Читать онлайн - Пушкин Александр. Цыганы | Электронная библиотека e-libra.ru. Цыган книга читать


Читать онлайн книгу Цыган - Анатолий Калинин бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц)

Назад к карточке книги

Анатолий КалининЦыган

Роман

Книга проиллюстрирована кадрами из телефильмов «Цыган» и «Возвращение Будулая».

Часть первая

Иногда по самому лезвию степи, по дальнему синему пределу ее, вымытому дождем, то ли одинокое облачко проскользнет, то ли шатер на колесах. И – нет его. А может быть, и не было совсем.

Все знали, что Клавдия Пухлякова не боится ни бога, ни самого председателя колхоза. Недаром Тимофей Ильич Ермаков, объезжая хозяйство колхоза, всегда старался стороной прошмыгнуть на «Победе» мимо свинофермы четвертой бригады. Тимофей Ильич объяснял это себе тем, что на ферме и без его вмешательства дела идут хорошо, не признаваясь, что на самом деле ему не хочется лишний раз встретиться там с Пухляковой.

Если же ему все-таки не удавалось незаметно проскользнуть, он должен был приготовиться принять от Клавдии на свою голову сразу весь тот залп не особенно приятных слов и выражений, что она приберегла для него за неделю. И можно было не сомневаться, что она не забудет ни одной из тех мелочей, которые с такой охотой забыл бы Тимофей Ильич.

Голос у Клавдии был громкий, его издали можно было угадать, когда хуторские женщины, собираясь вечером на посиделки, запевали: «Конь боевой с походным вьюком…» Председательская «Победа», отъехав от фермы, уже заворачивала за угол свинарника, а в уши Тимофея Ильича все еще толкались летящие вдогонку слова, что, кабы он не заливал с утра глаза, он бы видел, что только одна половина предназначенной свиноматкам дерти попадает из амбара на ферму, а другая половина уплывает налево. Одну подводу везут на свинарник, а другую – во двор к главному бухгалтеру или к старшему кладовщику. Председателю нелишне бы поинтересоваться, на каких харчах подрастают у них в катухах сразу по два и по три кабанчика.

Между тем при взгляде на Клавдию Пухлякову никто не мог бы сказать, что у нее такой характер. Скромная, красивой наружности женщина, с тихими серыми глазами. Можно было поклясться, что прячется где-то в самой глубине этих глаз затаенная печаль. И все лицо Клавдии с того дня, как ей принесли «похоронную» о муже, убитом под Таганрогом, как будто было задернуто дымкой.

Но стоило всего лишь один раз услышать, как достается от нее председателю, чтобы тут же и согласиться с общеизвестным утверждением о тихих омутах, в которых водятся черти. Главный бухгалтер колхоза никак иначе и не называл Клавдию Пухлякову за глаза, как сатаной в юбке. В глаза он предпочитал величать ее Клавдией Петровной.

Тем более странным могло показаться, что есть, оказывается, вещи, которые заставляют бледнеть и эту женщину. И совсем удивительным должно было показаться, что боится она тех самых вещей, к которым давно уже со снисходительным презрением относятся самые маленькие дети. Во-первых, достаточно было произнести при Клавдии слово «цыгане», чтобы она тут же неузнаваемо изменилась в лице, стала непохожей на себя. При известии, что поблизости от хутора появились цыганские шатры, она, судя по ее поведению, не только сама начинала испытывать суеверный страх, но и панически боялась за своих детей-двойняшек: за девочку и мальчика, столь же черноголового и кудрявого, сколь белоголовой и кудрявой была его сестренка. Клавдия немедленно зазывала их с улицы в дом и, пока стояли за хутором шатры, строжайше запрещала им бегать вместе с другими ребятишками на выгон.

Свирепых племенных хряков не боялась, бесстрашно заходила к ним в загон и умела усмирить их, когда они начинали пороть друг друга клыками, а тут трепетала, как сухой лист на вербе под ветром.

Во-вторых, весь хутор терялся в догадках о причине той власти, которую с некоторых пор приобрела над Клавдией самая вздорная из здешних старух – Лущилиха. Стоило лишь этой старухе, от которой давно уже отвернулись другие люди, прийти к Клавдии и в разговоре нечаянно напомнить: «А ты не забыла, Клава, как мы с тобой хоронились в кукурузе от немецкой бомбежки?..» – и грозная для самого председателя Клавдия внезапно добрела и непременно спешила чем-нибудь порадовать ее. Чаще всего Лущилиха уходила от нее с поросенком, полученным Клавдией на ферме за хорошую работу.

Люди терялись в догадках о причинах такой щедрости Клавдии еще и потому, что до войны, пожалуй, ни к кому другому в хуторе не относилась она с такой откровенной враждебностью, как к Лущилихе и ее мужу. Не могла простить им и при случае всегда напоминала публично, что до коллективизации держали они самый большой в хуторе виноградный сад на четыре тысячи донских чаш-кустов, а когда началась коллективизация, вдруг распродали все свое движимое и недвижимое имущество и куда-то бежали из хутора налегке, чтобы много лет спустя приехать обратно. Не прощала Клавдия мужу Лущилихи, что он, еще совсем моложавый, крепкий дед, по возвращении в хутор не пошел работать в колхоз, а, отделываясь ссылкой на слабое здоровье, подряжается складывать из камня-ракушечника большие скотные сараи и дома, откладывая в сундук тысячи. Не прощала и старухе ее длинного языка, осведомленности обо всем, что случалось и чего не случалось в хуторе. У нее можно было получить самые точные сведения даже о том, какой парень какие слова говорил своей девушке под яром не далее как вчера и как они там миловались друг с дружкой.

Для этого Лущилиха разбросает у своего двора под яром полдюжины круглых пиленых чурбаков, выждет, пока гуляющие вечером молодые парочки набредут на них и присядут отдохнуть, а сама подлезет у себя во дворе к плетню и, стоя на четвереньках, не дыша, слушает. Наутро весь хутор знает, кто с кем целовался. «Ей еще будет, что трухлявый плетень подломится и она спикирует с яра прямо в Дон», – предсказывала Клавдия.

И вдруг она, что называется, прикусила язык. Совсем не слышно стало, чтобы она высказывалась о Лущилиных с такой неприязнью, как прежде. Ни одного худого слова по адресу Лущилиных теперь нельзя было вытянуть из уст Клавдии. Если же ей приходилось слышать, как в ее присутствии начинали ругать их другие женщины, она помалкивала. Нет, она не заступалась за Лущилиху, но и не спешила присоединиться к тем разговорам, которые прежде начинала первая.

В довершение ко всему стали замечать, что взаимоотношения Клавдии с бабкой Лущилихой перешли в некое подобие дружбы. Во всяком случае, теперь старуха, завидев идущую навстречу Клавдию, не спешила улизнуть в первую калитку, а, наоборот, торопилась к ней на своих ногах-тумбах:

– Доброго здоровьица, Клава! А я уже соскучилась за тобой. Как раз сегодня собиралась зайти.

Никто не видел, чтобы Клавдия при этом тоже расцветала улыбкой, но и не замечали, чтобы она протестовала против таких словоизлияний. Чаще женщины видели, как потом Лущилиха, уцепившись за рукав Клавдии, провожала ее и они вместе скрывались за дверью ее дома. И все знали, что через час старуха непременно появится из калитки Клавдии с поросенком в мешке или же с ведром зерна, заработанного Клавдией в колхозе.

Казалось, только для того и старается она так на ферме, ухаживая за свиноматками и хряками, чтобы Лущилины на старости лет ни в чем не испытывали недостатка. Не из христианского же милосердия сменила Клавдия свой гнев на милость. Всем в хуторе было известно, что ни в господа бога, ни в его архангелов она никогда не верила и вряд ли уже поверит. Не поверила она в них и тогда, когда получила «похоронную» о муже и предприимчивый попик из станицы решил наведаться по этому случаю к ней в дом, чтобы отслужить панихиду. Ни слова не говоря, Клавдия взяла его за рукав и вывела за калитку.

От ответов на вопросы, какими же все-таки средствами Лущилихе удалось разжалобить ее сердце, Клавдия уклонялась. И от насмешек по поводу ее страхов перед цыганами отговаривалась:

– Я ими с детства напуганная. Меня маленькую одна цыганка чудок не украла.

– Что-то раньше мы не примечали за тобой этой страсти, – говорили женщины.

– Нет, я их всегда боялась, – твердо отвечала Клавдия.

Люди посмеивались и склонны были простить ей эту причуду.

К тому же еще не выветрились у них из памяти рассказы, что цыгане любят воровать детей и потом учат их просить милостыню. А после гибели мужа на войне у Клавдии Пухляковой только и осталось всей радости в жизни – дети. Вот и не надышится на них и начинает метаться, прячет их, как наседка, едва лишь цыгане раскинут за хутором свои палатки. И хотя со временем ее дети-двойняшки уже превратились в парня и девушку и «украсть» кого-нибудь из них было бы не так просто, строжайший материнский запрет по-прежнему оставался для них в силе. Пока стояли шатры на бугре, они не смели отлучаться из дому.

Люди снисходительно посмеивались, по собственному опыту зная, что почти у каждого человека есть своя слабость.

Но, как это бывает, с тем, чего хотел бы избежать человек, жизнь и спешит познакомить его в первую очередь. После одного случая страхи Клавдии, над которыми она со временем уже не прочь была и сама посмеяться, вспыхнули с новой силой.

На попутной машине она из хутора, где жила, приехала в станицу, где находилось правление колхоза. Председатель уже третий месяц стороной объезжал свиноферму, и Клавдия решила сама нагрянуть к нему, чтобы окончательно выяснить, каким образом на коротком, всего восьмикилометровом, пути от амбара до фермы исчезает половина зерна и дерти. И как, по мнению Тимофея Ильича, свинари и свинарки могут после этого отвечать за приплод и привес закрепленных за ними свиноматок и поросят.

Если не удастся сегодня же окончательно решить этот наболевший вопрос, Клавдия прямо из правления махнет без пересадки в район к прокурору. А там председатель хочет, пусть на мягком лимузине едет отчитываться, а хочет, пусть идет по дорожке пешком. Если он и дальше согласен смотреть на расхитителей сквозь пальцы, то другие уж насмотрелись, хватит. Не здесь, так в другом месте Клавдия выведет их на чистую воду.

С этим настроением она и поднималась по ступенькам в правление. Перед дверью с золоченой табличкой «Председатель колхоза» ее попыталась было задержать девушка-счетовод, вся накудрявленная, как новорожденный белый барашек:

– Тимофей Ильич занят. У него люди.

Но Клавдия так сверкнула на нее из-под надвинутого на лоб платка глазами, что девушка тут же махнула рукой:

– Проходите.

Клавдию здесь знали. Открыв дверь с табличкой, она убедилась, что девушка ее не обманула. В кабинете у председателя действительно были люди. Сам Тимофей Ильич сидел на своем месте в углу под большой картой земельных угодий колхоза, между тумбами письменного стола были видны его черные сапоги. Сбоку от него, опираясь растопыренными пальцами обеих рук о край стола и вкрадчивым движением подавшись к Тимофею Ильичу, стоял бухгалтер колхоза. Третьего человека в кабинете Клавдия не смогла угадать, потому что он стоял перед столом председателя спиной к двери. И вообще этот черноволосый мужчина в синем костюме был, кажется, ей незнаком. Она не помнила, чтобы у кого-нибудь из местных мужчин были такие же черные, до синевы, волосы. И голос этого человека, глуховатый, густой и как будто смягченный усталостью, она слышала впервые.

– Так не отдашь? – спрашивал он председателя колхоза.

Тимофей Ильич, откидываясь на спинку стула, в свою очередь спрашивал у него:

– Мы с тобой этот обмен договором оформили?

– Оформили.

– Полюбовно?

– Полюбовно.

– Так что же ты теперь от меня хочешь?

Черноволосый махнул рукой:

– Договор – бумага. Через час кобыла пала.

При этих словах бухгалтер, не отрывая рук от края стола, с живостью извернулся в его сторону всем телом:

– Где?

– Как только доехали на ней до того хутора, что под бугром, она и легла.

Бухгалтер так и повернулся на каблуках вокруг своей оси и, обхватывая живот руками, бросился к противоположной стене.

– Ой, ратуйте, люди добрые! В кои веки нашелся человек: цыгана обманул!

– Я вижу, тут у вас не один жулик, – с презрением в глуховатом, мягком голосе сказал черноволосый мужчина.

Теперь Клавдия уже догадалась, о чем шел разговор. Она уже слышала об этой истории. Еще недели две назад кладовщик Федор Демин, отпуская ей обрат для поросят, с веселым хохотом рассказывал, как недавно отличился их председатель. Никому до этого не удавалось надуть цыган, а ему удалось. Цыгане разбили на станичном выгоне свои шатры и пришли к Тимофею Ильичу с предложением обменять полтысячи лопат на хорошую лошадь. У них, оказывается, одна лошадь только что пала в упряжке, а они кочевали на постоянное местожительство в соседний район, чтобы кузнечить там и работать конюхами в колхозе. Тимофей Ильич согласился и отдал им за лопаты ту самую кобылу, что зимой на Дону провалилась в прорубь. С той поры у нее стали чахнуть все внутренности, хотя по виду она оставалась все такой же исправной лошадью. Ее уже назначили под нож, когда подвернулись цыгане.

Тимофей Ильич договорился с ними по всем правилам. Недоуздок передавал главному цыгану честь по чести, из полы в полу. А как только цыгане отъехали от станицы, она возьми и грохнись об землю сразу со всех четырех ног…

И, недоумевая, почему это Клавдия не только не разделяет его веселья, а, совсем наоборот, как-то даже потускнела, кладовщик Федор Демин с сердцем сплюнул:

– Тю, дуреха! Да ты, никак, опять цыган испугалась?.. То-то я вижу, вся изменилась с лица. Вот дура так дура, чисто малое дите. Да уже и малые дети их перестали бояться. Мой пацан как увидит шатры за станицей, так и торчит там с утра до вечера. Теперь не цыган надо бояться, а водородной бомбы! – И он опять захохотал, закрутил головой. – Нет, ты только подумай, самим цыганам сумел полумертвую кобылу всучить! А еще говорят и пишут в нашей районной газетке «Советский Дои», что наш председатель – плохой хозяин.

Знала бы Клавдия, что ожидает ее за дверью с табличкой «Председатель колхоза», ни за что не пренебрегла бы предупреждением накудрявленной, как барашек, девушки и повернула от двери обратно. Но было поздно, она уже вошла в кабинет, уже и Тимофей Ильич успел ее заметить и кивком головы дал понять, что ей придется подождать, пока он освободится. При этом он не прерывал своего разговора с цыганом:

– Но-но, ты меня жуликом не величай, ищи жуликов где-нибудь в другом месте!.

Бухгалтер ввернул:

– За это можно и статью припаять. Как за клевету.

– Что такое жулик? – глубокомысленно спросил председатель. И сам же ответил: – Это тот, кто для своей личной выгоды старается с другого человека семь шкур спустить. А я не лично для себя, для колхоза беспокоюсь. Вон хоть у этой женщины спроси, она за колхоз кому угодно горло перервет, Как ты, Клавдия Петровна, считаешь?.

Еще этого ей недоставало! Но и не могла же она согласиться с тем, с чем никогда не соглашалась в жизни.

– Если, Тимофей Ильич, по правде, то надо бы эти лопаты людям вернуть.

Черноволосый мужчина полуобернулся и бросил на нее через плечо взгляд. Она не могла его заметить, потому что отвечала, не поднимая глаз от пола. А Тимофей Ильич, услышав ее слова, поморщился. Не такого ответа ожидал он от Клавдии Пухляковой.

– Что такое, между прочим, правда? Это не что-нибудь вообще. Если для колхоза польза, значит, наша правда.

Презрение и насмешка сплелись в словах цыгана:

– Ты что же, председатель, надеешься так свой колхоз поднять?

Тимофей Ильич встал за столом, выпрямился.

– Цыган меня марксизму учит?! А где ты был, борода, когда я эти штуки зарабатывал? – И с этими словами он распахнул свой пиджак.

Цыган подался вперед, всматриваясь в его награды.

– Молодец, не зря воевал. Где я был? Там же, председатель, где и ты.

И он спокойно отвернул обеими руками борта своего темно-синего пиджака, ослепив всех в комнате, в том числе и Клавдию, блеском целого, что называется, иконостаса орденов и медалей. Перед ним стыдливо потускнели медали председателя, потому что у цыгана было их неизмеримо больше и из них выступали два ордена: Красного Знамени и Славы.

Даже бухгалтер не удержался:

– Вот это ну!

А Тимофею Ильичу ничего другого не оставалось, как незаметно запахнуть пиджак, пряча более скромное серебро своих наград. Не скрывая восхищения, он вышел из-за стола, чтобы поближе рассмотреть награды на груди у цыгана.

– Так вот ты, оказывается, какой цыган! Где же ты их сразу столько заслужил?

Цыган сухо ответил:

– В разведке. Но это к делу не относится, у нас тут не вечер воспоминаний боевых друзей. Сперва отдай распоряжение, чтобы вернули лопаты, а потом уже спрашивай.

Тимофей Ильич положил руку ему на плечо:

– Погоди, с этим всегда успеется. Ты, оказывается, грамотный парень, и язык у тебя неплохо подвешен. А все-таки не можешь обуздать свою кровь. Я все же постарше тебя и по возрасту и по своему званию старшего сержанта, а ты на меня здесь кричишь и в присутствии других людей подрываешь мой авторитет. В нашем колхозе и без тебя есть кому на председателя кричать. – И Тимофей Ильич чуть заметно повел бровью в сторону двери, где стояла Клавдия Пухлякова.

Спокойным движением цыган снял его руку со своего плеча.

– Я на тебя не кричу, а вот ты действительно кричал. Если ты и с другими людьми так обращаешься, то это еще хорошо, что никто из них тебя не побил. И наши воинские звания мы тоже не будем здесь разбирать. Не место.

С беспокойством в голосе Тимофей Ильич спросил:

– Что ты хочешь этим сказать? Если уж начал, договаривай.

Все в колхозе знали, что Тимофей Ильич, не лишен был тщеславия и гордился, что на фронте от рядового дослужился до старшего сержанта. Звание хотя и не высокое, но без пяти минут офицер.

Все так же спокойно цыган ответил:

– Ничего такого я не хочу сказать. Старший сержант – хорошее звание. Но есть и другие.

– Например?

– Например, лейтенант.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что среди цыган тоже бывают лейтенанты?

– Кто знает, может, и бывают.

– Ну, уж это ты врешь, – с уверенностью заявил председатель. – Ордена и медали еще можно личным геройством заслужить, а чтобы лейтенанта заработать – для этого одного геройства мало. Тут надо, брат, и образование иметь или по крайней мере талант. Для этого надо не цыганскую голову на плечах иметь.

Совсем тихим голосом цыган поинтересовался: – Почему же? У цыган голова тоже круглая.

– Это ты мне не объясняй. Дружба народов, знаю… Не о том речь. У цыган в голове всю жизнь только и было, как бы половчее честного человека обмануть, а этой одной науки на войне, как ты сам должен знать, еще мало. В разведке эта наука, понятно, еще могла тебе службу сослужить и даже помочь заработать один-два ордена, а вот чтобы в бою командовать, тут совсем другая наука нужна.

И Тимофей Ильич ушел на свое место за стол, довольный, что ему наконец удалось подобрать подходящее объяснение, почему наградам цыгана посчастливилось несколько притушить блеск его медалей. Из-за стола он победоносно поглядывал на цыгана и бухгалтера.

Бухгалтер не замедлил оценить его находчивость:

– Да, это тебе не у наковальни плясать.

– И не присваивать чужое, – в тон ему добавил цыган.

– Но-но! – угрожающе повысил голос бухгалтер.

Цыган на него и внимания не обратил. Он обращался к председателю:

– Один раз ты уже ошибся, А что будет, если ошибешься и во второй раз?

Переглянувшись с бухгалтером, председатель пообещал:

– Если я совершу эту ошибку, то вот тебе мое слово: прикажу заплатить деньги за твои лопаты – и дело с концом.

Цыган покачал головой:

– Одного твоего слова мало.

Тимофей Ильич искренне возмутился:

– Отказываешься верить председателю колхоза?

– Ему-то я верю, да вдруг он опять скажет, что для пользы колхоза не запрещается и обмануть?

– Этого я не говорил. Я говорил по-другому. Ну если мало тебе моего честного слова, то можно и при свидетелях. Вот тебе уже свидетель номер один, – Тимофей Ильич повел рукой в сторону бухгалтера. – Подходит?

– Нет! – кратко сказал цыган.

– А… Ну, если не хочешь, то вот тебе другой свидетель, – и председатель повел рукой в сторону Клавдии.

– Если эта женщина согласится, то тогда и я, пожалуй, согласен.

И, поворачиваясь, цыган в упор взглянул на Клавдию. До этого она не видела его лица. Разговаривая с председателем, он стоял к ней спиной и только иногда немного поворачивался, так что она видела его острую кудрявую бородку. Теперь же она встретилась с его взглядом. И Клавдии вдруг показалось, что он заглянул своими ярко-черными глазами прямо ей в душу.

– Слышишь, Пухлякова, эта борода пожелала тебя свидетельницей иметь, – насмешливо сказал Тимофей Ильич. – Нам он, получается, не доверяет, а вот ты ему, должно быть, приглянулась. Чем-то ему понравилась. Постой, куда же ты? – закричал он, привставая со стула.

Но Клавдия уже не слышала.

Она не помнила, как открыла дверь и мимо удивленной девушки-счетовода бросилась вниз по ступенькам правления. Накудрявленная девушка и другие сотрудники бухгалтерии прилипли к окнам. Еще никто не видел, чтобы Клавдия Пухлякова ретировалась из кабинета председателя колхоза подобным способом. Обычно всегда он, едва заметив ее мелькнувший в окне силуэт, через другой ход спасался на задний двор и отсиживался там в гараже до той минуты, пока шофер не возвращался из разведки с известием, что гроза в образе этой женщины прошла и скрылась за станицей, за холмами.

Опомнилась Клавдия и смогла взглянуть на свое поведение как бы со стороны уже на береговой тропинке, наторенной сквозь заросли репейника вдоль Дона из станицы в хутор. Почему-то она избрала не верхнюю, горовую дорогу, где ее за четверть часа могла подвезти домой любая попутная машина, а эту глухую пешеходную стежку. Сбежала со станичного крутогорья, как от погони.

И вообще это ее бегство из кабинета председателя должно было показаться всем до крайности нелепым. Клавдия вспомнила, как округлились изумрудные глаза на личике у этой девочки. Страшно должен был удивиться и сам председатель, который, конечно, при появлении Клавдии в правлении не мог не догадаться, что неспроста она проделала сегодня свой путь из хутора в станицу.

И вот теперь она неизвестно почему возвращается в хутор, не раскрыв даже рта для разговора, к которому готовилась не один день. Что она скажет на ферме другим свинарям и свинаркам? Скажет, что зерно и дерть так по-прежнему и будут уплывать налево?.

И чего она так испугалась? Неужели она всю свою жизнь так и будет бояться цыган и каждый из них всегда будет внушать ей панический страх, будто он непременно должен принести ей несчастье, что-нибудь над ней сделать или же что-то у нее отнять? Глупые детские страхи! И этот цыган совсем не такой страшный. Даже наоборот, он довольно красивый мужчина, с добрыми, словно бы чем-то опечаленными глазами, и с Тимофеем Ильичом он разговаривал рассудительно, ни разу не повысив голос. Между тем у него были все основания повысить голос и даже стукнуть по столу кулаком. На его месте Клавдия так бы и поступила. Обидели человека, да еще и насмехаются. Особенно бухгалтер, который так все время и вьется вокруг председателя, как уж, так и нашептывает ему на ухо, что похитрее сказать да как погаже ответить.

А ведь Клавдия очень хорошо знала, что нужно сказать этому бухгалтеру про дерть и зерно, чтобы он еще побыстрее завертелся, как настоящий уж, когда ему наступят на хвост каблуком. Знала, что сказать, и собиралась сделать это в присутствии председателя – и не сказала. Вместо этого убегает прочь по тропинке вдоль Дона. Еще немного, и сердце, разорвав кофту, выскочит на свободу.

Успокаиваясь, она пошла медленнее, подставляя лицо и грудь ветру, тянувшему из-за Дона. Узкая тропинка исчезала впереди в кустах репейника, появляясь из них на пригорках. Жесткие, уже затвердевающие к осени репьи кусали за ноги.

Мягкий, предупреждающий звонок велосипеда за спиной заставил ее сойти с тропинки. Велосипедист в развевающемся от ветра пиджаке быстро промчался мимо нее и, проехав еще немного вперед, вдруг остановился. Соскакивая с велосипеда и придерживая его за руль, он повернул к Клавдии голову с черной кудрявой бородкой, и она сразу узнала того цыгана. Она оказалась наедине с ним. Ни впереди, ни позади на тропинке никого не было.

Описав полукруг прямо по кустам репейника, он подошел к Клавдии и сказал, протягивая ей руку:

– Это вы? А председатель потом вас искал. Спасибо, что хоть вы заступились. Будем знакомы, меня зовут Будулаем.

Еще в кабинете у председателя Клавдия обратила внимание, что говорит он по-русски совсем чисто. Странно, что теперь, вблизи от него она не испытывала никакого страха. Он дружелюбно смотрел на нее и улыбался, обнажая белые зубы. Ничего пугающего не было в его лице, не портила его и эта небольшая бородка. Что ж поделаешь, если эти люди все еще не могут отвыкнуть носить бороды! Значит, такой у них обычай.

И все же от растерянности она ничего не сказала ему в ответ, не назвала даже своего имени, а только позволила ему пожать руку. Его рукопожатие было бережным и коротким.

– Но все-таки и ваше заступничество не помогло, – не столько с обидой, сколько с веселым огорчением сказал он, не замечая растерянности Клавдии. – Отказался от своего честного слова и после того, как заставил меня показать ему свой военный билет. Ну, хорош у вас председатель! Не хотелось, а, видно, придется пожаловаться на него в райком. Вы мне не скажете, сколько еще осталось до райцентра?

– Через наш хутор проедете, а там, мы считаем, не больше шести километров, – обретая дар речи, ответила Клавдия.

– Спасибо. До свидания.

И, вскочив на велосипед, вскоре скрылся за первым поворотом тропинки, оставив ее наедине с запоздалым раскаянием, что она так холодно обошлась с этим человеком. Не растолковала ему даже, что ехать до районной станицы все время нужно низом, по-над виноградными садами, и никуда не сворачивать, еле выдавила из себя два слова… А он ничем не заслужил подобного обращения. И в правлении разговаривал с председателем культурно, за справедливость стоял, и здесь не стал набиваться на более близкое знакомство, а только вежливо поблагодарил ее, спросил о дороге и уехал.

Так что ж, что он цыган? И наружностью он ничуть не хуже других мужчин. Ему даже идет эта, конечно непривычная для Клавдии, бородка. Ей давно уже пора отбросить все свои никчемные страхи.

И впоследствии она вспоминала об этой встрече не иначе как с угрызениями совести. Впрочем, вскоре она, вероятно, и совсем бы забыла о своем мимолетном знакомстве с цыганом, если бы ей не напомнила об этом Лущилиха.

Как всегда, она наведалась к Клавдии в вечер того дня, когда лучшим свинарям и свинаркам на ферме выдавали в порядке дополнительной оплаты поросят. У Клавдии почти не проходило месяца, чтобы она не получала одного, а то и двух поросят. Привезла она и на этот раз из-за Дона, куда на лето переправляли из хутора свиней, месячного поросенка.

– Я, Клавочка, за тобой просто ужас как соскучилась! – переступая порог дома Клавдии, говорила Лущилиха. – Ты, считай, там, за Доном, целое лето как в ссылке живешь, все Америку догоняешь… А нонче слышу, на вашем краю хутора поросеночек визжит. Значит, думаю, наша передовая колхозница теперь дома. Дай, думаю, хоть одним глазком взгляну на нее. – Она по-родственному звонко расцеловала Клавдию в обе щеки. – А у меня для тебя, Клавочка, новостей, новостей!..

И, усаживаясь без приглашения, закрывая широкой сборчатой юбкой табурет, она не по-старушечьи зоркими глазами вглядывалась, какое впечатление произведут ее новости на Клавдию. Бабка Лущилиха не сомневалась, что Клавдия не сможет остаться к ним безразличной.

Еще бы ей остаться безразличной! По точным сведениям, принесенным Лущилихой, тот самый цыган, которого так ловко обманул председатель колхоза, оказался не таким-то простым цыганом. Из правления он нашел дорогу прямо в райком, и на другой же день туда вызвали Тимофея Ильича. Лущилиха имела сведения об этом от двоюродного племянника, что возил на «Победе» самого секретаря райкома. Вчера племянник попутно заехал к ней порожняком на полчаса, она угостила его ладанным вином, и он разговорился. Прогостевал не полчаса, а целых два.

К тому часу, когда председателя колхоза вызвали в райком, племянник Лущилихи как раз зашел к секретарю райкома Ивану Дмитриевичу Еремину узнать, поедут они сегодня после обеда в командировку по колхозам района или нет, и все, что происходило в кабинете у секретаря, видел своими глазами. В ожидании, когда Иван Дмитриевич освободится, присел на уголочек дивана и весь его разговор с Тимофеем Ильичом и с цыганом слышал слово в слово…

Когда председатель колхоза Тимофей Ильич Ермаков вошел к секретарю райкома, у того в кабинете уже был цыган. Нашлись добрые люди, указали ему дорогу прямо в райком. Увидев цыгана у секретаря, председатель сразу потускнел и небрежно буркнул:

– А, это ты, борода…

Цыган промолчал, сидя сбоку письменного стола секретаря райкома на стуле.

Секретарь Иван Дмитриевич Еремин встретил председателя с улыбочкой, вышел из-за стола, протянул руку.

– Давненько, Тимофей Ильич, не виделись… А вы разве не знакомы? – с удивлением спросил он, указывая глазами на цыгана.

Пришлось председателю подать руку и цыгану.

– Немного.

Цыган ничего, пожал ему руку. Тогда секретарь потушил на лице улыбочку и сразу же огорошил председателя:

– Ну, а если знакомы, то тогда и совсем хорошо. Как ты, Тимофей Ильич, располагаешь: лопаты вернуть или же деньгами за них расплатиться?

Тимофей Ильич коротко взглянул на цыгана и покраснел так, что наголо бритая голова у него стала как бурак.

– Вы, Иван Дмитриевич, должно быть, не совсем в курсе. – И он тут же подошел к большой карте, занимавшей всю стену в кабинете у секретаря райкома. – Вот нашего колхоза земля. Она, эта несчастная кобыла, где упала? У кургана? – не оборачиваясь, через плечо спросил он у цыгана.

Подошел к карте и цыган. Все трое остановились у стены.

– Нет, она только стала проходить мимо него и легла.

Тимофей Ильич обрадованно переспросил:

– Ты этот факт лично подтверждаешь?

– Лично, – спокойно ответил цыган.

– Ну, тогда тебе и никакой райком не сможет помочь. Как это поется… «Понапрасну, Ваня, ходишь, понапрасну ножки бьешь…»

Тут секретарь райкома перебил председателя:

– Почему?

– Да потому что, дорогой Иван Дмитриевич, до Володина кургана, как вы знаете, нашего колхоза земля, а за курганом – уже «Труженика». Раз она, перейдя этот курган, упала, мы за нее уже не ответчики. Вот если бы она на нашей земле пожелала упасть, то тогда бы другое дело.

И он уже взялся за свою соломенную шляпу, но секретарь придержал его за локоть:

– Не спеши, Тимофей Ильич. Давай теперь послушаем, что скажет твой приятель.

– Черт ему приятель! – поворачиваясь к цыгану боком, отрезал Тимофей Ильич, за что секретарь райкома тут же наградил его сердитым взглядом.

Назад к карточке книги "Цыган"

itexts.net

Читать онлайн "Цыган" автора Калинин Анатолий Вениаминович - RuLit

Анатолий Калинин Цыган

Когда по самому лезвию степи, по дальнему синему пределу ее, вымытому дождем, то ли одинокое облачко проскользнет, то ли шатер на колесах. И — нет его. А может быть, и не было совсем.

Все знали, что Клавдия Пухлякова не боится ни бога, ни самого председателя колхоза. Недаром Тимофей Ильич Ермаков, объезжая хозяйство колхоза, всегда старался стороной прошмыгнуть на «Победе» мимо свинофермы четвертой бригады. Тимофей Ильич объяснял это себе тем, что на ферме и без его вмешательства дела идут хорошо, не признаваясь, что на самом деле ему не хочется лишний раз встретиться там с Пухляковой.

Если же ему все-таки не удавалось незаметно проскользнуть, он должен был приготовиться принять от Клавдии на свою голову сразу весь тот залп не особенно приятных слов и выражений, что она приберегла для него за неделю. И можно было не сомневаться, что она не забудет ни одной из тех мелочей, которые с такой охотой забыл бы Тимофей Ильич.

Голос у Клавдии был громкий, его издали можно было угадать, когда хуторские женщины, собираясь вечером на посиделки, запевали: «Конь боевой с походным вьюком…» Председательская «Победа», отъехав от фермы, уже заворачивала за угол свинарника, а в уши Тимофея Ильича все еще толкались летящие вдогонку слова, что, кабы он не заливал с утра глаза, он бы видел, что только одна половина предназначенной свиноматкам дерти попадает из амбара на ферму, а другая половина уплывает налево. Одну подводу везут на свинарник, а другую — во двор к главному бухгалтеру или к старшему кладовщику. Председателю нелишне бы поинтересоваться, на каких харчах подрастают у них в катухах сразу по два и по три кабанчика.

Между тем при взгляде на Клавдию Пухлякову никто не мог бы сказать, что у нее такой характер. Скромная, красивой наружности женщина, с тихими серыми глазами. Можно было поклясться, что прячется где-то в самой глубине этих глаз затаенная печаль. И все лицо Клавдии с того дня, как ей принесли «похоронную» о муже, убитом под Таганрогом, как будто было задернуто дымкой.

Но стоило всего лишь один раз услышать, как достается от нее председателю, чтобы тут же и согласиться с общеизвестным утверждением о тихих омутах, в которых водятся черти. Главный бухгалтер колхоза никак иначе и не называл Клавдию Пухлякову за глаза, как сатаной в юбке. В глаза он предпочитал величать ее Клавдией Петровной.

Тем более странным могло показаться, что есть, оказывается, вещи, которые заставляют бледнеть и эту женщину. И совсем удивительным должно было показаться, что боится она тех самых вещей, к которым давно уже со снисходительным презрением относятся самые маленькие дети. Во-первых, достаточно было произнести при Клавдии слово «цыгане», чтобы она тут же неузнаваемо изменилась в лице, стала непохожей на себя. При известии, что поблизости от хутора появились цыганские шатры, она, судя по ее поведению, не только сама начинала испытывать суеверный страх, но и панически боялась за своих детей-двойняшек: за девочку и мальчика, столь же черноголового и кудрявого, сколь белоголовой и кудрявой была его сестренка. Клавдия немедленно зазывала их с улицы в дом и, пока стояли за хутором шатры, строжайше запрещала им бегать вместе с другими ребятишками на выгон.

Свирепых племенных хряков не боялась, бесстрашно заходила к ним в загон и умела усмирить их, когда они начинали пороть друг друга клыками, а тут трепетала, как сухой лист на вербе под ветром.

Во-вторых, весь хутор терялся в догадках о причине той власти, которую с некоторых пор приобрела над Клавдией самая вздорная из здешних старух — Лущилиха. Стоило лишь этой старухе, от которой давно уже отвернулись другие люди, прийти к Клавдии и в разговоре нечаянно напомнить: «А ты не забыла, Клава, как мы с тобой хоронились в кукурузе от немецкой бомбежки?..» — и грозная для самого председателя Клавдия внезапно добрела и непременно спешила чем-нибудь порадовать ее. Чаще всего Лущилиха уходила от нее с поросенком, полученным Клавдией на ферме за хорошую работу.

Люди терялись в догадках о причинах такой щедрости Клавдии еще и потому, что до войны, пожалуй, ни к кому другому в хуторе не относилась она с такой откровенной враждебностью, как к Лущилихе и ее мужу. Не могла простить им и при случае всегда напоминала публично, что до коллективизации держали они самый большой в хуторе виноградный сад на четыре тысячи донских чаш-кустов, а когда началась коллективизация, вдруг распродали все свое движимое и недвижимое имущество и куда-то бежали из хутора налегке, чтобы много лет спустя приехать обратно. Не прощала Клавдия мужу Лущилихи, что он, еще совсем моложавый, крепкий дед, по возвращении в хутор не пошел работать в колхоз, а, отделываясь ссылкой на слабое здоровье, подряжается складывать из камня-ракушечника большие скотные сараи и дома, откладывая в сундук тысячи. Не прощала и старухе ее длинного языка, осведомленности обо всем, что случалось и чего не случалось в хуторе. У нее можно было получить самые точные сведения даже о том, какой парень какие слова говорил своей девушке под яром не далее как вчера и как они там миловались друг с дружкой.

www.rulit.me

Читать онлайн книгу «Цыган» бесплатно — Страница 1

Анатолий Калинин

Цыган

Часть первая

Иногда по самому лезвию степи, по дальнему синему пределу ее, вымытому дождем, то ли одинокое облачко проскользнет, то ли шатер на колесах. И — нет его. А может быть, и не было совсем.

Все знали, что Клавдия Пухлякова не боится ни бога, ни самого председателя колхоза. Недаром Тимофей Ильич Ермаков, объезжая хозяйство колхоза, всегда старался стороной прошмыгнуть на «Победе» мимо свинофермы четвертой бригады. Тимофей Ильич объяснял это себе тем, что на ферме и без его вмешательства дела идут хорошо, не признаваясь, что на самом деле ему не хочется лишний раз встретиться там с Пухляковой.

Если же ему все-таки не удавалось незаметно проскользнуть, он должен был приготовиться принять от Клавдии на свою голову сразу весь тот залп не особенно приятных слов и выражений, что она приберегла для него за неделю. И можно было не сомневаться, что она не забудет ни одной из тех мелочей, которые с такой охотой забыл бы Тимофей Ильич.

Голос у Клавдии был громкий, его издали можно было угадать, когда хуторские женщины, собираясь вечером на посиделки, запевали: «Конь боевой с походным вьюком…» Председательская «Победа», отъехав от фермы, уже заворачивала за угол свинарника, а в уши Тимофея Ильича все еще толкались летящие вдогонку слова, что, кабы он не заливал с утра глаза, он бы видел, что только одна половина предназначенной свиноматкам дерти попадает из амбара на ферму, а другая половина уплывает налево. Одну подводу везут на свинарник, а другую — во двор к главному бухгалтеру или к старшему кладовщику. Председателю нелишне бы поинтересоваться, на каких харчах подрастают у них в катухах сразу по два и по три кабанчика.

Между тем при взгляде на Клавдию Пухлякову никто не мог бы сказать, что у нее такой характер. Скромная, красивой наружности женщина, с тихими серыми глазами. Можно было поклясться, что прячется где-то в самой глубине этих глаз затаенная печаль. И все лицо Клавдии с того дня, как ей принесли «похоронную» о муже, убитом под Таганрогом, как будто было задернуто дымкой.

Но стоило всего лишь один раз услышать, как достается от нее председателю, чтобы тут же и согласиться с общеизвестным утверждением о тихих омутах, в которых водятся черти. Главный бухгалтер колхоза никак иначе и не называл Клавдию Пухлякову за глаза, как сатаной в юбке. В глаза он предпочитал величать ее Клавдией Петровной.

Тем более странным могло показаться, что есть, оказывается, вещи, которые заставляют бледнеть и эту женщину. И совсем удивительным должно было показаться, что боится она тех самых вещей, к которым давно уже со снисходительным презрением относятся самые маленькие дети. Во-первых, достаточно было произнести при Клавдии слово «цыгане», чтобы она тут же неузнаваемо изменилась в лице, стала непохожей на себя. При известии, что поблизости от хутора появились цыганские шатры, она, судя по ее поведению, не только сама начинала испытывать суеверный страх, но и панически боялась за своих детей-двойняшек: за девочку и мальчика, столь же черноголового и кудрявого, сколь белоголовой и кудрявой была его сестренка. Клавдия немедленно зазывала их с улицы в дом и, пока стояли за хутором шатры, строжайше запрещала им бегать вместе с другими ребятишками на выгон.

Свирепых племенных хряков не боялась, бесстрашно заходила к ним в загон и умела усмирить их, когда они начинали пороть друг друга клыками, а тут трепетала, как сухой лист на вербе под ветром.

Во-вторых, весь хутор терялся в догадках о причине той власти, которую с некоторых пор приобрела над Клавдией самая вздорная из здешних старух — Лущилиха. Стоило лишь этой старухе, от которой давно уже отвернулись другие люди, прийти к Клавдии и в разговоре нечаянно напомнить: «А ты не забыла, Клава, как мы с тобой хоронились в кукурузе от немецкой бомбежки?..» — и грозная для самого председателя Клавдия внезапно добрела и непременно спешила чем-нибудь порадовать ее. Чаще всего Лущилиха уходила от нее с поросенком, полученным Клавдией на ферме за хорошую работу.

Люди терялись в догадках о причинах такой щедрости Клавдии еще и потому, что до войны, пожалуй, ни к кому другому в хуторе не относилась она с такой откровенной враждебностью, как к Лущилихе и ее мужу. Не могла простить им и при случае всегда напоминала публично, что до коллективизации держали они самый большой в хуторе виноградный сад на четыре тысячи донских чаш-кустов, а когда началась коллективизация, вдруг распродали все свое движимое и недвижимое имущество и куда-то бежали из хутора налегке, чтобы много лет спустя приехать обратно. Не прощала Клавдия мужу Лущилихи, что он, еще совсем моложавый, крепкий дед, по возвращении в хутор не пошел работать в колхоз, а, отделываясь ссылкой на слабое здоровье, подряжается складывать из камня-ракушечника большие скотные сараи и дома, откладывая в сундук тысячи. Не прощала и старухе ее длинного языка, осведомленности обо всем, что случалось и чего не случалось в хуторе. У нее можно было получить самые точные сведения даже о том, какой парень какие слова говорил своей девушке под яром не далее как вчера и как они там миловались друг с дружкой.

Для этого Лущилиха разбросает у своего двора под яром полдюжины круглых пиленых чурбаков, выждет, пока гуляющие вечером молодые парочки набредут на них и присядут отдохнуть, а сама подлезет у себя во дворе к плетню и, стоя на четвереньках, не дыша, слушает. Наутро весь хутор знает, кто с кем целовался. «Ей еще будет, что трухлявый плетень подломится и она спикирует с яра прямо в Дон», — предсказывала Клавдия.

И вдруг она, что называется, прикусила язык. Совсем не слышно стало, чтобы она высказывалась о Лущилиных с такой неприязнью, как прежде. Ни одного худого слова по адресу Лущилиных теперь нельзя было вытянуть из уст Клавдии. Если же ей приходилось слышать, как в ее присутствии начинали ругать их другие женщины, она помалкивала. Нет, она не заступалась за Лущилиху, но и не спешила присоединиться к тем разговорам, которые прежде начинала первая.

В довершение ко всему стали замечать, что взаимоотношения Клавдии с бабкой Лущилихой перешли в некое подобие дружбы. Во всяком случае, теперь старуха, завидев идущую навстречу Клавдию, не спешила улизнуть в первую калитку, а, наоборот, торопилась к ней на своих ногах-тумбах:

— Доброго здоровьица, Клава! А я уже соскучилась за тобой. Как раз сегодня собиралась зайти.

Никто не видел, чтобы Клавдия при этом тоже расцветала улыбкой, но и не замечали, чтобы она протестовала против таких словоизлияний. Чаще женщины видели, как потом Лущилиха, уцепившись за рукав Клавдии, провожала ее и они вместе скрывались за дверью ее дома. И все знали, что через час старуха непременно появится из калитки Клавдии с поросенком в мешке или же с ведром зерна, заработанного Клавдией в колхозе.

Казалось, только для того и старается она так на ферме, ухаживая за свиноматками и хряками, чтобы Лущилины на старости лет ни в чем не испытывали недостатка. Не из христианского же милосердия сменила Клавдия свой гнев на милость. Всем в хуторе было известно, что ни в господа бога, ни в его архангелов она никогда не верила и вряд ли уже поверит. Не поверила она в них и тогда, когда получила «похоронную» о муже и предприимчивый попик из станицы решил наведаться по этому случаю к ней в дом, чтобы отслужить панихиду. Ни слова не говоря, Клавдия взяла его за рукав и вывела за калитку.

От ответов на вопросы, какими же все-таки средствами Лущилихе удалось разжалобить ее сердце, Клавдия уклонялась. И от насмешек по поводу ее страхов перед цыганами отговаривалась:

— Я ими с детства напуганная. Меня маленькую одна цыганка чудок не украла.

— Что-то раньше мы не примечали за тобой этой страсти, — говорили женщины.

— Нет, я их всегда боялась, — твердо отвечала Клавдия.

Люди посмеивались и склонны были простить ей эту причуду.

К тому же еще не выветрились у них из памяти рассказы, что цыгане любят воровать детей и потом учат их просить милостыню. А после гибели мужа на войне у Клавдии Пухляковой только и осталось всей радости в жизни — дети. Вот и не надышится на них и начинает метаться, прячет их, как наседка, едва лишь цыгане раскинут за хутором свои палатки. И хотя со временем ее дети-двойняшки уже превратились в парня и девушку и «украсть» кого-нибудь из них было бы не так просто, строжайший материнский запрет по-прежнему оставался для них в силе. Пока стояли шатры на бугре, они не смели отлучаться из дому.

Люди снисходительно посмеивались, по собственному опыту зная, что почти у каждого человека есть своя слабость.

Но, как это бывает, с тем, чего хотел бы избежать человек, жизнь и спешит познакомить его в первую очередь. После одного случая страхи Клавдии, над которыми она со временем уже не прочь была и сама посмеяться, вспыхнули с новой силой.

На попутной машине она из хутора, где жила, приехала в станицу, где находилось правление колхоза. Председатель уже третий месяц стороной объезжал свиноферму, и Клавдия решила сама нагрянуть к нему, чтобы окончательно выяснить, каким образом на коротком, всего восьмикилометровом, пути от амбара до фермы исчезает половина зерна и дерти. И как, по мнению Тимофея Ильича, свинари и свинарки могут после этого отвечать за приплод и привес закрепленных за ними свиноматок и поросят.

Если не удастся сегодня же окончательно решить этот наболевший вопрос, Клавдия прямо из правления махнет без пересадки в район к прокурору. А там председатель хочет, пусть на мягком лимузине едет отчитываться, а хочет, пусть идет по дорожке пешком. Если он и дальше согласен смотреть на расхитителей сквозь пальцы, то другие уж насмотрелись, хватит. Не здесь, так в другом месте Клавдия выведет их на чистую воду.

С этим настроением она и поднималась по ступенькам в правление. Перед дверью с золоченой табличкой «Председатель колхоза» ее попыталась было задержать девушка-счетовод, вся накудрявленная, как новорожденный белый барашек:

— Тимофей Ильич занят. У него люди.

Но Клавдия так сверкнула на нее из-под надвинутого на лоб платка глазами, что девушка тут же махнула рукой:

— Проходите.

Клавдию здесь знали. Открыв дверь с табличкой, она убедилась, что девушка ее не обманула. В кабинете у председателя действительно были люди. Сам Тимофей Ильич сидел на своем месте в углу под большой картой земельных угодий колхоза, между тумбами письменного стола были видны его черные сапоги. Сбоку от него, опираясь растопыренными пальцами обеих рук о край стола и вкрадчивым движением подавшись к Тимофею Ильичу, стоял бухгалтер колхоза. Третьего человека в кабинете Клавдия не смогла угадать, потому что он стоял перед столом председателя спиной к двери. И вообще этот черноволосый мужчина в синем костюме был, кажется, ей незнаком. Она не помнила, чтобы у кого-нибудь из местных мужчин были такие же черные, до синевы, волосы. И голос этого человека, глуховатый, густой и как будто смягченный усталостью, она слышала впервые.

— Так не отдашь? — спрашивал он председателя колхоза.

Тимофей Ильич, откидываясь на спинку стула, в свою очередь спрашивал у него:

— Мы с тобой этот обмен договором оформили?

— Оформили.

— Полюбовно?

— Полюбовно.

— Так что же ты теперь от меня хочешь?

Черноволосый махнул рукой:

— Договор — бумага. Через час кобыла пала.

При этих словах бухгалтер, не отрывая рук от края стола, с живостью извернулся в его сторону всем телом:

— Где?

— Как только доехали на ней до того хутора, что под бугром, она и легла.

Бухгалтер так и повернулся на каблуках вокруг своей оси и, обхватывая живот руками, бросился к противоположной стене.

— Ой, ратуйте, люди добрые! В кои веки нашелся человек: цыгана обманул!

— Я вижу, тут у вас не один жулик, — с презрением в глуховатом, мягком голосе сказал черноволосый мужчина.

Теперь Клавдия уже догадалась, о чем шел разговор. Она уже слышала об этой истории. Еще недели две назад кладовщик Федор Демин, отпуская ей обрат для поросят, с веселым хохотом рассказывал, как недавно отличился их председатель. Никому до этого не удавалось надуть цыган, а ему удалось. Цыгане разбили на станичном выгоне свои шатры и пришли к Тимофею Ильичу с предложением обменять полтысячи лопат на хорошую лошадь. У них, оказывается, одна лошадь только что пала в упряжке, а они кочевали на постоянное местожительство в соседний район, чтобы кузнечить там и работать конюхами в колхозе. Тимофей Ильич согласился и отдал им за лопаты ту самую кобылу, что зимой на Дону провалилась в прорубь. С той поры у нее стали чахнуть все внутренности, хотя по виду она оставалась все такой же исправной лошадью. Ее уже назначили под нож, когда подвернулись цыгане.

Тимофей Ильич договорился с ними по всем правилам. Недоуздок передавал главному цыгану честь по чести, из полы в полу. А как только цыгане отъехали от станицы, она возьми и грохнись об землю сразу со всех четырех ног…

И, недоумевая, почему это Клавдия не только не разделяет его веселья, а, совсем наоборот, как-то даже потускнела, кладовщик Федор Демин с сердцем сплюнул:

— Тю, дуреха! Да ты, никак, опять цыган испугалась?.. То-то я вижу, вся изменилась с лица. Вот дура так дура, чисто малое дите. Да уже и малые дети их перестали бояться. Мой пацан как увидит шатры за станицей, так и торчит там с утра до вечера. Теперь не цыган надо бояться, а водородной бомбы! — И он опять захохотал, закрутил головой. — Нет, ты только подумай, самим цыганам сумел полумертвую кобылу всучить! А еще говорят и пишут в нашей районной газетке «Советский Дои», что наш председатель — плохой хозяин.

Знала бы Клавдия, что ожидает ее за дверью с табличкой «Председатель колхоза», ни за что не пренебрегла бы предупреждением накудрявленной, как барашек, девушки и повернула от двери обратно. Но было поздно, она уже вошла в кабинет, уже и Тимофей Ильич успел ее заметить и кивком головы дал понять, что ей придется подождать, пока он освободится. При этом он не прерывал своего разговора с цыганом:

— Но-но, ты меня жуликом не величай, ищи жуликов где-нибудь в другом месте!.

Бухгалтер ввернул:

— За это можно и статью припаять. Как за клевету.

— Что такое жулик? — глубокомысленно спросил председатель. И сам же ответил: — Это тот, кто для своей личной выгоды старается с другого человека семь шкур спустить. А я не лично для себя, для колхоза беспокоюсь. Вон хоть у этой женщины спроси, она за колхоз кому угодно горло перервет, Как ты, Клавдия Петровна, считаешь?.

Еще этого ей недоставало! Но и не могла же она согласиться с тем, с чем никогда не соглашалась в жизни.

— Если, Тимофей Ильич, по правде, то надо бы эти лопаты людям вернуть.

Черноволосый мужчина полуобернулся и бросил на нее через плечо взгляд. Она не могла его заметить, потому что отвечала, не поднимая глаз от пола. А Тимофей Ильич, услышав ее слова, поморщился. Не такого ответа ожидал он от Клавдии Пухляковой.

— Что такое, между прочим, правда? Это не что-нибудь вообще. Если для колхоза польза, значит, наша правда.

Презрение и насмешка сплелись в словах цыгана:

— Ты что же, председатель, надеешься так свой колхоз поднять?

Тимофей Ильич встал за столом, выпрямился.

— Цыган меня марксизму учит?! А где ты был, борода, когда я эти штуки зарабатывал? — И с этими словами он распахнул свой пиджак.

Цыган подался вперед, всматриваясь в его награды.

— Молодец, не зря воевал. Где я был? Там же, председатель, где и ты.

И он спокойно отвернул обеими руками борта своего темно-синего пиджака, ослепив всех в комнате, в том числе и Клавдию, блеском целого, что называется, иконостаса орденов и медалей. Перед ним стыдливо потускнели медали председателя, потому что у цыгана было их неизмеримо больше и из них выступали два ордена: Красного Знамени и Славы.

Даже бухгалтер не удержался:

— Вот это ну!

А Тимофею Ильичу ничего другого не оставалось, как незаметно запахнуть пиджак, пряча более скромное серебро своих наград. Не скрывая восхищения, он вышел из-за стола, чтобы поближе рассмотреть награды на груди у цыгана.

— Так вот ты, оказывается, какой цыган! Где же ты их сразу столько заслужил?

Цыган сухо ответил:

— В разведке. Но это к делу не относится, у нас тут не вечер воспоминаний боевых друзей. Сперва отдай распоряжение, чтобы вернули лопаты, а потом уже спрашивай.

Тимофей Ильич положил руку ему на плечо:

— Погоди, с этим всегда успеется. Ты, оказывается, грамотный парень, и язык у тебя неплохо подвешен. А все-таки не можешь обуздать свою кровь. Я все же постарше тебя и по возрасту и по своему званию старшего сержанта, а ты на меня здесь кричишь и в присутствии других людей подрываешь мой авторитет. В нашем колхозе и без тебя есть кому на председателя кричать. — И Тимофей Ильич чуть заметно повел бровью в сторону двери, где стояла Клавдия Пухлякова.

Спокойным движением цыган снял его руку со своего плеча.

— Я на тебя не кричу, а вот ты действительно кричал. Если ты и с другими людьми так обращаешься, то это еще хорошо, что никто из них тебя не побил. И наши воинские звания мы тоже не будем здесь разбирать. Не место.

С беспокойством в голосе Тимофей Ильич спросил:

— Что ты хочешь этим сказать? Если уж начал, договаривай.

Все в колхозе знали, что Тимофей Ильич, не лишен был тщеславия и гордился, что на фронте от рядового дослужился до старшего сержанта. Звание хотя и не высокое, но без пяти минут офицер.

Все так же спокойно цыган ответил:

— Ничего такого я не хочу сказать. Старший сержант — хорошее звание. Но есть и другие.

— Например?

— Например, лейтенант.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что среди цыган тоже бывают лейтенанты?

— Кто знает, может, и бывают.

— Ну, уж это ты врешь, — с уверенностью заявил председатель. — Ордена и медали еще можно личным геройством заслужить, а чтобы лейтенанта заработать — для этого одного геройства мало. Тут надо, брат, и образование иметь или по крайней мере талант. Для этого надо не цыганскую голову на плечах иметь.

Совсем тихим голосом цыган поинтересовался: — Почему же? У цыган голова тоже круглая.

— Это ты мне не объясняй. Дружба народов, знаю… Не о том речь. У цыган в голове всю жизнь только и было, как бы половчее честного человека обмануть, а этой одной науки на войне, как ты сам должен знать, еще мало. В разведке эта наука, понятно, еще могла тебе службу сослужить и даже помочь заработать один-два ордена, а вот чтобы в бою командовать, тут совсем другая наука нужна.

И Тимофей Ильич ушел на свое место за стол, довольный, что ему наконец удалось подобрать подходящее объяснение, почему наградам цыгана посчастливилось несколько притушить блеск его медалей. Из-за стола он победоносно поглядывал на цыгана и бухгалтера.

Бухгалтер не замедлил оценить его находчивость:

— Да, это тебе не у наковальни плясать.

— И не присваивать чужое, — в тон ему добавил цыган.

— Но-но! — угрожающе повысил голос бухгалтер.

Цыган на него и внимания не обратил. Он обращался к председателю:

— Один раз ты уже ошибся, А что будет, если ошибешься и во второй раз?

Переглянувшись с бухгалтером, председатель пообещал:

— Если я совершу эту ошибку, то вот тебе мое слово: прикажу заплатить деньги за твои лопаты — и дело с концом.

Цыган покачал головой:

— Одного твоего слова мало.

Тимофей Ильич искренне возмутился:

— Отказываешься верить председателю колхоза?

— Ему-то я верю, да вдруг он опять скажет, что для пользы колхоза не запрещается и обмануть?

— Этого я не говорил. Я говорил по-другому. Ну если мало тебе моего честного слова, то можно и при свидетелях. Вот тебе уже свидетель номер один, — Тимофей Ильич повел рукой в сторону бухгалтера. — Подходит?

— Нет! — кратко сказал цыган.

— А… Ну, если не хочешь, то вот тебе другой свидетель, — и председатель повел рукой в сторону Клавдии.

— Если эта женщина согласится, то тогда и я, пожалуй, согласен.

И, поворачиваясь, цыган в упор взглянул на Клавдию. До этого она не видела его лица. Разговаривая с председателем, он стоял к ней спиной и только иногда немного поворачивался, так что она видела его острую кудрявую бородку. Теперь же она встретилась с его взглядом. И Клавдии вдруг показалось, что он заглянул своими ярко-черными глазами прямо ей в душу.

— Слышишь, Пухлякова, эта борода пожелала тебя свидетельницей иметь, — насмешливо сказал Тимофей Ильич. — Нам он, получается, не доверяет, а вот ты ему, должно быть, приглянулась. Чем-то ему понравилась. Постой, куда же ты? — закричал он, привставая со стула.

Но Клавдия уже не слышала.

Она не помнила, как открыла дверь и мимо удивленной девушки-счетовода бросилась вниз по ступенькам правления. Накудрявленная девушка и другие сотрудники бухгалтерии прилипли к окнам. Еще никто не видел, чтобы Клавдия Пухлякова ретировалась из кабинета председателя колхоза подобным способом. Обычно всегда он, едва заметив ее мелькнувший в окне силуэт, через другой ход спасался на задний двор и отсиживался там в гараже до той минуты, пока шофер не возвращался из разведки с известием, что гроза в образе этой женщины прошла и скрылась за станицей, за холмами.

Опомнилась Клавдия и смогла взглянуть на свое поведение как бы со стороны уже на береговой тропинке, наторенной сквозь заросли репейника вдоль Дона из станицы в хутор. Почему-то она избрала не верхнюю, горовую дорогу, где ее за четверть часа могла подвезти домой любая попутная машина, а эту глухую пешеходную стежку. Сбежала со станичного крутогорья, как от погони.

И вообще это ее бегство из кабинета председателя должно было показаться всем до крайности нелепым. Клавдия вспомнила, как округлились изумрудные глаза на личике у этой девочки. Страшно должен был удивиться и сам председатель, который, конечно, при появлении Клавдии в правлении не мог не догадаться, что неспроста она проделала сегодня свой путь из хутора в станицу.

И вот теперь она неизвестно почему возвращается в хутор, не раскрыв даже рта для разговора, к которому готовилась не один день. Что она скажет на ферме другим свинарям и свинаркам? Скажет, что зерно и дерть так по-прежнему и будут уплывать налево?.

И чего она так испугалась? Неужели она всю свою жизнь так и будет бояться цыган и каждый из них всегда будет внушать ей панический страх, будто он непременно должен принести ей несчастье, что-нибудь над ней сделать или же что-то у нее отнять? Глупые детские страхи! И этот цыган совсем не такой страшный. Даже наоборот, он довольно красивый мужчина, с добрыми, словно бы чем-то опечаленными глазами, и с Тимофеем Ильичом он разговаривал рассудительно, ни разу не повысив голос. Между тем у него были все основания повысить голос и даже стукнуть по столу кулаком. На его месте Клавдия так бы и поступила. Обидели человека, да еще и насмехаются. Особенно бухгалтер, который так все время и вьется вокруг председателя, как уж, так и нашептывает ему на ухо, что похитрее сказать да как погаже ответить.

А ведь Клавдия очень хорошо знала, что нужно сказать этому бухгалтеру про дерть и зерно, чтобы он еще побыстрее завертелся, как настоящий уж, когда ему наступят на хвост каблуком. Знала, что сказать, и собиралась сделать это в присутствии председателя — и не сказала. Вместо этого убегает прочь по тропинке вдоль Дона. Еще немного, и сердце, разорвав кофту, выскочит на свободу.

Успокаиваясь, она пошла медленнее, подставляя лицо и грудь ветру, тянувшему из-за Дона. Узкая тропинка исчезала впереди в кустах репейника, появляясь из них на пригорках. Жесткие, уже затвердевающие к осени репьи кусали за ноги.

Мягкий, предупреждающий звонок велосипеда за спиной заставил ее сойти с тропинки. Велосипедист в развевающемся от ветра пиджаке быстро промчался мимо нее и, проехав еще немного вперед, вдруг остановился. Соскакивая с велосипеда и придерживая его за руль, он повернул к Клавдии голову с черной кудрявой бородкой, и она сразу узнала того цыгана. Она оказалась наедине с ним. Ни впереди, ни позади на тропинке никого не было.

Описав полукруг прямо по кустам репейника, он подошел к Клавдии и сказал, протягивая ей руку:

— Это вы? А председатель потом вас искал. Спасибо, что хоть вы заступились. Будем знакомы, меня зовут Будулаем.

Еще в кабинете у председателя Клавдия обратила внимание, что говорит он по-русски совсем чисто. Странно, что теперь, вблизи от него она не испытывала никакого страха. Он дружелюбно смотрел на нее и улыбался, обнажая белые зубы. Ничего пугающего не было в его лице, не портила его и эта небольшая бородка. Что ж поделаешь, если эти люди все еще не могут отвыкнуть носить бороды! Значит, такой у них обычай.

И все же от растерянности она ничего не сказала ему в ответ, не назвала даже своего имени, а только позволила ему пожать руку. Его рукопожатие было бережным и коротким.

— Но все-таки и ваше заступничество не помогло, — не столько с обидой, сколько с веселым огорчением сказал он, не замечая растерянности Клавдии. — Отказался от своего честного слова и после того, как заставил меня показать ему свой военный билет. Ну, хорош у вас председатель! Не хотелось, а, видно, придется пожаловаться на него в райком. Вы мне не скажете, сколько еще осталось до райцентра?

— Через наш хутор проедете, а там, мы считаем, не больше шести километров, — обретая дар речи, ответила Клавдия.

— Спасибо. До свидания.

И, вскочив на велосипед, вскоре скрылся за первым поворотом тропинки, оставив ее наедине с запоздалым раскаянием, что она так холодно обошлась с этим человеком. Не растолковала ему даже, что ехать до районной станицы все время нужно низом, по-над виноградными садами, и никуда не сворачивать, еле выдавила из себя два слова… А он ничем не заслужил подобного обращения. И в правлении разговаривал с председателем культурно, за справедливость стоял, и здесь не стал набиваться на более близкое знакомство, а только вежливо поблагодарил ее, спросил о дороге и уехал.

Так что ж, что он цыган? И наружностью он ничуть не хуже других мужчин. Ему даже идет эта, конечно непривычная для Клавдии, бородка. Ей давно уже пора отбросить все свои никчемные страхи.

И впоследствии она вспоминала об этой встрече не иначе как с угрызениями совести. Впрочем, вскоре она, вероятно, и совсем бы забыла о своем мимолетном знакомстве с цыганом, если бы ей не напомнила об этом Лущилиха.

Как всегда, она наведалась к Клавдии в вечер того дня, когда лучшим свинарям и свинаркам на ферме выдавали в порядке дополнительной оплаты поросят. У Клавдии почти не проходило месяца, чтобы она не получала одного, а то и двух поросят. Привезла она и на этот раз из-за Дона, куда на лето переправляли из хутора свиней, месячного поросенка.

— Я, Клавочка, за тобой просто ужас как соскучилась! — переступая порог дома Клавдии, говорила Лущилиха. — Ты, считай, там, за Доном, целое лето как в ссылке живешь, все Америку догоняешь… А нонче слышу, на вашем краю хутора поросеночек визжит. Значит, думаю, наша передовая колхозница теперь дома. Дай, думаю, хоть одним глазком взгляну на нее. — Она по-родственному звонко расцеловала Клавдию в обе щеки. — А у меня для тебя, Клавочка, новостей, новостей!..

И, усаживаясь без приглашения, закрывая широкой сборчатой юбкой табурет, она не по-старушечьи зоркими глазами вглядывалась, какое впечатление произведут ее новости на Клавдию. Бабка Лущилиха не сомневалась, что Клавдия не сможет остаться к ним безразличной.

Еще бы ей остаться безразличной! По точным сведениям, принесенным Лущилихой, тот самый цыган, которого так ловко обманул председатель колхоза, оказался не таким-то простым цыганом. Из правления он нашел дорогу прямо в райком, и на другой же день туда вызвали Тимофея Ильича. Лущилиха имела сведения об этом от двоюродного племянника, что возил на «Победе» самого секретаря райкома. Вчера племянник попутно заехал к ней порожняком на полчаса, она угостила его ладанным вином, и он разговорился. Прогостевал не полчаса, а целых два.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

www.litlib.net

Читать Цыгане - Думбадзе Нодар Владимирович - Страница 1

Думбадзе Нодар

Цыгане

Нодар Владимирович ДУМБАДЗЕ

ЦЫГАНЕ

Рассказ

Перевод З. Ахвледиани

В Гурии цыган называют чачанами. В то же время это слово в обиходе служит синонимом плута, обманщика, хитреца. Поэтому разнесшуюся по нашему селу в июле 1943 года весть о том, что в Зенобани появились чачаны и расположились в Лашисгельской прибрежной роще, я воспринял как набат, возвещающий о нашествии разбойников.

Отправляясь на разведку неприятельского стана, я на всякий случай вооружился старым дедовским перочинным ножичком и его же кремневкой, из которой никто не стрелял и при всем желании стрелять не мог, ибо никто ни разу не удосужился водворить на место курок, оторвавшийся при последнем выстреле из этого ружья в 1905 году.

Я подкрался к лагерю пришельцев, внимательно присмотрелся к нему и увидел... моих любимцев - шумливых, веселых, смуглых цыган!

А цыгане в свою очередь так обрадовались появлению в этой глухомани, в затерянной в горах деревушке мальчика, разговаривавшего на русском языке, что чуть было тут же не усыновили меня.

Первый день ушел на разбивку лагеря, устройство кузницы, стреножение коней. А на другое утро, когда мужчины раздули мехи и приступили к ковке топоров, серпов, кос, щипцов и цепей, женское население табора - цыганские жены, сестры и дочери, одни - стройные, как стебли камыша, другие брюхатые, на последнем месяце, но все одинаково красивые и очаровательные, подхватив на руки грудных детей, сопровождаемые ватагой полуголых своих отпрысков, рассеялись по селу. Словно саранча, налетели они на сады и огороды, и не будь на месте наших гурийских женщин - ядреных как орех, великих мастериц отстаивать свое добро, - к вечеру на деревьях не осталось бы даже листьев.

- Босячки! Мошенницы! Чачанки! Хотите сожрать все сразу? Слопать все за один присест? Оставьте хоть что-нибудь на завтрашний день! набросились они на босоногих цыганок. И - странное дело - неуемные, не привыкшие к повиновению цыганки послушно ретировались с поля боя, отгоняя от деревьев и грядок распоясавшихся вконец детей.

О цыганах сказано, написано, поставлено и снято так много - к тому же под заглавием, аналогичным заглавию моего рассказа, - что ждать от меня чего-то нового не приходится. И все же о том, что произошло в нашем селе за две недели лета сорок третьего, думаю, стоит рассказать...

В то тяжелое время если не все село, то, по крайней мере, половина его была в трауре. Известно: в грузинских деревнях люди селятся по признаку фамильного родства, в них много близких, кровных родственников. И потому весть о гибели на фронте члена одной семьи несла горе и слезы чуть ли не пяти-шести другим.

Вот в таком-то облаченном в траур селе и очутились пришедшие цыгане. И надо отдать им должное: они старались свести к минимуму свое врожденное веселье, свои шумные танцы и песни, и даже привычное свое стремление прибрать к рукам что плохо лежит. Правда, порой то здесь, то там вспыхивали грузинские проклятия и цыганская ругань, но до острых конфликтов дело не доходило.

Со мной цыгане сдружились быстро. Более того, узнав, что я сирота, они всерьез предложили мне перебраться к ним в табор навсегда, - авось-де станешь когда-нибудь цыганским бароном! Но я предпочел роль "козопаса" у бабушки и ограничился функциями переводчика между сельскими и цыганскими женщинами, - разумеется, безвозмездно. Цыганки в свою очередь также безвозмездно обучали вечерами меня цыганским песням, чечетке и игре на гитаре.

Мужчины, занимавшиеся в основном торговлей сельскохозяйственной утварью, в переводчике не нуждались. Как известно, язык обмена и торговли - это тот международный общепринятый язык, с которого человечество начало свое существование и которым оно думает закончить его.

- Сынок, приведи-ка мне хорошую чачанку-гадалку, уж я отблагодарю тебя! Пусть погадает... Давно нет писем от моего Ванойи... - просила меня соседка, и я приводил к ней "хорошую" цыганку.

- Слышь, веди сюда ту самую, что гадала Аграфене. Напророчила она добрых вестей... Веди ее ко мне, за мной, знаешь ведь, не пропадет! умоляла другая, и я вел к ней "пророчицу".

И если не каждой, то доброй половине жаждущих утешения семей нашего села цыганки гарантировали возвращение в добром здравии мужей и сыновей, братьев и отцов, зятьев и нареченных... В сердца многих страждущих вселили они надежду, у многих плачущих осушили слезы горя и отчаяния, во многих остывших было очагах раздули, разожгли они огонь... А довольствовались пустяком - понюшкой табаку, парой яиц, полголовкой сыра, кусочком мчади, бутылкой "одессы", а то и просто стаканом родниковой воды.

Об одном таком "пророчестве" хочу я поведать вам.

Как-то утром зашла к нам во двор соседка Дзнеладзе и окликнула бабушку.

- Чего тебе, Нина? - отозвалась бабушка.

- Одолжи, милая, своего мальчика!

- Бери его навсегда, коли сыщешь непутевого! Мне-то толку от него что с козла молока! Целый день бездельничает с чачанами, бренчит на гитаре! А вчера привел сюда пятерых отпетых босяков, сожрали, бродяги, последнюю луковицу в огороде и последнюю черешню в саду!

- Господи! И ничего не оставили?

- Как же! Оставили горсть вшей!

- Все равно, одолжи мне мальчика!

- Да говорю же тебе: найдешь его - бери на здоровье!

Разговор этот я слышал собственными ушами, так как сидел на ветке и разыскивал спасшиеся чудом от вчерашнего набега цыганят черешни. Я спустился с дерева и предстал пред очи соседки.

- В чем дело, бабушка Нина, зачем я тебе понадобился?

- Спаси меня, сыночек! Приведи ко мне самую лучшую чачанку, пусть погадает... Гриша, мой мальчик дорогой... - Глаза у старушки наполнились слезами, голос задрожал.

Мог ли я отказать ей?

Я тотчас же повернулся и побежал к табору. Бежал и думал - кого я мог привести к несчастной женщине, да какой был смысл в гадании, если "похоронка" и окровавленное письмо домой, извлеченное из пробитого пулей кармана Гриши, уже два года лежали на полке перед образами у нее в доме... Два года! На что же она надеется? На чудо? На воскресение из мертвых?.. Но разве закажешь сердцу матери? Пока она собственными глазами не увидит мертвого сына, в ней будет теплиться надежда, крошечная надежда в тайнике старого сердца...

Табор был пуст. Кроме беременной дочери цыганского вожака Николы, все разбрелись кто куда. Я опустился на колени перед ней и взмолился:

- Оксана, прошу тебя, сходим в село к одной несчастной старушке!

- Да ты что, парень, свихнулся? Еле на ногах стою, сегодня-завтра рожать собираюсь, куда мне тащиться-то?

- На полчасика, Оксана, дорогая! Жалко старушку!

- А есть что у нее? - спросила Оксана равнодушно.

- Видать, есть, коли приглашает, - ответил я с сомнением, так как отлично знал, что село наше, как и все другие, в голодные годы войны влачило жалкое существование.

- "Видать"! А того ты не видишь, что я с трудом дышу?

Цыганка кряхтя встала, накинула шаль и пошла со мной.

Моему появлению бабушка Нина обрадовалась, как небесному знамению, но при виде Оксаны она забеспокоилась.

- Ты кого ко мне привел, чертова пята! А вдруг она здесь рожать начнет, где я повитуху сыщу?!

- Не бойся, бабушка, свое дело она знает лучше тебя!

- Что она говорит? - спросила меня Оксана.

- Говорит, что ты еще молода, чтобы уметь гадать, - солгал я.

- Не ее это забота... Скажи-ка ей, пусть принесет таз, воду, горсть соли, золотое кольцо и три куска сахара.

Я перевел.

- С ума она, что ли, сошла? - запричитала бабушка Нина. - Трех кусков сахара вместе я три года не видела!

Я опять перевел. Оксана захохотала и смеялась так долго, что еле потом отдышалась.

Бабушка принесла все, кроме сахара, потом с трудом сняла с пальца обручальное золотое кольцо и протянула его Оксане.

Цыганка осторожно опустилась на низкий трехногий стульчик перед камином, налила воду в таз и засыпала туда горсточку соли.

online-knigi.com

Читать онлайн книгу «Цыгане. Тайны жизни и традиции» бесплатно — Страница 5

«Можешь смеяться, – сказал он с серьёзным лицом. – Но насколько я помню, мы никогда ни в чём не нуждались».

Цыганская семья растёт, сыновья женятся и заводят свои вардо, в которых поселяются их собственные семьи. Так растёт и племя. Самый старший мужчина, предок всех остальных, иногда называется королём племени или бароном. Многие цыгане, если не большинство, не признают этого названия, но некоторые его используют, считая вполне подходящим. Присоединяюсь к мнению последних.

Иногда сын со своей семьёй странствует отдельно от остального племени. Обычно так поступают с благословения отца, хотя и не всегда; иногда это результат ссоры, и обычно детей принимают обратно, если они решают вернуться. Бывает так, что отдельные части семейства сходятся лишь на определённое время года, например для зимовки. Когда предводитель умирает, его титул и положение обычно наследует старший сын. Отличительные украшения цыганского барона – золотое кольцо с чёрным камнем и трость с серебряным набалдашником в виде лошади.

В наши дни группы кочующих цыган весьма малочисленны – всего три?четыре повозки (это скорее моторизованные дома). В прежние времена, до Второй мировой войны, можно было встретить дюжину и более красочных повозок, путешествующих вместе.

Глава 8. Власть и удача. Путь к процветанию.

Обеспечить себе власть над другими людьми – это одно из самых распространённых желаний. Заставить кого?нибудь принять решение в нашу пользу; отвадить человека от того, что, по нашему мнению, принесёт ему лишь вред; свести двоих, идеально предназначенных, как нам кажется, друг для друга; обратить отрицательные следствия поступков в положительные – обо всём этом и о многом другом мечтают многие из нас. Но в белой магии, как предписывают правила викки и других традиций, запрещено воздействовать на свободную волю другого человека. (Я говорил об этом в главе 4.) Цыгане же не смущаются делать то, что, по их мнению, считается правильным, и шувани руководствуются только собственными мыслями и поступками.

Оказание влияния на другого человека можно причислить к разряду так называемой «серой магий» – другими словами, это не добро, но и не зло. Вы всего лишь ускоряете процесс принятия решения, который без вашего вмешательства мог бы длиться весьма долго. А это нередко очень важно для цыган. Когда постоянно находишься в пути, нужно, чтобы решения принимались быстро. Шувани не обязательно старались повлиять на выбор, они лишь следили за тем, чтобы решение было принято.

Для того чтобы оказать влияние на человека, нужно, согласно одному из способов цыган из Нью?Фореста, иметь его изображение (рисунок или фотографию). Его нужно положить на голую землю под прямые солнечные лучи. Шувани склоняется перед изображением и сосредоточивает мысли на решении, которое необходимо принять этому человеку. Затем она произносит тихим голосом:

«Колико, то?дивус, акно!

Ав, ми шукаренгро,

Менди джал а дром,

Менди джал а дром».

(«Завтра, сегодня, сейчас!

Приходи, мой медлительный,

Мы едем по дороге,

Мы едем по дороге».)

Затем она плюёт на изображение и большим пальцем правой руки растирает слюну по часовой стрелке. Наконец, она переворачивает изображение лицом вниз, покрывает его землёй, топает по нему ногой и уходит. Решение будет принято в течение суток.

Плевки – элемент многих цыганских заклинаний. В чудесном старом фильме «Золотые серьги» (с Марлен Дитрих и Рэем Милландом) героиня Дитрих плюёт несколько раз «на счастье» или при выполнении каких?то конкретных действий. Ближе к началу фильма она возносит молитвы «духам земли и воды», после чего плюёт. (Для съёмок в этом фильме Марлен Дитрих специально изучала жизнь цыган и некоторое время провела в их таборе. Она сама выбрала себе настоящий цыганский костюм, отвергнув голливудские варианты. В фильме одну из ролей играет цыган Мервин Вай, он же исполняет в нём песню.)

Якшами («якша») в индийском фольклоре называются духи полей, лесов, рек и так далее. Это очень древние, доведические существа, нечто вроде фей. Якши предпочитают селиться в деревенском дереве – главном священном дереве общины. На ветви этого дерева вешают гирлянды, у подножия кладут крошечные светильники, лепёшки и другие подношения. Цыгане до сих пор почитают деревья, а некоторые даже следуют древним ритуалам.

Согласно традиции, если цыган решает жениться на девушке?гауджо, то ей позволяют стать членом племени – если, конечно, дадут согласие старейшины; но и в этом случае к ней всегда будут относиться как к пришлой, и она никогда не станет близким членом семьи. Но если цыганка выходит замуж за парня?гауджо, то она оставляет племя и живёт с ним; мужчин в цыганское племя не принимают никогда. Помню в Шропшире цыганская семья была весьма взволнована, когда племянница одного из старейшин влюбилась в гауджо. Её двоюродные и троюродные братья решили не допустить «вмешательства» постороннего. Никто не хотел, чтобы девушка ушла из семьи.

Пуридаи (глава женской половины семьи) почувствовала, что ради всеобщего блага нужно как?то действовать. С девушкой говорили многие старейшины племени, но она была непоколебима, желая выйти замуж только за гауджо. Тогда пуридаи решила, что нужно заставить этого парня разлюбить девушку. Каким?то образом раздобыли пучок волос её возлюбленного. От юбки девушки отрезали кусок ткани.

Волосы парня завернули в эту ткань и перевязали свёрток красным шёлком. Через двенадцать часов шёлк размотали и сожгли. Пуридаи взяла свёрток и медленно поднялась с ним на вершину холма. Там она постепенно развернула ткань, поворачиваясь лицом на все стороны света. При этом ветер разнёс волосы по всем направлениям. Когда все волосы сдуло, пуридаи встряхнула ткань, после чего опустилась на колени и сожгла её.

Несколько дней цыганская девушка была безутешна, узнав, что её парень?гауджо неожиданно уехал, даже не попрощавшись с ней. Ему якобы предложили хорошую работу в далёком городе, и он настолько обрадовался, что отправился туда не раздумывая. Племя цыган переехало в другое место, а вместе с ними и девушка. Два года спустя она вышла замуж за троюродного брата, и они образовали прекрасную цыганскую семью.

Один мой приятель, пошрат, как и я, рассказал мне о том, как он два года жил вместе с цыганской семьёй. Они странствовали по дорогам и разбивали лагерь в разных местах. Это было после Второй мировой войны, когда традиции стали уже исчезать. Места для ночёвок, или «ачин?тан», найти было трудно. Фермеры обычно не разрешали им селиться на своей земле; многие деревенские жители не хотели, чтобы рядом с ними останавливались цыгане. Но, как он мне говорил, при этом они испытывали не такие уж большие неудобства, как это могло показаться. Цыгане любой ачин?тан могли сделать удобным для жилья. Они могли остановиться у обочины дороги и переночевать под нависшими ветвями деревьев, сделать стоянку у деревенской свалки или даже в болотистых землях, которые никого не интересовали. Где бы они ни останавливались, сказал мне этот человек, всё окружение как бы свидетельствовало о том, что они сделали правильный выбор.

Далеко не сразу мой приятель понял, в чём тут дело. Он рассказал об этом старому цыгану по имени Клифф, и тот ответил: «Причина проста: об этом заботится Матти».

Матти звали шувани племени. Она была старухой – моему другу казалось, что ей лет девяносто, – но отличалась отменным здоровьем. Маленькая и худая, Матти всё ещё держалась прямо. Когда она говорила, все окружающие внимательно её слушали. Она курила старую трубку, как это свойственно многим цыганкам. Услышав вопрос, она некоторое время задумчиво выдыхала дым и только потом отвечала. Когда повозки ставили на ночлег, старая Матти делала из веток веник и подметала им землю по направлению из центра лагеря, то есть от вардо. Клифф сказал моему другу, что она выметает «уаффеди», то есть нечистоту, зло. Как бы дело ни обстояло на самом деле, сказал мой друг, старая Матти обладала способностью превратить любое место в уютный, благоустроенный лагерь. – Один цыган сказал мне, что мы сами творцы своей удачи. Другими словами, вам не может повезти просто так, вы сами стремитесь сделать так, чтобы вам повезло. В жизни цыган много примеров того, когда они стараются обеспечить себе удачу. Например, когда мужчина приобретает новую куртку или рубашку, он обязательно сразу же надевает её, застёгиваясь на все пуговицы, даже если не собирается носить эту одежду прямо сейчас. Таким образом он обеспечивает себе удачу.

Так же и женщина: когда у неё появляется новый шарф, или дикло, она тут же повязывает его на шею. После этого она может снять его и сложить, чтобы надеть позже.

Аналогично поступают и с другими предметами гардероба.

Что касается удачи, то не рекомендуется выметать мусор из дома после захода солнца. Цыгане охотно верят в разного рода духов и полагают, что эти духи появляются после наступления темноты. Следовательно, неблагоразумно и даже безрассудно выбрасывать мусор, если он может попасть в лицо проходящему мимо духу!

Многие цыгане никогда не пускаются в путь и не заключают сделок в пятницу (в Индии это священный день Шакти, матери богов). В этот день они также никогда не берут в руки иглу и ножницы. Как объясняет Леланд, «ножницы, как символ смерти, по природе противоположны Венере (которой тоже посвящена пятница), дарящей жизнь». Леланд также замечает, что румынские цыгане никогда не моются в субботу (Gypsy Sorcery, 1891).

Многие английские цыгане разделяют убеждение, что если подарить ножницы, то они «разрежут» дружбу. Поэтому за ножницы всегда следует платить, хотя бы мелкой монетой. Если человек уронит ножницы и те воткнутся в пол, значит, он через час покинет дом. Если до того, как уронить ножницы, этот человек произнёс желание, то оно исполнится.

Удачу можно обеспечить себе самыми разными способами. Многие цыгане пытаются подстегнуть удачу, постоянно повторяя своё желание. Если, например, они хотят купить хорошую лошадь на ярмарке, то по пути туда повторяют: «Я куплю прекрасную гнедую кобылу. Я куплю прекрасную гнедую кобылу. Я куплю прекрасную гнедую кобылу». Если они хотят продать сделанные ими корзины, то повторяют: «Я продам все свои корзины. Я продам все свои корзины. Я продам все свои корзины». Причём нужно излагать своё желание прямо и недвусмысленно, то есть не «я надеюсь…», или «я хотел бы…», а обязательно «я куплю…», «я продам…». Обычно они повторяют желание трижды, хотя некоторые делают это три раза по три, то есть девять раз. Среди английских цыган я не встречал никого, кто бы придерживался этого обычая.

Магические узлы

Верёвка («шелло») в жизни цыган играет очень важную роль. Цыгане, кочевавшие в азиатских степях, прекрасно владели искусством плетения верёвок из растений; их сегодняшние потомки почти утратили это мастерство. Сбором травы для верёвок занимались ежегодно, когда у местных жителей была пора сенокоса. Обычно цыгане использовали мятлик луговой. Мужчины собирали траву, а женщины скручивали нити длиной 30?35 метров. Затем эти отрезки скручивали по три, получая таким образом верёвку толщиной около 2 сантиметров (это делали как женщины, так и мужчины). Сплетая вместе две или три такие верёвки, получали верёвки особой прочности. Весь процесс занимал дня три. Излишек верёвок продавали.

Особенно ценились верёвки из конских волос: считалось, что они обладают особыми свойствами. Из таких верёвок обычно делались недоуздки и поводья для лошадей. Обьино волосы брали из хвоста, сплетали, скручивали и свивали разнообразными способами, создавая настоящие произведения искусства. Используя волосы различного цвета, можно было делать узоры. Иногда волосы окрашивали, но обычно это считалось подделкой и не приветствовалось. Старались рыжие волосы брать у каурых лошадей, чёрные у гнедых и так далее. Иногда из волос делали браслеты, любовные талисманы, ленты для шляп и другие украшения.

Такие «близкие» отношения цыган с верёвками породили много легенд и обычаев, связанных с особыми узлами. Некоторые из них описаны в главе 5. Познакомлю ещё с несколькими вариантами.

Узел «Нога овцы»

Это распространённый узел, используемый не только цыганами. Они, кстати, называют его «Брачный узел». Такое название, по всей видимости, связано с двумя петлями (своего рода инь и ян), образующими единый узел, который тем крепче, чем ближе друг к другу петли. Его часто применяют в любовной магии, а также оставляют как знак суженому.

Бытовое же предназначение узла – сократить верёвку, не разрезая её. Он используется для натягивания верёвок, скрепляющих повозку, для укрепления ослабленного участка перевязи и т. д. Одно из преимуществ такого узла состоит в том, что его можно завязать посредине верёвки, не берясь за концы. При завязывании главное – не ослаблять натяжения.

Узел «Четыре ветра»

Этот узел образует цыганскую разновидность свастики, столь почитаемой в Индии. Он ассоциируется с солнцем, огнём и четырьмя сторонами света. Его используют в ожерельях, в недоуздках, при повязывании дикло, когда его носят с расстёгнутой у ворота рубашкой или блузой.

Этим узлом иногда завязывают на поясе полы рубашки.

Узел «Верные возлюбленные»

Этот узел часто используют для того, чтобы повесить на шею талисман.

Завязывая узлы, цыгане обычно произносят следующие слова: «Дуввел eapmep опрэ манди» («Бог, посмотри на меня»).

Глава 9. Защита от порчи. Изгнание злых духов.

Цыгане почитают духовную чистоту. Они верят в дурной глаз, проклятья, чёрную магию и другие подобные вещи; у них существует много способов очистить себя от дурных влияний и прогнать злых духов.

Цыгане не проклинают людей просто так, только чтобы доставить себе удовольствие. Но они без колебаний обратят отрицательную энергию гауджо на него самого. В отличие от последователей викки, цыгане не будут сидеть и ждать, пока провинившихся накажут боги, – они сами осуществят наказание, и незамедлительно. Если цыгане чувствуют, что на них направлено зло, но при этом не знают, от кого именно оно исходит, то могут очистить себя. Особенно в этом преуспели цыганские ведьмы – шувани.

Цыгане верят в дурной глаз, в то, что человека можно сглазить, то есть навести порчу, всего лишь посмотрев на него. Это можно сделать сознательно или неосознанно, когда обладатели дурного глаза даже не подозревают о содеянном.

Среди румынских цыган распространено поверье, что во время церемонии бракосочетания нужно заплатить дьяволу, чтобы он не сглазил свадьбу. Невеста кладёт в левую руку серебряную монету и держит её на протяжении всей церемонии. После окончания бракосочетания, когда молодожёны уходят с этого места, невеста как бы случайно роняет монету на землю. Говорят, что тот, кто найдёт эту монету, будет наслаждаться семью годами счастья.

Многие цыганские дети носят амулеты (см. главу 11) в качестве защиты от зла. Распространённый защитный объект – раковина каури. Вообще, каури ассоциируется с женскими половыми органами. Леланд высказывает предположение, что всё, что ассоциируется с продолжением рода, любовью и удовольствиями, используется в качестве защитного средства от зла, поскольку последнее «сопряжено с бесплодием, разрушением, отрицанием и различного рода болями» (Gypsy Sorcery, 1891).

Многие европейские цыгане спасаются от сглаза тем, что приходят к реке или ручью с чайником и наполняют его водой, ведя вверх по течению.

Цыганка, разносящая свои товары: амулеты, талисманы, бельевые прищепки и т. д.

Затем в чайник бросают семь кусков угля, семь пригоршней муки и семь долек чеснока. Чайник ставят на огонь и доводят до кипения. После этого воду перемешивают палкой с тремя ответвлениями и говорят следующее:

«Дурные глаза, посмотревшие на тебя,

Пусть они тут погаснут

И затем семь воронов

Вырвут дурные глаза!

Дурные глаза смотрят на тебя,

Пусть они погаснут!

Много пыли в глаза,

Пусть они ослепнут!

Дурные глаза смотрят на тебя,

Пусть они погаснут!

Пусть они сгорят, пусть они сгорят

В огне всего хорошего!»

Для того чтобы узнать, сглазили ребёнка или нет, мать должна принести его к реке или ручью и, удерживая над водой, поднести как можно ближе лицом к воде. Затем она говорит:

«Вода, вода, спеши!

Посмотри вверх, посмотри вниз.

Пусть столько воды попадёт в глаз,

Сколько было посмотрено на тебя.

Пусть он сейчас погибнет».

Если звук текущей воды станет громче, то это знак того, что ребёнка и в самом деле сглазили.

Если же поток останется таким же, как и прежде, то всё хорошо и ребёнок в безопасности.

Есть ещё один ритуал избавления от сглаза, свидетелем которого я был в Корнуолле. «Пострадавшей» – в данном случае ракли в возрасте четырнадцати лет – приказали снять одежду и лечь на землю лицом вниз, головой к востоку. Старуха шувани сходила к ручью и принесла бутылку с водой. В неё она насыпала немного соли. Долгое время колдунья стояла у головы девушки и, как казалось, пребывала в задумчивости. Затем она стала ходить вокруг девушки по часовой стрелке. Одновременно она распевала заклинания. В конце каждой фразы шувани наполняла рот солёной водой из бутылки и, наклонившись, выливала её струйкой на тело и конечности девушки, произнося:

«Дурные глаза видят тебя.

Как и эта вода, пусть они исчезнут.

Болезнь, уходи!

Уходи из головы,

Из груди,

Из живота,

Из ног,

Из рук, :

Пусть она уйдёт

В дурной глаз!»

Соль – это общеизвестный символ новой жизни и чистоты, поэтому её используют при наречении именем и в других ритуалах. Согласно Эрнесту Джонсу (Jones E. The Symbolical Significance of Salt // Salt and the Alchemical Soul. East Lansing, MI: Spring Publications, 1995), она символизирует семя. Если от гауджо, которого считают злым или «сомнительным», получают монету (вообще – любой мелкий предмет), то её на сутки помещают в чашу с солью, чтобы очистить от негативного влияния. Это же, конечно, можно проделать с любым предметом, в духовной или физической чистоте которого вы сомневаетесь.

Если человек жалуется на слишком солёную пищу, когда всем остальным она кажется нормальной, то подозревают, что здесь что?то нечисто, и на него смотрят с подозрением.

Цыгане рассказывают старинную сказку, объясняющую, почему для удачи и охранения от зла используют подкову.

Жили некогда четыре демона: Несчастье, Неудача, Болезнь и Смерть. Однажды вечером цыган ехал на своём любимом коне, возвращаясь домой, как вдруг, пересекая мост, он встретил этих четырех демонов, выскочивших из леса и погнавшихся за ним. Цыгану долгое время удавалось ускользать, но вот Неудача стала настигать его. Вдруг на перекрёстке конь цыгана потерял подкову. Она отскочила и попала Неудаче прямо в лоб. Демон слетел с коня и упал замертво. Цыган остановился, подобрал подкову и поскакал в свой лагерь. Там он прибил подкову?спасительницу на дверь вар до, рассказав остальным, как он убил Неудачу. На следующий день три демона пришли за цыганом, но, когда увидели, что на его двери висит подкова, убившая Неудачу, поспешили убежать.

Если цыган находит на земле подкову, лежащую концами к нему, и гвозди смотрят вверх, то он подбирает её, перекидывает через левое плечо и сплёвывает, после чего продолжает путь. Если же концы подковы направлены к нему, а гвозди – вниз, то цыган подбирает подкову и вешает её на ветку ближайшего дерева или на забор, чтобы из неё «вытекла» неудача; затем он сплёвывает и продолжает путь. Если же подкова лежит концами от него (при этом неважно, куда направлены гвозди), то это знак удачи, и цыган может при желании подобрать её и повесить на своей двери. Возьмёт он её с собой или нет – неважно, но в этот день ему обязательно повезёт. Подкову, конечно же, следует вешать концами вверх, чтобы удача из неё не «выливалась».

Чарлз Боунесс в своей книге (Bowness Ch. Romany Magic. York Beach, ME: Weiser, 1973) утверждает, что он знал женщину, которая во время болезни своих детей повторяла следующие слова:

«Огонь, огонь, гори, гори!

Из ребёнка прочь изгони

Болезнь и бесов.

Уноси свой дым.

Дай удачу ребёнку,

Сделай его счастливым в мире.

Ветки и прутья отдам я тебе.

Огонь, огонь, гори, гори!»

Это следует говорить перед небольшим костром, который шувани постоянно «подкармливает» веточками. Я видел, как нечто подобное совершали над старой женщиной, избавляя её от проклятья. Шувани заставила женщину пройтись вокруг костра (так как она была совсем слабая, ей помогала внучка) против часовой стрелки, а сама повторяла заклинание. В данном случае слова несколько отличались:

«Огонь, гори! Огонь, гори!

Пусть дым и пламя

Изгонят всё злое.

Я добавлю дерево, добавлю ветки,

Разожгу пламя,

Которое изгонит бесов.

Огонь, гори! Огонь, гори!»

Она повторила это заклинание трижды, а затем бросила в огонь нечто, что вызвало вспышку синего пламени. Мне думается, это была соль.

Глава 10. Взгляд в будущее. Пророчества и гадания.

Цыгане владеют множеством способов предсказаний. Некоторые из них я описал в книге «Тайны цыганских гаданий» (Buckland R. Secrets of Gypsy Fortunetelling. St. Paul: Llewellyn, 1988).

Так называемым «дуккерингом» (предсказанием судьбы) занимаются в основном женщины, но встречаются и предсказатели мужского пола, особенно в наши дни.

Леланд полагал, что большинство пророчеств (если не все), которые дают «дуккереры», – результат проницательных наблюдений и размышлений с небольшим количеством счастливых совпадений. В книге «Цыганское колдовство и гадание» он пишет:

«Цыганка?гадалка привыкла в течение многих лет пристально вглядываться в глаза тех, кому гадает. Перед доверчивыми девочками с богатым воображением она делает вид, будто мистическим образом, используя все свои способности, проникает прямо им в душу. Глядя на руку или в глаза и не переставая уверенно сыпать словами, она порой чувствует, что сделала правильный ход и догадалась об истинной природе событий в жизни человека, которому гадает. Это воодушевляет её. В её подсознании просыпается „дух сна“. Он выхватывает из тайных сундуков памяти странные факты и ассоциации, а вместе с ним приходит – часто бессознательно – быстрая проницательность; и вот цыганка на самом деле кажется провидицей. Однако в таких случаях не стоит говорить о ясновидении, просветлении или колдовстве».

Леланд считал, что большинство пророчеств, которые делают цыганки?гадалки, – результат тщательного наблюдения, опыта и хитрости.

Мне кажется, что опыт и наблюдения, вне всякого сомнения, играют важную роль в гадании, но в том, что они играют решающую роль, я сомневаюсь. Как скажет любой, кто гадал на картах Таро, составлял гороскопы, читал линии на ладонях или занимался другими популярными гаданиями, существует нечто, не вписывающееся в рамки простых объяснений. Ведь и в самом деле часто без всяких колебаний точно называются факты, места и имена.

Откуда появляется эта информация, никто на сегодняшний день не может объяснить. Гадание – это чтение прошлого, настоящего и будущего по знакам и приметам, иногда с использованием таких предметов, как карты, магический кристалл или руны – для концентрации.

Это верно, что, гадая, можно обмануться, как и во многом другом. Люди, не имеющие дара (точнее, не имеющие терпения, чтобы развить свои природные способности), могут давать вполне точные прогнозы так, как описал Леланд, но это не имеет отношения к настоящему гаданию. Именно здесь многие исследователи (Джеймс Ранди, Милберн Кристофер и другие) допускают ошибку, предполагая, что раз некоторые прорицания были обманом, то и все пророчества – всего лишь хитрость. Элвуд Б. Тригг в книге «Цыганские демоны и божества» (Trigg A. Gypsy Demons and Divinities, 1973) пишет:

«Среди цыган действительно есть шувани, которые отличаются своими способностями к прорицанию… Одной из таких была Урания Босуэлл. Она родилась в 1852 году и умерла в 1933?м… Её прорицательс?кие способности удивляли не только гауджо, но и её соплеменников. Казалось, она обладает особой чувствительностью ко всему, что связано с опасностью или смертью. Она с точностью предсказала не только время смерти своего сына и братьев, но и собственную смерть за девять лет. Своё наивысшее мастерство она показала, когда точно предсказала год смерти королевы Виктории, а также появление аэропланов, подводных лодок и радио».

Цыгане постоянно привлекают клиентов тем, что дают точные предсказания. Если цыганка приходит в деревню и первому же обратившемуся к ней даёт неправильные предсказания, то деревня сразу об этом узнает и в следующий раз её услугами уже не воспользуются. На протяжении поколений цыганок не только принимали как хороших «дуккерер», но и специально искали их и шли к ним сами.

Многие критики отмечают, что цыгане обычно гадают гауджо и очень редко, если вообще гадают, другим цыганам. На основании этого делается вывод, что все их гадания – обман и хитрость и что именно потому цыгане не гадают друг другу. Но это не так. Истинная причина здесь в том, что цыгане, как правило, не интересуются будущим. Согласно цыганскому мировоззрению, нужно жить сегодняшним днём. Считается, что у цыган нет даже слова со значением «завтра» (это, правда, не соответствует действительности – многие употребляют слово «коллико» или «коллико диввус», что как раз и значит «завтра»). Так что одно из объяснений, почему цыгане так редко гадают своим братьям и сёстрам, заключается в том, что спрос на это невелик.

Славянские цыгане гадают на бобах. Клиента просят дать монету, и гадалка держит её в руках вместе с сушёными бобами. Затем она сосредоточивается на вопросе, трясёт бобы с монеткой, раскрывает руки и бросает содержимое на стол или на землю. Монетка олицетворяет клиента, а бобы и их расположение – обстоятельства жизни спрашивающего. Для гадания используется девять бобов. Площадь непосредственно перед гадалкой означает настоящее, подальше – будущее. Два, три и более бобов, лежащих рядом, означают мощные силы. Бобы, образующие прямую линию, означают дорогу; изогнутая линия – это какое?либо препятствие или задержка. Бобы, образующие большой треугольник, означают женщину, а четыре боба, расположившиеся в виде квадрата или прямоугольника, трактуются как мужчина.

Похожим образом гадают и на камнях, о чём я писал в книге «Тайны цыганских гаданий» (Secrets of Gypsy Fortunetelling, 1988). Для этого нужно начертить на земле или вырезать из бумаги круг диаметром приблизительно 50 сантиметров и через его центр провести вертикальную линию. По горизонтали проводят две линии, делящие круг на три части. Если смотреть на эти горизонтальные линии, то ближайший к вам сегмент означает настоящее, второй – скорое будущее, а третий – далёкое будущее. Так вы сможете сказать, в какое время произойдут те или иные события. Ближайший сегмент, то есть «настоящее», – это период с сегодняшнего дня до шести месяцев. Центральная секция охватывает промежуток времени от двух до пяти лет. А дальний сегмент соответствует тому, что будет через пять лет.

Основная линия, проходящая вертикально, символизирует вопрошающего (то есть вас, если вы гадаете для себя). Чем ближе к этой линии упали камешки, тем больше неприятностей вас ожидает.

В данном гадании можно использовать девять камешков, точно так же, как славянские цыгане используют бобы. Для этого можно специально собирать гальку. Если вы гадаете не себе, а кому то другому, то попросите у него монетку, как в вышеописанном методе славянских цыган.

Гадание на камнях. Фото Д. Детчера

Она будет символизировать вопрошающего, а на вертикальную линию не нужно будет обращать внимания. Если вы гадаете себе, то вертикальная линия символизирует вас. Бросив камешки, посмотрите, какие рисунки они образуют, и сопоставьте их с рисунками ниже.

1 2 3 4 5 6 7 8

www.litlib.net

Читать онлайн - Пушкин Александр. Цыганы

Пушкин Александр. Цыганы читать онлайн На главную

К странице книги: Пушкин Александр. Цыганы.

Александр Сергеевич Пушкин

ЦЫГАНЫ

 

* * *

      Цыганы шумною толпойПо Бессарабии кочуют.Они сегодня над рекойВ шатрах изодранных ночуют.Как вольность, весел их ночлегИ мирный сон под небесами;Между колесами телег,Полузавешанных коврами,Горит огонь; семья кругомГотовит ужин; в чистом полеПасутся кони; за шатромРучной медведь лежит на воле.Всё живо посреди степей:Заботы мирные семей,Готовых с утром в путь недальний,И песни жен, и крик детей,И звон походной наковальни.Но вот на табор кочевойНисходит сонное молчанье,И слышно в тишине степнойЛишь лай собак да коней ржанье.Огни везде погашены,Спокойно всё, луна сияетОдна с небесной вышиныИ тихий табор озаряет.В шатре одном старик не спит;Он перед углями сидит,Согретый их последним жаром,И в поле дальнее глядит,Ночным подернутое паром.Его молоденькая дочьПошла гулять в пустынном поле.Она привыкла к резвой воле,Она придет; но вот уж ночь,И скоро месяц уж покинетНебес далеких облака, —Земфиры нет как нет; и стынетУбогий ужин старика.     Но вот она; за нею следомПо степи юноша спешит;Цыгану вовсе он неведом.«Отец мой, — дева говорит, —Веду я гостя; за курганомЕго в пустыне я нашлаИ в табор на́ ночь зазвала.Он хочет быть как мы цыганом;Его преследует закон,Но я ему подругой буду.Его зовут Алеко — онГотов идти за мною всюду».Старик     Я рад. Останься до утраПод сенью нашего шатраИли пробудь у нас и доле,Как ты захочешь. Я готовС тобой делить и хлеб и кров.Будь наш — привыкни к нашей доле,Бродящей бедности и воле —А завтра с утренней зарейВ одной телеге мы поедем;Примись за промысел любой:Железо куй — иль песни пойИ селы обходи с медведем.Алеко     Я остаюсь.Земфира                        Он будет мой:Кто ж от меня его отгонит?Но поздно... месяц молодойЗашел; поля покрыты мглой,И сон меня невольно клонит...* * *     Светло. Старик тихонько бродитВокруг безмолвного шатра.«Вставай, Земфира: солнце всходит,Проснись, мой гость! пора, пора!..Оставьте, дети, ложе неги!..»И с шумом высыпал народ;Шатры разобраны; телегиГотовы двинуться в поход.Всё вместе тронулось — и вотТолпа валит в пустых равнинах.Ослы в перекидных корзинахДетей играющих несут;Мужья и братья, жены, девы,И стар и млад вослед идут;Крик, шум, цыганские припевы,Медведя рев, его цепейНетерпеливое бряцанье,Лохмотьев ярких пестрота,Детей и старцев нагота,Собак и лай и завыванье,Волынки говор, скрып телег,Всё скудно, дико, всё нестройно,Но всё так живо-неспокойно,Так чуждо мертвых наших нег,Так чуждо этой жизни праздной,Как песнь рабов однообразной!* * *     Уныло юноша гляделНа опустелую равнинуИ грусти тайную причинуИстолковать себе не смел.С ним черноокая Земфира,Теперь он вольный житель мира,И солнце весело над нимПолуденной красою блещет;Что ж сердце юноши трепещет?Какой заботой он томим?     Птичка божия не знает    Ни заботы, ни труда;    Хлопотливо не свивает    Долговечного гнезда;    В долгу ночь на ветке дремлет;    Солнце красное взойдет,    Птичка гласу бога внемлет,    Встрепенется и поет.    За весной, красой природы,    Лето знойное пройдет —    И туман и непогоды    Осень поздняя несет:    Людям скучно, людям горе;    Птичка в дальные страны,    В теплый край, за сине море    Улетает до весны.     Подобно птичке беззаботнойИ он, изгнанник перелетный,Гнезда надежного не зналИ ни к чему не привыкал.Ему везде была дорога,Везде была ночлега сень;Проснувшись поутру, свой деньОн отдавал на волю бога,И жизни не могла тревогаСмутить его сердечну лень.Его порой волшебной славыМанила дальная звезда;Нежданно роскошь и забавыК нему являлись иногда;Над одинокой головоюИ гром нередко грохотал;Но он беспечно под грозоюИ в вёдро ясное дремал.И жил, не признавая властиСудьбы коварной и слепой;Но боже! как играли страстиЕго послушною душой!С каким волнением кипелиВ его измученной груди!Давно ль, на долго ль усмирели?Они проснутся: погоди!Земфира     Скажи, мой друг: ты не жалеешьО том, что бросил навсегда?Алеко     Что ж бросил я?Земфира                                Ты разумеешь:Людей отчизны, города.Алеко     О чем жалеть? Когда б ты знала,Когда бы ты воображалаНеволю душных городов!Там люди, в кучах за оградой,Не дышат утренней прохладой,Ни вешним запахом лугов;Любви стыдятся, мысли гонят,Торгуют волею своей,Главы пред идолами клонятИ просят денег да цепей.Что бросил я? Измен волненье,Предрассуждений приговор,Толпы безумное гоненьеИли блистательный позор.Земфира     Но там огромные палаты,Там разноцветные ковры,Там игры, шумные пиры,Уборы дев там так богаты!..Алеко     Что шум веселий городских?Где нет любви, там нет веселий.А девы... Как ты лучше ихИ без нарядов дорогих,Без жемчугов, без ожерелий!Не изменись, мой нежный друг!А я... одно мое желаньеС тобой делить любовь, досугИ добровольное изгнанье!Старик     Ты любишь нас, хоть и рожденСреди богатого народа.Но не всегда мила свободаТому, кто к неге приучен.Меж нами есть одно преданье:Царем когда-то сослан былПолудня житель к нам в изгнанье.[1](Я прежде знал, но позабылЕго мудреное прозванье.)Он был уже летами стар,Но млад и жив душой незлобной —Имел он песен дивный дарИ голос, шуму вод подобный —И полюбили все его,И жил он на брегах Дуная,Не обижая никого,Людей рассказами пленяя;Не разумел он ничего,И слаб и робок был, как дети;Чужие люди за негоЗверей и рыб ловили в сети;Как мерзла быстрая рекаИ зимни вихри бушевали,Пушистой кожей покрывалиОни святаго старика;Но он к заботам жизни беднойПривыкнуть никогда не мог;Скитался он иссохший, бледный,Он говорил, что гневный богЕго карал за преступленье...Он ждал: придет ли избавленье.И всё несчастный тосковал,Бродя по берегам Дуная,Да горьки слезы проливал,Свой дальный град воспоминая,И завещал он, умирая,Чтобы на юг перенеслиЕго тоскующие кости,И смертью — чуждой сей земли —Не успокоенные гости!Алеко     Так вот судьба твоих сынов,О Рим, о громкая держава!..Певец любви, певец богов,Скажи мне, что такое слава?Могильный гул, хвалебный глас,Из рода в роды звук бегущий?Или под сенью дымной кущиЦыгана дикого рассказ?* * *     Прошло два лета. Так же бродятЦыганы мирною толпой;Везде по-прежнему находятГостеприимство и покой.Презрев оковы просвещенья,Алеко волен, как они;Он без забот в сожаленьяВедет кочующие дни.Всё тот же он; семья всё та же;Он, прежних лет не помня даже,К бытью цыганскому привык.Он любит их ночлегов сени,И упоенье вечной лени,И бедный, звучный их язык.Медведь, беглец родной берлоги,Косматый гость его шатра,В селеньях, вдоль степной дороги,Близ молдаванского двораПеред толпою осторожнойИ тяжко пляшет, и ревет,И цепь докучную грызет;На посох опершись дорожный,Старик лениво в бубны бьет,Алеко с пеньем зверя водит,Земфира поселян обходитИ дань их вольную берет.Настанет ночь; они все троеВарят нежатое пшено;Старик уснул — и всё в покое...В шатре и тихо и темно.* * *     Старик на вешнем солнце греетУж остывающую кровь;У люльки дочь поет любовь.Алеко внемлет и бледнеет.Земфира         Старый муж, грозный муж,    Режь меня, жги меня:    Я тверда; не боюсь    Ни ножа, ни огня.         Ненавижу тебя,    Презираю тебя;    Я другого люблю,    Умираю любя.Алеко     Молчи. Мне пенье надоело,Я диких песен не люблю.Земфира     Не любишь? мне какое дело!Я песню для себя пою.         Режь меня, жги меня;    Не скажу ничего;    Старый муж, грозный муж,    Не узнаешь его.         Он свежее весны,    Жарче летнего дня;    Как он молод и смел!    Как он любит меня!         Как ласкала его    Я в ночной тишине!    Как смеялись тогда    Мы твоей седине!Алеко     Молчи, Земфира! я доволен...Земфира     Так понял песню ты мою?Алеко     Земфира!Земфира                       Ты сердиться волен,Я песню про тебя пою.

Уходит и поет: Старый муж и проч. 

Старик     Так, помню, помню — песня этаВо время наше сложена,Уже давно в забаву светаПоется меж людей она.Кочуя на степях Кагула,Ее, бывало, в зимню ночьМоя певала Мариула,Перед огнем качая дочь.В уме моем минувши летаЧас от часу темней, темней;Но заронилась песня этаГлубоко в памяти моей.* * *     Всё тихо; ночь. Луной украшенЛазурный юга небосклон,Старик Земфирой пробужден:«О мой отец! Алеко страшен.Послушай: сквозь тяжелый сонИ стонет, и рыдает он».Старик     Не тронь его. Храни молчанье.Слыхал я русское преданье:Теперь полунощной поройУ спящего теснит дыханьеДомашний дух; перед зарейУходит он. Сиди со мной.Земфира     Отец мой! шепчет он: Земфира!Старик     Тебя он ищет и во сне:Ты для него дороже мира.Земфира     Его любовь постыла мне.Мне скучно; сердце воли просит —Уж я... Но тише! слышишь? онДругое имя произносит...Старик     Чье имя?Земфира                      Слышишь? хриплый стонИ скрежет ярый!.. Как ужасно!..Я разбужу его...Старик                             Напрасно,Ночного духа не гони —Уйдет и сам...Земфира                          Он повернулся,Привстал, зовет меня... проснулся —Иду к нему — прощай, усни.Алеко     Где ты была?Земфира                            С отцом сидела.Какой-то дух тебя томил;Во сне душа твоя терпелаМученья; ты меня страшил:Ты, сонный, скрежетал зубамиИ звал меня.Алеко                        Мне снилась ты.Я видел, будто между нами...Я видел страшные мечты!Земфира     Не верь лукавым сновиденьям.Алеко     Ах, я не верю ничему:Ни снам, ни сладким увереньям,Ни даже сердцу твоему.* * *Старик     О чем, безумец молодой,О чем вздыхаешь ты всечасно?Здесь люди вольны, небо ясно,И жены славятся красой.Не плачь: тоска тебя погубит.Алеко     Отец, она меня не любит.Старик     Утешься, друг: она дитя.Твое унынье безрассудно:Ты любишь горестно и трудно,А сердце женское — шутя.Взгляни: под отдаленным сводомГуляет вольная луна;На всю природу мимоходомРавно сиянье льет она.Заглянет в облако любое,Его так пышно озарит —И вот — уж перешла в другое;И то недолго посетит.Кто место в небе ей укажет,Примолвя: там остановись!Кто сердцу юной девы скажет:Люби одно, не изменись?Утешься.Алеко                  Как она любила!Как нежно преклонясь ко мне,Она в пустынной тишинеЧасы ночные проводила!Веселья детского полна,Как часто милым лепетаньемИль упоительным лобзаньемМою задумчивость онаВ минуту разогнать умела!..И что ж? Земфира неверна!Моя Земфира охладела!...Старик     Послушай: расскажу тебеЯ повесть о самом себе.Давно, давно, когда ДунаюНе угрожал еще москаль —(Вот видишь, я припоминаю,Алеко, старую печаль.)Тогда боялись мы султана;А правил Буджаком пашаС высоких башен Аккермана —Я молод был; моя душаВ то время радостно кипела;И ни одна в кудрях моихЕще сединка не белела, —Между красавиц молодыхОдна была... и долго ею,Как солнцем, любовался я,И наконец назвал моею...     Ах, быстро молодость мояЗвездой падучею мелькнула!Но ты, пора любви, минулаЕще быстрее: только годМеня любила Мариула.     Однажды близ Кагульских водМы чуждый табор повстречали;Цыганы те, свои шатрыРазбив близ наших у горы,Две ночи вместе ночевали.Они ушли на третью ночь, —И, брося маленькую дочь,Ушла за ними Мариула.Я мирно спал; заря блеснула;Проснулся я, подруги нет!Ищу, зову — пропал и след.Тоскуя, плакала Земфира,И я заплакал — с этих порПостыли мне все девы мира;Меж ими никогда мой взорНе выбирал себе подруги,И одинокие досугиУже ни с кем я не делил.Алеко     Да как же ты не поспешилТотчас вослед неблагодарнойИ хищникам и ей, коварной,Кинжала в сердце не вонзил?Старик     К чему? вольнее птицы младость;Кто в силах удержать любовь?Чредою всем дается радость;Что было, то не будет вновь.Алеко     Я не таков. Нет, я не споряОт прав моих не откажусь!Или хоть мщеньем наслажусь.О нет! когда б над бездной моряНашел я спящего врага,Клянусь, и тут моя ногаНе пощадила бы злодея;Я в волны моря, не бледнея,И беззащитного б толкнул;Внезапный ужас пробужденьяСвирепым смехом упрекнул,И долго мне его паденьяСмешон и сладок был бы гул.* * *Молодой цыган     Еще одно... одно лобзанье...Земфира     Пора: мой муж ревнив и зол.Цыган     Одно... но доле!.. на прощанье.Земфира     Прощай, покамест не пришел.Цыган     Скажи — когда ж опять свиданье?Земфира     Сегодня, как зайдет луна,Там, за курганом над могилой...Цыган     Обманет! не придет она!Земфира     Вот он! беги!.. Приду, мой милый.* * *     Алеко спит. В его умеВиденье смутное играет;Он, с криком пробудясь во тьме,Ревниво руку простирает;Но обробелая рукаПокровы хладные хватает —Его подруга далека...Он с трепетом привстал и внемлет...Всё тихо — страх его объемлет,По нем текут и жар и хлад;Встает он, из шатра выходит,Вокруг телег, ужасен, бродит;Спокойно всё; поля молчат;Темно; луна зашла в туманы,Чуть брезжит звезд неверный свет,Чуть по росе приметный следВедет за дальные курганы:Нетерпеливо он идет,Куда зловещий след ведет.     Могила на краю дорогиВдали белеет перед ним...Туда слабеющие ногиВлачит, предчувствием томим,Дрожат уста, дрожат колени,Идет... и вдруг... иль это сон?Вдруг видит близкие две тениИ близкой шепот слышит он —Над обесславленной могилой.1-й голос     Пора...2-й голос                  Постой...1-й голос                                   Пора, мой милый.2-й голос     Нет, нет, постой, дождемся дня.1-й голос     Уж поздно.2-й голос                         Как ты робко любишь.Минуту!1-й голос                 Ты меня погубишь.2-й голос     Минуту!1-й голос                     Если без меняПроснется муж?..Алеко                               Проснулся я.Куда вы! не спешите оба;Вам хорошо и здесь у гроба.Земфира     Мой друг, беги, беги...Алеко                                          Постой!Куда, красавец молодой?Лежи!

Вонзает в него нож. 

Земфира                Алеко!Цыган                              Умираю...Земфира     Алеко, ты убьешь его!Взгляни: ты весь обрызган кровью!О, что ты сделал?Алеко                              Ничего.Теперь дыши его любовью.Земфира     Нет, полно, не боюсь тебя! —Твои угрозы презираю,Твое убийство проклинаю...Алеко     Умри ж и ты!

Поражает ее. 

Земфира                             Умру любя...* * *     Восток, денницей озаренный,Сиял. Алеко за холмом,С ножом в руках, окровавленныйСидел на камне гробовом.Два трупа перед ним лежали;Убийца страшен был лицом.Цыганы робко окружалиЕго встревоженной толпой.Могилу в стороне копали.Шли жены скорбной чередойИ в очи мертвых целовали.Старик-отец один сиделИ на погибшую гляделВ немом бездействии печали;Подняли трупы, понеслиИ в лоно хладное землиЧету младую положили.Алеко издали смотрелНа всё... когда же их закрылиПоследней горстию земной,Он молча, медленно склонилсяИ с камня на траву свалился.     Тогда старик, приближась, рек:«Оставь нас, гордый человек!Мы дики; нет у нас законов,Мы не терзаем, не казним —Не нужно крови нам и стонов —Но жить с убийцей не хотим...Ты не рожден для дикой доли,Ты для себя лишь хочешь воли;Ужасен нам твой будет глас:Мы робки и добры душою,Ты зол и смел — оставь же нас,Прости, да будет мир с тобою».     Сказал — и шумною толпоюПоднялся табор кочевойС долины страшного ночлега.И скоро всё в дали степнойСокрылось; лишь одна телега,Убогим крытая ковром,Стояла в поле роковом.Так иногда перед зимою,Туманной, утренней порою,Когда подъемлется с полейСтаница поздних журавлейИ с криком вдаль на юг несется,Пронзенный гибельным свинцомОдин печально остается,Повиснув раненым крылом.Настала ночь: в телеге темнойОгня никто не разложил,Никто под крышею подъемнойДо утра сном не опочил.

Эпилог

      Волшебной силой песнопеньяВ туманной памяти моейТак оживляются виденьяТо светлых, то печальных дней.     В стране, где долго, долго браниУжасный гул не умолкал,Где повелительные граниСтамбулу русский указал,[2]Где старый наш орел двуглавыйЕще шумит минувшей славой,Встречал я посреди степейНад рубежами древних становТелеги мирные цыганов,Смиренной вольности детей.За их ленивыми толпамиВ пустынях часто я бродил,Простую пищу их делилИ засыпал пред их огнями.В походах медленных любилИх песен радостные гулы —И долго милой МариулыЯ имя нежное твердил.     Но счастья нет и между вами,Природы бедные сыны!..И под издранными шатрамиЖивут мучительные сны.И ваши сени кочевыеВ пустынях не спаслись от бед,И всюду страсти роковые,И от судеб защиты нет.

1824 

Примечания

 

Написано в 1824 г. и является поэтическим выражением мировоззренческого кризиса, который переживал Пушкин в 1823—1824 гг. Поэт с необычайной глубиной и проницательностью ставит в «Цыганах» ряд важных вопросов, ответа на которые он еще не в состоянии дать. В образе Алеко выражены чувства и мысли самого автора. Недаром Пушкин дал ему свое собственное имя (Александр), а в эпилоге подчеркнул, что и сам он, как и его герой, жил в цыганском таборе.

Своего героя, романтического изгнанника, бежавшего, как и Кавказский пленник, в поисках свободы от культурного общества, где царит рабство, физическое и моральное, Пушкин помещает в среду, где нет ни законов, ни принуждения, никаких взаимных обязательств. Пушкинские «вольные» цыгане, несмотря на множество точно и верно воспроизведенных в поэме черт их быта и жизни, конечно, крайне далеки от подлинных бессарабских цыган, живших тогда в «крепостном состоянии» (см. в разделе «Из ранних редакций», черновое предисловие Пушкина к его поэме). Но Пушкину надо было создать своему герою такую обстановку, в которой он мог бы полностью удовлетворить свое страстное желание абсолютной, ничем не ограниченной свободы. И тут обнаруживается, что Алеко, требующий свободы для себя, не желает признавать ее для других, если эта свобода затрагивает его интересы, его права («Я не таков, — говорит он старому цыгану, — нет, я, не споря, от прав своих не откажусь»). Поэт развенчивает романтического героя, показывая, что за его стремлением к свободе стоит «безнадежный эгоизм». Абсолютная свобода к любви, как она осуществляется в поэме в действиях Земфиры и Мариулы, оказывается страстью, не создающей никаких духовных связей между любящими, не налагающей на них никаких моральных обязательств. Земфире скучно, «сердце воли просит» — и она легко, без угрызений совести изменяет Алеко; в соседнем таборе оказался красивый цыган, и после двухдневного знакомства, «брося маленькую дочь» (и мужа), «ушла за ними Мариула»... Свободные цыгане, как оказывается, свободны лишь потому, что они «ленивы» и «робки душой», примитивны, лишены высоких духовных запросов. К тому же свобода вовсе не дает этим свободным цыганам счастья. Старый цыган так же несчастлив, как и Алеко, но только он смиряется перед своим несчастьем, считая, что это — нормальный порядок, что «чредою всем дается радость, что было, то не будет вновь».

Так Пушкин в своей поэме развенчал и традиционного романтического героя-свободолюбца, и романтический идеал абсолютной свободы. Заменить эти отвлеченные, туманные романтические идеалы какими-либо более реальными, связанными с общественной жизнью Пушкин еще не умеет, и потому заключение поэмы звучит трагически-безнадежно:

Но счастья нет и между вами,Природы бедные сыны!... . . . . . . . . . . . . . . . . . . .И всюду страсти роковые,И от судеб защиты нет.

Эти выстраданные Пушкиным глубокие мысли и чувства облечены в «Цыганах» в совершенную поэтическую форму. Свободная и в то же время четкая и ясная композиция поэмы, яркие картины жизни и быта цыган, насыщенные лиризмом описания чувств и переживаний героя, драматические диалоги, в которых раскрываются конфликты и противоречия, составляющие содержание поэмы, включенные в поэму посторонние эпизоды — стихи о беззаботной птичке, рассказ об Овидии — все это делает поэму «Цыганы» одним из самых лучших произведений молодого Пушкина.

Закончив поэму в октябре 1824 г., Пушкин не торопился с ее опубликованием. Во-первых, он думал еще обогатить критическое содержание поэмы, введя в нее речь Алеко к новорожденному сыну, в которой звучит горькое разочарование поэта в ценности науки и просвещения, того просвещения, которому Пушкин так искренне и преданно служил и до своего кризиса и после него, до самой смерти. Этот монолог Алеко остался недоработанным в рукописи (см. «Из ранних редакций»). Другой причиной задержки обнародования «Цыган» было, можно думать, то, что в это время (конец 1824-го и 1825-й г.) Пушкин уже преодолевал свой кризис романтизма, и ему но хотелось нести в публику столь сильное произведение, не выражающее уже его настоящие взгляды. «Цыганы» были напечатаны только в 1827 г, с пометкой на обложке: «Писано в 1824 году».

С. М. Бонди 

Из ранних редакций

 I. Черновой отрывок,не вошедший в окончательную редакцию

После стиха «В шатре и тихо и темно»: 

Бледна, слаба, Земфира дремлет —Алеко с радостью в очахМладенца держит на рукахИ крику жизни жадно внемлет:«Прими привет сердечный мой,Дитя любви, дитя природы,И с даром жизни дорогойНеоцененный дар свободы!..Останься посреди степей;Безмолвны здесь предрассужденья,И нет их раннего гоненьяНад дикой люлькою твоей;Расти на воле без уроков;Не знай стеснительных палатИ не меняй простых пороковНа образованный разврат;Под сенью мирного забвеньяПускай цыгана бедный внукЛишен и неги просвещеньяИ пышной суеты наук —Зато беспечен, здрав и волен,Тщеславных угрызений чужд,Он будет жизнию доволен,Не зная вечно новых нужд.Нет, не преклонит он коленПред идолом какой-то чести,Не будет вымышлять измен,Трепеща тайно жаждой мести, —Не испытает мальчик мой,Сколь [...] жестоки пени,Сколь черств и горек хлеб чужой —Сколь тяжко медленной ногойВсходить на чуждые ступени;От общества, быть может, яОтъемлю ныне гражданина, —Что нужды, — я спасаю сына,И я б желал, чтоб мать мояМеня родила в чаще леса,Или под юртой остяка,Или в расселине утеса.О, сколько б едких угрызений,Тяжелых снов, разуверенийТогда б я в жизни не узнал...II. Проекты предисловия Пушкина к поэме

1

Долго не знали в Европе происхождения цыганов; считали их выходцами из Египта — доныне в некоторых землях и называют их египтянами. Английские путешественники разрешили наконец все недоумения — доказано, что цыгане принадлежат отверженной касте индейцев, называемых париа.  Язык и то, что можно назвать их верою, — даже черты лица и образ жизни — верные тому свидетельства. Их привязанность к дикой вольности, обеспеченной бедностню, везде утомила меры, принятые правительством для преобразования праздной жизни сих бродяг, — они кочуют в России, как и в Англии; мужчины занимаются ремеслами, необходимыми для первых потребностей, торгуют лошадьми, водят медведей, обманывают и крадут, женщины промышляют ворожбой, пеньем и плясками.

В Молдавии цыгане составляют большую часть народонаселения; но всего замечательнее то, что в Бессарабии и Молдавии крепостное состояние есть только между сих смиренных приверженцев первобытной свободы. Это не мешает им, однако же, вести дикую кочевую жизнь, довольно верно описанную в сей повести. Они отличаются перед прочими большей нравственной чистотой. Они не промышляют ни кражей, ни обманом. Впрочем, они так же дики, так же любят музыку и занимаются теми же грубыми ремеслами. Дань их составляет неограниченный доход супруги господаря.

2

Примечание.  Бессарабия, известная в самой глубокой древности, должна быть особенно любопытна для нас:

Она Державиным воспетаИ славой русскою полна.

Но доныне область сия нам известна по ошибочным описаниям двух или трех путешественников. Не знаю, выдет ли когда-нибудь «Историческое и статистическое описание оной», составленное И. П. Липранди[3], соединяющим ученость истинную с отличными достоинствами военного человека.

1

 

Римский поэт I века Овидий был сослан императором Августом на берега Черного моря. Предания о жизни его там сохранились в Бессарабии.

2

 

Бессарабия долго была театром русско-турецких войн. В 1812 г. там была установлена граница между Россией и Турцией.

3

 

Приятелем Пушкина, служившим в Кишеневе.

Читать онлайн полностью бесплатно Пушкин Александр. Цыганы

К странице книги: Пушкин Александр. Цыганы.

Page created in 0.0864322185516 sec.

e-libra.su

Читать книгу Цыганы Александра Пушкина : онлайн чтение

Александр Сергеевич Пушкин

Цыганы

Цыганы шумною толпойПо Бессарабии кочуют.Они сегодня над рекойВ шатрах изодранных ночуют.Как вольность, весел их ночлегИ мирный сон под небесами.Между колесами телег,Полузавешанных коврами,Горит огонь: семья кругомГотовит ужин; в чистом полеПасутся кони; за шатромРучной медведь лежит на воле.Все живо посреди степей:Заботы мирные семей,Готовых с утром в путь недальний,И песни жен, и крик детей,И звон походной наковальни.Но вот на табор кочевойНисходит сонное молчанье,И слышно в тишине степнойЛишь лай собак да коней ржанье.Огни везде погашены,Спокойно все, луна сияетОдна с небесной вышиныИ тихий табор озаряет.В шатре одном старик не спит;Он перед углями сидит,Согретый их последним жаром,И в поле дальнее глядит,Ночным подернутое паром.Его молоденькая дочьПошла гулять в пустынном поле.Она привыкла к резвой воле,Она придет: но вот уж ночь,И скоро месяц уж покинетНебес далеких облака;Земфиры нет как нет, и стынетУбогий ужин старика.

Но вот она. За нею следомПо степи юноша спешит;Цыгану вовсе он неведом.«Отец мой, – дева говорит, —Веду я гостя: за курганомЕго в пустыне я нашлаИ в табор на ночь зазвала.Он хочет быть, как мы, цыганом;Его преследует закон,Но я ему подругой буду.Его зовут Алеко; онГотов идти за мною всюду».

СТАРИ К

Я рад. Останься до утраПод сенью нашего шатраИли пробудь у нас и доле,Как ты захочешь. Я готовС тобой делить и хлеб и кров.Будь наш, привыкни к нашей доле,Бродящей бедности и воле;А завтра с утренней зарейВ одной телеге мы поедем;Примись за промысел любой:Железо куй иль песни пойИ села обходи с медведем.

АЛЕКО

Я остаюсь.

3ЕМФИРА

Он будет мой:Кто ж от меня его отгонит?Но поздно… месяц молодойЗашел; поля покрыты мглой,И сон меня невольно клонит…

Светло. Старик тихонько бродитВокруг безмолвного шатра.«Вставай, Земфира: солнце всходит,Проснись, мой гость, пора, пора!Оставьте, дети, ложе неги».И с шумом высыпал народ,Шатры разобраны, телегиГотовы двинуться в поход;Все вместе тронулось: и вотТолпа валит в пустых равнинах.Ослы в перекидных корзинахДетей играющих несут;Мужья и братья, жены, девы,И стар и млад вослед идут;Крик, шум, цыганские припевы,Медведя рев, его цепейНетерпеливое бряцанье,Лохмотьев ярких пестрота,Детей и старцев нагота,Собак и лай, и завыванье,Волынки говор, скрып телег —Все скудно, дико, все нестройно;Но все так живо-непокойно,Так чуждо мертвых наших нег,Так чуждо этой жизни праздной,Как песнь рабов однообразной.

Уныло юноша гляделНа опустелую равнинуИ грусти тайную причинуИстолковать себе не смел.С ним черноокая Земфира,Теперь он вольный житель мира,И солнце весело над нимПолуденной красою блещет;Что ж сердце юноши трепещет?Какой заботой он томим?

Птичка божия не знаетНи заботы, ни труда,Хлопотливо не свиваетДолговечного гнезда,В долгу ночь на ветке дремлет;Солнце красное взойдет,Птичка гласу бога внемлет,Встрепенется и поет.За весной, красой природы,Лето знойное пройдет —И туман и непогодыОсень поздняя несет:Людям скучно, людям горе;Птичка в дальные страны,В теплый край, за сине мореУлетает до весны.

Подобно птичке беззаботнойИ он, изгнанник перелетный,Гнезда надежного не зналИ ни к чему не привыкал.Ему везде была дорога,Везде была ночлега сень;Проснувшись поутру, свой деньОн отдавал на волю бога,И в жизни не могла тревогаСмутить его сердечну лень.Его порой волшебной славыМанила дальная звезда,Нежданно роскошь и забавыК нему являлись иногда;Над одинокой головоюИ гром нередко грохотал;Но он беспечно под грозоюИ в вёдро ясное дремал.И жил, не признавая властиСудьбы коварной и слепой;Но боже, как играли страстиЕго послушною душой!С каким волнением кипелиВ его измученной груди!Давно ль, надолго ль усмирели?Они проснутся: погоди.

ЗЕМФИРА

Скажи, мой друг: ты не жалеешьО том, что бросил навсегда?

АЛЕКО

Что ж бросил я?

ЗЕМФИРА

Ты разумеешь:Людей отчизны, города.

АЛЕКО

О чем жалеть? Когда б ты знала.Когда бы ты воображалаНеволю душных городов!Там люди в кучах, за оградой,Не дышат утренней прохладой,Ни вешним запахом лугов;Любви стыдятся, мысли гонят,Торгуют волею своей,Главы пред идолами клонятИ просят денег да цепей.Что бросил я? Измен волненье,Предрассуждений приговор,Толпы безумное гоненьеИли блистательный позор.

3ЕМФИРА

Но там огромные палаты,Там разноцветные ковры,Там игры, шумные пиры,Уборы дев там так богаты!

АЛЕКО

Что шум веселий городских?Где нет любви, там нет веселий;А девы… Как ты лучше ихИ без нарядов дорогих,Без жемчугов, без ожерелий!Не изменись, мой нежный друг!А я… одно мое желаньеС тобой делить любовь, досугИ добровольное изгнанье.

СТАРИК

Ты любишь нас, хоть и рожденСреди богатого народа;Но не всегда мила свободаТому, кто к неге приучен.Меж нами есть одно преданье:Царем когда-то сослан былПолудня житель к нам в изгнанье[1].(Я прежде знал, но позабылЕго мудреное прозванье.)Он был уже летами стар,Но млад и жив душой незлобной:Имел он песен дивный дарИ голос, шуму вод подобный,И полюбили все его,И жил он на брегах Дуная,Не обижая никого,Людей рассказами пленяя.Не разумел он ничего,И слаб, и робок был, как дети;Чужие люди за негоЗверей и рыб ловили в сети;Как мерзла быстрая рекаИ зимни вихри бушевали,Пушистой кожей покрывалиОни святого старика;Но он к заботам жизни беднойПривыкнуть никогда не мог;Скитался он иссохший, бледный,Он говорил, что гневный богЕго карал за преступленье,Он ждал: придет ли избавленье.И все несчастный тосковал,Бродя по берегам Дуная,Да горьки слезы проливал,Свой дальный град воспоминая.И завещал он, умирая,Чтобы на юг перенеслиЕго тоскующие кости,И смертью – чуждой сей земли —Не успокоенные гости.

АЛЕКО

Так вот судьба твоих сынов,О Рим, о громкая держава!Певец любви, певец богов,Скажи мне: что такое слава?Могильный гул, хвалебный глас,Из рода в роды звук бегущийИли под сенью дымной кущиЦыгана дикого рассказ?

Прошло два лета. Так же бродятЦыганы мирною толпой;Везде по-прежнему находятГостеприимство и покой.Презрев оковы просвещенья,Алеко волен, как они;Он без забот и сожаленьяВедет кочующие дни.Все тот же он, семья все та же;Он, прежних лет не помня даже,К бытью цыганскому привык.Он любит их ночлегов сени,И упоенье вечной лени,И бедный, звучный их язык.Медведь, беглец родной берлоги,Косматый гость его шатра,В селеньях, вдоль степной дороги,Близ молдаванского двораПеред толпою осторожнойИ тяжко пляшет, и ревет,И цепь докучную грызет.На посох опершись дорожный,Старик лениво в бубны бьет,Алеко с пеньем зверя водит,Земфира поселян обходитИ дань их вольную берет;Настанет ночь; они все троеВарят нежатое пшено;Старик уснул – и всё в покое…В шатре и тихо, и темно.

Старик на вешнем солнце греетУж остывающую кровь;У люльки дочь поет любовь.Алеко внемлет и бледнеет.

ЗЕМФИРА

Старый муж, грозный муж,Режь меня, жги меня:Я тверда, не боюсьНи ножа, ни огня.

Ненавижу тебя,Презираю тебя;Я другого люблю,Умираю любя.

АЛЕКО

Молчи. Мне пенье надоело,Я диких песен не люблю.

ЗЕМФИРА

Не любишь? мне какое дело!Я песню для себя пою.Режь меня, жги меня;Не скажу ничего;Старый муж, грозный муж,Не узнаешь его.

Он свежее весны,Жарче летнего дня;Как он молод и смел!Как он любит меня!

Как ласкала егоЯ в ночной тишине!Как смеялись тогдаМы твоей седине!

АЛЕКО

Молчи, Земфира, я доволен…

ЗЕМФИРА

Так понял песню ты мою?

АЛЕКО

Земфира!..

ЗЕМФИРА

Ты сердиться волен,Я песню про тебя пою.

(Уходит и поет: Старый муж и проч.)

СТАРИК

Так, помню, помню: песня этаВо время наше сложена.Уже давно в забаву светаПоется меж людей она.Кочуя на степях Кагула,Ее, бывало, в зимню ночьМоя певала Мариула,Перед огнем качая дочь.В уме моем минувши летаЧас от часу темней, темней;Но заронилась песня этаГлубоко в памяти моей.

Все тихо; ночь; луной украшенЛазурный юга небосклон,Старик Земфирой пробужден:«О мой отец, Алеко страшен:Послушай, сквозь тяжелый сонИ стонет, и рыдает он».

СТАРИК

Не тронь его, храни молчанье.Слыхал я русское преданье:Теперь полунощной поройУ спящего теснит дыханьеДомашний дух; перед зарейУходит он. Сиди со мной.

ЗЕМФИРА

Отец мой! шепчет он: «Земфира!»

СТАРИК

Тебя он ищет и во сне:Ты для него дороже мира.

ЗЕМФИРА

Его любовь постыла мне,Мне скучно, сердце воли просит,Уж я… но тише! слышишь? онДругое имя произносит…

СТАРИК

Чье имя?

ЗЕМФИРА

Слышишь? хриплый стонИ скрежет ярый!.. Как ужасно!Я разбужу его.

СТАРИК

Напрасно,Ночного духа не гони;Уйдет и сам.

ЗЕМФИРА

Он повернулся,Привстал; зовет меня; проснулся.Иду к нему. – Прощай, усни.

АЛЕКО

Где ты была?

ЗЕМФИРА

С отцом сидела.Какой-то дух тебя томил,Во сне душа твоя терпелаМученья. Ты меня страшил:Ты, сонный, скрежетал зубамиИ звал меня.

АЛЕКО

Мне снилась ты.Я видел, будто между нами…Я видел страшные мечты.

ЗЕМФИРА

Не верь лукавым сновиденьям.

АЛЕКО

Ах, я не верю ничему:Ни снам, ни сладким увереньям,Ни даже сердцу твоему.

СТАРИК

О чем, безумец молодой,О чем вздыхаешь ты всечасно?Здесь люди вольны, небо ясно,И жены славятся красой.Не плачь: тоска тебя погубит.

АЛЕКО

Отец, она меня не любит.

СТАРИК

Утешься, друг; она дитя,Твое унынье безрассудно:Ты любишь горестно и трудно,А сердце женское шутя.Взгляни: под отдаленным сводомГуляет вольная луна;На всю природу мимоходомРавно сиянье льет она.Заглянет в облако любое,Его так пышно озарит,И вот – уж перешла в другоеИ то недолго посетит.Кто место в небе ей укажет,Примолвя: там остановись!Кто сердцу юной девы скажет:Люби одно, не изменись?Утешься!

АЛЕКО

Как она любила!Как нежно, преклонясь ко мне,Она в пустынной тишинеЧасы ночные проводила!Веселья детского полна,Как часто милым лепетаньемИль упоительным лобзаньемМою задумчивость онаВ минуту разогнать умела!И что ж? Земфира неверна!Моя Земфира охладела.

СТАРИК

Послушай: расскажу тебеЯ повесть о самом себе.Давно, давно, когда ДунаюНе угрожал еще москаль(Вот видишь: я припоминаю,Алеко, старую печаль) —Тогда боялись мы султана;А правил Буджаком пашаС высоких башен Аккермана —Я молод был; моя душаВ то время радостно кипела,И ни одна в кудрях моихЕще сединка не белела;Между красавиц молодыхОдна была… и долго ею,Как солнцем, любовался яИ наконец назвал моею.

Ах, быстро молодость мояЗвездой падучею мелькнула!Но ты, пора любви, минулаЕще быстрее: только годМеня любила Мариула.

Однажды близ кагульских водМы чуждый табор повстречали;Цыганы те, свои шатрыРазбив близ наших у горы,Две ночи вместе ночевали.Они ушли на третью ночь,И, брося маленькую дочь,Ушла за ними Мариула.Я мирно спал; заря блеснула;Проснулся я: подруги нет!Ищу, зову – пропал и след.Тоскуя, плакала Земфира,И я заплакал!.. с этих порПостыли мне все девы мира;Меж ими никогда мой взорНе выбирал себе подруги,И одинокие досугиУже ни с кем я не делил.

АЛЕКО

Да как же ты не поспешилТотчас вослед неблагодарнойИ хищникам и ей, коварной,Кинжала в сердце не вонзил?

СТАРИК

К чему? вольнее птицы младость.Кто в силах удержать любовь?Чредою всем дается радость;Что было, то не будет вновь.

АЛЕКО

Я не таков. Нет, я, не споря,От прав моих не откажусь;Или хоть мщеньем наслажусь.О, нет! когда б над бездной моряНашел я спящего врага,Клянусь, и тут моя ногаНе пощадила бы злодея;Я в волны моря, не бледнея,И беззащитного б толкнул;Внезапный ужас пробужденьяСвирепым смехом упрекнул,И долго мне его паденьяСмешон и сладок был бы гул.

МОЛОДОЙ ЦЫГАН

Еще одно, одно лобзанье!

ЗЕМФИРА

Пора: мой муж ревнив и зол.

ЦЫГАН

Одно… но доле! на прощанье.

ЗЕМФИРА

Прощай, покамест не пришел.

ЦЫГАН

Скажи – когда ж опять свиданье?

ЗЕМФИРА

Сегодня; как зайдет луна,Там, за курганом над могилой…

ЦЫГАН

Обманет! не придет она.

ЗЕМФИРА

Беги – вот он. Приду, мой милый.

Алеко спит. В его умеВиденье смутное играет;Он, с криком пробудясь во тьме,Ревниво руку простирает;Но обробелая рукаПокровы хладные хватает —Его подруга далека…Он с трепетом привстал и внемлет…Все тихо: страх его объемлет,По нем текут и жар и хлад;Встает он, из шатра выходит,Вокруг телег, ужасен, бродит;Спокойно все; поля молчат;Темно; луна зашла в туманы,Чуть брезжит звезд неверный свет,Чуть по росе приметный следВедет за дальные курганы:Нетерпеливо он идет,Куда зловещий след ведет.

Могила на краю дорогиВдали белеет перед ним,Туда слабеющие ногиВлачит, предчувствием томим,Дрожат уста, дрожат колени,Идет… и вдруг… иль это сон?Вдруг видит близкие две тениИ близкий шепот слышит онНад обесславленной могилой.

1-Й ГОЛОС

Пора.

2-Й ГОЛОС

Постой!

1-Й ГОЛОС

Пора, мой милый.

2-Й ГОЛОС

Нет, нет! постой, дождемся дня.

1-Й ГОЛОС

Уж поздно.

2-Й ГОЛОС

Как ты робко любишь.Минуту!

1-Й ГОЛОС

Ты меня погубишь.

2-Й ГОЛОС

Минуту!

1-Й ГОЛОС

Если без меняПроснется муж…

АЛЕКО

Проснулся я.Куда вы? не спешите оба;Вам хорошо и здесь у гроба.

ЗЕМФИРА

Мой друг, беги, беги!

АЛЕКО

Постой!Куда, красавец молодой?Лежи!

(Вонзает в него нож.)

ЗЕМФИРА

Алеко!

ЦЫГАН

Умираю!

ЗЕМФИРА

Алеко! ты убьешь его!Взгляни: ты весь обрызган кровью!О, что ты сделал?

АЛЕКО

Ничего.Теперь дыши его любовью.

ЗЕМФИРА

Нет, полно, не боюсь тебя,Твои угрозы презираю,Твое убийство проклинаю.

АЛЕКО

Умри ж и ты!

(Поражает ее.)

ЗЕМФИРА

Умру любя.

Восток, денницей озаренный,Сиял. Алеко за холмом,С ножом в руках, окровавленныйСидел на камне гробовом.Два трупа перед ним лежали;Убийца страшен был лицом;Цыганы робко окружалиЕго встревоженной толпой;Могилу в стороне копали,Шли жены скорбной чередойИ в очи мертвых целовали.Старик отец один сиделИ на погибшую гляделВ немом бездействии печали;Подняли трупы, понеслиИ в лоно хладное землиЧету младую положили.Алеко издали смотрелНа все. Когда же их закрылиПоследней горстию земной,Он молча, медленно склонилсяИ с камня на траву свалился.Тогда старик, приближась, рек:«Оставь нас, гордый человек!Мы дики, нет у нас законов,Мы не терзаем, не казним,Не нужно крови нам и стонов;Но жить с убийцей не хотим.Ты не рожден для дикой доли,Ты для себя лишь хочешь воли;Ужасен нам твой будет глас:Мы робки и добры душою,Ты зол и смел; – оставь же нас,Прости! да будет мир с тобою».

Сказал, и шумною толпоюПоднялся табор кочевойС долины страшного ночлега,И скоро все в дали степнойСокрылось. Лишь одна телега,Убогим крытая ковром,Стояла в поле роковом.Так иногда перед зимою,Туманной, утренней порою,Когда подъемлется с полейСтаница поздних журавлейИ с криком вдаль на юг несется,Пронзенный гибельным свинцомОдин печально остается,Повиснув раненым крылом.Настала ночь; в телеге темнойОгня никто не разложил,Никто под крышею подъемнойДо утра сном не опочил.

Эпилог

Волшебной силой песнопеньяВ туманной памяти моейТак оживляются виденьяТо светлых, то печальных дней.

В стране, где долго, долго браниУжасный гул не умолкал,Где повелительные граниСтамбулу русский указал[2],Где старый наш орел двуглавыйЕще шумит минувшей славой,Встречал я посреди степейНад рубежами древних становТелеги мирные цыганов,Смиренной вольности детей.За их ленивыми толпамиВ пустынях часто я бродил,Простую пищу их делилИ засыпал пред их огнями.В походах медленных любилИх песен радостные гулы —И долго милой МариулыЯ имя нежное твердил.

Но счастья нет и между вами,Природы бедные сыны!И под издранными шатрамиЖивут мучительные сны,И ваши сени кочевыеВ пустынях не спаслись от бед,И всюду страсти роковые,И от судеб защиты нет.

1824 

iknigi.net