю, следует ли его определять как «истинное» или как «неистинное». Но каким бы оно ни было, если мы объединим «истинное» и «неистинное» в одну категорию, то исчезнет всякое отличие от иного суждения. Воспользуюсь одним примером. Положим, есть «начало» и есть «то, что еще не начало быть началом». Тогда есть «то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть началом». Положим, есть «бытие» и есть «небытие». Тогда есть «то, что еще не есть бытие» и есть «то, что еще не есть то, что еще не есть бытие». Внезапно мы приходим к «небытию» и не знаем, что же на самом деле существует: «бытие» или «небытие»? А что до меня, то я, несомненно, что-то сказал, но так и не знаю, сказал ли я в конце концов что-нибудь, или же я на самом деле ничего не сказал?   18. Пародируя косноязычное рассуждение софистов, Чжуан-цзы в то же время высказывает в данном фрагменте свою оригинальную и вполне серьезную мысль, а именно: анализ, противопоставления понятий не способны охватить нечто среднее, лежащее между ними. Следовательно, всякое «чистое понятие» появляется как бы произвольно, и язык сущностей есть язык огрубления, насилия.

[Закрыть]

В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно.

Коль скоро мы составляем одно – что еще тут можно сказать? Но уж коли мы заговорили об одном, то можно ли обойтись без слов? Единое и слова о нем составляют два, а два и одно составляют три. Начиная отсюда, даже искуснейший математик не доберется до конца чисел, что уж говорить об обыкновенном человеке! Даже идя от несуществующего к существующему, мы должны считать до трех. Что уж говорить, когда мы пойдем от существующего к существующему! Но не будем делать этого. Будем следовать данному, и не более того   19. Тезис «Небо и Земля составляют одно» принадлежит Хуэй Ши, но Чжуан-цзы понимает неправомерность даже такого суждения, как «все едино», ибо говорящий так уже отделяет себя от всеобъемлющего единства. Он лишь предлагает – не пытаясь ничего доказать – «следовать этому».

[Закрыть].

Путь изначально не имеет пределов, слова изначально не имеют установленного смысла. Только когда мы держимся за свои придуманные истины, появляются разграничения. Попробую сказать об этих разграничениях: существует левое и существует правое, существуют приличия и существует долг, существует определение и существует толкование, существует спор и борьба. Все это называют восьмью достоинствами. То, что пребывает за пределами мироздания, мудрый принимает, а о том не ведет речей. О том, что пребывает в пределах мироздания, мудрый говорит, но не выносит суждений. Касательно деяний прежних царей, о которых поминают в летописи, мудрый выносит суждения, но не ищет им объяснений.

Воистину, в каждом определении есть нечто неопределимое, в каждом доказательстве есть нечто недоказуемое. Почему это так? Мудрый хранит правду в себе, а обыкновенные люди ведут споры, чтобы похвастаться своими знаниями. Вот почему говорится: «В споре есть нечто не замечаемое спорщиками».

 Великий Путь не называем.Великое доказательство бессловесно.Великая человечность нечеловечна.Великая честность не блюдет приличий.Великая храбрость не горит отвагой. 

Путь, проявивший себя, перестает быть Путем. Речь, ставшая словом, не выражает правды. Человечность, которая всегда добра, не свершит добро. Показная честность не внушает доверия. Храбрость, не знающая удержу, не приносит победы. Все эти пять вещей закруглены и обтекаемы, как шар, но могут вдруг обрести острые углы.

Знать, как остановиться на незнаемом, – это есть совершенство. Кто же знает бессловесное доказательство и неизъяснимый Путь? Вот что такое, если кто-нибудь способен это знать, Небесная Кладовая. Добавляй в нее – и она не переполнится. Черпай из нее – и она не оскудеет, и неведомо, почему это так. Сие зовется потаенным светом   20. Понятие потаенного света относится, надо думать, к присутствию абсолютной открытости Пустоты (среда распространения света) в вездесущем пределе, предельности бытия (являющем собой мрак, сокрытие). В некоторых даосских текстах древности в сходных контекстах говорится о Блуждающем Свете: так называлась звезда Полярного созвездия, наиболее удаленная от Полярной звезды. Вращение этой звезды как бы отмечало мировой, или, по-китайски, Небесный, круговорот.

[Закрыть].

Беззубый спросил у Ван Ни: «Знаете ли вы, в чем вещи подобны друг другу?»

– Как я могу это знать? – ответил Ван Ни.

– Знаете ли вы то, что вы не знаете?

– Как я могу это знать?

– Стало быть, никто ничего не знает?

– Как я могу это знать? Однако же попробую объясниться: откуда вы знаете, что то, что я называю знанием, не является незнанием? И откуда вы знаете, что то, что я называю незнанием, не является на самом деле знанием? Позвольте теперь спросить: если человек переночует на сырой земле, у него заболит поясница и отнимется полтела. А вот случится ли такое с лосем? Если человек поселится на дереве, он будет дрожать от страха, а вот так ли будет чувствовать себя обезьяна? Кто же из этих троих знает, где лучше жить? Люди едят мясо домашних животных, олени едят траву, сороконожки лакомятся червячками, а совы охотятся за мышами. Кому из этих четырех ведом истинный вкус пищи? Обезьяны брачуются с обезьянами, олени дружат с лосями, угри играют с рыбками. Маоцзян и Сиши слыли первыми красавицами среди людей, но рыбы, завидев их, тотчас уплыли бы в глубину, а птицы, завидев их, взметнулись бы в небеса. И если бы их увидели олени, они бы с испугу убежали в лес. Кто же среди них знает, что такое истинная красота? По моему разумению, правила доброго поведения, суждения об истине и лжи запутанны и невнятны. Мне в них не разобраться!

Беззубый спросил: «Если вы не можете отличить пользу от вреда, то уж совершенный человек, несомненно, знает это различие, правда?»

Ван Ни ответил: «Совершенный человек живет духовным! Даже если загорятся великие болота, он не почувствует жары. Даже если замерзнут великие реки, ему не будет холодно. Даже если молнии расколют великие горы, а ураганы поднимут на море волны до самого неба, он не поддастся страху. Такой человек странствует с облаками и туманами, ездит верхом на солнце и луне и уносится в своих скитаниях за пределы четырех морей. Ни жизнь, ни смерть ничего в нем не меняют, тем паче мысли о пользе и вреде!»

Цюйцяо-цзы спросил у Чанъу-цзы: «Я слышал от Конфуция, что мудрый не обременяет себя мирскими делами, не ищет выгоды, не старается избегнуть лишений, ни к чему не стремится и даже не держится за Путь. Порой он молчит – и все выскажет, порой говорит – и ничего не скажет. Так он странствует душой за пределами мира пыли и грязи. Конфуций считал, что это все сумасбродные речи, а я думаю, что так ведут себя те, кто постигли сокровенный Путь. А что вы думаете?»

Чанъу-цзы ответил: «Эти речи смутили бы даже Желтого Владыку, разве мог уразуметь их Конфуций? К тому же ты слишком скор в суждениях. Видишь яйцо – и уже хочешь слышать петушиный крик, видишь лук – и хочешь, чтобы тебе подали жаркое из дичи. Я расскажу тебе, как придется, а ты уж, как придется, послушай, хорошо?

Может ли кто-нибудь встать рядом с солнцем и луной, заключить в свои объятия вселенную, жить заодно со всем сущим, принимать все, что случается в мире, и не видеть различия между людьми низкими и возвышенными? Обыкновенные люди трудятся не покладая рук. Мудрый действует не умствуя, и для него десять тысяч лет – как одно мгновение. Для него все вещи в мире существуют сами по себе и друг друга в себя вмещают. Откуда мне знать, что привязанность к жизни не есть обман? Могу ли я быть уверенным в том, что человек, страшащийся смерти, не похож на того, кто покинул свой дом и боится вернуться? Красавица Ли была дочерью пограничного стражника во владении Ай. Когда правитель Цзинь забрал ее к себе, она рыдала так, что рукава ее платья стали мокрыми от слез. Но когда она поселилась во дворце правителя, разделила с ним ложе и вкусила дорогие яства, она пожалела о том, что плакала. Так откуда мне знать, не раскаивается ли мертвый в том, что прежде молил о продлении жизни? Кто во сне пьет вино, проснувшись, льет слезы. Кто во сне льет слезы, проснувшись, отправляется на охоту. Когда нам что-нибудь снится, мы не знаем, что видим сон. Во сне мы можем даже гадать по своему сну и, лишь проснувшись, знаем, что то был сон. Но есть еще великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. А глупцы думают, что они бодрствуют и доподлинно знают, кто в мире царь, а кто пастух. До чего же они тупы! И вы, и Конфуций – это только сон, и то, что я называю вас сном, тоже сон. Речи эти кажутся загадочными, но, если после многих тысяч поколений в мире появится великий мудрец, понимающий их смысл, вся вечность времен покажется одним быстротечным днем!»

Положим, мы затеяли с тобой спор, и ты победил меня, а я не смог переспорить тебя, значит ли это, что ты и в самом деле прав, а я на самом деле не прав? А если я победил тебя, а ты не смог переспорить меня, значит ли это, что прав именно я, а ты не прав? Обязательно ли кто-то из нас должен быть прав, а кто-то не прав? Или мы можем быть оба правы и оба не правы? И если мы сами не можем решить, кто из нас прав, а кто нет, то другие люди тем более не сделают этого за нас. Кто же рассудит нас? Если придет кто-нибудь, кто согласится с тобой, то как ему рассудить нас? А если кто-то третий будет согласен со мной, то и ему не удастся нас рассудить. Если же, наконец, позвать того, кто не согласен ни со мной, ни с тобой, то такой человек тем более не поможет нам установить истину. А если позвать того, кто согласится со мной и с тобой, то мы опять-таки не доберемся до истины. Выходит, ни я, ни ты, ни кто-либо другой не можем установить общую для всех истину. На кого же нам надеяться?

Противоречивые суждения о вещах друг друга поддерживают, а если они перестают поддерживать друг друга, следует привести их к равновесию на весах Небес   21. Согласно другому толкованию, речь здесь идет о «точильном камне Небес» и о «сглаживании различий между вещами на точильном камне Небес».

[Закрыть]. Будем же следовать вольному потоку жизни и исчерпаем до конца свой земной срок! Но что значит «привести к равновесию на весах Небес»? Отвечу: «истинное» есть также «неистинное», «правильное» – это также «неправильное». Если истина и в самом деле является истиной, то она отличается от неистинного, и тут не о чем спорить. Если правильное и в самом деле является правильным, то оно отличается от неправильного, и тут тоже не о чем спорить. Забудем о наших летах, забудем о наших обязанностях, достигнем беспредельного и будем пребывать в нем без конца.

Назад к карточке книги "Чжуан-цзы"

itexts.net

Чжуан-цзы (книга) — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 18 марта 2016; проверки требуют 3 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 18 марта 2016; проверки требуют 3 правки. Эта статья о книге. О философе Чжуан-цзы: см. Чжуан-цзы

Чжуан-цзы (кит. 莊子) — даосская книга притч, написанная в конце периода Сражающихся царств (III век до н. э.) и названная по имени автора. Наряду с Дао дэ Цзином является основополагающим текстом даосизма.

Текст представляет собой собрание притч и коротких рассказов из разных источников. Первые семь частей (внутренняя часть), как считает традиция, написаны самим Чжуан-цзы, а последующие части — его учениками и философами, исповедующими родственные взгляды. Проверить подлинность авторства Чжуан-цзы довольно трудно. Практически все издания Чжуан-цзы сопровождаются комментариями Го Сяна, собравшего книгу из 33 глав в III веке. Сам Го Сян писал, что занимался выборкой самого главного из речей Чжуан-цзы, и не исключено, что его издание связано с серьёзной переработкой основного текста. Вариант Го Сяна — единственный полный, однако сохранилось ещё немало фрагментов, не вошедших в текст Го Сяна.

Главы внутренней части имеют сходную грамматику и связаны по содержанию, и есть основания предполагать, что они были написаны одним автором. Хотя традиция считает Чжуан-цзы даосом, в этих семи внутренних частях меньше всего говорится о даосизме.

Известна также книга Ле-цзы, представляющая собой сборник притч, многие из которых содержатся и в Чжуан-цзы. Ле-цзы известно только в комментариях Го Сяна, и скептики подозревают, что оригинальные главы Ле-Цзы были написаны самим Го Сяном или его современниками.

Книга Чжуан-цзы стала особенно известна во время правления императора Сюаньцзуна династии Тан. Тогда книга получила титул «Наньхуа чжэньцзин» (南華真經), что означает «истинные классические трактаты из Южного Китая».

ru.wikipedia.org

Чжуан-цзы читать онлайн, Чжуан-цзы

Annotation

Книга содержит полный перевод одного из важнейших даосских канонов и замечательных памятников мировой философской мысли — «Чжуан-цзы». Перевод выполнен известным русским китаеведом В. В. Малявиным и учитывает новейшие достижения мировой синологии в области исследования даосский текстов.

Чжуан-цзы

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

Глава I. БЕЗЗАБОТНОЕ СКИТАНИЕ [1]

Глава II. О ТОМ КАК ВЕЩИ ДРУГ ДРУГА УРАВНОВЕШИВАЮТ [6]

Глава III. ГЛАВНОЕ ВО ВСКАРМЛИВАНИИ ЖИЗНИ [22]

Глава IV. СРЕДИ ЛЮДЕЙ [25]

Глава V. ЗНАК ПОЛНОТЫ СВОЙСТВ [29]

Глава VI. ВЫСШИЙ УЧИТЕЛЬ [35]

Глава VII. ДОСТОЙНЫЕ БЫТЬ ВЛАДЫКОЙ МИРА [40]

ВНЕШНИЙ РАЗДЕЛ

Глава VIII. ПЕРЕПОНКИ МЕЖДУ ПАЛЬЦАМИ [44]

Глава IX. КОНСКИЕ КОПЫТА [47]

Глава X. ВЗЛАМЫВАЮТ СУНДУКИ [49]

Глава XI. ДАТЬ ВОЛЮ МИРУ [54]

Глава XII. НЕБО И ЗЕМЛЯ [65]

Глава XIII. НЕБЕСНЫЙ ПУТЬ [71]

Глава XIV. КРУГОВОРОТ НЕБЕС [79]

Глава XV. ТЩЕСЛАВНЫЕ ПОМЫСЛЫ [86]

Глава XVI. ЛЮБИТЕЛИ ПОПРАВЛЯТЬ ПРИРОДУ [89]

Глава XVII. ОСЕННИЙ РАЗЛИВ [92]

Глава XVIII. ВЫСШЕЕ СЧАСТЬЕ [101]

Глава XIX. ПОСТИГШИЙ ЖИЗНЬ [104]

Глава XX. ДЕРЕВО НА ГОРЕ [107]

Глава XXI. ТЯНЬ ЦЗЫФАН [108]

Глава XXII. КАК ЗНАНИЕ ГУЛЯЛО НА СЕВЕРЕ [110]

РАЗДЕЛ «РАЗНОЕ» [114]

Глава XXIII. ГЭНСАН ЧУ

Глава XXIV. СЮЙ УГУЙ

Глава XXV. ЦЗЭЯН

Глава XXVI. ВНЕШНИЕ ВЕЩИ

Глава XXVII. ИНОСКАЗАТЕЛЬНЫЕ РЕЧИ

Глава XXVIII. УСТУПЛЕНИЕ ПОДНЕБЕСНОЙ

Глава XXIX. РАЗБОЙНИК ЧЖИ

Глава XXX. РАДОСТИ МЕЧА

Глава XXXI. РЫБАК

Глава XXXII. ЛЕ ЮЙКОУ

Глава XXXIII. ПОДНЕБЕСНЫЙ МИР

Примечания

Текст «Чжуан-цзы» и проблемы перевода

КРАТКАЯ ТЕКСТОЛОГИЧЕСКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ПО «ЧЖУАН-ЦЗЫ»

notes

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

Глава I. Беззаботное скитание

Глава II. О том как вещи друг друга уравновешивают

Глава III. Главное во вскармливании жизни

Глава IV. Среди людей

Глава V. Знак полноты свойств

Глава VI. Высший учитель

Глава VII. Достойные быть владыкой мира

ВНЕШНИЙ РАЗДЕЛ

Глава VIII. Перепонки между пальцами

Глава IX. Конские копыта

Глава X. Взламывают сундуки

Глава XI. Дать волю миру

Глава XII. Небо и Земля

Глава XIII. Небесный Путь

Глава XIV. Круговорот небес

Глава XV. Тщеславные помыслы

Глава XVI. Любители поправлять природу

Глава XVII. Осенний разлив

Глава XVIII. Высшее счастье

Глава XIX. Постигший жизнь

Глава XX. Дерево на горе

Глава XXI. Тянь Цзыфан

Глава XXII. Как Знание гуляло на Севере

РАЗДЕЛ «РАЗНОЕ»

Глава XXIII. Гэнсан Чу

Глава XXIV. Сюй Угуй

Глава XXV. Цзэян

Глава XXVIII. Уступление Поднебесной

Глава XXXII. Ле Юйкоу

Чжуан-цзы

Чжуан-цзы

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

Глава I. БЕЗЗАБОТНОЕ СКИТАНИЕ [1]

В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан, а Южный океан — это такой же водоем, сотворенный природой. В книге «Цисе» [2] рассказывается об удивительных вещах. Там сказано: «Когда птица Пэн летит в Южный океан, вода вокруг бурлит на три тысячи ли в глубину, а волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. Отдыхает же та птица один раз в шесть лун».

Пыль, взлетающая из-под копыт диких коней, — такова жизнь, наполняющая все твари земные. Голубизна неба — подлинный ли его цвет? Или так получается оттого, что небо недостижимо далеко от нас? А если оттуда посмотреть вниз, то, верно, мы увидим то же самое.

По мелководью большие корабли не пройдут. Если же вылить чашку воды в ямку на полу, то горчичное зернышко будет плавать там, словно корабль. А если поставить туда чашку, то окажется, что воды слишком мало, а корабль слишком велик. Если ветер слаб, то большие крылья он в полете не удержит. Птица Пэн может пролететь девяносто тысяч ли только потому, что ее крылья несет могучий вихрь. И она может долететь до Южного океана потому лишь, что взмывает в поднебесье, не ведая преград.

Цикада весело говорила горлице: «Я могу легко вспорхнуть на ветку вяза, а иной раз не долетаю до нее и снова падаю на землю. Мыслимое ли дело — лететь на юг целых девяносто тысяч ли?!» Те, кто отправляются на прогулку за город, трижды устраивают привал, чтобы перекусить, и возвращаются домой сытыми. Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто отправляется за тысячу ли, берет еды на три месяца. Откуда же знать про это тем двум козявкам?

С маленьким знанием не уразуметь большое знание. Короткий век не сравнится с долгим веком. Ну, а мы-то сами как знаем про это? Мушки-однодневки не ведают про смену дня и ночи. Цикада, живущая одно лето, не знает, что такое смена времен года. Вот вам «короткий век». Далеко в южных горах растет дерево минлин. Для него пятьсот лет — все равно что одна весна, а другие пятьсот лет — все равно что одна осень. В глубокой древности росло на земле дерево чунь, и для него восемь тысяч лет были все равно что одна весна, а другие восемь тысяч лет были все равно что одна осень. Вот вам и «долгий век». А Пэнцзу по сию пору славится своим долголетием — ну не грустно ли?

Иньский царь Тан как раз об этом спрашивал у советника Цзи. Он спросил: «Есть ли предел у мироздания?» — За беспредельным есть еще беспредельное.

Далеко на пустынном Севере есть океан, и этот океан — водоем, сотворенный природой. Обитает в нем рыба шириной в несколько тысяч ли, длины же она неведомо какой, и зовется она Кунь. Еще есть птица, и зовется она Пэн. Ее спина велика, как гора Тайшань, а ее крылья подобны туче, закрывшей небосклон. Раскачавшись на могучем вихре, она взмывает ввысь на девяносто тысяч ли и парит выше облаков в голубых небесах. Потом она летит на юг и опускается в Южный океан. А болотный воробышек смеялся над ней, говоря: «Куда только ее несет? Вот я подпрыгну на пару локтей и возвращаюсь на землю. Так я порхаю в кустах, а большего мне и не надо. И куда только несет эту птицу?» Такова разница между малым и великим.

Пожалуй, точно так же думают о себе исправный чиновник, управляющий волостью, или добрый государь, владеющий целым царством. А Сун Жун-цзы над такими смеялся. Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился. И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным. Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, он знал, где слава, а где позор. Вот какой он был человек! Нет, он не старался угодить мирским нравам. И все-таки даже он не утвердился в самом себе так же прочно, как стоит в земле дерево. Ле-цзы был великий мастер ездить верхом на шести ветрах [3], он проводил в странствиях десять и еще пять дней и совсем не думал о собственном благополучии. Но хотя он умел летать, он все же не мог обойтись без опоры. А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, править всеми переменами мироздания и странствовать в беспредельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится: «Мудрый человек не имеет ничего своего. Божественный человек не имеет заслуг. Духовный человек не имеет имени».

Когда-то царь Яо [4], уступая Поднебесный мир Сюй Ю, говорил: «Коль на небе светят солнце и луна, может ли огонь лучины сравниться с их сиянием? И не напрасный ли труд поливать всходы, когда идет дождь? Займите, уважаемый, мое место, и в Поднебесной воцарится покой. Я же, как сам вижу, в государи не гожусь, а потому прошу вас принять от меня во владение сей мир». Сюй Ю же ответил: «При вашем правлении Поднебесная процветает, для чего же мне менять вас на троне? Ради громкого имени? Но имя перед сутью вещей — все равно что гость перед хозяином. Так неужели мне следует занять место гостя? Птица, вьющая гнездо в лесу, довольствуется одной веткой. Полевая мышь, пришедшая на водопой к реке, выпьет воды ровно столько, сколько вместит ее брюхо. Ступайте, уважаемый, туда, откуда пришли. Поднебесный мир мне ни к чему! Даже если у повара на кухне нет порядка, хозяин дома и распорядитель жертвоприношений не встанут вместо него к кухонному столу».

Цзяньу сказал Лян Шу: «Мне доводилось слышать Цзе Юя. Его речи завораживают, но кажутся неразумными. Они увлекают в неведомые дали и заставляют забыть о знакомом и привычном. С изумлением внимал я этим речам, словно перед взором моим открывалась бесконечно убегающая вдаль река. Речи эти исполнены неизъяснимого величия. О, как далеки они от людских путей!»

— Что же это за речи? — спросил Лян Шу.

— Далеко-далеко, на горе Гуишань, — ответил Цзяньу, — живут божественные люди. Кожа их бела и чиста, как заледенелый снег, телом они нежны, как юные девушки. Они не едят зерна, вдыхают ветер и пьют росу. Они ездят в облачных колесницах, запряженных драконами, и в странствиях своих уносятся за пределы четырех морей. Их дух покоен и холоден как лед, так что ничто живое не терпит урона, и земля р ...

knigogid.ru

Читать Чжуан-цзы (перевод В.В. Малявина) - Чжуан-цзы - Страница 1

Чжуан-цзы

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

Глава I. БЕЗЗАБОТНОЕ СКИТАНИЕ [1]

В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раскачавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан, а Южный океан — это такой же водоем, сотворенный природой. В книге «Цисе» [2] рассказывается об удивительных вещах. Там сказано: «Когда птица Пэн летит в Южный океан, вода вокруг бурлит на три тысячи ли в глубину, а волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. Отдыхает же та птица один раз в шесть лун».

Пыль, взлетающая из-под копыт диких коней, — такова жизнь, наполняющая все твари земные. Голубизна неба — подлинный ли его цвет? Или так получается оттого, что небо недостижимо далеко от нас? А если оттуда посмотреть вниз, то, верно, мы увидим то же самое.

По мелководью большие корабли не пройдут. Если же вылить чашку воды в ямку на полу, то горчичное зернышко будет плавать там, словно корабль. А если поставить туда чашку, то окажется, что воды слишком мало, а корабль слишком велик. Если ветер слаб, то большие крылья он в полете не удержит. Птица Пэн может пролететь девяносто тысяч ли только потому, что ее крылья несет могучий вихрь. И она может долететь до Южного океана потому лишь, что взмывает в поднебесье, не ведая преград.

Цикада весело говорила горлице: «Я могу легко вспорхнуть на ветку вяза, а иной раз не долетаю до нее и снова падаю на землю. Мыслимое ли дело — лететь на юг целых девяносто тысяч ли?!» Те, кто отправляются на прогулку за город, трижды устраивают привал, чтобы перекусить, и возвращаются домой сытыми. Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто отправляется за тысячу ли, берет еды на три месяца. Откуда же знать про это тем двум козявкам?

С маленьким знанием не уразуметь большое знание. Короткий век не сравнится с долгим веком. Ну, а мы-то сами как знаем про это? Мушки-однодневки не ведают про смену дня и ночи. Цикада, живущая одно лето, не знает, что такое смена времен года. Вот вам «короткий век». Далеко в южных горах растет дерево минлин. Для него пятьсот лет — все равно что одна весна, а другие пятьсот лет — все равно что одна осень. В глубокой древности росло на земле дерево чунь, и для него восемь тысяч лет были все равно что одна весна, а другие восемь тысяч лет были все равно что одна осень. Вот вам и «долгий век». А Пэнцзу по сию пору славится своим долголетием — ну не грустно ли?

Иньский царь Тан как раз об этом спрашивал у советника Цзи. Он спросил: «Есть ли предел у мироздания?» — За беспредельным есть еще беспредельное.

Далеко на пустынном Севере есть океан, и этот океан — водоем, сотворенный природой. Обитает в нем рыба шириной в несколько тысяч ли, длины же она неведомо какой, и зовется она Кунь. Еще есть птица, и зовется она Пэн. Ее спина велика, как гора Тайшань, а ее крылья подобны туче, закрывшей небосклон. Раскачавшись на могучем вихре, она взмывает ввысь на девяносто тысяч ли и парит выше облаков в голубых небесах. Потом она летит на юг и опускается в Южный океан. А болотный воробышек смеялся над ней, говоря: «Куда только ее несет? Вот я подпрыгну на пару локтей и возвращаюсь на землю. Так я порхаю в кустах, а большего мне и не надо. И куда только несет эту птицу?» Такова разница между малым и великим.

Пожалуй, точно так же думают о себе исправный чиновник, управляющий волостью, или добрый государь, владеющий целым царством. А Сун Жун-цзы над такими смеялся. Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился. И если бы весь свет принялся его бранить, он бы не счел себя опозоренным. Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, он знал, где слава, а где позор. Вот какой он был человек! Нет, он не старался угодить мирским нравам. И все-таки даже он не утвердился в самом себе так же прочно, как стоит в земле дерево. Ле-цзы был великий мастер ездить верхом на шести ветрах [3], он проводил в странствиях десять и еще пять дней и совсем не думал о собственном благополучии. Но хотя он умел летать, он все же не мог обойтись без опоры. А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, править всеми переменами мироздания и странствовать в беспредельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится: «Мудрый человек не имеет ничего своего. Божественный человек не имеет заслуг. Духовный человек не имеет имени».

Когда-то царь Яо [4], уступая Поднебесный мир Сюй Ю, говорил: «Коль на небе светят солнце и луна, может ли огонь лучины сравниться с их сиянием? И не напрасный ли труд поливать всходы, когда идет дождь? Займите, уважаемый, мое место, и в Поднебесной воцарится покой. Я же, как сам вижу, в государи не гожусь, а потому прошу вас принять от меня во владение сей мир». Сюй Ю же ответил: «При вашем правлении Поднебесная процветает, для чего же мне менять вас на троне? Ради громкого имени? Но имя перед сутью вещей — все равно что гость перед хозяином. Так неужели мне следует занять место гостя? Птица, вьющая гнездо в лесу, довольствуется одной веткой. Полевая мышь, пришедшая на водопой к реке, выпьет воды ровно столько, сколько вместит ее брюхо. Ступайте, уважаемый, туда, откуда пришли. Поднебесный мир мне ни к чему! Даже если у повара на кухне нет порядка, хозяин дома и распорядитель жертвоприношений не встанут вместо него к кухонному столу».

Цзяньу сказал Лян Шу: «Мне доводилось слышать Цзе Юя. Его речи завораживают, но кажутся неразумными. Они увлекают в неведомые дали и заставляют забыть о знакомом и привычном. С изумлением внимал я этим речам, словно перед взором моим открывалась бесконечно убегающая вдаль река. Речи эти исполнены неизъяснимого величия. О, как далеки они от людских путей!»

— Что же это за речи? — спросил Лян Шу.

— Далеко-далеко, на горе Гуишань, — ответил Цзяньу, — живут божественные люди. Кожа их бела и чиста, как заледенелый снег, телом они нежны, как юные девушки. Они не едят зерна, вдыхают ветер и пьют росу. Они ездят в облачных колесницах, запряженных драконами, и в странствиях своих уносятся за пределы четырех морей. Их дух покоен и холоден как лед, так что ничто живое не терпит урона, и земля родит в изобилии. Я счел эти речи безумными и не поверил им.

— Ну, конечно! — воскликнул Лян Шу. — Со слепым не будешь любоваться красками картин. С глухим не станешь наслаждаться звуками колоколов и барабанов. Но разве слепым и глухим бывает одно лишь тело? Сознание тоже может быть слепым и глухим. Это как раз относится к тебе. В мире все едино, люди же любят вносить в мир путаницу и раздор — как же не погрязнуть им в суете? А тем божественным людям ничто не может причинить вред. Даже если случится мировой потоп, они не утонут. И если нагрянет такая жара, что расплавятся железо и камни и высохнут леса на горных вершинах, им не будет жарко. Да для них сам великий Яо или Шунь — все равно что пыль или мякина. Неужели станут они заниматься ничтожными делишками этого мира?

Один человек из царства Сун поехал в Юэ торговать шапками, а в тех краях люди бреются наголо, носят татуировку, а шапок им вовсе не нужно [5].

online-knigi.com

Читать книгу Чжуанцзы Чжуана-цзы : онлайн чтение

Чжуан ЧжоуЧжуанцзы

Произведение имеет значительную историческую, художественную и культурную ценность. Согласно пункту 3 статьи 1 Федерального закона от 29 декабря 2010 № 436-ФЗ знак информационной продукции не ставится.

Перевела с китайского Любовь Дмитриевна Позднеева

Предисловие Е. А. Торчинова

Путь, Что может быть пройден…

Скорее всего, мы уже никогда не узнаем, кто именно написал текст, известный сегодня как трактат «Чжуанцзы». Считается, что его автором был древнекитайский философ эпохи Борющихся Царств Чжуан Чжоу (369–286 до н. э.), известный также как Чжуанцзы («Мудрец Чжуан»). Этот текст имеет и другое название, присвоенное ему покровительствовавшими даосизму императорами династии Тан (618–907): «Истинный Канон Страны Южных Цветов» (Наньхуа чжэнь цзин). Впрочем, это название употребляется крайне редко.

О личности Чжуан Чжоу нам почти ничего не известно. «Китайский Геродот» Сыма Цянь (II–I вв. до н. э.) сообщает, что он был уроженцем царства Сун. В этом царстве проживали потомки царского рода древнейшего государства Шан-Инь (XVIII–XI вв. до н. э.). Оно славилось своими древними обычаями и уважением к архаическим нормам и ритуалам. Одно время Чжуан Чжоу занимал в царстве незначительную чиновничью должность смотрителя шелковичной рощи. Однако, по своему глубокому отвращению к службе, Чжуанцзы оставил ее и большую часть жизни провел свободным отшельником-скитальцем где-то на юге.

Культура южного, лежащего в бассейне реки Янцзы, царства Чу, видимо, оказала на Чжуан Чжоу огромное влияние. Этот регион знаменит тем, что именно здесь процветали экстатичные шаманские культы. В начале 1970-х годов китайские археологи открыли в местечке Мавандуй гробницу древнекитайской княгини Дай, в которой было обнаружено множество написанных на бамбуковых планках текстов. Находки доказывают, что уже в эпоху Чжань-го на юге Китая существовали даосские (или протодаосские) тексты, возникшие одновременно (или даже раньше) с текстами даосской философской классики – «Дао дэ цзин» и «Чжуанцзы».

Имеющийся сегодня в распоряжении китаеведов текст трактата «Чжуанцзы» состоит из трех частей. Первые семь глав составляют «внутреннюю часть» (нэй пянь). Именно эти главы могут считаться написанными самим Чжуанцзы. Если это так, то «внутренняя часть» «Чжуанцзы» является самым ранним из известных нам даосских текстов.

Главы с 8-й по 22-ю – это «внешняя часть» (вай пянь), а главы 23–33 – «смешанная часть» (цза пянь). Возможно, обе эти части были написаны со слов Чжуанцзы его учениками и последователями. Некоторые из них относятся даже к еще более позднему времени – эпохе Хань (206 до н. э.–220 н. э.). В любом случае, эти главы были написаны уже после появления второго основополагающего даосского текста – «Дао дэ цзин», приписывающегося загадочному Старцу-Младенцу, Лао-цзы (современная наука датирует «Дао дэ цзин» самое раннее серединой IV в. до н. э.). Особняком стоит последняя, 33-я глава памятника («Поднебесная»). По сути дела, она представляет собой первый китайский историко-философский трактат.

По своему стилю «Чжуанцзы» резко отличается от «Дао дэ цзин». «Дао дэ цзин» – текст откровения; он написан безличным языком, это как бы голос самой Пустоты, предвечного Дао. Кроме того, «Дао дэ цзин» – текст краткий и лаконичный, в нем нет никакого повествовательного элемента. В отличие от него, «Чжуанцзы» – текст, в котором, может быть, более, чем в каком-либо ином памятнике китайской литературы, проявилась личность автора. Именно из-за высоких литературных достоинств этого памятника очень трудно излагать его учение, ибо оно сопротивляется какому-либо систематическому изложению: Чжуанцзы никоим образом не системотворец.

В центре учения «Чжуанцзы» – представление о Дао, Великом Пути мира. Дао вездесуще, пронизывает всю вселенную пространства и времени, одухотворяя, с одной стороны, божеств и демонов, а с другой, пребывая даже в кале и моче, даже в телах муравьев и мух. В «Чжуанцзы» с большей силой, чем в «Дао дэ цзин» подчеркивается связь Дао с отсутствием, добытийной неоформленностью, «безвидностью» всего сущего. Высшая форма этого отсутствия – «отсутствие даже самого отсутствия» (у у).

Отсюда вытекает важная для мировоззрения «Чжуанцзы» концепция «уравнивания сущего» (ци у), согласно которой мир представляет собой некое абсолютное единство. Чжуанцзы рассматривает мир как нечленимое целое, каждая часть и элемент которого не имеют самостоятельного бытия, существуя только относительно других элементов мирового целого – Великого Кома (да куай) существования. Мир «Чжуанцзы» подобен клокочущей плавильной печи, в которой все постоянно переплавляется, перетекая из одной формы в другую. Это мир, где все присутствует во всем, где «это» заключено в «том», а «то» в «этом» – мир, не знающий противоположности «я» и «другого». В этом мире человек может после смерти «переплавиться» в печенку мыши или лапку насекомого, что отражает изначальное единство всего – то единство, в котором человек уже здесь и теперь в каком-то смысле и лапка насекомого, и печенка мыши, и далекая Полярная звезда.

Истинная реальность «хаотична» (хунь-дунь), но не в смысле своей неупорядоченности, а в смысле полного единства, простоты и целостности. Эта реальность – наш мир, но не искаженный восприятием нашего расчленяющего реальность рассудка и языка. Язык разрезает действительность, создавая иллюзию, что каждому слову-имени (мин) соответствует определенная самостоятельная сущность (ши).

Прекрасное и безобразное, сон и бодрствование, жизнь и смерть относительны и условны: не зная, что такое смерть, мы цепляемся за жизнь, а потом не хотим воскресать, наслаждаясь посмертным единением с единым безграничным бытием. Столь же относительны добро и зло, прекрасное и безобразное: то, что благо для одного – величайшее зло для другого. Поэтому навязывающий другим свое понимание добра (как это делают конфуцианцы и моисты, последователи философа Мо-цзы, V в. до н. э.) только вредит другим.

Поскольку все сущее представляет собой лишь непрестанный процесс перетекания форм и модусов единой субстанции, то вопрос о смерти вообще может быть снят: есть только переходы от одних состояний пневмы (ци) к другим, но не уничтожение чего-то сущего. Конечно, конкретные формы и модификации исчезают, но эти исчезновения никак не затрагивают собственно сущего «ци». Для мудреца существует лишь радостное ожидание некоего нового приключения, еще одного удивительного превращения. Истинный мудрец не противостоит ни сущему, ни своей собственной природе, пребывая в покое недеяния и самоестественности «беззаботного скитания» (сяо яо ю) в беспредельности мироздания.

Генетически даосизм восходит к шаманским верованиям и практикам юга Китая. Эти практики включали в себя особую диету (употребление «снадобий бессмертия» – бу сы чжи яо), дыхательные и сексологические упражнения. Конечным результатом должно было стать обретение практикующим бессмертия (бу сы чжа фа). В «Чжуанцзы» также значительное место уделено темам «пестования жизни» во имя долголетия и бессмертия, делающего святого, объединившегося с Дао, стократ более великим, нежели легендарные «совершенные мужи» конфуцианства – древние правители Яо и Шунь. Ему даже не надо будет ждать ветра, чтобы лететь на нем: весь мир станет его крылатой колесницей.

Вот любопытный фрагмент из «Да цзун ши» («Великий предок-учитель») шестой главы «Чжуанцзы»:

«…[Дао] существует прежде Великого Предела, но не высоко, существует после „шестерицы мира“ (т. е. верха, низа и четырех сторон света), но не низко. Оно родилось прежде Неба и Земли, но не является древним, длится со времен глубокой древности, а не старо. Чжу Вэй обрел его и проник к матери пневмы-ци. Большая Медведица обрела его и не бывает неточной. Солнце и Луна обрели его и с древности не знают отдыха. Каньпэй обрел его и взошел на Куньлунь. Фэн И обрел его и отправился по великому потоку. Хуан-ди обрел его и вознесся на облака. Чжуан-сюй обрел его и поселился в Темном дворце. Юй Цян обрел его и поселился на Полярной звезде. Си-ванму обрела его и воссела на горе Шаогуан. Фу Юэ вознесся к востоку от Млечного Пути и, оседлав Стрельца и Скорпиона, утвердился на звездах…»

В «Чжуанцзы» есть два фрагмента, наиболее красноречиво выражающие взгляды мудреца на проблему «жизнь – смерть». Это пассаж в главе 2 и знаменитый диалог с черепом в главе 18. В первом случае Чжуанцзы говорит, что ввиду того, что мы не знаем природы смерти, мы не можем утверждать, что после смерти мы не будем сожалеть, что держались за жизнь. Более того, он даже допускает, что смерть переводит людей в некий родной им мир, утерянный ими при рождении: «…Как нам знать, не будет ли чувство умершего подобно чувству человека, в детстве потерявшего свой дом, а теперь наконец-то нашедшего дорогу обратно?..»

В главе 18 даосский мудрец идет еще дальше и устами черепа давно скончавшегося человека на предложение воскресить его отвечает, что не променяет суету и мелочность жизни на блаженство единения со всем сущим, обретаемое в смерти, блаженство, которое превосходит наслаждения земных владык и царей. Впрочем, подобные идеи оказались слишком экстравагантными для китайской культуры и не нашли своего развития даже в рамках даосской традиции, которая или однозначно становилась на позиции жизнеутверждения и предавалась поискам бессмертия, или соглашалась с учением о жизни и смерти как фазах перемен и трансформаций единого сущего.

Вот как через двести лет после Чжуанцзы ту же мысль поэтически выразил великий одописец Цзя И (240–170 до н. э.) в своей поэме «Птица смерти»:

 …Бесконечно Великий Гончармириады вещей созидает.Не познать размышлением Небо,Дао-Путь не постигнуть рассудком,И мгновение смерти своей разве кто-нибудь знает?Можно Небо и Землюс пылающим горном сравнить.Превращения и перемены свершают работу,Уголь – силы инь-ян,все на свете – кипящая медь.То погаснет, то вновь разгорится огонь,переплавкам вселенским нет счета,Не найти постоянства ни в чем.Мириады метаморфоз,сотни, тысячи превращений,Нет предела-конца непрестанному круговороту.Человек появляется в мире невольно —к чему так цепляться за жизнь?После смерти изменится,Станет чем-то иным,горем можно ли это назвать?.. 

Текст «Чжуанцзы» многократно переводился на европейские языки (в том числе дважды – Л. Позднеевой и В. Малявиным – на русский). К нему обращались многие представители европейской культуры ХХ века – например, Герман Гессе в знаменитом романе «Игра в бисер». Предлагаемый читателю перевод «Чжуанцзы» является переизданием перевода замечательного российского китаеведа Любови Дмитриевны Позднеевой (1908–1974), длительное время заведовавшей кафедрой китайской филологии в Московском государственном университете. За свои научные заслуги она в 1952 году стала лауреатом Ломоносовской премии.

Ее перевод «Чжуанцзы» впервые был опубликован в 1967 году. Перевод Л. Позднеевой – в высшей степени удачное и самобытное литературное произведение, во многом конгениальное творению великого китайского мыслителя. Только один момент, пожалуй, не может не вызвать недоумения – это стремление переводчика перевести все китайские имена. Конечно, в «Чжуанцзы» много говорящих имен, которые необходимо переводить. Но Л. Позднеева по не совсем понятным причинам начала переводить все имена, в том числе и имена исторических лиц. И когда даже профессиональный китаевед встречает в тексте имена «Творящий Благо» (вместо Хуэй Ши) или «Царь Прекрасный» (вместо Вэнь-ван) или «Ограждающий» (вместо Шунь), то он отнюдь не всегда может сразу понять, о ком идет речь в тексте.

Тем не менее перевод Л. Позднеевой – выдающийся памятник истории российского китаеведения, вполне достойный самого пристального и благосклонного внимания современного читателя.

Е. А. Торчинов

Глава 1Странствия в беспредельном

В Северном океане водится рыба, имя ей – Кит1   Рыбу-гунь Цуй Чжуань (IV–V вв.) и Цзяньвэньди (VI в.) считают китом, Лу Дэмин (VII в.) – какой-то другой огромной рыбой; Го Цинфань (XIX в.), следуя за Фан Ичжи (XVII в.), – «рыбкой маленькой, которую Чжуанцзы изобразил гигантской». (Комментарии переводчика приводятся в сокращенном виде. – Примеч. ред.)

[Закрыть]. Сколько тысяч ли он величиной – неведомо. Этот Кит превращается в птицу, имя ей – Феникс. Сколько тысяч ли длиной его спина – неведомо. В гневе он взмывает к небесам, распростертые крылья его – точно нависшие тучи. Феникс делает круг над водой и перелетает на Южный океан. Южный океан – это Небесный водоем.

Повествуя о чудесах, Шутник из Ци2   Комментатор Сыма Бяо (III–IV вв.) считает Ци Се фамилией и именем, лянский Цзяньвэньди – названием книги.

[Закрыть] говорил:

– Когда Феникс перелетает на Южный океан, волны вздымаются на три тысячи ли. Обопрется о вихрь и взлетает на девяносто тысяч ли. Улетев, шесть лун отдыхает.

Дикие кони вздымают пыль. Живые существа овевают друг друга дыханием. Лазурь неба – подлинный ли его цвет? Оно далеко и нет ему предела. Так же и Феникс – глядит вниз, и только.

При малой глубине воде не под силу поднять большой корабль. Налей воды в ямку на полу, и горчичное зернышко в ней окажется лодкой. Помести туда чашку, и она встанет на дно – здесь слишком мелко для большого корабля.

Если ветер слаб, ему не под силу поддержать огромные крылья. Чтобы подняться на девяносто тысяч ли, ветер должен дуть снизу, а тогда уже можно на него опереться. Когда над Фениксом только синее небо, его ничто не может остановить, и он устремляется на юг.

Цикада и Горлица, посмеиваясь над ним, щебетали:

– Мы быстро поднимаемся и взлетаем на вяз, на сандаловое дерево, а иногда не долетим и снова опускаемся на землю, вот и все. Для чего же взлетать на девяносто тысяч ли и отправляться на юг? Другое дело – летишь на зеленые поля, клюнешь три раза и возвращаешься сытым. Когда отправляешься за сотню ли, запасайся зерном на сутки. Когда отправляешься за тысячу ли, запасайся кормом на три месяца.

Как понять это Цикаде и Горлице! Малому знанию далеко до большого. За короткую жизнь не узнать того, что за долгую. Как постичь, что это истина? Утреннему Чудесному грибу-однодневке неведомо, что после ночи настанет рассвет, пятнистой цикаде неведомо, что бывают и весна, и осень. Таковы знания краткой жизни. А на юге области Терновник растет дерево Душ Обители Мрака. Пятьсот лет для него длится весна, пятьсот лет – осень. В далекой древности было дерево Отец. Восемь тысяч лет для него длилась весна, восемь тысяч лет – осень. А ныне Пэн Цзу прославился своим долголетием. Не печально ли, что все считают его единственным? Именно об этом и спрашивал Испытующий у Кожаного Щита.

На Крайнем Севере, где нет ни деревьев, ни трав, находится Пучина-океан. Это – Небесный водоем. В нем водится рыба шириной в несколько тысяч ли, а сколько ли она длиною – неведомо. Имя ей – Кит. Водится там птица, имя ей – Феникс. Спина у него точно гора Великая, распростертые крылья – точно нависшие тучи. Оперевшись о волны и раскачавшись, он взвивается по спирали на высоту девяносто тысяч ли – туда, где нет ни облаков, ни воздуха, над ним – лишь небесная синь, а затем устремляется на юг, к Южному океану.

– И куда он стремится? – усмехнулась перепелка на болоте. – Я подпрыгну, взлечу, а через несколько жэней опущусь. Порхать между кустиками полыни – вот предел полета. Куда же он стремится?

Вот в этом и заключено различие между малым и великим! Перепелке и уподобляется тот, чьих знаний хватает для какой-то одной службы, кто связывает свою деятельность с какой-то одной областью, а свое достоинство – с каким-то одним правителем и способен управлять лишь одним царством.

А сунец Муж Чести3   Сунца Мужа Чести (Юнцзы) отождествляли с философом Сун Цзянем (см. гл. 33).

[Закрыть] высмеял подобных людей. Всемирная слава его бы не воодушевила, всемирный позор ему бы не помешал. Он отделил внутреннее от внешнего, установил отличие славы от позора и этим закончил. В мире немного найдется таких, как он, однако и он еще не утвердился.

Лецзы передвигался, управляя ветром, спокойно и искусно десять и еще пять дней, а затем возвратился. Он достиг высшего счастья, таких немного найдется. Хотя он мог обойтись без ходьбы, но все же в передвижении от чего-то зависел. А разве придется от чего-то зависеть, если оседлать сущность природы, управлять развитием всех шести явлений4   Шесть явлений – жар и холод, ветер и дождь, пасмурная погода и ясная.

[Закрыть], чтобы странствовать в беспредельном? Поэтому и говорится: «Для настоящего человека нет собственного „я“, для прозорливого нет заслуг, для мудрого нет славы».

Высочайший, уступая Поднебесную Никого не Стесняющему, сказал:

– Я вижу свои недостатки и прошу вас принять Поднебесную. Разве не следует погасить факел, когда восходит солнце или луна? Ведь его свет все равно померкнет! Разве следует орошать поле во время дождей? Ведь труд этот будет напрасным! Зачем мне занимать трон, если вы взойдете на него и в Поднебесной воцарится порядок?

– Вы управляете Поднебесной, и в ней царит порядок, – ответил Никого не Стесняющий. – Мне заменить вас только ради имени? Ради того, чтобы стать гостем? Ведь имя относится к сущности как гость к хозяину! Королек вьет гнездо в лесной чаще, но занимает лишь одну ветку. Крот пьет из реки, но лишь столько воды, сколько вместится в желудке. Оставьте это и возвращайтесь, государь! Мне нечего делать с Поднебесной. Если повар не приготовил кушанья, Покойник5   Покойник (Ши) – внук или другой родственник, одетый в костюм умершего, исполнял его роль на похоронах, во время жертвоприношений, при провозглашении преемника умершего и в других обрядах. Покойник был первым и ведущим артистом в раннем действе – зачатке театрального зрелища.

[Закрыть] и жрец не станут его заменять и подносить чаши с жертвенными яствами.

Цзянь У6   Этот герой выступает и как человек – современник Суньшу Гордого (VII–VI вв. до н. э.), – и как дух горы.

[Закрыть] сказал Лянь Шу:

– Я внимал Встречающему Колесницы7   Комментаторы Лу Дэмин и Чэн Сюаньин пытаются отождествить Встречающего Колесницы (Цзеюй) с отшельником Лу Туном, отказавшимся служить чускому царю. В других эпизодах он похож на юродивого, называется Чуским Безумцем и выступает с темными пророческими речами.

[Закрыть]. Он велик и бесконечен, отправился и не вернулся. Я удивился его рассказу: ему нет предела, точно Млечному Пути. Он так далек от мира и человеческих чувств.

– О чем же он рассказывал? – спросил Лянь Шу.

– Далеко-далеко, на горе Охотниц-прорицательниц, живут бессмертные. Кожа у них словно снег, красота подобна девичьей. Они вдыхают ветер, пьют росу, а зерном не питаются. Оседлав облака и воздух, управляя летящими драконами, странствуют за пределами четырех морей. Душевные силы у них сосредоточены, поэтому не бывает ни мора, ни болезней, урожай зерна всегда обилен. Я принял его за безумца и ему не поверил.

– Да, – заметил Лянь Шу. – Слепому не познать красоты орнамента, а глухому – звуков колокола и барабана. Но разве слепыми и глухими бывают лишь телесно? Бывают глухи и слепы разумом, как ты, судя по твоим словам. А человек с подобными свойствами рассматривает в единстве весь хаос, всю тьму вещей. Разве стал бы он трудиться над управлением Поднебесной, даже если бы люди его просили спасти от смуты? Такому человеку ничто не может повредить, он не утонет даже при потопе, когда вода поднимется до самого неба, не сгорит даже в великую засуху, когда расплавятся металлы и камни, обуглятся земля и горы. Из пыли и сора, оставшихся после него, можно сформировать таких, как Высочайший и Ограждающий. Разве согласится такой человек заниматься делами?!

Сунец приехал в царство Юэ торговать шляпами, а юэсцам шляпы не нужны8   Не изучая чужих обычаев, нельзя даже торговать: сунец из Срединных царств Китая, где мужчины носили длинные волосы, перевязывая их шнурком, сворачивая и закрепляя шляпой, не знал, что коротковолосым юэсцам такая сложная прическа была чуждой.

[Закрыть], ибо они стригут волосы и татуируют тело. Высочайший правил народом Поднебесной и навел порядок в стране среди морей, а затем отправился навестить четырех учителей9   Учитель Высочайшего – Никого не Стесняющий (Сюй Ю), учитель Сюй Ю – Беззубый (Не Цюэ), учитель Беззубого – Наставник Юных (Ван Ни) и учитель Ван Ни – В Тростниковом Плаще (Пи И, или Пу И).

[Закрыть] на далекой горе Охотниц-прорицательниц. Но на юге от реки Фыншуй в глубоком уединении он забыл про свою Поднебесную.

Творящий Благо10   Хойцзы или Хой Ши (IV в. до н. э.) принадлежал к школе логиков-софистов (минцзя), постоянный участник споров с Чжуанцзы.

[Закрыть] сказал Чжуанцзы:

– Вэйский царь подарил мне семена тыквы-горлянки. Я посадил их и собрал тыквы, которые вмещают по пять дань11   Дань – мера объема, около 100 л.

[Закрыть]. Огромные, а что в них проку? Для воды и сои они оказались слишком хрупкими; разрубленные на ковши, они оказались слишком мелкими. Я решил, что они бесполезны, и их порубил.

Чжуанцзы ответил:

– Вы, конечно, не сумели придумать, что делать с огромными тыквами, как тот сунец, который обладал прекрасным снадобьем для рук, чтобы кожа на них не потрескалась. Пользуясь этим снадобьем, в его семье из поколения в поколение занимались промыванием шелковой пряжи. Об этом услышал чужеземец и предложил за рецепт сотню золотом. Собрав весь род на совет, сунец сказал:

– Из поколения в поколение мы промывали шелковую пряжу, но получали совсем немного денег. А сегодня за одно утро можем выручить сотню золотом. Давайте продадим ему снадобье.

Чужеземец получил рецепт и поведал о нем царю У. Когда же юэсцы оказались в тяжелом положении, царь У сделал владельца рецепта полководцем. Тот вступил с юэсцами зимой в морское сражение, разбил их наголову, отнял у них землю и получил ее в награду.

Снадобье было все то же, а воспользовались им по-разному: один с его помощью лишь промывал пряжу, а другой сумел получить землю.

Ныне у вас были тыквы-горлянки, вмещавшие по пяти даней. Зачем было печалиться, что ковши из тыквы мелкие? Почему бы не связать тыквы в большой плот и не плавать по рекам и озерам? Ах, как вы несообразительны!

Творящий Благо сказал:

– У меня есть большое дерево, которое называется Вонючий ясень. Его ствол распух от наростов и не поддается работе с отвесом. Его ветви такие изогнутые и скрюченные, что не поддаются работе с циркулем и наугольником. Стоит у дороги, а плотники на него не смотрят. Так и ваши слова велики, но бесполезны, никто их не понимает.

– Не замечали ли вы, – ответил Чжуанцзы, – как, прижавшись к земле, лежит в засаде лиса или дикая кошка и подстерегает беззаботную жертву? Но, прыгая то на восток, то на запад, то вверх, то вниз, сами они попадают в ловушки, умирают в сетях. А вот як – велик, словно обложившая небо туча, но при огромной силе ему не схватить и мыши. Вас заботит, что большое дерево не приносит пользы? Но зачем так печалиться? Почему бы не пересадить его в бесплодную местность, в широкую степь? Около него будут блуждать в недеянии, под ним будут спать в скитаниях. Дерево не погибнет раньше времени ни от топора, ни от секиры. Не принося никому пользы, оно не принесет и вреда.

iknigi.net

Чжуан-цзы (книга) - это... Что такое Чжуан-цзы (книга)?

Эта статья о книге. О философе Чжуан-цзы: см. Чжуан-цзы

Чжуан-цзы — знаменитая даосская книга притч, философ Чжуан-цзы мог быть её автором или вдохновителем традиции, от которой пошла эта книга, философ Чжуан-цзы является персонажем ряда притч из этой книги.

Книга Чжуан-цзы стала особенно известна во время правления императора Сюаньцзуна династии Тан. Тогда книга получила титул Наньхуа чжэньцзин (南華真經 Nan hua zhen jing), что означает Истинные классические трактаты из Южного Китая.

Текст представляет собой собрание притч и коротких рассказов из разных источников. Первые семь частей (внутренняя часть), как считает традиция, написаны самим Чжуан-цзы, а последующие части — его учениками и философами, исповедующими родственные взгляды. Проверить подлинность авторства Чжун-цзы довольно трудно. Практически все издания Чжуан-цзы сопровождаются комментариями Го Сяна собравшего книгу из 33 глав в III веке. Сам Го Сян писал, что занимался выборкой самого главного из речей Чжуан-цзы, и не исключено, что его издание связано с серьёзной переработкой основного текста. Вариант Го Сяна — единственный полный, однако сохранилось ещё немало фрагментов, не вошедших в текст Го Сяна.

Главы внутренней части имеют сходную грамматику и связаны по содержанию, и есть основания предполагать, что они были написаны одним автором. Хотя традиция считает Чжуан-цзы даосом, в этих семи внутренних частях меньше всего говорится о даосизме.

Известна также книга Ле-цзы, представляющая собой сборник притч, многие из которых содержатся и в Чжуан-цзы. Ле-цзы известно только в комментариях Го Сяна, и скептики подозревают, что оригинальные главы Ле-Цзы были написаны самим Го Сяном или его современниками.

Переводы

Текст Чжуан-цзы переводился многократно на разные языки, в том числе дважды на русский:Позднеевой и Малявиным. Трудность перевода заключается в языке, философских терминах, контексте.

Ссылки

dic.academic.ru

Читать онлайн электронную книгу Изречения - Чжуан-цзы. Изречения бесплатно и без регистрации!

Ловец образов

Даосский трактат «Чжуан-цзы» был создан в третьем веке до нашей эры. И современники, и последующие поколения почитали автора этого текста как совершенномудрого учителя.

Про жизнь Чжуан-цзы [Цзы – ( кит .) Учитель] известно немного. Предположительные даты жизни 369 до н. э. – 286 до н. э., это время в истории Китая зовется эпохой Борющихся царств. Страна была разделена на соперничающие области, и сражения происходили не только на полях военных битв, но и среди мыслителей и мудрецов.

Звали его Чжоу. Чжуан Чжоу был родом из города Мэн княжества Сун. Какое-то время был на государственной должности, потом ушел в отставку и вернулся в деревню. Нрава был веселого, дружил с разбойниками. Стал широко известен как наставник и учитель. Посмеивался над Конфуцием. Чжуан-цзы считают самым выдающимся последователем учения Лао-цзы.

Известна история, когда на предложение правителя пойти служить к нему высшим советником Чжуан Чжоу рассмеялся и ответил, что лучше быть ему в грязи, пребывая в безмятежности, чем находиться в узде у князя. Перед смертью просил он себя не хоронить, а оставить его тело в чистом поле, потому как могилой ему станет весь мир. Имя Чжуан Чжоу можно перевести как Круг Силы.

Трудно рассказать, о чем эта книга. Множество превращений идут своей чередой, но все постоянно возвращается в начало. Великое становится малым, малое великим, уродство приравнивается к красоте, а красота лишь обременяет. Нет абсолютной красоты, нет абсолютного счастья, нет абсолютных ценностей.

Кажущиеся на первый взгляд загадочными притчами тексты являются точным описанием работы сознания. Это текст о превращении ценностей, о превращении ценностей в сознании, о превращении сознания.

Ирония, изначально присущая этому тексту, зашита в каждом знаке. Сознание может существовать полноценно только в пространстве скрытого смеха, потому что смех – это постоянное обнуление существующих ценностей. Сознание подобно дикому коту и способно к удивительным превращениям, но от своего желания стать тем или иным попадает в ловушки и капканы.

Проникновение в текст подобно волшебному путешествию по мерцающим волнам превращений, в котором можно оказаться и в мутных водах, и в землях ясного видения. Посему пожелаем внимательно ловить потоки силы, наполняя парус корабля своего разума чудесным ветром мудрости Чжуан-цзы.

С почтением, Бронислав Виногродский

* * *

В Непроглядной пучине севера есть рыба, что зовется Родоначальницей. Такая здоровая рыба, что и неведомо, сколько в ней тысяч верст. Обернется она птицей, что назовется Парой. И спина этой птицы неведомо сколько тысяч верст. Взъярится и полетит. Крылья, как в небе висящие облака. Море приходит в движение, и птица летит в Непроглядную пучину юга.

Цикада с пичугой болтают, смеясь над огромной птицей: «Когда решаю лететь, поднимаюсь в воздух, чтобы с вяза перебраться на клен. Не всегда долетаю, иногда опускаюсь на землю и делаю передышку. А этой зачем-то нужно подняться на 90 тысяч верст, когда летит на юг».

Малому знанию не постичь большого познания.

Опытом малого срока не постигнешь больших времен.

Этим двум малявкам, откуда про то знать?

Разве могут они разобраться в великом знании?

* * *

Высшее постигаешь, когда понимаешь, что от Неба, а что от человека.

Действие Неба – это даваемая Небом жизнь. Действие человека – это познание в себе законов познания, чтобы растить в себе знание того, что познать нельзя.

Только так проживешь до конца отпущенные тебе Небом годы, а не пропадешь посредине пути. Такова полнота знания, но даже и в полном знании есть ущербность.

Великий разум раскрыт безгранично,

а малый разум – это лишь границы и разделения.

Великая речь – вспышки озарения,

а малая речь – суетливое пустословие.

Истинный человек мудрости выглядит справедливым, но не ищет единомышленников. Чувствует, что ему не хватает чего-то, но ничего не берет.

Всегда независим в общении, а твердости не ощущаешь.

Когда раскрыт, видишь лишь пустоты, и никаких украшений вовне.

Светлый и теплый – будто радость сама. Все движения его – будто вынужден делать.

Собранный – будто свет на тебя наступает.

Отдает – будто останавливает тебя своей силой духа.

Суров – как внешний мир.

Велик – будто нет никаких границ для него.

Однороден – будто хочет закрыться.

Безмятежен – будто не помнит, что говорил.

Наказания видит как плоть. Потому великодушен, если вынужден нести гибель.

Обряд – его крылья. Им он и движется в мире.

Знание – его время. Нет нужды стремиться оказаться в делах.

Сила духа – его послушность. Речами призывает всех, имеющих ноги, вместе двигаться вверх, чтобы достигнуть высот. А истинное намерение в людях проявляется как старание в действиях.

Что нравилось – было ему едино.

Что не нравилось – было ему едино.

Оба этих единых – были для него одним.

Да и не одно – тоже было ему едино.

В своих единствах был послушен Небу.

В своих не-единствах следовал за людьми.

И не было борьбы между Небом и человеком.

Так определяется истинный человек.

* * *

О хотников привлекают узоры на шкуре тигров. На цепь садят обезьяну за то, что она сообразительна и хитра, а собаку за ее способность учиться и зверьков ловить. Горные деревья сами притягивают разбойников. Огонь в масле сам сжигает себя. Коричное дерево съедобно, потому и рубят. Лаковое дерево полезно, потому и режут. Все люди умеют использовать пользу в вещах, никто не умеет использовать в них бесполезность.

Для постигшего все человека – нет личности.

Для осознавшего себя человека – не бывает подвигов.

Для высшей мудрости – нет известности и славы.

Наставник Добряк рассказывал Наставнику Силе: «Есть большое дерево, люди его называют вязом. Огромный ствол весь покрыт наростами, так что бревно из него не сделаешь. Мелкие ветки сильно скручены, ни с линейкой, ни с циркулем не подойти. Прямо на дороге стоит, а плотник на него и не взглянет. Ты все речи ведешь о великом, а пользы в них никакой. Вот люди и не верят таким речам».

Наставник Сила ему в ответ: «Похоже, ты никогда не видел дикого кота. Он ползет, распластавшись, прячется, подстерегая жертву. А то как прыгнет, метнется в сторону для забавы. Ему все равно, высоко или низко, вверх или вниз. Кажется себе неуязвимым, но часто попадает в капканы, себе на погибель.

А к примеру, як, он огромный, как облако в небе. Этого можно назвать великим. А мышей не ловит.

У тебя есть огромное дерево, и тебя огорчает, что нет ему применения. Так посади его там, где нет ничего, в безграничности шири безбрежной. Скитайся вокруг без дел и забот. В бесконечности странствуй, в безмятежности спи, отдыхая под деревом этим. Не закончит оно раньше времени век свой под топорами плотников. Ничто не разрушит его. Ибо нет от него пользы, потому и вреду случиться не с чего».

* * *

Человек тонет в море дел, с которыми неразрывно связал себя. Не может вернуться к начальному себе, когда в дела еще не окунулся со страстью. Он постепенно закрывается и нитями дел зашивает отверстия сообщения с миром, а потом в старости кается, что жизнь свою прожил впустую.

Просто, как утро и вечер,

входит жизнь в тебя,

потому и живешь.

Хоровод чувств: расположение и раздражение, печаль и радость, обольщения и огорчения, изменчивость и тревога, легкомыслие и несдержанность, распущенность и развратность – как звуки песен, что возникают из пустоты, как плесень, появляющаяся из сырости. Все это тянется в непрерывной смене дней и ночей, и разве поймешь, где начинается бесконечная цепь превращений.

Во мраке сна души цепляются друг за друга, а в пробуждении освобождаешься от телесных оков. Все время в общении, слепившись друг с другом, целыми днями воюешь в уме, а связи такие неразрывные, глубокие, крепкие.

Когда нет другого, нет и меня. А нет меня, так нечем и воспринять. Все это так близко и со мной нераздельно. А нет возможности понять, чем оно направляется.

Вот сто костей, девять дырок, шесть потрохов, во всем этом и существуешь. С чем же это Я так плотно срослось? К этому, что ли, все привязаны здесь?

В мире повсюду тебе мерещатся слуги и жены? А ты никак порядок не наведешь среди слуг и жен? Может, все вечно меняются в положении хозяина и слуги? Может, есть во всем этом настоящий хозяин?

Можно пытаться понять его истинную суть, а можно и не пытаться. Тебе – ни вреда, ни пользы.

Однажды выдали тебе все, что создает тело. Лучше его не губить в ожидании конца. Можно, конечно, во всем соревнуясь, биться и спорить с другими, подобными тебе. Но этим лишь ускоришь приближение конца. Кто же здесь способен остановить это движение?

Все люди в жизни пребывают во мраке заблуждений. Не стоит думать, что все заблуждаются и только один ты не пребываешь во мраке. Ты думаешь, что все действует по правилам, образцом для которых являются движения твоего ума?

Обязательно есть тот, кто действительно правит всем этим.

Только ощутить его не получается.

В мире во всяком предмете всегда есть и это, и то. Если смотришь на мир оттуда, то чего-то не видишь. А если посмотришь отсюда, то сможешь увидеть. Потому говорят, то вытекает из этого, а это определяется тем.

Обычно берешь палец, чтобы показать то, что в пальце не является пальцем. Лучше взять то, что не является пальцем, чтобы показать то, что в пальце не является пальцем.

Только с жизнью появляется смерть, а в смерти есть жизнь. Только из допущения возможности вытекает невозможность остального, и утверждать ты можешь, только отрицая что-то еще. Из утверждения возникает отрицание, а из отрицания появляется утверждение. Потому мудрый человек не ищет причин и следствий, а смотрит на все светом Неба. Так и управляется.

И правду нельзя постичь, и неправду нельзя постичь. Потому говорят, что ясность ума важнее всего.

Откуда же возникает возможное? Возможное – из возможного.

Откуда возникает невозможное? Невозможное – из невозможного.

Путь проходит во всем и соединяет противоположности в одно.

В этих различиях есть целостность, а из целостности вытекает разрушение.

Нет предметов полностью целостных или полностью ущербных.

Все они возвращаются к одному.

* * *

Кто постиг, знает, что все друг с другом связано, будучи единым. Потому он и не использует образов, чтобы указать на обычность неизменности. Используют только обычное. Пользу обретают через проведение связей. Проведение связей – это установление сообщения.

Когда постигаешь установление сообщения, приближаешься к сути познания. Двигаясь дальше, доходишь до конца и постигаешь свою суть. Если постиг свою суть без познания такого или не такого в ней, то это можно назвать Путем.

Возможно то, что возможно.

А невозможно то, что невозможно.

Когда идешь по пути, тогда он и есть.

Когда стараешься достичь единства всеобщей ясности, не понимая, что уже един со всем, это можно описать притчей: «Хозяин давал обезьянам желуди. Сказал, что утром даст три части, а вечером четыре. Вся стая обезьян разгневалась. Тогда хозяин сказал, что утром даст четыре части, а вечером три. Вся стая обрадовалась».

Ничего не убавилось ни в словах, ни в сути. А на проявления радости и гнева подействовало.

Потому мудрый человек ищет лада во взаимодействии утверждений и отрицаний, убирая противоречие через равновесие с Небом.

* * *

Имеется начало и имеется то, что еще не начало быть в начале. Имеется и то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть в начале.

Имеется имеющееся, и имеется отсутствующее. Имеется и то, что еще не начало быть отсутствием. Имеется в этом и то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть отсутствием имеющегося.

Вот вдруг имеется отсутствие. Но не знаешь, действительно имеющееся отсутствие имеется или отсутствует?

Сейчас я уже имею названное. Только не знаю, названо ли имеющееся названным, или в действительности так названо его отсутствие?

У рыб создание общего – это вода, у людей создание общего – это Путь. В общем созидании воды роют водоемы, которые являются источником пропитания. В общем созидании Пути, не вовлекаясь в дела, обретают устойчивость в жизни. Потому говорят, что, живя в реках и озерах, рыбы забывают друг о друге. А люди забывают друг о друге, постигнув искусство Пути.

* * *

Когда Путь еще не начался в имеющемся, имеются границы.

Когда речь еще не начинается об имеющемся, есть постоянство.

Вот утверждаешь, и имеется граница. Изрекаем эти границы.

Имеешь левое, имеешь и правое.

Имеешь отношения, имеешь и уровни.

Имеешь разделение, имеешь и различение.

Имеешь соперничество, имеешь и борьбу.

Это называется восемью силами духа.

Великий Путь в отсутствии имен.

Великий спор в отсутствии речи.

В великой любви отсутствует предпочтение.

В великом смирении отсутствует принижение.

В великой храбрости отсутствует устрашение.

В Пути – есть и чувства, и вера.

У Пути нет проявлений, нет плоти.

Его можно лишь проводить, но нельзя вместить.

Его можно постичь, но глазами не увидать.

В нем самом – и основа, и корень.

Не было еще ни Земли, ни Неба, а он в этой древности уже точно был.

В нем – и боги, и духи, и высшие владыки.

Он порождает Небо и порождает Землю.

Он прежде великой грани – а не высок.

Он ниже шести границ – а не глубок.

Хоть рожден раньше Неба и Земли – а длится не долго.

Он старше, чем самая древняя древность, – но не стар.

Путь, проходя через все вещи, ничего не направляет, ничему не препятствует, ничего не разрушает, ничего не создает. Это постижение называется успокоением тревог. Успокоив тревоги, от тревог приходишь к совершенству.

* * *

Человек, если спит в сырости, у него заболит поясница, его даже паралич может до смерти разбить. А угрю что-нибудь от этого будет? Если заставить человека жить на высоком дереве, он от страха с ума сойдет. А обезьяне на этом месте каково? Кто же из них троих больше знает о правде жизни?

Человек ест мясо дичи и домашних животных. Олени едят траву. Сороконожки любят червяков. Совы предпочитают мышей. Кто из них четверых знает больше о правильной пище?

Обезьяна ищет себе обезьяну в подруги. Олень вяжется к оленихе. Угорь плавает за другой рыбой. Люди думают, что Придворная дева и Западная красотка – красавицы. А рыбы, когда их видят, прячутся в глубине. Птицы от них улетают ввысь. Олени мчатся в лесную чащу. Кто из этих четверых под Небом больше разбирается в красоте? Посмотри на это с моей точки зрения и увидишь, как запутаны и неясны разумные оценки любви и справедливости, путей правды и неправды. Откуда мне знать, как здесь правильно судить?

Все постигший живет духом. Даже если рядом кипят от жары озера, он не почувствует жара. Даже если морозом сковало большие реки, он не замерзнет. Даже если от мощных ударов грома рушатся горы, а ураган вздымает моря, его это не беспокоит. Если случится такое, он сядет на облако, впряжет луну и солнце, и отправится за четыре моря. Смерть и рождение в нем ничего не изменят, так что ему рассуждения про пользу и вред?

* * *

Люди толпы заняты своими делами, а мудрый человек глуп и дремуч. Он видит путаное многообразие десяти тысяч лет, но к совершенству приходит в одно мгновение. Десять тысяч предметов все до одного всегда есть в мире, так как все они содержатся в каждом из них.

Откуда знать, что наслаждение жизнью это не заблуждение? Откуда знать, что страх смерти это не слабость духа и проявление невежества. Ведь ты просто возвращаешься туда, откуда пришел.

Фитили сгорают в свечах, когда по ним проходит огонь.

Не знаю, кончается ли огонь вместе с ними?

Западная красотка была чадом пограничника из области Полынной. Отдали ее в жены в царство Восхода. Сначала она так убивалась от горя, что от слез подолы платья были мокры. Приехала в царство Восхода, поселилась в царском дворце, стала спать на царском ложе, стала есть яства из дичи. Жалела потом, что сперва горько плакала. Откуда же знать, что умерший потом не жалеет, что сперва так цеплялся за жизнь?

* * *

«Когда-то я видел сон, в котором я, Сила Круг, был мотыльком. Радостным мотыльком. Летал по своей воле, не сознавая себя Кругом. Вдруг проснулся, пришел в себя и понял, что я – Круг. Не знаю, видел ли Круг сон о том, что он – мотылек, или мотылек видит сон о том, что он – Круг. Круг и мотылек. Обязательно есть различие. Его я и называю превращением предметов».

Во сне не понимаешь, что это сон. Пока спишь, гадаешь о том, что тебе снится. А проснувшись, понимаешь, что это был лишь сон.

Случится великое пробуждение, и поймешь, что это был великий сон. По неведению полагаешь, что бодрствуешь. Кажется тебе, что ясно понимаешь, кто здесь царь, кто пастух, уверен точно.

И ты, и Учитель, лишь видите сон. Я говорю, что видите сон, так это тоже сон.

* * *

Пускай мы спорим с тобой. Ты меня убедил, а я не сумел. Значит, ты действительно прав, а я не прав?

Если я убедил тебя, а ты не сумел убедить. Значит, я по-настоящему прав, а ты не прав? Возможно, кто-то из нас прав, а кто-то не прав. Возможно, мы оба правы и оба мы не правы. Ты и я, мы не можем разобраться в этом, споря друг с другом. Да и другие не смогут разобраться, кто прав в этом споре.

Поладить можно только в равновесии неба, в следовании естественным изменениям.

Так и доживем до конца отпущенных лет.

Если найти согласного с твоей правдой, так он согласен с тобой и не сможет рассудить по правде. Если найти согласного с моей правдой, так он согласен со мной и не сможет рассудить по правде. Если найти не согласного ни с твоей, ни с моей правдой, так он не согласен ни с тобой, ни со мной. Разве сможет рассудить по правде? Если согласен и с тобой, и со мной, значит, согласен и с моей, и с твоей правдой. Разве сможет рассудить правильно?

Выходит, что ни я, ни ты, ни третий не можем прийти к согласию. Будем ждать кого-то еще? В шуме спорящих голосов будем ждать, кто придет и рассудит. Так это то же, что не ждать никого.

Что называется «поладить в равновесии Неба»? Есть правда и неправда, есть согласие и несогласие. Если правый действительно прав, тогда правда отличается от неправды, и не о чем спорить. Если согласный действительно согласен, тогда согласие отличается от несогласия, и не о чем спорить.

* * *

В мире есть две великие заповеди. Одна – судьба, другая – совесть. Дети любят родителей – это судьба. Любовь из сердца не вырвешь. Служение государю – это совесть. Не бывает, чтобы не было службы государю. Нет места меж Небом и Землей, куда можно от этого убежать.

Разве есть хоть что-то, не покрытое Небом, или что-то, что не несет Земля?

Служа родителям, не выбирают обстоятельств, а радеют о них. В служении государю, без выбора обстоятельств, радеют за его дело. Такова полнота преданности. В следовании заповедям собственного сердца огорчения и обольщения ничего не меняют в действиях, которые нужно совершать.

Будучи слугой государевым, конечно, получаешь поручения, с которыми не можешь справиться. Делая их, должен полностью посвятить себя обстоятельствам дела, забыв о себе. Откуда тогда будет досуг держаться за жизнь и бояться смерти?

Когда знаешь, что поделать ничего нельзя, и спокойно принимаешь судьбу – это высшее выражение действия силы духа.

В жизни есть границы, а познание не имеет границ. Когда ограниченным преследуешь безграничное, разрушаешь себя. Такое познание мира приведет тебя к гибели.

Слишком в своей голове цепляешься за то, чему научился. Слишком сложно накручено, хоть и звучит красиво. Жаль только, работать не будет.

Пределом знания является знание о том, как остановиться там, где отсутствует знание.

Когда собираешь воедино волю, то слушаешь не ушами, а разумом. Но слушать нужно не разумом, а силой дыхания. Слух пусть замрет в ушах, а разум остановится в мыслях. Силой дыхания пустой воспринимаешь в тебя входящее. В пустоте виден только Путь. Пустотой очищается разум.

Легко перестать идти по следу, трудно вообще не ступать на землю. Легко притвориться, когда тебе люди приказывают, а когда Небо – трудно. Слышал, что можно летать на крыльях, не слышал, как летают без крыльев. Слышал, как узнают знанием, не слышал, как узнают без знания.

librebook.me