Читать онлайн "Дитя человеческое.Психофизиология развития и регресса" автора Базарный Владимир Филиппович - RuLit - Страница 1. Дитя человеческое книга


Cкачать Базарный В. – “Дитя человеческое” бесплатно | Allibrary

Название: Дитя человеческоеГод выпуска: 2009Автор: Владимир БазарныйИздательство: МоскваФормат: pdfКоличество страниц: 335Размер: 2.80 МбКраткое описание: Современная система воспитания и школьного обучения калечит психику наших детей, ослабляет их здоровье. Альтернативные методики, основанные на естественных природных принципах и многовековых традициях наших предков, упорно замалчиваются и отвергаются. Книга доктора медицинских наук Владимира Базарного представляет собой 35-летний опыт глубокого и всестороннего изучения развития ребёнка. На его основании автор создал способы вдумчивого отношения к младенцу, нежного и щадящего игрового воспитания. Разработал невероятно эффективные методы обучения в школе с применением образного мышления, целью которых является выращивание глубоко разумного и физически здорового потомства. Эта методика была утверждена Министерством здравоохранения СССР ещё в 1989 году. А в 2005 году программа Базарного получила признание со стороны Парламентской Ассамблеи Совета Европы. Тем не менее, пока она не получила достойного распространения. Именно от нас с вами зависит, станут ли описанные методики использоваться повсеместно. В этой книге вы узнаете: что сегодняшние родители делают не так, почему, сами того не зная, закладывают ошибки в развитии детей? как воспитывать ребёнка, не ломая его психику? какое знание о воспитании потомства оставили нам наши предки? как сберечь здоровье малыша? какой должна быть школа, формирующая людей будущего? как вырастить нравственного, счастливого и социально адаптированного человека? Книга “Дитя человеческое” – настоящий прорыв в современной мировой педагогике.

www.al24.ru

Филлис Дороти Джеймс «Дитя человеческое»

Очень тягостная книга. И очень тяжело читается. Автора мало заботят такие вещи как композиция, центральная идея или «неработающие моменты». По сути, вся книга — набор таких «неработающих моментов». Редкое ружье стреляет в этой книге. Автор постоянно отвлекается на подробности, без которых свободно можно обойтись, поскольку они не вносят практически ничего в общую картину и если и придают ей краски, то весьма тусклые, по причине общей депрессивности текста. Английский сплин — это нечто фирменное, навроде тмина или карри, но есть это ложкой, право, не стоит.

Особое недоумение вызвала концовка. Финальная драматическая развязка вовсе не следует из предыдущего текста, и конфликты, которые она разрешает, не имеют отношения ни к чему, ранее сказанному. Возникает ощущение пирожка, из которого наглым образом удалили начинку.

Невольно сравниваю книгу с фильмом — он был быстрым, шумным и впечатляющим (хотя и более уплощенным), все конфликты были должным образом драматизированы и разрешены. В некотором отношении, он на голову выше книги. Возможно потому, что сюжет подвергся радикальной Перестройке и, разумеется, Ускорению...

Справедливости ради, следует сказать — автор не отнюдь Дарья Донцова, хотя и детективщик. У ней есть мысли. А кое-что даже ласкает слух, например:

«Народ устал от орд, вторгавшихся из стран, где было ничуть не меньше природных богатств. Но люди там в течение десятилетий позволяли дурно управлять собой, ибо были трусливы, ленивы, глупы, а теперь вознамерились воспользоваться благами, завоеванными на протяжении веков чужими интеллектом, трудолюбием и смелостью. Извратив, между прочим, и уничтожив цивилизацию, частью которой им так хотелось стать.»

Жаль, что эти мысли совершенно оторваны от контекста. Чередование таких кусочков навевает ощущение от поездки в электричке, когда за окном мелькают какие-то бытовые сценки, фрагменты пейзажа, а в ушах зудит прекличка диалогов. Но сценки происходят в одном месте, пейзаж находится совершенно в ином, а диалоги никак не привязаны к действу, отчего постепенно погружаешься в бессмысленный тревожный сон, в конце которого ждет больная голова и чувство бездарно потраченного времени.

fantlab.ru

Книга "Дитте - дитя человеческое"

Добавить
  • Читаю
  • Хочу прочитать
  • Прочитал

Оцените книгу

Скачать книгу

139 скачиваний

О книге "Дитте - дитя человеческое"

Роман "Дитте - дитя человеческое" был начат Мартином Андерсеном Нексе в 1917 году и появился на свет в 1923. В романе крупным планом показана горестная судьба женщины из народа. Все лучшие качества Нексе-романиста: широкая эпичность повествования,

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Дитте - дитя человеческое" Мартин Андерсен-Нексе бесплатно и без регистрации в формате fb2, lrf, epub, mobi, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Мнение читателей

За это время я уже успел бы помимо, собственно, сабжа прочесть и пресловутых гомбровичей, но моя, сука, совесть не позволяла мне читать ничего другого, пока я не прочитаю эту хрень

3/5rootrude

Ещё в ранних произведениях, написанных после вступления в Коммунистическую партию Дании, он апеллировал к фольклорным сюжетам и образам

5/5korsi

Маленькая заметка, сделанная где-то в середине книги: «Поначалу все указывало на то, что книга будет про скандинавскую Золушку, а в итоге автор оказался датским Диккенсом»

4/5Aedicula

Эта книга - история жизни незаконнорожденной нищей девочки, наивной и с добрым сердцем, от рождения до смерти

4/5zhem4uzhinka

Дитя человеческое — вот ее настоящее имя, а примета — загрубелые, шершавые руки

4/5margo000

Так что эта книга совсем не похожа на множество советских поделок в духе "социалистического заказа", которые выпускались в разное время на злобу дня наряду с настоящей, хорошей советской литературой

4/5Julia_cherry

Пусть она и добра, но эгоистичный стерженек-то имеет, гробящий все дело сразу же после ее жалостливых объятий, которыми она пыталась утешить (как усиленно автор это подчеркивает

4/5takatalvi

Очень хороший сборник, в который помимо стихов данного автора еще включены стихи на франц

4/5ilovenyc

Отзывы читателей

Подборки книг

Похожие книги

Другие книги автора

Информация обновлена: 01.03.2017

avidreaders.ru

Читать онлайн "Дитя человеческое.Психофизиология развития и регресса" автора Базарный Владимир Филиппович - RuLit

В.Ф. Базарный

Дитя человеческое. Психофизиология развития и регресса

Жизнь убеждает в том, что все базовые характеристики, определяющие видовую нравственно-разумную сущность людей, не даются от рождения в готовом виде. Изначально жизнь каждого пришедшего в этот мир дитя человеческого держится на низших рефлекторно-инстинктивных программах. И это значит, что от рождения мы не более чем «дичка». И потому народы в своей духовной истории вырабатывали приемы и технологии «агрокультур», с помощью которых каждое старшее поколение долгим, буквально жертвенным трудом «окультуривало» (вочеловечивало) каждое новое подрастающее поколение. И потому в священных писаниях на образно-символическом языке воссоздание человеческой сущности сравнивается с взращиванием окультуренного фруктового сада.

А это означает только то, что некогда Творец передал нам «эстафетную палочку» быть во веки веков Его сотворцами. И великое бедствие подстерегало народы и даже цивилизации, которые, устремляясь к другим ценностям и смыслам жизни, теряли навыки многоопытных «садоводов» по взращиванию главного «плода» человеческой жизни — нравственно-разумной сущности людей. Тогда люди под фарисейски лукавым обоснованием оставляли фруктовый сад сосуществовать наравне с дикой порослью, сосуществовать в равных с ними «либеральных» свободах. И однажды горе-садовод вдруг увидел, как некогда цветущий сад духовно-разумной жизни вытесняется и зарастает более жизнестойким диким сорняком, живущим по законам «инстинктивных свобод». Именно по таким циклам, похоже, оформлялась история развития и падения прошлых цивилизаций. — Да и современная цивилизация развивается по такому же самоликвидационному сценарию.

Вот почему, если мы по-настоящему хотим, чтобы продолжалась нравственно-разумная история наших генеалогических древ «из рода в род», то как минимум, должны знать законы научной «агрокультуры» людей. В течение 30 лет я обращался к известным ученым — профессорам и академикам из РАН, РАМН и РАО со следующим вопросом: «Можете назвать хоть несколько законов, на основе которых мы должны вочеловечивать каждого пришедшего в этот мир ребенка?» Тот же вопрос задавал в большой аудитории учителям и психологам профессиональным специалистам по воспитанию детей. Но ни разу так и не услышал вразумительного ответа. По каким же тогда законам мы воссоздаем людей? И стоит ли после этого удивляться тем трагическим процессам «расчеловечивания» людей, которые неумолимо нарастают в современной цивилизации, основанной на материальных ценностях, инстинктивных свободах и устремленности к вечным «райским наслаждениям»?

На этот счет известные в мире мыслители уже четко высказались. Приведем лишь одно типичное заключение — приговор современной цивилизации: «За эти два года понял две истины: первая — то, что случилось, должно было случиться, и вторая — случилось не только у нас, случилось во всем мире. Народами овладела ярость, злоба расползается по планете. Народы нравственно деградируют, личность дичает и разрушается… Ясно лишь одно: «хомо сапиенс» не способен преодолеть вражду и войну, как один из способов регуляции численности биологического вида». (И. Васильев, 1995)[1].

Предвосхищение наступления заката и великого падения современной цивилизации, утерявшей законы и технологии «агрокультур» в воссоздании людей, мы находим в исследованиях и заключениях современных западных специалистов: Шпенглера, Ф. Фукуямы, И. Валлерстайна, С. Хантингтона, П. Бьюкенена, Майкл А. Кремо и других.

Сколько же мы уже допустили ошибок в животрепещущей проблеме воссоздания нравственно-разумных поколений людей! Перефразируя слова Наполеона о том, что страшнее преступления бывает ошибка, сегодня можно утверждать: страшнее любого преступления в конце концов предстанет та ошибка, которая подведена под цепь сменяющих друг друга поколений. Это уже эволюционно значимая трагедия! И еще страшнее по своим последствиям предстает та ошибка, которая навязана общественному мнению в качестве этического, добродетельного образа жизни.

Известно, что последние столетия цивилизация развивается на фундаменте научно-технического прогресса. Но мы как-то не вникли в то, что на этом фундаменте так и не нашлось места рукотворно воссоздаваемому нравственно-разумному прогрессу самого человека. Человека как меры всех ценностей, которые не даются нам в готовом виде, а прививаются и укореняются долгим трудом семьи и общества, принимающего пришедшего в этот мир дитя человеческого.

С одной стороны, мы имеем гениальную гипотезу Ф. Энгельса о фундаментальной роли вертикализации нашего тела, о роли руки и речи в становлении творческого нравственноразумного человека. С другой стороны, в современной «научно-технической цивилизации» так и не нашли научно-экспериментальной проверки этой гениальной гипотезы в реальной практике воссоздания людей. А в итоге стали воссоздавать людей на качественно иной воспитательно-педагогической основе. Начали воспитывать новые поколения путем привития и укоренения чуждого природе разумного человека — «безрукого», «седалищно-обездвиженного», согбенно-закрепощенного учебного динамического стереотипа, путем познания виртуального, отрешенного от чувств мира Познание по мертвым буквам, цифрам, схемам. Познание не своими, а чужими глазами и т. д.

И после того, как в России была внедрена эта модель образования, сразу же с удивлением заметили: почему-то непременным атрибутом такого образования стали вечная болезненная бледность, мигрень, согбенный больной позвоночник, подагра, психоневростения, шизофрения, пенсне на носу, тросточка в руках, а нередко и… чахотка. Особенно ярко это было видно на начальных этапах всеобуча. Из обращения нижегородских дворян к Государю узнаем: «Школа возвращает родителям детей, отданных в нее здоровыми, — изуродованных, кривобоких, близоруких, ни к чему не способных, ничего не знающих, преждевременно стареющих».

Обстоятельно изучив самочувствие и качество развития детей в разработанной на Западе данной модели образования, навязанной обществу, Д.И. Писарев еще в 1865 г. писал: «Давно уже… замечен тот факт, что школа имеет на детей особенное влияние, резче высказывающееся в физическом отношении. Влияние это выражается в том, что прежняя свежесть, бодрость и цветущее здоровье детей сменяются вялостью, истомленностью и болезненностью. Некоторые даже перестают расти: большинство теряют свою прежнюю беззаботную веселость и смотрят как-то угрюмо и боязливо. Влияние это нередко отражается и в умственном отношении: дети тупеют, теряют прежнюю даровитость и взамен ее приобретают какую-то болезненную нервную раздраженность — признак слабосилия. Поэтому не совсем неправы те, которые говорят о вырождении человеческого рода под гибельным влиянием школы» («Учитель», 1865, № 9, с. 316).

О том, что с внедрением данной модели образования цивилизация вступила в эпоху деградации тела и полноценного деторождения бил во все колокола еще в середине XIX века врач Эдвард Кларк из Гарварда. Это он выявил, что после школы девочки приобретают «тщедушность телес», малокровие, которое нарушает течение беременности, в том числе качество развития младенцев. А у многих вовсе теряются репродуктивные способности.

Ярко и образно о самочувствии и качестве развития детей в школах писал в те годы известный доктор Ламанн (Франция): «Много спорили и спорят еще и теперь о переутомлении. Для здорового и крепкого ребенка требования школы вовсе не чрезмерны, но положительно невыносимы, чтобы при системе, царящей в нашей школе, при пренебрежении физическим воспитанием, даже самый здоровый материал оставался бы здоровым, и таким образом, вредные последствия извращенной педагогической системы не могут не сказываться на юношах и на взрослых…

Вот почему, когда приходит время занятий в школе, мы видим, как бледнеют румяные щечки детей, как раздаются постоянные жалобы на отсутствие аппетита, расстройство пищеварения, головные боли и прочее и, как иными словами, развиваются явления настоящей неврастении…Но вот ребенок одолел школу, и все же ложная система воспитания продолжает оказывать свое влияние… Природа заявляет свои права, но ложно направленный инстинкт юности заставляет искать суррогатов утраченного детства в сомнительных развлечениях, растлевающих душу и тело. Многие, очень многие из них погибают прежде всего потому, что в этом возрасте изнуряющие хронические заболевания уносят особенно много жертв: уцелевшие же болезненным характером своих идей ясно свидетельствуют, что их нервная система получила сильное потрясение. Для многих в это время наступает пора экзаменов, являющихся как бы специальной пробой на неврастению… Один при этой работе получает неврастеническую головную боль, которая делает его полным «идиотом» и неспособным к работе, у другого начинается нервное расстройство пищеварения, третий совершенно теряет всякое мужество. По окончании экзаменов нервная система многих до такой степени расшатана и истощена, что они уже не способны ни к какой дальнейшей деятельности…

www.rulit.me

Читать онлайн книгу Дитя человеческое

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Назад к карточке книги

Филлис Дороти ДжеймсДитя человеческое

Моим дочерям, Клэр и Джейн, которые помогали мне

Книга IОмега
Январь – март 2021
Ω
Глава 1

Пятница, 1 января 2021 года

Сегодня, 1 января 2021 года, рано утром, а точнее – в три минуты пополуночи, в возрасте двадцати пяти лет, двух месяцев и двенадцати дней в пьяной драке в пивной на окраине Буэнос-Айреса погиб последний человек, которому суждено было родиться на земле. Если верить первым сообщениям, Жозеф Рикардо умер так же, как и жил. Он не смог свыкнуться с исключительностью, если можно так выразиться, положения последнего из людей, чье рождение было официально зафиксировано для истории, причем исключительностью, на самом деле никак не связанной с его личными качествами. А теперь он мертв. Об этой новости здесь, в Британии, сообщили в девятичасовом выпуске новостей Государственной радиослужбы, но я услышал о ней случайно. Я уже почти собрался сделать первую запись в дневнике о последней половине своей жизни, как вдруг обратил внимание на часы и подумал, что неплохо было бы послушать радио. О смерти Рикардо упомянули в последнюю очередь, да и то лишь коротко, в нескольких предложениях, которые были произнесены диктором без эмоций, старательно безразличным голосом. Однако это сообщение послужило еще одним дополнительным оправданием того, чтобы начать дневник именно сегодня, в первый день нового года и в день моего пятидесятилетия. Мне в детстве нравилось это сочетание, несмотря на неудобство празднования дня рождения сразу после Рождества, ведь на оба торжества я получал всего один подарок.

Начиная писать, я полагал, что эти три события – Новый год, мой пятидесятый день рождения и смерть Рикардо – вряд ли послужат оправданием марания первых страниц нового дневника. Но я не остановлюсь, хотя бы для того, чтобы преодолеть собственное отчаяние. Если окажется, что писать не о чем, я стану описывать все подряд, а потом, если доживу до старости – на что может рассчитывать большинство из нас, ибо мы стали большими специалистами по продлению жизни, – я открою одну из припасенных впрок жестяных банок со спичками и разожгу свой собственный маленький костер тщеславия. Я не намерен оставлять дневник как свидетельство о последних годах жизни одного мужчины. Даже в своих самых эгоистичных мыслях я не способен настолько поддаться самообману. Да и какой особый интерес может представлять дневник Теодора Фэрона, доктора философии, члена совета Мертон-колледжа Оксфордского университета, историка, специализирующегося на Викторианской эпохе, разведенного, бездетного, одинокого, чье единственное притязание на то, чтобы войти в историю, основывается на том факте, что он приходится двоюродным братом Ксану Липпиату, диктатору и Правителю Англии? Во всяком случае, для этого никаких особых заслуг не требуется. По всему миру государства готовятся заложить на хранение документальные свидетельства для потомков, которые, в чем мы все еще изредка стараемся убедить себя, могут прийти нам на смену, или для существ с других планет, которые, приземлившись в этой зеленой безлюдной пустыне, вдруг захотят узнать, какая интересная жизнь бурлила здесь когда-то. Мы складываем на хранение наши книги и рукописи, картины великих художников, музыкальные инструменты и партитуры, памятники материальной культуры. Самые крупные библиотеки мира через сорок лет в большинстве своем останутся без освещения и будут опечатаны. Сохранившиеся здания будут говорить сами за себя. Мягкий камень Оксфорда вряд ли протянет больше двух веков. Уже теперь руководство университета спорит, стоит ли заново облицовывать осыпающиеся стены театра Шелдона. Но мне нравится представлять, как мифические существа приземляются на площади Святого Петра и входят в грандиозную безмолвную базилику, откликающуюся эхом из-под многовековой пыли. Поймут ли пришельцы, что это был величайший из храмов, воздвигнутых человечеством одному из его богов? Будет ли им любопытно узнать о происхождении этого божества, которому поклонялись с такой помпой и великолепием, будут ли они заинтригованы тайной его символа, одновременно столь простого – две скрещенные палки, повсеместно встречающиеся в природе, – и в то же время отягощенного золотом, усыпанного драгоценными камнями и великолепно украшенного? Или их ценности и их менталитет будут настолько чужды нашим, что их не тронет то, что поражало нас и внушало благоговейный трепет? Однако, несмотря на открытие – кажется, это было в 1997 году? – планеты, на которой, как сообщили нам астрономы, могла бы существовать жизнь, не многие из нас по-настоящему верят в пришельцев. Инопланетяне наверняка существуют. Конечно же, странно было бы предположить, что разумная жизнь могла зародиться и существовать лишь на одной маленькой планете в необъятной Вселенной. Но мы не доберемся до них, а они не прилетят к нам.

Двадцать лет назад, когда мир уже почти уверовал в то, что наш человеческий род навсегда потерял способность к воспроизводству, поиск последнего зафиксированного случая рождения человека превратился во всеобщую навязчивую идею, вопрос национальной гордости, международное состязание, в конечном счете столь же бессмысленное, сколь и энергично-издевательское. Чтобы факт рождения считался официально признанным, необходимо было зарегистрировать его точное время. Это сразу выводило за рамки исследования часть представителей человечества, поскольку был известен лишь день, но не час их рождения, а потому с самого начала подразумевалось, хотя особо и не подчеркивалось, что результат поиска никогда не будет считаться окончательным. Почти наверняка последний рожденный на земле человек практически не замеченным проскользнул в этот равнодушный мир, где-нибудь в джунглях, в какой– нибудь примитивной хижине. Но через месяцы проверок и перепроверок таким человеком официально был признан Жозеф Рикардо, метис, незаконнорожденный, появившийся на свет в больнице Буэнос-Айреса в две минуты четвертого по Гринвичу 19 октября 1995 года. И как только результат был провозглашен, Рикардо получил возможность эксплуатировать свою известность так, как он это умел; мир же, словно вдруг осознав бесполезность затеи, потерял к нему всякий интерес. А теперь Рикардо умер, и я не уверен, что какая-нибудь страна захочет вытаскивать на свет других уже забытых кандидатов.

Нас приводит в отчаяние и деморализует не столько мысль о надвигающемся конце человеческого рода и даже не столько наша неспособность его предотвратить, сколько провал попыток обнаружить причину всего этого. Западная наука и западная медицина не подготовили нас к масштабу и унизительности такой катастрофы. Человечество узнало множество болезней, не поддававшихся диагностике и лечению, одна из которых едва не уничтожила население двух континентов, пока сама не сошла на нет. Но в конечном счете мы всегда могли объяснить, почему так получалось. Мы давали названия вирусам и микробам, которые и сегодня донимают нас, к нашей большой досаде. Мы считаем личным оскорблением то, что они все еще внезапно нападают на нас подобно старым врагам, то и дело устраивая мелкие стычки и изредка одерживая над нами верх. Западная наука была нашим божеством. Она сохраняла, успокаивала, исцеляла, согревала, кормила и развлекала нас разнообразием своих возможностей, а мы чувствовали себя вправе критиковать и иногда отвергать ее, как люди всегда отвергали своих богов. Но при этом мы знали, что, несмотря на нашу ересь, это божество – наше творение и наша рабыня – все же станет заботиться о нас, предоставляя анестезию при боли, давая нам искусственное сердце, новое легкое, антибиотики, движущиеся колеса автомобилей и мелькающие кадры кино. Когда мы нажмем выключатель, свет наверняка загорится, а если нет – мы всегда сможем выяснить почему. Естественные и точные науки никогда не были моим коньком. Я мало разбирался в них в школе и не многим больше разбираюсь теперь, когда мне пятьдесят. И все же они – мое божество, даже если их открытия непостижимы для меня. И я разделяю разочарование тех, чей бог умер. Я хорошо помню слова одного биолога, произнесенные, когда наконец стало очевидным, что нигде во всем мире не осталось ни одной беременной женщины: «Нам, возможно, потребуется некоторое время, чтобы обнаружить причину этого всеобщего бесплодия». Мы потратили на это двадцать пять лет и уже не надеемся в этом преуспеть. Подобно распутнику, внезапно пораженному импотенцией, мы унижены, уязвлены в своей вере в себя. Несмотря на все наши знания, ум, силу, мы больше не можем делать то, что животные делают, вовсе не обладая разумом. Неудивительно, что мы одновременно боготворим их и ненавидим.

1995 год стал известен как год Омеги, и этот термин теперь универсален. Общественная дискуссия в конце 1990-х годов касалась вопроса о том, поделится ли открывшая лекарство от всеобщего бесплодия страна этим средством со всем миром и на каких условиях. Было признано, что противодействие глобальной катастрофе требует всеобщих объединенных усилий. В конце 1900-х мы еще говорили об Омеге, как говорят о заболеваниях, о сбое, который со временем будет диагностирован и исправлен. Ведь человек нашел средства лечения туберкулеза, дифтерии, полиомиелита и даже, в конце концов, хотя и слишком поздно, СПИДа. Но шли годы, а совместные усилия, направляемые Организацией Объединенных Наций, ни к чему не приводили. Решимость соблюдать полную открытость уменьшилась, исследования стали секретными, программы работ в разных странах вызвали настороженное, подозрительное внимание. Европейское сообщество действовало согласованно, не жалея для научных разработок средств и людских ресурсов. Европейский центр по изучению бесплодия человека близ Парижа считался одним из наиболее престижных в мире. Он, в свою очередь, сотрудничал с центром в Соединенных Штатах, работы которого носили более масштабный характер. Но межрасового сотрудничества не существовало: слишком заманчивой казалась награда. Условия, на которых секрет можно было бы с кем-то разделить, стали предметом страстных спекуляций и споров. В результате признали, что найденным средством придется поделиться: ни одна раса не вправе использовать это научное достижение втайне от остального человечества. Но на всех континентах мы наблюдали друг за другом сквозь национальные и расовые границы с подозрительностью и одержимостью, питаясь слухами и домыслами. Возродилось старое ремесло шпионажа. Отставные агенты выползли из своих уютных убежищ в Уэйбридже и Челтенхеме, чтобы обучить молодых своему профессиональному мастерству. Шпионаж, конечно, никогда не прекращался, даже после официального окончания холодной войны в 1991 году. Человечество слишком опьянено этой смесью подростковой романтики и взрослого вероломства, чтобы совсем забросить ее. В конце 1990-х бюрократия от шпионажа процветала, как никогда со времен холодной войны, создавая новых героев, новых злодеев, новые мифы. Мы особенно пристально следили за Японией, опасаясь, что эта страна, добившаяся поразительных успехов в развитии технологии, уже находится на пути к обнаружению ответа.

Десять лет спустя мы все еще наблюдаем за ней, но уже с меньшим беспокойством и без особой надежды. Шпионаж по-прежнему процветает, но с тех пор, как родилось последнее человеческое существо, прошло уже двадцать пять лет, и в глубине души мало кто из нас верит, что крик новорожденного ребенка когда-нибудь вновь раздастся на нашей планете. Наш интерес к сексу уменьшается. Романтическая и идеализированная любовь пришла на смену грубому плотскому удовольствию, несмотря на попытки Правителя Англии посредством национальных порномагазинов стимулировать наши слабеющие аппетиты. Но у нас есть заменители чувственных наслаждений, они доступны всем через Национальную службу здравоохранения. Наши стареющие тела поколачивают, гладят, ласкают, умащивают благовониями. Нам делают маникюр и педикюр, измеряют параметры тела и его вес. Леди-Маргарет-Холл стал массажным центром Оксфорда, и каждый вторник во второй половине дня я лежу здесь на кушетке и, глядя через окно на парк, за которым все еще ухаживают, наслаждаюсь предоставленным мне государством четко отмеренным часом баловства плоти. А как усердно, с какой навязчивостью пытаемся мы сохранить иллюзию если не молодости, то энергичного среднего возраста! Гольф стал теперь национальной игрой. Если бы не Омега, борцы за охрану природы наверняка выступили бы с протестом против того, что многие акры земли, подчас в самых живописных местах, уродуются и перекраиваются под все новые и новые поля для игры в гольф. Доступ на них бесплатный: это часть удовольствия, обещанного Правителем. Некоторые гольф-клубы стали привилегированными, не допуская нежелательных членов не путем запретов, что является незаконным, а с помощью тех тонких дискриминирующих сигналов, понимать которые в Британии учатся с детства даже наименее чувствительные люди. Нам необходим снобизм; даже в эгалитарной Британии, управляемой Ксаном, равенство есть лишь политическая теория, но не практическая политика. Однажды я попытался сыграть в гольф, но сразу понял, что эта игра меня совершенно не привлекает, вероятно, из-за моей способности попадать клюшкой по дерну вместо мяча. Сейчас я занимаюсь бегом. Почти ежедневно я бегаю, тяжело дыша и считая мили, по мягкой земле Порт-Медоу или по пустынным тропинкам Уитэм-Вуд, затем измеряю пульс и потерянные фунты. Я, как и другие, хочу жить и так же, как другие, озабочен функционированием своего организма.

Многое из наших проблем я могу отнести к началу 1990-х: развитие альтернативной медицины, использование душистых масел, массажа, поглаживаний, притираний, увлечение кристаллами, сексом без полового акта. Порнографии и сексуального насилия в кино, на телевидении, в книгах, в жизни стало больше, сцены стали более откровенными, но люди на Западе все меньше и меньше занимались любовью и все реже рожали детей. В то время к этому обстоятельству позитивно относились в мире, чрезвычайно загрязненном из-за перенаселенности. И, как историк, я усматриваю в этом начало конца.

Мы не вняли предупреждениям, сделанным в начале 1990-х. Уже в 1991 году в докладе Европейского сообщества указывалось на резкое сокращение числа рожденных в Европе детей – 8,2 миллиона в 1990 году. При этом особенно сильное падение рождаемости наблюдалось в католических странах. Мы думали, что нам известны причины и этот спад был результатом более либерального отношения к контролю за рождаемостью и абортам, а также того, что ориентированные на карьеру женщины не торопились беременеть: многие хотели сначала добиться более высокого уровня жизни для своих семей. Сокращению населения во многом способствовало и распространение СПИДа, особенно в Африке. Некоторые европейские страны начали проводить энергичную кампанию поощрения рождаемости, но большинство из нас считало ее падение желательным, даже необходимым, ведь мы загрязняли планету из-за самой нашей численности. Основное беспокойство вызывало не столько снижение численности населения, сколько желание государств сберечь свои народы, культуру, расу, обеспечить рост рождаемости, чтобы сохранить свои экономические структуры. Но насколько я помню, никому даже в голову не пришло, что кардинально меняется не что иное, как способность человечества к воспроизводству. И когда все же год Омеги пришел, он явился полной неожиданностью. Казалось, что человечество внезапно потеряло способность творить себе подобных. А когда в июле 1994 года обнаружилось, что замороженная сперма, хранившаяся для опытов и искусственного оплодотворения, потеряла свою силу, это вызвало своеобразный ужас, набросив на Омегу покров суеверного трепета, колдовства, вмешательства свыше. Старые, страшные в своей власти боги обрели былое могущество.

Мир не оставлял надежды до тех пор, пока не достигло половой зрелости поколение, рожденное в 1995 году. Но когда проведенные тесты показали, что ни один из этих мужчин не мог дать сперму, способную к оплодотворению, мы поняли, что гомо сапиенс на самом деле пришел конец. Именно в тот, 2008 год увеличилось число самоубийств. Но не среди стариков, а среди представителей моего поколения, людей средних лет, тех, кому пришлось бы нести основную тяжесть заботы об унизительных, но требующих удовлетворения нужд дряхлеющего, распадающегося общества. Ксан, который к тому времени принял на себя обязанности Правителя Англии, попытался остановить этот процесс, грозивший перерасти в эпидемию, путем наложения штрафов на ближайших родственников самоубийц, подобно тому как сейчас Совет выплачивает весьма приличные пенсии родным немощных стариков, которые убивают себя. Это возымело действие: число самоубийств упало по сравнению с их уровнем в других частях мира, особенно в странах, где в основе религии лежит поклонение предкам и продолжение рода. Но живых охватила почти всеобщая апатия, то, что французы назвали ennui universel1   Всеобщая тоска (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

[Закрыть]. Эта тоска поразила нас, словно тяжкий недуг; на самом деле она и была болезнью, и вскоре стали очевидны ее симптомы: вялость, депрессия, трудно определяемое недомогание, подверженность самым незначительным инфекциям, постоянная головная боль. Я боролся с ней, как и многие другие.

Некоторые, и Ксан среди них, никогда не были поражены ею, защищенные, вероятно, недостатком воображения или, как в случае Ксана, самовлюбленностью, которую не могла поколебать никакая внешняя катастрофа. Мне же по– прежнему изредка приходится вступать с этой болезнью в борьбу, но теперь она меня почти не пугает. Оружие, которым я борюсь с ней, одновременно является и моим утешением: книги, музыка, вкусная еда, вино, природа.

Эта умиротворяющая удовлетворенность служит также сладостно-горьким напоминанием о мимолетности человеческой радости; да и была ли она когда-нибудь вечной? Я по-прежнему нахожу удовольствие – больше интеллектуальное, нежели чувственное, – в лучезарной оксфордской весне, в зеленой Белбротон-роуд, которая с каждым годом кажется все красивее, в бликах солнечного света на каменных стенах и волнующейся от ветра кроне конского каштана, в запахе цветущего бобового поля, в первых подснежниках, в хрупком, еще не распустившемся тюльпане. Удовольствие не уменьшается от сознания того, что весна будет приходить еще много-много веков, уже невидимая человеческому глазу, стены разрушатся, деревья умрут и сгниют, сады и парки зарастут сорняками и травой. В конце концов, вся эта красота переживет человеческий разум, который наслаждается ею и воспевает ее. Я часто говорю себе об этом, но верю ли я этому сейчас, когда радость приходит так редко, а приходя, так неотличима от боли? Я могу понять аристократов и крупных землевладельцев, которые, лишившись надежды обзавестись потомством, забрасывают свои поместья. Нам дано переживать лишь настоящий момент, мы не можем жить ни в каком другом времени, и понять это – значит максимально приблизиться к вечности. Но наши мысли возвращаются назад, сквозь века, за подтверждением нашего происхождения. И без надежды на появление последующих поколений, которые будут помнить если не нас самих, то все человечество, без уверенности, что мы, мертвые, будем жить в них, – без этого любые удовольствия, идущие от ума и чувств, иногда кажутся мне не более чем жалкими подпорками для окружающих нас руин.

Оплакивая всеобщую утрату, мы, подобно убитым горем родителям, убрали с глаз долой все, что о ней напоминает. Мы разрушили все детские игровые площадки в наших парках. Первые двенадцать лет после прихода Омеги качели висели, закрепленные на верхней перекладине, горки и прочие сооружения, по которым некогда карабкались дети, ржавели не покрашенные. Теперь они наконец исчезли, а асфальтовые площадки сплошь засеяны травой или засажены цветами, словно братские могилы. Мы сожгли все игрушки, кроме кукол, ставших для некоторых почти потерявших разум женщин заменой детей. Давно закрытые школы стоят заколоченные или используются как центры обучения взрослых. Детские книги систематически изымались из библиотек. Только на магнитофонных лентах и на дисках можем мы теперь услышать голоса детей, только на кинопленке или в телевизионных программах можем увидеть яркие, трогательные изображения малышей. Для некоторых видеть и слышать их невыносимо, но большинство потребляет эти образы, словно наркотик.

Детей, рожденных в 1995 году, назвали детьми Омеги. Ни одно поколение не изучалось и не исследовалось более тщательно, ни одно не вызывало большей тревоги и не баловалось с таким исступлением. Эти дети были нашей надеждой, обещанием нашего спасения, и они были – и все еще остаются – исключительно красивыми. Иногда кажется, что природа в своей последней жестокости решила показать нам, что мы потеряли. Мальчики, сейчас это двадцатипятилетние мужчины, сильны, умны и красивы, как молодые боги. Многие из них еще и жестоки, надменно-наглы и вспыльчивы, и это, как выяснилось, характерно для всех представителей поколения Омега во всем мире. Банды «Раскрашенные лица», которые наводят ужас на жителей сельской местности, устраивая засады и нападая на ничего не подозревающих путешественников, по слухам, состоят исключительно из Омега. Говорят, что если пойманный Омега готов вступить в ряды Государственной полиции безопасности, ему прощаются его преступления, тогда как остальные преступники ссылаются на остров Мэн, куда теперь выселяют всех, кто осужден за насилие, грабежи, повторные кражи. Но если в сельской местности мы все еще ездим по опасным проселочным дорогам, то в наших больших и малых городах с преступностью наконец научились эффективно бороться, вернувшись к политике депортации, применявшейся в девятнадцатом веке2   Имеется в виду практика, когда осужденные за преступления высылались из страны и отправлялись на поселение и каторжные работы в колонии.

[Закрыть].

У женщин Омега другая красота: классическая, отстраненная, равнодушная, лишенная живости и энергии. У них есть свой отличительный стиль, который другие женщины никогда не копируют, – возможно, боятся копировать. Женщины Омега носят длинные распущенные волосы, их лбы повязаны тесьмой или лентой, простой или переплетенной. Этот стиль подходит только классически красивому лицу с высоким лбом и большими, широко посаженными глазами. Как и мужчины Омега, они, похоже, не способны испытывать обычные человеческие чувства. Омега – и мужчины, и женщины – это особая раса, избалованная, снискавшая благосклонность, вызывающая страх и почти суеверное благоговение. Нам рассказывали, что в некоторых странах их приносят в жертву для воспроизведения потомства во время обрядов, воскрешенных после многих веков так называемой цивилизации. Я иногда задаюсь вопросом: «Как поступим мы, европейцы, если до нас дойдет весть, что древние боги приняли эти жертвоприношения и родился живой младенец?»

Возможно, мы сами сделали Омега такими, какие они есть, по нашей собственной глупости: режим, который сочетает в себе постоянную слежку с всеобщей вседозволенностью, едва ли способствует здоровому развитию. Если с ранних лет обращаться с детьми как с богами, то, став взрослыми, они наверняка будут вести себя как дьяволы. У меня сохранилось одно яркое воспоминание о них, которое с поразительной точностью отражает мое видение их и то, какими они видят себя.

Дело было в июне прошлого года, день стоял жаркий, но не душный. Облака, словно клочки кисеи, медленно двигались по высокому лазурному небу; приятная прохлада овевала лицо. В тот день не было ничего похожего на влажную истому, которая всегда ассоциируется у меня с оксфордским летом. Я шел проведать коллегу-преподавателя в Крайст– Черч-колледж и уже вошел под широкую арку кардинала Вулси3   Вулси, Томас (ок. 1473–1530) – канцлер Английского королевства, современник Генриха VIII; основал в 1525 г. Кардинал-колледж, в 1545 г. влившийся в Крайст-Черч-колледж.

[Закрыть], намереваясь пересечь квадратный дворик за башней Том, как вдруг увидел их – группу из четырех женщин и четверых мужчин Омега. Женщины, с волнистыми блестящими волосами и высокими перевязанными лентами лбами, в прозрачных, со складками и широкими сборками платьях, выглядели так, словно спустились с прерафаэлитских4   Прерафаэлиты – сторонники течения в английской живописи и литературе XIX в., идеализировавшие искусство Средних веков и дорафаэлевского раннего Возрождения.

[Закрыть]витражей собора. Четверо мужчин стояли позади, широко расставив ноги, со сложенными на груди руками, глядя не на женщин, а куда-то поверх их голов, словно утверждая свое высокомерное превосходство над всем, что их окружает. Когда я проходил мимо, женщины обратили на меня свои пустые, лишенные любопытства глаза, в которых тем не менее читалось презрение. Мужчины бросили короткие злые взгляды и тут же отвели глаза, словно от предмета, недостойного внимания, и снова уставились на дворик. Я подумал тогда, как думаю и сейчас: «Какое счастье, что мне больше не приходится им преподавать!» Большинство из Омега получили бакалавра, но этим и ограничились: их не интересует дальнейшее образование. Студенты Омега с последнего курса, на котором я преподавал, были умны, но дурно влияли на других учащихся. Они были недисциплинированны, им постоянно было скучно. На их невысказанный вопрос: «Какой смысл во всем этом?» – мне, к моей радости, уже не требовалось отвечать. История, которая изучает прошлое, чтобы понять настоящее и сопоставить его с будущим, – самая бесполезная наука для умирающего человечества.

Моего университетского коллегу, который относится к Омега с полнейшим равнодушием, зовут Дэниел Харстфилд; его разум, разум профессора статистической палеонтологии, занимает совершенно другое временное измерение. Как у Бога из старого псалма, «перед очами его тысяча лет, как день вчерашний»5   См.: Псалтирь, 89, 5.

[Закрыть]. Сидя подле меня на празднестве в колледже в тот год, когда я отвечал за напитки, он сказал:

– Что вы дадите нам к куропатке, Фэрон? Вот это очень подошло бы. Иногда я опасаюсь, что вы склонны к излишнему риску. Надеюсь, вы предложите нам разумную программу тостов. Мне было бы огорчительно на смертном одре размышлять о том, как варвары Омега дорвались до винного погреба колледжа.

Я ответил:

– Мы думаем об этом. Мы продолжаем закладывать в погреб запасы вина, но в гораздо меньших количествах. Некоторые из моих коллег полагают, что мы настроены слишком пессимистично.

– О, не стоит быть слишком пессимистичным. Не могу понять, почему всех вас так удивляет Омега. В конце концов, из четырех миллиардов живых существ, населявших эту планету, три миллиарда девятьсот шестьдесят миллионов уже вымерли. Мы не знаем почему. Одни исчезли без всякой причины, другие – в результате природных катастроф, многие были уничтожены метеоритами и астероидами. В свете этих массовых случаев вымирания неразумно предполагать, что Homo sapiens должен был составить исключение. Существование рода человеческого будет, наверное, самым недолгим по сравнению со всем сущим, всего лишь, так сказать, взмахом ресниц на глазах времени. Не говоря уже об Омеге, вполне вероятно, что какой-нибудь астероид, достаточных размеров, чтобы уничтожить эту планету, находится на пути к нам.

И он принялся за куропатку, словно означенная перспектива давала ему живейшее удовлетворение.

Назад к карточке книги "Дитя человеческое"

itexts.net

Читать онлайн книгу «Дитте - дитя человеческое» бесплатно — Страница 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Дитте — дитя человеческое» — одно из наиболее известных и значительных произведений датского писателя Мартина Андерсена-Нексе. Он работал над ним с 1917 по 1921 год; до выхода в свет отдельной книгой роман публиковался частями в датской рабочей печати и уже тогда имел огромный успех. В Германии, где произведения М. Андерсена-Нексе всегда пользовались большой популярностью, газеты печатали «Дитте — дитя человеческое» в те же годы, что и в Дании. Роман был переведен на многие языки мира. На русском он вышел впервые в 1923 году и с тех пор неоднократно переиздавался.

В обширном литературном наследии М. Андерсена-Нексе роман «Дитте — дитя человеческое» занимает видное место. Он полон великого сострадания к угнетенным и великой веры в их будущее.

Все лучшие качества Нексе-романиста: широкая эпичность повествования, глубина проникновения в действительность, поэтичность образов и народность языка, страстная сила его любви и ненависти — ярко проявились в этом романе, выдающемся творении крупнейшего датского писателя-реалиста.

«Дитте — дитя человеческое» — это книга о трагической судьбе трудящейся женщины в буржуазном обществе. Для литературы Запада это была подлинно новаторская книга как по характеру героини, так и по тем выводам, к которым автор подводит своих читателей. Она не похожа на модную буржуазно-либеральную литературу по «женскому вопросу» начала XX века, не выходившую в своих требованиях эмансипации женщин за пределы вопросов морали и сферы семейной жизни. В простой батрачке, женщине с «грубыми, шершавыми руками», Нексе увидел воплощение лучших свойств человеческой души. Под пером Нексе трагедия жизни Дитте превращается в обвинение буржуазному строю, и борьба за раскрепощение женщины становится частью общей борьбы за освобождение трудящихся.

Действие книги происходит в точно указанное время — последние десятилетия XIX века, но история ее героини закапчивается образным в безгранично широким сравнением человечества со звездным небом. Каждый человек из миллиардов прошедших по земле людей — единственное, неповторимое чудо. Каждая человеческая жизнь — это «словно новая вспыхнувшая звезда, несущая в мир, может быть, свет необычайной, невиданной еще красоты». Так говорится в начале книги, в главе «Человек родился». «Каждую секунду приветствует землю новое существо, которое, быть может, наделено гениальностью и будет сеять вокруг доброе, прекрасное… И люди радуются каждой новой загорающейся жизни человеческой!» Кончается же книга главой «Человек умер»: со смертью человека словно гаснет звезда, «погасает светоч, который уже никогда не зажжется вновь…».

Эти отступления, в которых содержится ключ к пониманию воинствующего гуманистического пафоса романа, создают контрастный фон для трагической истории героини книги. Ее рождению — рождению незаконной дочери батрачки — никто не радовался. Короткая жизнь ее с малых лет проходила в беспросветном труде ради куска хлеба, в беспрестанной заботе о родных в близких, и с годами на ее плечи ложится все больший и больший груз, «словно она несла огромную тяжесть в гору». Детство ее было безрадостным, юность не дала ей счастье, зрелость принесла лишь новые страдания. Смерть является к ней в двадцать пять лет как отдых, как облегчение. «Она отстрадалась», — сказал Нексе о своей героине.

Кто же виноват в том, что Дитте, которая могла бы осветить мир «светом необычайной, невиданной еще красоты», погибла так бессмысленно, так напрасно? Книга дает ответ на этот вопрос с ясностью, присущей всем выдающимся образцам реалистического искусства Запада: виновато капиталистическое общество, буржуазные, частнособственнические отношения.

Дитте принадлежала к самым бедным из бедняков, у нее в полном смысле слова было только одно достояние — ее «золотое сердце». Еще старуха бабушка, сидя за прялкой, пела маленькой Дитте о сказочном принце, который увезет девочку в волшебную страну. Этот фольклорный мотив проходит через всю книгу. Но сказочный принц не явился, а «золотое сердце» Дитте «не в цене», оно не помогает, а мешает в ее трудной судьбе. «Только бы тебе прожить с ним благополучно! — говорят люди. — Думай немножко и о себе самой. Это необходимо здесь, на земле, где большинство думает только о себе». Но Дитте не могла пройти мимо нуждающегося, чтобы не помочь ему, накормить, одеть, утешить. О себе Дитте не заботилась, она думала только о других. К удивлению окружающих, она не понимала, как можно «выбиться в люди» за счет своих ближних или путем сделки с совестью. Вся ее жизнь была цепью незаметных подвигов ради других, за которые она не ждала и чаще всего не получала благодарности; в чувствах и мыслях ее никогда не было ни себялюбия, ни эгоизма. Такая широта натуры действительно «не в цене» в буржуазном обществе. В нем не могли раскрыться неисчерпаемые богатства души Дитте. И это общество обрекло ее на гибель.

Судьба Дитте образует стержень повествования. Книга начинается ее «родословной» и кончается ее смертью. Но образ Дитте не вырос бы в образ такой обобщающей силы, если бы Нексе по вписал ее судьбу в широкую картину социальной жизни Дании конца XIX века.

Множество фигур проходит перед нами в романе: хуторяне, постоянно борющиеся с угрозой разорения, безземельные крестьяне — хусмены, вынужденные идти в батраки, поденщики, сельские пролетарии и полупролетарии, рыбаки, рабочие, полицейские, богатые горожане и многие другие представители датского общества тех лет. Действие романа происходит в годы быстрого развития капитализма в стране и первых шагов организованного рабочего движения. Дания переживает период мучительной и безжалостной ломки старых отношений и связей, повального обнищания и разорения. Капитализм неумолимо прокладывал себе путь; в Дании, как и в других странах, — это путь, отмеченный преступлениями и гибелью, страданиями и нищетой.

Дания сложилась по преимуществу как страна мелкого капитализма в сельском хозяйстве, страна «хуторов». Миф о процветании мелких сельских хозяев в Дании — один из самых излюбленных мифов идеологов капитализма. В романе Нексе жизнь датской деревни в годы развития капитализма предстает в ее подлинном неприглядном виде. Какую бы сторону жизни Дании ни приоткрыл перед нами писатель, повсюду мы видим нищету, которую песет трудящимся капиталистическое развитие страны. Когда Дитте и ее отчим Ларc Петер в поисках места, где бы им не грозил голод, приходят в рабочий поселок, жизнь их оказывается не легче, а, может быть, даже тяжелее, чем жизнь бедняков крестьян. Картины Копенгагена, куда попадает Дитте, поражают контрастом между роскошной жизнью богатых кварталов и крайней нищетой пролетарского населения. Капиталистическая конкуренция обогащает немногих, обрекая на лишения большинство. Но и тот, кому удается накопить денег и достигнуть власти, постоянно живет под угрозой разорения, потому что и в городе и в деревне на каждого хищника находится хищник еще более сильный, словно «один черт садится на шею другому, один другого перегнать норовит». Зловещая фигура урода трактирщика по прозвищу Людоед, который разорял рыбаков, а потом разорился сам в покончил с собой, недаром занимает такое большое место в романе.

Фольклорный мотив, понятие о золоте как нечистой силе, дьявольском наваждении, так же как и мотив «золотого сердца», проходит через всю книгу. Все преступное и бесчеловечное связано с погоней за богатством, с вторжением в человеческую жизнь собственнических инстинктов. Под влиянием страсти к наживе люди утрачивают лучшие человеческие качества, и эту гибель души можно проследить на судьбах различных персонажей: матери Дитте — Сэрине, подруги ее — Сине, копенгагенских богатых дам. Поднимаясь по социальной лестнице буржуазного общества, человек все ниже и ниже падает морально. «Люди безжалостны, когда хотят выбиться», — говорит Ларc Петер, приемный отец Дитте. Богатеют такие, как его брат Йоханнес, «гладкий, чистый снаружи и холодный, бессердечный внутри». А тот, у кого честное «золотое сердце», как у Дитте и немногих ее друзей, те растрачивают свои силы в тяжелой борьбе за существование, надрываются, гибнут, не изведав счастья.

С развитием действия романа характер повествования меняется; по мере того как Дитте растет и взрослеет, Нексе постепенно переходит от описания жизни одной крестьянской семьи ко все более широким картинам. В начале книги много фольклорных, народно-сказочных мотивов, подчеркивающих неиссякаемую, стихийную силу жизни, которая будет существовать и продолжаться, несмотря на все трудности и страдания людей. Дитте лишь живая песчинка, принадлежащая к роду Маннов (то есть роду человеческому), неисчислимому, «как песок морской», неотделимому от вечно плодоносящей матери земли. Но затем внимание автора все более сосредоточивается на самой Дитте, на месте ее в мире и на отношении к миру; в ее образ Нексе вкладывал все, что он, писатель пролетариата, мог сказать о неиссякаемой силе народа и бесконечных его страданиях. Поэтому последние главы книги проникнуты такой болью за Дитте, такой сдержанной, но мощной трагической силой.

* * *

Мартин Андерсен-Нексе принадлежит к крупнейшим представителям датской литературы нового времени. Его не раз называли «датским Горьким»; действительно, в судьбе Андерсена-Нексе, как и в его творчестве, есть многое, что роднит датчанина с великим русским писателем.

Он родился 26 июня 1869 года в Копенгагене, в семье рабочего-каменотеса Андерсена; когда мальчику было девять лет, семья переехала жить на остров Борнхольм, родину отца, в небольшой городок Нексе. Несмотря на проведенные там тяжелые и голодные годы, будущий писатель сохранил о нем поэтические воспоминания и взял его название как псевдоним, под которым стал печататься. Это произошло в 90-е годы прошлого века. Перепробовав с малых лет в поисках заработка самые разные профессии, — он был батраком, учеником сапожника, подручным каменщика, — Нексе сумел получить образование и стать школьным учителем. Туберкулез, болезнь бедняков, последствие голодного детства, едва не свел его в могилу; проведя благодаря поддержке друзей два года на юге Европы, он сумел вылечиться; здесь же, под южным солнцем, Нексе начал писать. Его первый сборник рассказов вышел в свет в 1898 году.

Пробившись с самого дна жизни, из народных низов к большой, а потом и мировой славе, М. Андерсен-Нексе сохранил верность той социальной среде, из которой вышел, во всех своих книгах утверждая образ «простолюдина», бедняка, тех, у кого, как сказано в романе «Дитте — дитя человеческое», «душевные свойства богаче, чем условия жизни».

Нексе восторженно встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию в России; 8 ноября 1917 года он отправил на имя В. И. Ленина телеграмму, в которой приветствовал победивший русский пролетариат от «своего имени и от имени своих товарищей». Всю свою жизнь он оставался борцом за социалистические идеалы, за мир, борцом против фашизма и войны и никогда не отделял литературную работу — свое искусство — от своих политических взглядов.

Нексе рассматривал «Дитте — дитя человеческое» как книгу, органически связанную с серией его романов о датском рабочем классе — «эпосе о пролетариате», по его собственному определению. Этот замысел владел им на протяжении всей его жизни. Наброски плана «эпоса» были сделаны им еще в 1895 году, в дни его первых литературных опытов; над очередным, оставшимся незаконченным томом Нексе работал до последнего дня жизни. Вспоминая на склоне лет о начале своего творческого пути, Нексе писал: «Я почувствовал себя обязанным показать миру, какая золотая душа живет в так называемом простом народе».

За воплощение своего заветного замысла Нексе взялся только в 1906 году, после десяти лет упорной литературной работы. Первый роман был назван им по имени главного героя — «Пелле-завоеватель»; книга была закончена в 1910 году и принесла Нексе всеевропейскую известность. Это монументальное произведение рассказывает о жизни датского рабочего класса в последние десятилетия XIX века и о карьере рабочего организатора, социал-демократа Пелле. Сделав вначале очень много для сплочения пролетариата, для организации рабочей партии, Пелле становится затем предателем интересов трудящихся, постепенно превращается в одного из тех социал-демократических лидеров, которые верой и правдой помогают буржуазии эксплуатировать парод. В завершающих книгах «эпоса» — «Мортене Красном», законченном уже в сороковые годы, в продолжении этой книги — «Потерянное поколение», в неоконченной «Жанетте» (то есть много лет спустя после создания романа «Дитте — дитя человеческое») — на первый план выступает новый герой — Мортен Красный, образ которого был задуман Нексе как образ писателя-борца, зовущего массы к революционной борьбе.

Имена Пелле и Мортена появляются на последних страницах романа «Дитте — дитя человеческое», который надо рассматривать как вторую часть «Эпоса о пролетариате». Копенгагенские рабочие в дни кризиса относятся к Пелле с нескрываемым презрением. Друг его юности, писатель Мортен, порывает с ним. Мортен говорит о том, что надо не «вымаливать подачки», а необходимо бороться за свои права, и рабочие с вниманием прислушиваются к его словам. В них зреет протест против предательской политики социал-демократических лидеров.

Роман «Дитте — дитя человеческое», написанный под свежим впечатлением от первой мировой войны, революционных боев в странах Европы и победы социалистической революции в России, знаменует собой большой сдвиг в творчестве Мартина Андерсена-Нексе. Годы работы над романом совпали с периодом его окончательного разрыва с реформистским руководством социал-демократической партии Дании, проводившим политику предательства интересов рабочего класса. Нексе становится одним из создателей Коммунистической партии Дании. (В 1922 году он, несмотря на запрет датского правительства, приезжает в молодую Советскую республику.) Все это отразилось в романе, особенно на его заключительных страницах, где рассказывается о вступлении копенгагенского пролетариата на путь политической борьбы.

В нарождении революционного подъема большое место занимало освобождение народных масс из-под власти церкви. Роман «Дитте — дитя человеческое», как и все творчество Нексе, воинствующе антирелигиозен. В этом романе вопрос о религии стоит особенно остро еще и потому, что христианская церковь рассматривала женщину как порождение зла и источник греха, всегда отрицала равноправие женщин, тем самым закрывая ей всякий путь к активной общественной жизни.

Как порой мучительно трудно и вместе с тем как важно человеку освободиться из-под власти религиозных представлений,

Нексе показал на примере одного из героев романа, Карла Баккегора, самого близкого друга умирающей Дитте. Безволие Карла, стремление держаться в стороне от всего, что ему казалось злом, принесло много горя Дитте. Он ищет утешения в религии, в боге. Позднее, в Копенгагене, оказавшись в пролетарской среде, Карл убеждается, что не может существовать один и тот же бог для угнетателей и угнетенных. «Бога выдумали те, другие, чтобы он стал нашим палачом, и он выполняет свою задачу», — говорит теперь Карл. Он убеждается, что не в христианском «всепрощении» и «непротивлении злу» заключается подлинная мораль угнетенных.

Дитте оказывается душевно сильнее и богаче Карла. Нищая батрачка, незаконная дочь и незамужняя мать, в полном смысле отверженная буржуазного общества, она меньше всего нуждается в жалости. Нексе и не стремится вызвать к ней жалость. В своей нечеловечески трудной жизни она умела находить и радость и удовлетворение. Она знала счастье труда, ей присущи нравственная чистота и поразительная стойкость, через все лишения пронесла она цельность своей души. Клара Цеткин говорила в 1932 году об этой книге: «Страдать — и все же верить в жизнь, страдать — и бороться за лучшую жизнь. Такого героя-женщину сумел нарисовать только один из западноевропейских писателей — Мартин Андерсен-Нексе».

Дитте умирает в тот день, когда копенгагенские рабочие превращают похороны ее погибшего приемного сына в политическую демонстрацию. Сама она уже не примет в ней участия, но Мортон Красный скажет о Дитте в своей речи. Мучения и горе ее не забудутся. Книга Нексе рассказывает не только о страданиях и гибели, не только о распаде старых связей в буржуазном обществе, но и возникновении новых человеческих отношений на основе революционной борьбы за лучшее будущее, в котором «золотое сердце» действительно станет залогом человеческого счастья.

Самой Дитте было в высшей степени присуще великое чувство пролетарской солидарности, что не раз подчеркивал Нексе, говоря об этом романе. Но на революционную борьбу, на активное сопротивление окружающей среде Дитте еще не способна. Смысл «эпоса о пролетариате» заключается, как говорил Нексе, в «пробуждении рабочего к борьбе за завоевание человеческих прав». Необходимость такого пробуждения к борьбе во имя самой жизни трудящихся, во имя будущего Дании и всего мира, во имя человечности — вот вывод из трагической судьбы Дитте, вечной труженицы, которая за свою короткую жизнь «сделала землю богаче».

Произведения Нексе составляют много томов, включающих стихи, очерки, рассказы, повести, романы, он пробовал свои силы в драматургии, оставил большое число статей, выступлений, писем. Почти все, что он на писал, посвящено его родной Дании, датскому породу. Дания дала Нексе силу и талант художника, и он прославил свою страну, власти которой преследовали его на протяжении многих пет. Последние свои годы он провел в Дрездене (ГДР). Скончался М. Андерсен-Нексе в 1954 году.

Роман «Дитте — дитя человеческое», одно из лучших его произведений. входит как неотъемлемая составная часть в нарисованную Нексе картину жизни датского народа. Он пользуется заслуженной известностью в нашей стране, большим другом которой был Март ни Андерсен-Нексе.

П. Тонер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

РОДОСЛОВНАЯ ДИТТЕ

Если у человека насчитывается несколько поколений предков, значит — он высокого происхождения; так обычно принято считать. Таким образом, Дитте происходила из знатного рода. Она принадлежала ведь к самому древнему и самому многочисленному в стране роду Маннов[1].

Родословного древа Маннов не имеется, и составить его был бы труд не малый, — Манны ведь так же неисчислимы, как песок морской. Все прочие роды ведут свое начало от рода Маннов, все они в течение времен всплывали на поверхность из его глубин и туда же погружались снова, когда силы их иссякали и заканчивалась их земная миссия. Род Маннов можно уподобить мировому океану: воды его, испаряясь, легко возносятся к небесам и снова возвращаются обратно в виде дождевых капель.

По преданию, род Маннов пошел от деревенской батрачки, которая садилась отдыхать на сырую землю прямо голым задом. От этого она забеременела и родила мальчика. Она передала женщинам рода Маннов пренебрежение к нижней одежде и необыкновенную плодовитость. И до сих пор идет о них молва — будто бы стоит им постоять в дверях на сквозняке, как им сразу ветром «надует» девочку. А чтобы родить мальчика, им достаточно «пососать льдинку». Поэтому неудивительно, что сородичи Дитте были так многочисленны и выносливы и что все спорилось у них в руках. За что они только не возьмутся, все оживает и приносит плоды. Это стало характерной их чертой.

На мальчишке-первенце долго оставалась печать сырой липкой земли; ибо ребенок постоянно лежал мокрым и ножки у него были кривые. Но вот мальчик подрос, выправился и стал умелым хлеборобом. Он положил в стране начало настоящему земледелию. То обстоятельство, что у него не было отца, очень его занимало и стало для него наиболее существенной жизненной проблемой; в часы досуга он создал себе на этой основе целую философию.

Нелегко было угнаться за ним в ходьбе, да и в работе не знал он себе равного, однако у жены своей был в подчинении. Рассказывают, что когда жена с громкой бранью выгоняла его, он обычно бродил вокруг своего дома и похвалялся, что глава семьи все-таки он. Потому ему и дали прозвище «Манн». И вплоть до настоящего времени многие мужчины из этого рода находятся под башмаком у своих жен.

Одна ветвь этого рода пустила корни на пустынном берегу Каттегата и основала там поселок. Произошло это еще в те времена, когда из-за лесов и болот местность была непроходимой и туда добирались только по морю. Прибрежный риф, куда приплыли на ладьях поселенцы и на руках перенесли на берег своих жен и детей, цел и поныне; белые морские птицы в течение веков вьются над ним днем и ночью.

Типичные родовые черты были присущи и этой ветви рода человеческого: два глаза, посредине лица — нос, рот, умеющий и целовать и кусать, да еще пара крепких, ловких рук. О том, что отпрыски этой ветви являлись коренными Маннами, свидетельствовал и тот факт, что их душевные свойства были в большинстве случаев гораздо богаче, чем условия их жизни. Представителей этого рода можно распознать повсюду уже по одному тому, что все их дурные свойства легко объяснимы, если проследить до самой первопричины зла; откуда же брались добрые свойства — установить не удалось, — очевидно, они были заложены в них самою природою.

Местность, в которую попали пришельцы, была дикая, пустынная, но им пришлось с этим примириться; они начали ставить себе хижины, рыть канавы, прокладывать в лесах тропы. Люди они были неприхотливые, упорные, им свойственна была ненасытная жажда деятельности. Никакой труд не казался Маннам слишком тяжелым или неблагодарным, и скоро самый вид всей местности свидетельствовал о том, какие люди в ней поселились. Однако Манны не умели закреплять за собою плоды своих трудов; они позволяли другим присваивать эти плоды и поэтому при всем своем усердии и трудолюбии по-прежнему так и оставались бедняками.

Еще добрых полвека тому назад, — пока северное побережье не заполнили дачники, — поселок был просто группой горбатеньких, почерневших хижин, сохранившихся как будто с самого его основания и придававших ему вид древнего становища. По всему берегу лежали опрокинутые лодки и валялась разная рыболовная снасть; вода в бухточке была вонючая от выброшенной туда и гниющей там рыбы — угрей и других подобных им морских обитателей, которых из-за странного вида считали морской нечистью и в пищу не употребляли.

Минутах в пятнадцати ходьбы от поселка, на стрелке мыса, проживал Сэрен Манн. Молодость свою он, как почти все его сверстники здесь, провел в дальних морских плаваниях, а потом стал рыбачить на родине — тоже по здешнему обычаю. Но по своему происхождению он был скорее хлеборобом, одним из тех отпрысков рода Маннов, которые положили в стране начало настоящему земледелию, чем и прославились. Сэрен Манн был сыном хуторянина, но, возмужав, женился на дочери рыбака и наряду с земледелием занимался рыболовством — как и первые поселенцы.

Однако землей ему бы не прокормиться; от большого хутора уцелел только клочок дюн — скудное пастбище для десятка овец. Теперь над тем местом, где находился хутор, кипел белой пеною прибой да с криками носились чайки. Все прочее поглотило море.

Единственное, чем могли похвастаться Сэрен, и особенно его жена Марен, это то, что предки Сэрена были хуторяне.

Всего лишь за три-четыре поколения до Сэрена хутор процветал; владельцы его располагали участками удобной земли на суглинистом выступе в море; жилой дом и хозяйственные постройки из массивных дубовых бревен — обломков кораблей, образовавшие четырехугольный двор, видны были издалека и казались прочнее прочного. Но море вдруг начало подмывать выступ. И трем поколениям подряд приходилось переносить хутор все дальше в глубь береговой полосы, чтобы он не сполз в море, и с каждым разом размеры его уменьшались, чтобы легче было его отодвигать. Да и надобности теперь не было в большом доме и просторных службах, раз земельные угодья пожирало море. От всех зданий, состоявших из деревянного каркаса с глинобитными стенами, уцелел только один жилой дом, который предусмотрительно был перенесен подальше от моря, на дорогу, пролегавшую через дюны.

Море перестало разрушать этот берег, — оно уже насытилось землей Маннов, поглотив лучшие ее участки, и теперь подбиралось к драгоценной пище в других местах.

А здесь оно даже старалось прибавить кое-что от себя, выбрасывая на берег песок, который и откладывался широким поясом дюн вокруг обрыва, а в ветреную погоду даже засыпал клочки обработанной земли. Под редкой щетиной растительности на дюнах еще можно было различить следы плуга на старых пашнях, тянувшихся к обрыву и как бы повисших в воздушной синеве над морем.

За многие годы у Маннов сложилась привычка: утром после ночного шторма первым долгом обходить свои береговые участки, проверяя, на сколько еще ограбило их море. Рыбаки и другие люди, вывозившие отсюда песок, способствовали разрушению берега, и случалось, что в морскую пучину обрушивались целые поля с посевами, и долго потом виднелись под водою полосы земли с зелеными всходами или со следами плуга и бороны.

Горько было смотреть Маннам, как неотвратимо гибли их земельные угодья, с каждым унесенным волнами клочком земли, политой их трудовым потом и дававшей им хлеб насущный, уплывала частица их существования, умалялись они сами. С каждою саженью, на которую ближе подступало к их порогу море, пожирая их корми-лицу-землю, убывало их благосостояние, умалялось их значение, мельчал их дух.

Они боролись до последнего, цепко держались за землю и только в крайности прибегали к морю за куском хлеба. Сэрен сдался первым; взяв жену из рыбацкого поселка, он и сам стал рыбаком. Но радости это принесло мало. Марен забыть не могла, что муж ее родом из хуторян и что это сказалось на потомстве: сыновья и знать не хотели моря; у них руки зудели, просились обрабатывать землю; дети стремились пристроиться на хуторах, они шли либо в сельские батраки, в поденщики, либо в землекопы. Понемножку откладывали деньжонки, а скопив на билет, уезжали. Теперь все четверо сыновей занимались земледелием в Америке. Вести от них приходили редко. Как видно, тяжелые условия жизни ослабили и родственную связь между членами семьи. Дочери одна за другой пристраивались в услужение, и родители постепенно потеряли их из виду. Лишь самая младшая, Сэрине, засиделась дома сверх тех сроков, когда дети бедняков Обычно вылетают из родного гнезда. Она была слабенькой, и родители ее любили и баловали, как единственное оставшееся при них детище.

Долог был путь предков Сэрена с берега моря наверх к пашням, — трудом многих поколений создавался Хутэр на Мысу. Спуск вниз оказался, как всегда, гораздо быстрее, а на долю Сэрена пришлась самая трудная часть этого пути. Ко времени его вступления в права наследства успели уплыть не только пашни, но и последние остатки добра, нажитого его прадедами. Остались лишь жалкие крохи.

Конец во многом оказался сходен с началом. Сэрен напоминал первых Маннов, между прочим, и тем, что тоже был в некотором роде амфибией: умел приложить руки ко всему понемножку и на суше и на море — и к земледелию, и к рыбной ловле, и к ремеслу. И все-таки ему едва удавалось заработать себе на пропитание, нечего было и думать о том, чтобы припасти лишний грош. Одно дело — быть на подъеме и совсем другое — барахтаться внизу. Вдобавок он, как большинство Маннов, стеснялся брать себе даже то, что приходилось ему по праву.

В роду Маннов привыкли к тому, что другие пожинали лучшие плоды их трудов. Про Маннов и поговорка сложилась, что они словно овцы: чем короче их стригут, тем гуще они обрастают шерстью. Даже неудачи не научили Сэрена крепче стоять за себя.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

www.litlib.net

Читать книгу Дитя человеческое Филлис Дороти Джеймс : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Филлис Дороти ДжеймсДитя человеческое

Моим дочерям, Клэр и Джейн, которые помогали мне

Книга IОмега
Январь – март 2021
Ω
Глава 1

Пятница, 1 января 2021 года

Сегодня, 1 января 2021 года, рано утром, а точнее – в три минуты пополуночи, в возрасте двадцати пяти лет, двух месяцев и двенадцати дней в пьяной драке в пивной на окраине Буэнос-Айреса погиб последний человек, которому суждено было родиться на земле. Если верить первым сообщениям, Жозеф Рикардо умер так же, как и жил. Он не смог свыкнуться с исключительностью, если можно так выразиться, положения последнего из людей, чье рождение было официально зафиксировано для истории, причем исключительностью, на самом деле никак не связанной с его личными качествами. А теперь он мертв. Об этой новости здесь, в Британии, сообщили в девятичасовом выпуске новостей Государственной радиослужбы, но я услышал о ней случайно. Я уже почти собрался сделать первую запись в дневнике о последней половине своей жизни, как вдруг обратил внимание на часы и подумал, что неплохо было бы послушать радио. О смерти Рикардо упомянули в последнюю очередь, да и то лишь коротко, в нескольких предложениях, которые были произнесены диктором без эмоций, старательно безразличным голосом. Однако это сообщение послужило еще одним дополнительным оправданием того, чтобы начать дневник именно сегодня, в первый день нового года и в день моего пятидесятилетия. Мне в детстве нравилось это сочетание, несмотря на неудобство празднования дня рождения сразу после Рождества, ведь на оба торжества я получал всего один подарок.

Начиная писать, я полагал, что эти три события – Новый год, мой пятидесятый день рождения и смерть Рикардо – вряд ли послужат оправданием марания первых страниц нового дневника. Но я не остановлюсь, хотя бы для того, чтобы преодолеть собственное отчаяние. Если окажется, что писать не о чем, я стану описывать все подряд, а потом, если доживу до старости – на что может рассчитывать большинство из нас, ибо мы стали большими специалистами по продлению жизни, – я открою одну из припасенных впрок жестяных банок со спичками и разожгу свой собственный маленький костер тщеславия. Я не намерен оставлять дневник как свидетельство о последних годах жизни одного мужчины. Даже в своих самых эгоистичных мыслях я не способен настолько поддаться самообману. Да и какой особый интерес может представлять дневник Теодора Фэрона, доктора философии, члена совета Мертон-колледжа Оксфордского университета, историка, специализирующегося на Викторианской эпохе, разведенного, бездетного, одинокого, чье единственное притязание на то, чтобы войти в историю, основывается на том факте, что он приходится двоюродным братом Ксану Липпиату, диктатору и Правителю Англии? Во всяком случае, для этого никаких особых заслуг не требуется. По всему миру государства готовятся заложить на хранение документальные свидетельства для потомков, которые, в чем мы все еще изредка стараемся убедить себя, могут прийти нам на смену, или для существ с других планет, которые, приземлившись в этой зеленой безлюдной пустыне, вдруг захотят узнать, какая интересная жизнь бурлила здесь когда-то. Мы складываем на хранение наши книги и рукописи, картины великих художников, музыкальные инструменты и партитуры, памятники материальной культуры. Самые крупные библиотеки мира через сорок лет в большинстве своем останутся без освещения и будут опечатаны. Сохранившиеся здания будут говорить сами за себя. Мягкий камень Оксфорда вряд ли протянет больше двух веков. Уже теперь руководство университета спорит, стоит ли заново облицовывать осыпающиеся стены театра Шелдона. Но мне нравится представлять, как мифические существа приземляются на площади Святого Петра и входят в грандиозную безмолвную базилику, откликающуюся эхом из-под многовековой пыли. Поймут ли пришельцы, что это был величайший из храмов, воздвигнутых человечеством одному из его богов? Будет ли им любопытно узнать о происхождении этого божества, которому поклонялись с такой помпой и великолепием, будут ли они заинтригованы тайной его символа, одновременно столь простого – две скрещенные палки, повсеместно встречающиеся в природе, – и в то же время отягощенного золотом, усыпанного драгоценными камнями и великолепно украшенного? Или их ценности и их менталитет будут настолько чужды нашим, что их не тронет то, что поражало нас и внушало благоговейный трепет? Однако, несмотря на открытие – кажется, это было в 1997 году? – планеты, на которой, как сообщили нам астрономы, могла бы существовать жизнь, не многие из нас по-настоящему верят в пришельцев. Инопланетяне наверняка существуют. Конечно же, странно было бы предположить, что разумная жизнь могла зародиться и существовать лишь на одной маленькой планете в необъятной Вселенной. Но мы не доберемся до них, а они не прилетят к нам.

Двадцать лет назад, когда мир уже почти уверовал в то, что наш человеческий род навсегда потерял способность к воспроизводству, поиск последнего зафиксированного случая рождения человека превратился во всеобщую навязчивую идею, вопрос национальной гордости, международное состязание, в конечном счете столь же бессмысленное, сколь и энергично-издевательское. Чтобы факт рождения считался официально признанным, необходимо было зарегистрировать его точное время. Это сразу выводило за рамки исследования часть представителей человечества, поскольку был известен лишь день, но не час их рождения, а потому с самого начала подразумевалось, хотя особо и не подчеркивалось, что результат поиска никогда не будет считаться окончательным. Почти наверняка последний рожденный на земле человек практически не замеченным проскользнул в этот равнодушный мир, где-нибудь в джунглях, в какой– нибудь примитивной хижине. Но через месяцы проверок и перепроверок таким человеком официально был признан Жозеф Рикардо, метис, незаконнорожденный, появившийся на свет в больнице Буэнос-Айреса в две минуты четвертого по Гринвичу 19 октября 1995 года. И как только результат был провозглашен, Рикардо получил возможность эксплуатировать свою известность так, как он это умел; мир же, словно вдруг осознав бесполезность затеи, потерял к нему всякий интерес. А теперь Рикардо умер, и я не уверен, что какая-нибудь страна захочет вытаскивать на свет других уже забытых кандидатов.

Нас приводит в отчаяние и деморализует не столько мысль о надвигающемся конце человеческого рода и даже не столько наша неспособность его предотвратить, сколько провал попыток обнаружить причину всего этого. Западная наука и западная медицина не подготовили нас к масштабу и унизительности такой катастрофы. Человечество узнало множество болезней, не поддававшихся диагностике и лечению, одна из которых едва не уничтожила население двух континентов, пока сама не сошла на нет. Но в конечном счете мы всегда могли объяснить, почему так получалось. Мы давали названия вирусам и микробам, которые и сегодня донимают нас, к нашей большой досаде. Мы считаем личным оскорблением то, что они все еще внезапно нападают на нас подобно старым врагам, то и дело устраивая мелкие стычки и изредка одерживая над нами верх. Западная наука была нашим божеством. Она сохраняла, успокаивала, исцеляла, согревала, кормила и развлекала нас разнообразием своих возможностей, а мы чувствовали себя вправе критиковать и иногда отвергать ее, как люди всегда отвергали своих богов. Но при этом мы знали, что, несмотря на нашу ересь, это божество – наше творение и наша рабыня – все же станет заботиться о нас, предоставляя анестезию при боли, давая нам искусственное сердце, новое легкое, антибиотики, движущиеся колеса автомобилей и мелькающие кадры кино. Когда мы нажмем выключатель, свет наверняка загорится, а если нет – мы всегда сможем выяснить почему. Естественные и точные науки никогда не были моим коньком. Я мало разбирался в них в школе и не многим больше разбираюсь теперь, когда мне пятьдесят. И все же они – мое божество, даже если их открытия непостижимы для меня. И я разделяю разочарование тех, чей бог умер. Я хорошо помню слова одного биолога, произнесенные, когда наконец стало очевидным, что нигде во всем мире не осталось ни одной беременной женщины: «Нам, возможно, потребуется некоторое время, чтобы обнаружить причину этого всеобщего бесплодия». Мы потратили на это двадцать пять лет и уже не надеемся в этом преуспеть. Подобно распутнику, внезапно пораженному импотенцией, мы унижены, уязвлены в своей вере в себя. Несмотря на все наши знания, ум, силу, мы больше не можем делать то, что животные делают, вовсе не обладая разумом. Неудивительно, что мы одновременно боготворим их и ненавидим.

1995 год стал известен как год Омеги, и этот термин теперь универсален. Общественная дискуссия в конце 1990-х годов касалась вопроса о том, поделится ли открывшая лекарство от всеобщего бесплодия страна этим средством со всем миром и на каких условиях. Было признано, что противодействие глобальной катастрофе требует всеобщих объединенных усилий. В конце 1900-х мы еще говорили об Омеге, как говорят о заболеваниях, о сбое, который со временем будет диагностирован и исправлен. Ведь человек нашел средства лечения туберкулеза, дифтерии, полиомиелита и даже, в конце концов, хотя и слишком поздно, СПИДа. Но шли годы, а совместные усилия, направляемые Организацией Объединенных Наций, ни к чему не приводили. Решимость соблюдать полную открытость уменьшилась, исследования стали секретными, программы работ в разных странах вызвали настороженное, подозрительное внимание. Европейское сообщество действовало согласованно, не жалея для научных разработок средств и людских ресурсов. Европейский центр по изучению бесплодия человека близ Парижа считался одним из наиболее престижных в мире. Он, в свою очередь, сотрудничал с центром в Соединенных Штатах, работы которого носили более масштабный характер. Но межрасового сотрудничества не существовало: слишком заманчивой казалась награда. Условия, на которых секрет можно было бы с кем-то разделить, стали предметом страстных спекуляций и споров. В результате признали, что найденным средством придется поделиться: ни одна раса не вправе использовать это научное достижение втайне от остального человечества. Но на всех континентах мы наблюдали друг за другом сквозь национальные и расовые границы с подозрительностью и одержимостью, питаясь слухами и домыслами. Возродилось старое ремесло шпионажа. Отставные агенты выползли из своих уютных убежищ в Уэйбридже и Челтенхеме, чтобы обучить молодых своему профессиональному мастерству. Шпионаж, конечно, никогда не прекращался, даже после официального окончания холодной войны в 1991 году. Человечество слишком опьянено этой смесью подростковой романтики и взрослого вероломства, чтобы совсем забросить ее. В конце 1990-х бюрократия от шпионажа процветала, как никогда со времен холодной войны, создавая новых героев, новых злодеев, новые мифы. Мы особенно пристально следили за Японией, опасаясь, что эта страна, добившаяся поразительных успехов в развитии технологии, уже находится на пути к обнаружению ответа.

Десять лет спустя мы все еще наблюдаем за ней, но уже с меньшим беспокойством и без особой надежды. Шпионаж по-прежнему процветает, но с тех пор, как родилось последнее человеческое существо, прошло уже двадцать пять лет, и в глубине души мало кто из нас верит, что крик новорожденного ребенка когда-нибудь вновь раздастся на нашей планете. Наш интерес к сексу уменьшается. Романтическая и идеализированная любовь пришла на смену грубому плотскому удовольствию, несмотря на попытки Правителя Англии посредством национальных порномагазинов стимулировать наши слабеющие аппетиты. Но у нас есть заменители чувственных наслаждений, они доступны всем через Национальную службу здравоохранения. Наши стареющие тела поколачивают, гладят, ласкают, умащивают благовониями. Нам делают маникюр и педикюр, измеряют параметры тела и его вес. Леди-Маргарет-Холл стал массажным центром Оксфорда, и каждый вторник во второй половине дня я лежу здесь на кушетке и, глядя через окно на парк, за которым все еще ухаживают, наслаждаюсь предоставленным мне государством четко отмеренным часом баловства плоти. А как усердно, с какой навязчивостью пытаемся мы сохранить иллюзию если не молодости, то энергичного среднего возраста! Гольф стал теперь национальной игрой. Если бы не Омега, борцы за охрану природы наверняка выступили бы с протестом против того, что многие акры земли, подчас в самых живописных местах, уродуются и перекраиваются под все новые и новые поля для игры в гольф. Доступ на них бесплатный: это часть удовольствия, обещанного Правителем. Некоторые гольф-клубы стали привилегированными, не допуская нежелательных членов не путем запретов, что является незаконным, а с помощью тех тонких дискриминирующих сигналов, понимать которые в Британии учатся с детства даже наименее чувствительные люди. Нам необходим снобизм; даже в эгалитарной Британии, управляемой Ксаном, равенство есть лишь политическая теория, но не практическая политика. Однажды я попытался сыграть в гольф, но сразу понял, что эта игра меня совершенно не привлекает, вероятно, из-за моей способности попадать клюшкой по дерну вместо мяча. Сейчас я занимаюсь бегом. Почти ежедневно я бегаю, тяжело дыша и считая мили, по мягкой земле Порт-Медоу или по пустынным тропинкам Уитэм-Вуд, затем измеряю пульс и потерянные фунты. Я, как и другие, хочу жить и так же, как другие, озабочен функционированием своего организма.

Многое из наших проблем я могу отнести к началу 1990-х: развитие альтернативной медицины, использование душистых масел, массажа, поглаживаний, притираний, увлечение кристаллами, сексом без полового акта. Порнографии и сексуального насилия в кино, на телевидении, в книгах, в жизни стало больше, сцены стали более откровенными, но люди на Западе все меньше и меньше занимались любовью и все реже рожали детей. В то время к этому обстоятельству позитивно относились в мире, чрезвычайно загрязненном из-за перенаселенности. И, как историк, я усматриваю в этом начало конца.

Мы не вняли предупреждениям, сделанным в начале 1990-х. Уже в 1991 году в докладе Европейского сообщества указывалось на резкое сокращение числа рожденных в Европе детей – 8,2 миллиона в 1990 году. При этом особенно сильное падение рождаемости наблюдалось в католических странах. Мы думали, что нам известны причины и этот спад был результатом более либерального отношения к контролю за рождаемостью и абортам, а также того, что ориентированные на карьеру женщины не торопились беременеть: многие хотели сначала добиться более высокого уровня жизни для своих семей. Сокращению населения во многом способствовало и распространение СПИДа, особенно в Африке. Некоторые европейские страны начали проводить энергичную кампанию поощрения рождаемости, но большинство из нас считало ее падение желательным, даже необходимым, ведь мы загрязняли планету из-за самой нашей численности. Основное беспокойство вызывало не столько снижение численности населения, сколько желание государств сберечь свои народы, культуру, расу, обеспечить рост рождаемости, чтобы сохранить свои экономические структуры. Но насколько я помню, никому даже в голову не пришло, что кардинально меняется не что иное, как способность человечества к воспроизводству. И когда все же год Омеги пришел, он явился полной неожиданностью. Казалось, что человечество внезапно потеряло способность творить себе подобных. А когда в июле 1994 года обнаружилось, что замороженная сперма, хранившаяся для опытов и искусственного оплодотворения, потеряла свою силу, это вызвало своеобразный ужас, набросив на Омегу покров суеверного трепета, колдовства, вмешательства свыше. Старые, страшные в своей власти боги обрели былое могущество.

Мир не оставлял надежды до тех пор, пока не достигло половой зрелости поколение, рожденное в 1995 году. Но когда проведенные тесты показали, что ни один из этих мужчин не мог дать сперму, способную к оплодотворению, мы поняли, что гомо сапиенс на самом деле пришел конец. Именно в тот, 2008 год увеличилось число самоубийств. Но не среди стариков, а среди представителей моего поколения, людей средних лет, тех, кому пришлось бы нести основную тяжесть заботы об унизительных, но требующих удовлетворения нужд дряхлеющего, распадающегося общества. Ксан, который к тому времени принял на себя обязанности Правителя Англии, попытался остановить этот процесс, грозивший перерасти в эпидемию, путем наложения штрафов на ближайших родственников самоубийц, подобно тому как сейчас Совет выплачивает весьма приличные пенсии родным немощных стариков, которые убивают себя. Это возымело действие: число самоубийств упало по сравнению с их уровнем в других частях мира, особенно в странах, где в основе религии лежит поклонение предкам и продолжение рода. Но живых охватила почти всеобщая апатия, то, что французы назвали ennui universel1   Всеобщая тоска (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

[Закрыть]. Эта тоска поразила нас, словно тяжкий недуг; на самом деле она и была болезнью, и вскоре стали очевидны ее симптомы: вялость, депрессия, трудно определяемое недомогание, подверженность самым незначительным инфекциям, постоянная головная боль. Я боролся с ней, как и многие другие.

Некоторые, и Ксан среди них, никогда не были поражены ею, защищенные, вероятно, недостатком воображения или, как в случае Ксана, самовлюбленностью, которую не могла поколебать никакая внешняя катастрофа. Мне же по– прежнему изредка приходится вступать с этой болезнью в борьбу, но теперь она меня почти не пугает. Оружие, которым я борюсь с ней, одновременно является и моим утешением: книги, музыка, вкусная еда, вино, природа.

Эта умиротворяющая удовлетворенность служит также сладостно-горьким напоминанием о мимолетности человеческой радости; да и была ли она когда-нибудь вечной? Я по-прежнему нахожу удовольствие – больше интеллектуальное, нежели чувственное, – в лучезарной оксфордской весне, в зеленой Белбротон-роуд, которая с каждым годом кажется все красивее, в бликах солнечного света на каменных стенах и волнующейся от ветра кроне конского каштана, в запахе цветущего бобового поля, в первых подснежниках, в хрупком, еще не распустившемся тюльпане. Удовольствие не уменьшается от сознания того, что весна будет приходить еще много-много веков, уже невидимая человеческому глазу, стены разрушатся, деревья умрут и сгниют, сады и парки зарастут сорняками и травой. В конце концов, вся эта красота переживет человеческий разум, который наслаждается ею и воспевает ее. Я часто говорю себе об этом, но верю ли я этому сейчас, когда радость приходит так редко, а приходя, так неотличима от боли? Я могу понять аристократов и крупных землевладельцев, которые, лишившись надежды обзавестись потомством, забрасывают свои поместья. Нам дано переживать лишь настоящий момент, мы не можем жить ни в каком другом времени, и понять это – значит максимально приблизиться к вечности. Но наши мысли возвращаются назад, сквозь века, за подтверждением нашего происхождения. И без надежды на появление последующих поколений, которые будут помнить если не нас самих, то все человечество, без уверенности, что мы, мертвые, будем жить в них, – без этого любые удовольствия, идущие от ума и чувств, иногда кажутся мне не более чем жалкими подпорками для окружающих нас руин.

Оплакивая всеобщую утрату, мы, подобно убитым горем родителям, убрали с глаз долой все, что о ней напоминает. Мы разрушили все детские игровые площадки в наших парках. Первые двенадцать лет после прихода Омеги качели висели, закрепленные на верхней перекладине, горки и прочие сооружения, по которым некогда карабкались дети, ржавели не покрашенные. Теперь они наконец исчезли, а асфальтовые площадки сплошь засеяны травой или засажены цветами, словно братские могилы. Мы сожгли все игрушки, кроме кукол, ставших для некоторых почти потерявших разум женщин заменой детей. Давно закрытые школы стоят заколоченные или используются как центры обучения взрослых. Детские книги систематически изымались из библиотек. Только на магнитофонных лентах и на дисках можем мы теперь услышать голоса детей, только на кинопленке или в телевизионных программах можем увидеть яркие, трогательные изображения малышей. Для некоторых видеть и слышать их невыносимо, но большинство потребляет эти образы, словно наркотик.

Детей, рожденных в 1995 году, назвали детьми Омеги. Ни одно поколение не изучалось и не исследовалось более тщательно, ни одно не вызывало большей тревоги и не баловалось с таким исступлением. Эти дети были нашей надеждой, обещанием нашего спасения, и они были – и все еще остаются – исключительно красивыми. Иногда кажется, что природа в своей последней жестокости решила показать нам, что мы потеряли. Мальчики, сейчас это двадцатипятилетние мужчины, сильны, умны и красивы, как молодые боги. Многие из них еще и жестоки, надменно-наглы и вспыльчивы, и это, как выяснилось, характерно для всех представителей поколения Омега во всем мире. Банды «Раскрашенные лица», которые наводят ужас на жителей сельской местности, устраивая засады и нападая на ничего не подозревающих путешественников, по слухам, состоят исключительно из Омега. Говорят, что если пойманный Омега готов вступить в ряды Государственной полиции безопасности, ему прощаются его преступления, тогда как остальные преступники ссылаются на остров Мэн, куда теперь выселяют всех, кто осужден за насилие, грабежи, повторные кражи. Но если в сельской местности мы все еще ездим по опасным проселочным дорогам, то в наших больших и малых городах с преступностью наконец научились эффективно бороться, вернувшись к политике депортации, применявшейся в девятнадцатом веке2   Имеется в виду практика, когда осужденные за преступления высылались из страны и отправлялись на поселение и каторжные работы в колонии.

[Закрыть].

У женщин Омега другая красота: классическая, отстраненная, равнодушная, лишенная живости и энергии. У них есть свой отличительный стиль, который другие женщины никогда не копируют, – возможно, боятся копировать. Женщины Омега носят длинные распущенные волосы, их лбы повязаны тесьмой или лентой, простой или переплетенной. Этот стиль подходит только классически красивому лицу с высоким лбом и большими, широко посаженными глазами. Как и мужчины Омега, они, похоже, не способны испытывать обычные человеческие чувства. Омега – и мужчины, и женщины – это особая раса, избалованная, снискавшая благосклонность, вызывающая страх и почти суеверное благоговение. Нам рассказывали, что в некоторых странах их приносят в жертву для воспроизведения потомства во время обрядов, воскрешенных после многих веков так называемой цивилизации. Я иногда задаюсь вопросом: «Как поступим мы, европейцы, если до нас дойдет весть, что древние боги приняли эти жертвоприношения и родился живой младенец?»

Возможно, мы сами сделали Омега такими, какие они есть, по нашей собственной глупости: режим, который сочетает в себе постоянную слежку с всеобщей вседозволенностью, едва ли способствует здоровому развитию. Если с ранних лет обращаться с детьми как с богами, то, став взрослыми, они наверняка будут вести себя как дьяволы. У меня сохранилось одно яркое воспоминание о них, которое с поразительной точностью отражает мое видение их и то, какими они видят себя.

Дело было в июне прошлого года, день стоял жаркий, но не душный. Облака, словно клочки кисеи, медленно двигались по высокому лазурному небу; приятная прохлада овевала лицо. В тот день не было ничего похожего на влажную истому, которая всегда ассоциируется у меня с оксфордским летом. Я шел проведать коллегу-преподавателя в Крайст– Черч-колледж и уже вошел под широкую арку кардинала Вулси3   Вулси, Томас (ок. 1473–1530) – канцлер Английского королевства, современник Генриха VIII; основал в 1525 г. Кардинал-колледж, в 1545 г. влившийся в Крайст-Черч-колледж.

[Закрыть], намереваясь пересечь квадратный дворик за башней Том, как вдруг увидел их – группу из четырех женщин и четверых мужчин Омега. Женщины, с волнистыми блестящими волосами и высокими перевязанными лентами лбами, в прозрачных, со складками и широкими сборками платьях, выглядели так, словно спустились с прерафаэлитских4   Прерафаэлиты – сторонники течения в английской живописи и литературе XIX в., идеализировавшие искусство Средних веков и дорафаэлевского раннего Возрождения.

[Закрыть]витражей собора. Четверо мужчин стояли позади, широко расставив ноги, со сложенными на груди руками, глядя не на женщин, а куда-то поверх их голов, словно утверждая свое высокомерное превосходство над всем, что их окружает. Когда я проходил мимо, женщины обратили на меня свои пустые, лишенные любопытства глаза, в которых тем не менее читалось презрение. Мужчины бросили короткие злые взгляды и тут же отвели глаза, словно от предмета, недостойного внимания, и снова уставились на дворик. Я подумал тогда, как думаю и сейчас: «Какое счастье, что мне больше не приходится им преподавать!» Большинство из Омега получили бакалавра, но этим и ограничились: их не интересует дальнейшее образование. Студенты Омега с последнего курса, на котором я преподавал, были умны, но дурно влияли на других учащихся. Они были недисциплинированны, им постоянно было скучно. На их невысказанный вопрос: «Какой смысл во всем этом?» – мне, к моей радости, уже не требовалось отвечать. История, которая изучает прошлое, чтобы понять настоящее и сопоставить его с будущим, – самая бесполезная наука для умирающего человечества.

Моего университетского коллегу, который относится к Омега с полнейшим равнодушием, зовут Дэниел Харстфилд; его разум, разум профессора статистической палеонтологии, занимает совершенно другое временное измерение. Как у Бога из старого псалма, «перед очами его тысяча лет, как день вчерашний»5   См.: Псалтирь, 89, 5.

[Закрыть]. Сидя подле меня на празднестве в колледже в тот год, когда я отвечал за напитки, он сказал:

– Что вы дадите нам к куропатке, Фэрон? Вот это очень подошло бы. Иногда я опасаюсь, что вы склонны к излишнему риску. Надеюсь, вы предложите нам разумную программу тостов. Мне было бы огорчительно на смертном одре размышлять о том, как варвары Омега дорвались до винного погреба колледжа.

Я ответил:

– Мы думаем об этом. Мы продолжаем закладывать в погреб запасы вина, но в гораздо меньших количествах. Некоторые из моих коллег полагают, что мы настроены слишком пессимистично.

– О, не стоит быть слишком пессимистичным. Не могу понять, почему всех вас так удивляет Омега. В конце концов, из четырех миллиардов живых существ, населявших эту планету, три миллиарда девятьсот шестьдесят миллионов уже вымерли. Мы не знаем почему. Одни исчезли без всякой причины, другие – в результате природных катастроф, многие были уничтожены метеоритами и астероидами. В свете этих массовых случаев вымирания неразумно предполагать, что Homo sapiens должен был составить исключение. Существование рода человеческого будет, наверное, самым недолгим по сравнению со всем сущим, всего лишь, так сказать, взмахом ресниц на глазах времени. Не говоря уже об Омеге, вполне вероятно, что какой-нибудь астероид, достаточных размеров, чтобы уничтожить эту планету, находится на пути к нам.

И он принялся за куропатку, словно означенная перспектива давала ему живейшее удовлетворение.

iknigi.net