Александр Андреевич Добровинский Добровинская галерея. Добровинский книги


Книга Добровинская галерея - читать онлайн бесплатно, автор Александр Андреевич Добровинский, ЛитПортал

Александр ДобровинскийДобровинская галерея

© А. Добровинский

© ООО «Издательство АСТ», оформление

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

ПредУсловие
Не судите строго…

Писать я начал очень давно. Первый рассказ был короткий и сопровождался иллюстрацией. Рисунок где-то затерялся, что само по себе очень жаль, а вот текст я помню наизусть: «МАМА – БАБА». Автору было пять лет.

Посмотрев на рассказ и на рисунок, дедушка сказал: «Молодец. Стопроцентное попадание. Написано и изображено с большим юмором».

В семье открылась дискуссия на тему: «Где ребенок видел работы кубистического периода Пабло Пикассо, и есть ли в разбросанных кляксах влияние Кандинского?»

Мама посмотрела на свой портрет еще раз и, в конце концов, сказала: «Знаешь, Саша, художник из тебя не выйдет. Ты лучше пиши».

И пообещала за это строго не наказывать. Задатки адвоката сработали, и я задал сакраментальный вопрос: «Если строго не судить, то и наказывать строго нельзя?»

С тех пор согласно этой сентенции и пишу.

Одесский юмор с московским акцентом

Все мои многочисленные родственники нашей некогда огромной семьи постоянно шутили. Или так разговаривали. Я до сих пор не могу разобраться.

Вот только несколько примеров из моего детства.

• Идет дождь. Поздняя московская осень. Бабушка со вздохом роняет: «В такую погоду хорошо поспать. С приличным человеком… Вот, например, у меня никогда не было романа с кем-либо дворянского происхождения…» Дедушка: «Сашенька! Сходи, пожалуйста, вниз за дворником Рашидом. А я через час закончу статью про этот дурацкий “гамма-глобулин” и подмету за него в подворотне».

• Мама с подругой меряют что-то принесенное спекулянтами нам домой. Подруга: «Люсенька! Мне идет эта кофточка?» Мама: «Лена! С твоими сиськами кофточка не то что тебе идет, она просто на тебя наезжает…»

Но самое главное, что я унаследовал от них, – это умение и желание посмеяться над самим собой. Если ты можешь себе это позволить, тебе не страшен целый мир.

Когда у дедушки что-то не получалось, он всегда сам себе говорил: «Я полный кретин: я просто итальянский маркиз!» Как-то я уже более-менее взрослым попросил его расшифровать мне эту загадку. Оказалось, что в юном возрасте он с родителями путешествовал по Италии. Конечно, до революции. В великой Флоренции гид показывал путешественникам из России достопримечательности. Мой будущий дед: «Папа! Давай у нас в Одессе построим такой же красивый дом!» Отец сыну: «Вырастешь – построишь сам. Здесь уже все про хозяина написано…» Надпись на доме для одесситов была значимая: «Вилла маркиза дель Поццо». Мои дети, еще не зная этой истории, так с детства и повторяют: «Мало того, что Он поц, так он еще и маркиз…»

«Поц» на идиш – очень некрасивое слово. Забудьте…

Правда, только Правда, и ничего, кроме Правды?

Я всегда пишу только о том, что прожил, увидел и потрогал. Или подумал… Моих читателей часто интересует, сколько в рассказах фантазии и сколько правды. Отвечу точно, не кривя душой ни моей, ни моих персонажей, но опять с одесским акцентом: «А вам как бы хотелось?» Но лучше всего прочтите рассказ, который так и называется «Правда, только Правда и ничего, кроме Правды». Все поймете.

Просто все, что происходит вокруг, люди видят через свою призму. А я, по довольно точному определению моей любимой, вижу все «через клизму». Может быть, потому, что я адвокат, И все вижу через… профессию.

«Татлер» и Ксения

Я бы и не думал писать рассказы, а тем более печатать их, если бы ни одна замечательная женщина – редактор журнала «Татлер» Ксения Соловьева. Наверное, на уровне женско-кошачьей интуиции она первый раз попросила меня написать что-нибудь интересное на тему «Дети и Деньги». Получилось. Так и стал согласно «Татлеру» их любимым автором. Мы даже в чем-то за эти годы сроднились, что ли… Как-то пропустил один журнальный месяц. Занят был очень. Друзья и знакомые обзвонились. Что случилось? Не может быть? Вы расстались? Я отшучивался. Говорил, что перешел в журнал «Тайны садоводства и проктологии». Не верили. Ругались. Требовали. И опять ругались. Больше не пропускаю… Пишу каждый месяц.

Теперь вот Ксении Соловьевой я обязан огромным удовольствием, которое получаю, видя отзывы моих читателей. Без Нее и «Татлера» не было бы и этой книги.

Любовь

Все, что я делаю, все, что я пишу, посвящено Ей. Моей любимой. Единственной. Той, которая подарила мне детей и, самое главное, чувство в жизни. Той, которая все эти рассказы читает и, несмотря на это, по-прежнему меня любит. Мало этого, Она терпит вопросы всех друзей и знакомых. И только иногда укоризненно смотрит. Смотрит ужасно. Лучше б орала. А Она только смотрит. Может быть, поэтому я ее так люблю?

Автобиодобавка

Некоторое время назад меня попросили написать биографию. Начал писать по классическим канонам. Стало скучно так, что даже Джессика, почувствовав неладное, спрыгнула с моих колен и куда-то ушла по своим собачьим делам. Я осознал свою ошибку и переписал так, как должен был бы сделать с самого начала.

Александр Андреевич Добровинский

Адвокат, Коллекционер, Писатель, Радиоведущий, Публицист, Муж, Отец, Гольфист, Актер Кино, Меценат и Путешественник, Гурман и Модник.

Москвич во втором поколении, хотя прожил полжизни за границей:

Париж и Сан-Тропе, Нью-Йорк, Люксембург, Женева.

Свободно владеет несколькими европейскими языками, но, что более важно, изучил культуру каждой страны проживания.

Считает, что самое главное в нашем Мире – это ЛЮБОВЬ.

А самое приятное время – это то, которое ты проводишь с людьми: лежа, стоя, сидя или даже в движении.

Старший Партнер Московской коллегии адвокатов (имени себя самого) «Александр Добровинский и Партнеры».

Известен в стране как главный специалист по трудным разводам. Хотя коллегия в общей сложности осуществила более 1200 разводов, а поженила (брачный контракт) около 4500 пар. Остальное население страны пока остается в виде потенциальных клиентов.

Образование: Юридическое и Экономическое. Кандидат Юридических Наук.

Кроме этого, за плечами – Бизнес-школа INSEAD во Франции.

Награжден Орденом Звезды Президента Италии (один из главных орденов страны) за открытие в культурологии XX века.

Действительно, собрал коллекцию, систематизировал, написал книгу и издал ее на русском и английском языках о так называемой Красной Иконе или АГИТЛАКе, что стало открытием в истории и культурологии прошлого века.

Автор нескольких книг и монографий.

Другая коллекция – фарфора выставлялась в ГМИИ им. Пушкина в пяти залах в течение полугода в 1996–1997 годах. Всего в собрании 18 различных коллекций или, языком музейных работников, более 40 000 единиц хранения.

Ведет семинары и читает лекции.

Последние увлечения:

• советский кино– и рекламный плакат 20–30-х годов

• работа над архивом Любови Орловой и Григория Александрова, создание частного музея их жизни и творчества

• совместно с Юлией Аршавиной-Барановской пытается изменить законодательство и более-менее приравнять сожительство к официальному браку, так как считает, что это правильно и честно.

Не любит политику.

Очень любит жизнь.

P. S. Через минуту после того, как я дописал последний абзац, вернулась Джессика.

Товар не продается

Он зашел в переговорную, и в ней стало сразу как-то тесно и душно.

Несмотря на то что клиент был нефтяником, от него совсем не пахло бензином, а скорее застоявшимся потом, уютно спящим под одеколоном Армани.

Нехотя проглотив запрет на курение, Сергей приступил к делу. Развод. С женой двадцать лет с института. Есть новое слегка беременное молодое существо. Двое детей. Больше двух-трех миллионов не даст. Не фига баловать. Да, евро. До офошоров не доберется. Детей с одной стороны надо бы забрать, а с другой? Дачу, квартиру, цацки ей, а остальное… Нет, все-таки детей ей.

Тихим шуршунчиком отъехала в сторону дверь, и к нам, чуть покачиваясь, вошел или скорее вплыл поднос на руках у новой секретарши. Ее история началась вчера поздно вечером.

Маша, любимая помощница Маша, та, на которую можно всегда положиться, должна была срочно уехать. Маме стало плохо, и ухаживать за ней было некому. Вечерний поезд увез Машуню в Питер известно когда, но неизвестно на сколько. Маша не могла меня бросить просто так на произвол клиентов. Ее коллега Оксана (Оксик) никогда бы не справилась одна. Кофе, звонки, план на неделю, почта, приглашения, журналисты и прочие кровососущие. Нет, одного человека на этом месте можно только похоронить. И то быстро, по системе «фаст фуд». Так вот, Машуня перед отъездом сказала, обнимая своего босса: «Я попросила свою подругу меня заменить на несколько дней. Она умненькая, и ей сейчас очень нужно хоть где-то поработать. Ира. Прийдет утром».

Когда поднос перешел из воздушного состояния в настольное, мы увидели абсолютно запрещенные в офисе джинсы на высоких каблуках и синий свитер под цвет глаз.

Ирина была удивительно хорошо сложена. Все три вещи, которые, по идее, надо было с нее немедленно снять (этикет адвокатского бюро, не подумайте чего другого), находились под вызывающе милой головой с огромной копной темно-рыжих волос.

После раздачи кофе и воды джинсы повернулись реверсом, а затем удалились из переговорной, оставив в эфире напряженную паузу. Мы еще секунд сорок посмотрели молча на закрытую Ирой дверь, и наконец нефтемэн зафонтанировал из верхней скважины: «А кроме того, я подумал, что нашей добывающей компании вообще необходимо сотрудничество с вашей коллегией. Близкое. Здесь и в Нижнем Вартовске. Я уверен, что мы договоримся».

Я назвал сумму. Фонтан верхней скважины как-то поперхнулся. «В месяц, – добавил я. – И за полгода вперед…»

Скважина еще раз забулькала, но в конце концов сдалась. «К пяти часам сумма будет на счету. Но мне хотелось бы Вас пригласить сегодня на ужин. Я иду на благотворительный бал с ужином и с аукционом. Отметим, так сказать. И секретаршу вот эту возьмите с собой…, пожалуйста. Если, конечно, Вы сами не… ну понимаете…» Я понимал. Это я иногда делаю вид тормоза, а так я сообразительный. Мы довольно быстро распрощались, и к вечеру я получил приглашения на бал «блек тай» и сообщение испуганной бухгалтерии о том, что нам в банк упал то ли годовой бюджет Анголы, то ли внешний долг Израиля.

Я собрался с силами довольно быстро. Часа за два. Наконец она сама зашла с какими-то бумагами. Я начал блеять что-то невнятное и объяснял, заикаясь, ситуацию. Рыжая кучерявка смотрела на меня в упор с легкой улыбкой. Я уставился на нее сентиметров на тридцать ниже упора, и от того, во что я уставился, мне было опять не по себе, хоть взгляд и раздвоился по естественным и довольно выдающимся причинам. Я нес какую-то пургу про постоянное место ассистентки, большую зарплату, трудности в мировой экономике и кипрский кризис.

«Есть несколько сложностей», – заметила мне секретарша на выдане.

«Во-первых, у меня маленький ребенок дома, но с этим я могу справиться. Мама посидит. Мужа нет. Так что проблем никаких не возникнет. Мне действительно нужна постоянная работа. И потом, во-вторых, я должна понимать: с Вашим клиентом надо сразу спать или голову ему морочить? А если не сразу, то когда? Кроме того, я далеко живу». Заикаясь и краснея, я говорил, что у нас свободная страна, что Ира меня не так поняла, что это всего лишь дружеский ужин и т. д. Улыбка будущей ассистентки переросла из саркастической в сардоническую. Мне плохело со скоростью Шумахера из формулы Один.

К половине восьмого мой водитель поднял Ирину в нашу квартиру. Она чуть накрасилась и сменила туфли. Джинсы и свитер боязливо прижимались к хозяйкиному телу в ожидании фейс контроля на грядущем балу. Выяснилось, что вечерних платьев у секретарши никогда не было…

Я решил, что так дело не пойдет, и мы направились ко мне в спальню, а через нее в гардеробную. Идея была проста. Любимая в деловой поездке то ли в Милане, то ли в Париже. Размер более менее тот же. В крайнем случае старушка Дианочка фон Фюрстенберг со своими халатами выручит. Вот, оказывается, чем хороши платья на «запашку», или как они там называются. Вытащив из гардероба три-четыре того, что мне показалось удобоваримым к месту и действию, я обернулся и заметил краем глаза, что Ира стаскивает с себя свитер. С нижним бельем в стране, видно, был такой же неурожай, как и с вечерними платьями. Края глаза оказалось мало, и я помог младшему персоналу руками. Чтоб не испортить прическу. Дальше… или надо было уже оставаться в спальне и никуда не идти до утра, или сделать над собой усилие и сказать: «Померяйте вот это. Наденьте, что вам понравится, и пойдем». Я выбрал второе, положил на кровать несколько сумочек «a sortie» и ушел смотреть телевизор в гостиную.

Через пять минут туда пришла горничная вместе со своим оторопевшим украинским видом и сказала, что видела (какой кошмар!) в нашей спальне голую девушку. Я успокоил ее, сказав, что это моя новая секретарша, мы идем на бал и ей нечего надеть. Поэтому я привел ее домой надеть на нее платье жены, пока той нет в Москве. Ничего страшного – это по работе. Так надо. Все для людей. Адвокат все-таки я или кто? В общем, всю правду.

Горничная как-то сразу скукожилась и сжалась на глазах, напомнив мне некую часть меня самого, когда я влезаю в ледяную купель после горячей сауны. Почему благотворительный бал так повлиял на эту дуру, я понять так и не смог и не успел, так как в этот момент вошла в гостиную сама секретарша. Она была молода и хороша одновременно. До противности. Почему-то вспоминалась дедушкина одесская шутка: «Понравилась чужая жена? Не вздумай думать! Лучше немедленно возьми себя в руку!»

Что-то было эксплуатационно-интригующее в том, что мое любимое платье облеглось на новом теле, а на шее блистало колье имени бывшего клиента – сенатора. Вернее имени его бывших денег. В животе появилась легкая щекотка.

Мне захотелось тут же потрогать знакомую ткань и норковую накидку, но было как-то неловко опаздывать на аукцион.

– Могу Вам предложить чай, кофе, что-нибудь еще, или лучше потом? – в свою очередь, зазвездила горничная.

Я оставил идиотское «потом» на потом, и мы поехали на Тверскую в «Риц».

На балу нефтяник пил шампанское, мило прикрывая ладошкой гланды во время раскатистой сибирской рыготки de la part de «Вдова Клико», балагурил, вспоминая свою армейскую жизнь в городе Ковров и какого-то старшину Тараса Замудейло с Западной Украины, которого мучали на плацу газы, а также постоянно задавал мне два вопроса: получил ли я деньги, и много ли у меня таких клиентов, как он?

На аукционе им был приобретен «ваучер» на три дня в суперотеле на Багамах, который он широким жестом подарил моему секретарю. Секретарше ваучер был необходим, как проктологу курс повышения квалификации по удалению зубов. Подарок сопровождала шутка на тему, что если «Ирка будет себя хорошо вести, то он, может быть, и билеты оплатит себе и ей. Но их вот надо будет заслужить…». Юмореска вызвала бурю положительных эмоций у всех нефтяных и газовых коллег, сидящих за столом, и посему явно удалась. Устрицы были свежие, но меня все-таки чуть-чуть тошнило.

Секретарь, я и наш, можно сказать, клиент вышли из зала около одиннадцати вечера. «Ну мы, пожалуй, останемся в «Рице», – сказал Сергей. – Время позднее, куда переться домой в эту сраную Жуковку. Правда, Ирочка? Если, конечно, Александр Андреевич не возражает».

Я не возражал. Дело молодое. И весна в разгаре.

Мы попрощались, и они пошли по направлению к ресепшен оформлять «номера». Я достал телефон и сказал Игорю, чтобы тот подъезжал. У стойки консьержа нефтяник заполнял какую-то анкету, а Она… Она смотрела на меня вполоборота с едва заметной улыбкой или без нее, издали мне, очкарику, было не понятно.

Как и за какое время я прошел эти тридцать метров, я уже не помню. От неожиданности Он обернулся ко мне, слегка подняв насыщенную углеводородом бровь.

– Ирина не останется с Вами, Сергей Николаевич, у нас завтра трудный день. Я потом все объясню. Если захотите слушать…

Почти полубегом мы выскочили из гостиницы. Игорь уже стоял у входа и держал открытую дверь для дамы.

– Вы, наверное, вспомнили, что нужно до приезда жены забрать у меня платье, накидку, сумку и драгоценности? – смеющимися полумесяцами глазами спросила секретарша.

– Да, – ответил я. – Раздевайся. Прямо здесь. В машине. И напомни мне завтра утром, чтобы я отправил деньги Сергею Николаевичу обратно на его счет: с пометкой «Ошибочный платеж».

– Напомню, – сказала рыжая Ира. И положив голову на смокинговое плечо, зачем-то поцеловала мне руку.

В зеркальце заднего вида я увидел улыбающиеся и почему-то счастливые глаза своего водителя.

* * *

Жена дочитала рассказ и неожиданно спросила, правда ли все это.

– Нет, конечно, ты же знаешь, я все придумываю. Просто рассказ. Просто вспомнил какой-то старый французский фильм. Навеяло. Захотелось написать. Написал. Не обращай внимания.

– А ты не можешь писать от третьего лица? Или про животных? Как Бианки. У тебя получится. Я знаю. А то все думают какую-то ерунду. Я-то тебе верю, что ты все придумываешь, а вот читатели…

Я пообещал написать в ближайшее время, как Бианки, про развод и алименты у бегемотов и уехал в офис.

Секретарша Надя зашла с докладом и чашкой кофе в кабинет через десять минут после моего явления адвокатскому народу.

– … И еще, – сказала Надежда, – недавно звонила ваша супруга. Интересовалась, как давно я у вас работаю, и почему-то какого цвета у меня волосы. Ваша жена… Она такая милая…

«Tatler», июль 2013

Два часа в отеле Hilton

«… любая человеческая книга кулинарных рецептов начинается с какого-нибудь рецепта. Ну что-то такое: “Возьмите килограмм яблок, полкило муки…” Румынская книга о вкусной и здоровой пище стартует по-особому: “Прежде всего надо украсть кастрюлю и на всякий случай сковородку…”»

Я вспомнил мамины слова, когда окончились переговоры первого дня между израильтянином из Кишинева и еще одним аферистом из Харькова. Так вот, харьковчанин, от которого тошнило уже по телефону, показался мне легким морским бризом по сравнению с другим джентльменом. К пяти часам я выгнал обоих из гостиницы и с наслаждением заказал себе кофе в баре гостиницы Hilton в Тель-Авиве.

Бар этот считается довольно тусовочным бизнес-местом на побережье. И в этот раз тоже я встретил две статьи «мошенничество в особо крупном», одно «хищение по предварительному сговору группой лиц» и еще пару симпатичных знакомых из Москвы с женами и без. Кофе, закуски и вид на море образовали чудный коктейль. Я постепенно отходил от «милых» клиентов, но в правом полушарии чувствовалось, что туда кто-то или смотрит, или хочет залезть. Я оглянулся. Через три столика от меня сидел лысый слон, который махал, как дворник метелками, своими руками и что-то горячо объяснял собеседнику. Каждый свой взмах человек-гора сопровождал взглядом в мою сторону.

За годы работы публичным лицом я привык к тому, что в разных местах на меня смотрят и посматривают. Я понял лет десять назад, что пришла известность, когда за два часа до посадки, обливаясь потом и ненавистью к аэропорту Бангкока, я держал на руках орущего ребенка, тащил беременный чемодан, чем-то еще придерживал сумку и вдруг почувствовал, что в джинсах что-то вибрирует. В это время меня остановил какой-то «шлемазл» и попросил автограф. Я бросил чемодан, на него – сумку, сверху посадил ноющую зануду и достал телефон.

Звонил Андрюша Малахов из Москвы и приглашал меня сегодня вечером на запись программы «Пусть говорят». У дебила еще к тому же не было ни бумаги, ни ручки, но он продолжал терпеливо ждать, пока я освобожусь, чтобы его придушить…

Лысый посмотрел на меня, улыбнулся и сделал первую попытку привстать.

Третья попытка увенчалась успехом, и слон довольно резво направился прямо к моему столику. Я поднялся в надежде, что у этого мастодонта хватит такта не садиться ко мне и мы разойдемся фразами: «Я вас видел и уважаю» – «Спасибо, я очень тронут».

Однако слонопотам раскинул ручонки и со словами: «Сашико! Генацвали! Шалом, родной!» – попытался меня обнять. Сашико? Последний раз меня так называла танцовщица из ансамбля «Сухишвили–Рамишвили» лет тридцать назад, но шепотом и лежа.

Толстый же говорил громко, не лежал и, при всем моем воображении, на Нино был похож мало.

– Ти знаешь, дядя умер, – сказал незнакомец. – Вернулся домой и через пять лет и как-то совсем умер. Очень переживал, понимаешь?

– Еще бы, – ответил я. – Такой стресс. И что теперь?

– Ну, ми с братом компания расширила. Ми тепер в Тель-Авиве, Иерусалиме, Ашкелоне и Кутаисе. Скоро Зугдиди начнем.

– Зугдиди – это класс! – сказал я, тихо сходя с ума. – А в Кутаисе давно?

– Ну, как этот подонок, я его маму ушел, так ми с братом и зашел. Понимаешь, Сашико?

Надо было срочно выбираться из этого бреда каким-то образом, но незнакомый слон продолжал гнуть свое.

– Я тэбя телевизор часто вижу. Большой стал, молодец, слушай! Ми всегда с братом о тебе так говорили. И дядя тоже так говорил, и жена брата Лола, помнишь? Умер, да!

– Лола тоже умерла? Да что ж за напасть тут у вас без меня, – сказал я с тревожным видом, уже полностью ошизев.

– Не-а, Лола – жив, ти что! Дядя умер. Совсем, да…

Я решил зайти с другой стороны.

– А наших кого-нибудь видишь? – спросил я в надежде на качественный прорыв.

– Не-а. Какой наши? Витя как уехал, потом в Нью-Йорк, так и все, да…

«О! – подумал я. – На горизонте нарисовался некий Виктор…

– А он что делает? В смысле – Витя? С вами?

– Ти что, дядя тогда, когда еще не умер, расстроился так, что совсем расстроился, и больше к этой теме никак, понимаешь?

– Что, совсем? А вы с братом?

– Какой, да? Дядя Борух поэт бил, как Шота Руставели, в душе. И тоже в Израиле, как Шота, умер. Такой грузинский хор в синагога пел, он би услышал, умирать не стал, да. А ми – нет, где ми, где кино-домино, слушай…

Внезапно меня качнуло. Я все вспомнил и сел, вернее, упал в кресло.

– Сашико! Ти что? Воды дать? Да?

…Глаза разбегались по солнечной Круазетт, как у актера Савелия Крамарова. В мои двадцать Канны были как раз тем местом, куда с моими клошарскими финансами ездить было ни к чему. Особенно на кинофестиваль, где в этот год сияли Бельмондо, Делон и Роми Шнайдер. Но еще теплое ВГИКовское прошлое толкало на подвиги, и я таким образом оказался на вилле у какой-то дальней и пожилой (это просто не то слово…) родственницы, правда, в доме для садовника. Бабулька, судя по фотографиям двадцатых–пятидесятых, была очень хороша и ухандокала не одного «садовника», не говоря уже о четырех мужьях… Старушка кормила меня круассанами и рассказывала о своих похождениях, поглядывая на меня через пенсне взглядом заскучавшей по ласкам пумы на пенсии. На второй вечер, чтобы объяснить старушке, что я не пум, шляясь по Круазетт, я познакомился с потрясающей американской фигурой, увековеченной каштановым Гаврошем (модная прическа того сезона) и небесного цвета глазами. Дорис работала помощницей то ли Бетт Дэвис, то ли аналогичной голливудской мумии на этом фестивале и была не занята в основном по ночам. В этот же вечер мы решили устранить эту ошибку, и я привел ее на виллу в домик садовника. Дорочка, как я ее назвал в память прабабушки, быстро разделась в такую жару, скрутила себе джоинт и прилегла на садоводческую кровать. Я от предложения разделить «курятину» отказался под предлогом того, что от этой хрени кашляю, выпил кока-колы, и мы оба забалдели в хлам.

В преддверии большой любви легкий интим перешел в тяжелый секс, нательный католический крест и шестиконечная звезда сплетались как родные, и в результате подданная США ушла от меня в шесть утра под одобрительным взглядом хозяйки дома, подсматривавшей в окно из гостиной.

Чудо случилось после обеда.

Вчерашнее ухаживание в виде пиццы, красного вина, мороженого и такси (все в двух экземплярах) пробило страшную дырку в моем бюджете. В карманах брякала мелкая мелочь и уныло шелестела последняя бумажка в сто жалких франков. Надо было каким-то образом дожить еще четыре дня до даты обратного фиксированного билета, и дожить их желательно вместе с Дорис.

И вдруг около гостиницы Carlton на той самой Круазетт я услышал священный позывной: «Добровинский! Это ты?!»

Клич исходил из нутра моего приятеля по институту, уехавшего в Израиль года за три-четыре до того. Первые полгода Витя Вест писал друзьям довольно регулярно, но потом регулярность куда-то делась, затем исчезла совсем, и мы поняли, что у нашего друга теперь все хорошо. История появления Вити в Каннах была просто прелестна. В Израиле выпускник ВГИКа через какое-то время после переезда нашел богатого человека: грузинского еврея, крупного строителя, который бредил кино и Брижит Бардо. С мировой звездой он мечтал сделать известно что, но неизвестно как, не говоря уже, что непонятно где. Вместо несравненной ББ ему на стройках в свободных и оккупированных зонах попадались то ишаки, то палестинцы, то, на худой конец, верблюды с сабрами. Пара ишаков была, конечно, хороша, но до ББ не дотягивала… Тут и свела судьба Бориса и Виктора. Юный режиссер убедил строителя профинансировать фильм и запустить его на фестиваль в Канны хотя бы вне конкурса. Поездка должна была привести продюсера к телу Бардо и голове Брижит. Фильм получился дешевый, но хороший, и за него было не стыдно. Строитель-романтик помыл шею себе и режиссеру, и тут на его голову свалилась вся семья сестры, эмигрировавшая из Кутаиси. Двух племянников с одной женой, которая, по слухам, еще знала французский, немедленно включили в делегацию, перелетавшую Средиземное море. Остановилась вся эта бригада в гостинице Carlton, около которой мы и встретились. После получаса Витиных и моих воспоминаний о Москве и москвичах смышленый Боря, оценив мое финансовое состояние, сделал мне следующее предложение. Я обязуюсь в оставшиеся три дня развлекать двух племянников за его счет и за «серьезный» гонорар, в то время как Тенгизовская жена-переводчик с боссом ищут Брижит, а Витя раздает интервью и вообще звездит.

Старший брат Тенгиз куда-то делся, а я тут же получил на руки младшего в очень интересном виде… Посередине набережной, в вакууме от шарахающейся от него толпы стоял Гоги. Он был одет для майских Канн немного странновато.

Синий шерстяной олимпийский костюм на металлической молнии и с надписью «СССР», лаковые белые туфли с длинным носом и твидовая кепка-аэродром. Все это обмундирование торжественно прилипло с помощью пота «минутка» к голове, ногам и телу прямо перед гостиницей со стороны пляжа. Глядя на этот кутаисский смокинг, мне самому стало безумно жарко, и я предложил спуститься на пляж в полной уверенности, что около воды Гоги все-таки хотя бы частично расчехлится. Однако мои надежды быстро захлебнулись в местном море. Гоги, следуя своей кавказской логике, наклонился к моему московскому эмиграционному уху и шепотом сказал: «Кофта не сниму. Фэстивал. Понимаеш? А я очэн, очэн волосаты».

Я не успел спросить, почему это надо говорить шепотом, в связи с тем, что в этот момент на пляже появилась Дорис.

Надо сказать, что это были первые годы французского пляжного топлеса, который несколько лет назад начала продвигать в общество все та же ББ. Ее первым шагом в этом направлении были знаменитые металлические крышечки от пепси, которые на пляже в Сан-Тропе заменили ей лифчик в положении «загар на спине». С тех пор крышечки до нашего появления с грузинским евреем около французских шезлонгов и матрасов не дожили ни у кого и стали явно архаизмом.

Гоги, увидев голосистую (в смысле топлес) американку, сосредоточился на изучении верхней части туловища девушки посредством тяжелого взгляда черного барана-мериноса на соседскую стриженую овцу.

Мало этого, с парнем начали происходить некие метаморфозы. Глаза стали быстро наливаться коктейлем «Кровавая Мэри», а ноги в лаковых ботинках заскрипели в зыбучих песках каннского пляжа.

– Как его зовут? – неожиданно выхрипел из себя шерстяной олимпийский костюм.

В это время любимая как раз показывала мне полуголых звезд под парасолями во главе с Марчелло Мастроянни.

– Девушку? – на всякий случай переспросил я. – Девушку зовут Дорис.

Услышав свое имя, американка улыбнулась синему чучелу «СССР» и скинула занесенные ветерком на ее тяжело обнаженную калифорнийскую грудь песчинки.

Гоги сместил кепку на свой довольно примечательный нос и продолжал стоя плавать в собственном поту, слегка раскачиваясь, как у Стены Плача. Грузинские глаза были по-прежнему сфокусированы на выдающихся особенностях помощницы Бетт Дэвис.

Девушка показывала мне, кто где лежит, спит и загорает вокруг Мастроянни.

– Ти его еб.л, Сашико? – последовал новый вопрос.

Так как с именами, а заодно и с русским языком в еврейской части Кутаиси была явная напряженка, и еще в связи с тем, что я в этот момент разглядывал великого итальянца, потребовалось еще одно уточнение:

– Ты что, ку-ку? Кого «его», Гоги?

И тут по пляжу прошел горько-протяжный и никоим образом не подлежащий копированию мучительный кавказский стон:

– Доррррриса, Сашико…

Понимая, что Гоги еще минут через десять просто рухнет в обморок от всего происходящего вокруг, я оторвался от Дорис и потащил подопечного в прохладу кондиционера.

Между тем дядя-строитель, отчаявшись связать свою судьбу хоть на два часа с несравненной Брижит, решил подыскать себе блондозаменитель.

Жена племянника, которая думала, что знает французский, так как до этого путешествия сто раз прослушала песню Адамо «Томба ля нэжа», пыталась объяснить консьержу концепцию дядиного желания.

Великий строитель хотел высокую французскую блондинку на вечер и «далее везде» до утра, но чтобы она сделала «что-нибудь тхакооое!..». Что это, дядя объяснить не мог и не очень хотел.

Зато сообразительный консьерж кому-то что-то объяснил по телефону. В половине двенадцатого ночи мы все – и сидящие в холле, и стоящие за стойкой – увидели скудно одетую грудастую белую шпалу в короткой юбке, которую торжественно вел в номер дядя Борух.

Дальше все пошло очень плохо. Как выяснилось позже, Франсуаза, не понимая толком, что от нее хотят сверхъестественного, приступила к работе.

Когда первый акт будущей трагедии был, к удовольствию Бори, завершен, мадемуазель, которой, согласно мутному технико-экономическому заданию, требовалось чуть-чуть пооригинальничать, и не подозревая, что имеет дело не совсем с обычным пассажиром, решила продюсера поцеловать. Только что отминетченный Боря отбивался как мог, но девушка решила, что это и есть часть игры, и все-таки быстро настигла расслабленного дядю в жгучем поцелуе. Молодость и тренированное тело взяли верх. Мало этого, сохранив часть биологического имущества самого Боруха в своей очаровательной голове, ему обратно во время поцелуя часть этого состава и передала.

litportal.ru

Читать книгу Добровинская галерея Александра Добровинского : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Александр ДобровинскийДобровинская галерея

© А. Добровинский

© ООО «Издательство АСТ», оформление

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес

ПредУсловие
Не судите строго…

Писать я начал очень давно. Первый рассказ был короткий и сопровождался иллюстрацией. Рисунок где-то затерялся, что само по себе очень жаль, а вот текст я помню наизусть: «МАМА – БАБА». Автору было пять лет.

Посмотрев на рассказ и на рисунок, дедушка сказал: «Молодец. Стопроцентное попадание. Написано и изображено с большим юмором».

В семье открылась дискуссия на тему: «Где ребенок видел работы кубистического периода Пабло Пикассо, и есть ли в разбросанных кляксах влияние Кандинского?»

Мама посмотрела на свой портрет еще раз и, в конце концов, сказала: «Знаешь, Саша, художник из тебя не выйдет. Ты лучше пиши».

И пообещала за это строго не наказывать. Задатки адвоката сработали, и я задал сакраментальный вопрос: «Если строго не судить, то и наказывать строго нельзя?»

С тех пор согласно этой сентенции и пишу.

Одесский юмор с московским акцентом

Все мои многочисленные родственники нашей некогда огромной семьи постоянно шутили. Или так разговаривали. Я до сих пор не могу разобраться.

Вот только несколько примеров из моего детства.

• Идет дождь. Поздняя московская осень. Бабушка со вздохом роняет: «В такую погоду хорошо поспать. С приличным человеком… Вот, например, у меня никогда не было романа с кем-либо дворянского происхождения…» Дедушка: «Сашенька! Сходи, пожалуйста, вниз за дворником Рашидом. А я через час закончу статью про этот дурацкий “гамма-глобулин” и подмету за него в подворотне».

• Мама с подругой меряют что-то принесенное спекулянтами нам домой. Подруга: «Люсенька! Мне идет эта кофточка?» Мама: «Лена! С твоими сиськами кофточка не то что тебе идет, она просто на тебя наезжает…»

Но самое главное, что я унаследовал от них, – это умение и желание посмеяться над самим собой. Если ты можешь себе это позволить, тебе не страшен целый мир.

Когда у дедушки что-то не получалось, он всегда сам себе говорил: «Я полный кретин: я просто итальянский маркиз!» Как-то я уже более-менее взрослым попросил его расшифровать мне эту загадку. Оказалось, что в юном возрасте он с родителями путешествовал по Италии. Конечно, до революции. В великой Флоренции гид показывал путешественникам из России достопримечательности. Мой будущий дед: «Папа! Давай у нас в Одессе построим такой же красивый дом!» Отец сыну: «Вырастешь – построишь сам. Здесь уже все про хозяина написано…» Надпись на доме для одесситов была значимая: «Вилла маркиза дель Поццо». Мои дети, еще не зная этой истории, так с детства и повторяют: «Мало того, что Он поц, так он еще и маркиз…»

«Поц» на идиш – очень некрасивое слово. Забудьте…

Правда, только Правда, и ничего, кроме Правды?

Я всегда пишу только о том, что прожил, увидел и потрогал. Или подумал… Моих читателей часто интересует, сколько в рассказах фантазии и сколько правды. Отвечу точно, не кривя душой ни моей, ни моих персонажей, но опять с одесским акцентом: «А вам как бы хотелось?» Но лучше всего прочтите рассказ, который так и называется «Правда, только Правда и ничего, кроме Правды». Все поймете.

Просто все, что происходит вокруг, люди видят через свою призму. А я, по довольно точному определению моей любимой, вижу все «через клизму». Может быть, потому, что я адвокат, И все вижу через… профессию.

«Татлер» и Ксения

Я бы и не думал писать рассказы, а тем более печатать их, если бы ни одна замечательная женщина – редактор журнала «Татлер» Ксения Соловьева. Наверное, на уровне женско-кошачьей интуиции она первый раз попросила меня написать что-нибудь интересное на тему «Дети и Деньги». Получилось. Так и стал согласно «Татлеру» их любимым автором. Мы даже в чем-то за эти годы сроднились, что ли… Как-то пропустил один журнальный месяц. Занят был очень. Друзья и знакомые обзвонились. Что случилось? Не может быть? Вы расстались? Я отшучивался. Говорил, что перешел в журнал «Тайны садоводства и проктологии». Не верили. Ругались. Требовали. И опять ругались. Больше не пропускаю… Пишу каждый месяц.

Теперь вот Ксении Соловьевой я обязан огромным удовольствием, которое получаю, видя отзывы моих читателей. Без Нее и «Татлера» не было бы и этой книги.

Любовь

Все, что я делаю, все, что я пишу, посвящено Ей. Моей любимой. Единственной. Той, которая подарила мне детей и, самое главное, чувство в жизни. Той, которая все эти рассказы читает и, несмотря на это, по-прежнему меня любит. Мало этого, Она терпит вопросы всех друзей и знакомых. И только иногда укоризненно смотрит. Смотрит ужасно. Лучше б орала. А Она только смотрит. Может быть, поэтому я ее так люблю?

Автобиодобавка

Некоторое время назад меня попросили написать биографию. Начал писать по классическим канонам. Стало скучно так, что даже Джессика, почувствовав неладное, спрыгнула с моих колен и куда-то ушла по своим собачьим делам. Я осознал свою ошибку и переписал так, как должен был бы сделать с самого начала.

Александр Андреевич Добровинский

Адвокат, Коллекционер, Писатель, Радиоведущий, Публицист, Муж, Отец, Гольфист, Актер Кино, Меценат и Путешественник, Гурман и Модник.

Москвич во втором поколении, хотя прожил полжизни за границей:

Париж и Сан-Тропе, Нью-Йорк, Люксембург, Женева.

Свободно владеет несколькими европейскими языками, но, что более важно, изучил культуру каждой страны проживания.

Считает, что самое главное в нашем Мире – это ЛЮБОВЬ.

А самое приятное время – это то, которое ты проводишь с людьми: лежа, стоя, сидя или даже в движении.

Старший Партнер Московской коллегии адвокатов (имени себя самого) «Александр Добровинский и Партнеры».

Известен в стране как главный специалист по трудным разводам. Хотя коллегия в общей сложности осуществила более 1200 разводов, а поженила (брачный контракт) около 4500 пар. Остальное население страны пока остается в виде потенциальных клиентов.

Образование: Юридическое и Экономическое. Кандидат Юридических Наук.

Кроме этого, за плечами – Бизнес-школа INSEAD во Франции.

Награжден Орденом Звезды Президента Италии (один из главных орденов страны) за открытие в культурологии XX века.

Действительно, собрал коллекцию, систематизировал, написал книгу и издал ее на русском и английском языках о так называемой Красной Иконе или АГИТЛАКе, что стало открытием в истории и культурологии прошлого века.

Автор нескольких книг и монографий.

Другая коллекция – фарфора выставлялась в ГМИИ им. Пушкина в пяти залах в течение полугода в 1996–1997 годах. Всего в собрании 18 различных коллекций или, языком музейных работников, более 40 000 единиц хранения.

Ведет семинары и читает лекции.

Последние увлечения:

• советский кино– и рекламный плакат 20–30-х годов

• работа над архивом Любови Орловой и Григория Александрова, создание частного музея их жизни и творчества

• совместно с Юлией Аршавиной-Барановской пытается изменить законодательство и более-менее приравнять сожительство к официальному браку, так как считает, что это правильно и честно.

Не любит политику.

Очень любит жизнь.

P. S. Через минуту после того, как я дописал последний абзац, вернулась Джессика.

Товар не продается

Он зашел в переговорную, и в ней стало сразу как-то тесно и душно.

Несмотря на то что клиент был нефтяником, от него совсем не пахло бензином, а скорее застоявшимся потом, уютно спящим под одеколоном Армани.

Нехотя проглотив запрет на курение, Сергей приступил к делу. Развод. С женой двадцать лет с института. Есть новое слегка беременное молодое существо. Двое детей. Больше двух-трех миллионов не даст. Не фига баловать. Да, евро. До офошоров не доберется. Детей с одной стороны надо бы забрать, а с другой? Дачу, квартиру, цацки ей, а остальное… Нет, все-таки детей ей.

Тихим шуршунчиком отъехала в сторону дверь, и к нам, чуть покачиваясь, вошел или скорее вплыл поднос на руках у новой секретарши. Ее история началась вчера поздно вечером.

Маша, любимая помощница Маша, та, на которую можно всегда положиться, должна была срочно уехать. Маме стало плохо, и ухаживать за ней было некому. Вечерний поезд увез Машуню в Питер известно когда, но неизвестно на сколько. Маша не могла меня бросить просто так на произвол клиентов. Ее коллега Оксана (Оксик) никогда бы не справилась одна. Кофе, звонки, план на неделю, почта, приглашения, журналисты и прочие кровососущие. Нет, одного человека на этом месте можно только похоронить. И то быстро, по системе «фаст фуд». Так вот, Машуня перед отъездом сказала, обнимая своего босса: «Я попросила свою подругу меня заменить на несколько дней. Она умненькая, и ей сейчас очень нужно хоть где-то поработать. Ира. Прийдет утром».

Когда поднос перешел из воздушного состояния в настольное, мы увидели абсолютно запрещенные в офисе джинсы на высоких каблуках и синий свитер под цвет глаз.

Ирина была удивительно хорошо сложена. Все три вещи, которые, по идее, надо было с нее немедленно снять (этикет адвокатского бюро, не подумайте чего другого), находились под вызывающе милой головой с огромной копной темно-рыжих волос.

После раздачи кофе и воды джинсы повернулись реверсом, а затем удалились из переговорной, оставив в эфире напряженную паузу. Мы еще секунд сорок посмотрели молча на закрытую Ирой дверь, и наконец нефтемэн зафонтанировал из верхней скважины: «А кроме того, я подумал, что нашей добывающей компании вообще необходимо сотрудничество с вашей коллегией. Близкое. Здесь и в Нижнем Вартовске. Я уверен, что мы договоримся».

Я назвал сумму. Фонтан верхней скважины как-то поперхнулся. «В месяц, – добавил я. – И за полгода вперед…»

Скважина еще раз забулькала, но в конце концов сдалась. «К пяти часам сумма будет на счету. Но мне хотелось бы Вас пригласить сегодня на ужин. Я иду на благотворительный бал с ужином и с аукционом. Отметим, так сказать. И секретаршу вот эту возьмите с собой…, пожалуйста. Если, конечно, Вы сами не… ну понимаете…» Я понимал. Это я иногда делаю вид тормоза, а так я сообразительный. Мы довольно быстро распрощались, и к вечеру я получил приглашения на бал «блек тай» и сообщение испуганной бухгалтерии о том, что нам в банк упал то ли годовой бюджет Анголы, то ли внешний долг Израиля.

Я собрался с силами довольно быстро. Часа за два. Наконец она сама зашла с какими-то бумагами. Я начал блеять что-то невнятное и объяснял, заикаясь, ситуацию. Рыжая кучерявка смотрела на меня в упор с легкой улыбкой. Я уставился на нее сентиметров на тридцать ниже упора, и от того, во что я уставился, мне было опять не по себе, хоть взгляд и раздвоился по естественным и довольно выдающимся причинам. Я нес какую-то пургу про постоянное место ассистентки, большую зарплату, трудности в мировой экономике и кипрский кризис.

«Есть несколько сложностей», – заметила мне секретарша на выдане.

«Во-первых, у меня маленький ребенок дома, но с этим я могу справиться. Мама посидит. Мужа нет. Так что проблем никаких не возникнет. Мне действительно нужна постоянная работа. И потом, во-вторых, я должна понимать: с Вашим клиентом надо сразу спать или голову ему морочить? А если не сразу, то когда? Кроме того, я далеко живу». Заикаясь и краснея, я говорил, что у нас свободная страна, что Ира меня не так поняла, что это всего лишь дружеский ужин и т. д. Улыбка будущей ассистентки переросла из саркастической в сардоническую. Мне плохело со скоростью Шумахера из формулы Один.

К половине восьмого мой водитель поднял Ирину в нашу квартиру. Она чуть накрасилась и сменила туфли. Джинсы и свитер боязливо прижимались к хозяйкиному телу в ожидании фейс контроля на грядущем балу. Выяснилось, что вечерних платьев у секретарши никогда не было…

Я решил, что так дело не пойдет, и мы направились ко мне в спальню, а через нее в гардеробную. Идея была проста. Любимая в деловой поездке то ли в Милане, то ли в Париже. Размер более менее тот же. В крайнем случае старушка Дианочка фон Фюрстенберг со своими халатами выручит. Вот, оказывается, чем хороши платья на «запашку», или как они там называются. Вытащив из гардероба три-четыре того, что мне показалось удобоваримым к месту и действию, я обернулся и заметил краем глаза, что Ира стаскивает с себя свитер. С нижним бельем в стране, видно, был такой же неурожай, как и с вечерними платьями. Края глаза оказалось мало, и я помог младшему персоналу руками. Чтоб не испортить прическу. Дальше… или надо было уже оставаться в спальне и никуда не идти до утра, или сделать над собой усилие и сказать: «Померяйте вот это. Наденьте, что вам понравится, и пойдем». Я выбрал второе, положил на кровать несколько сумочек «a sortie» и ушел смотреть телевизор в гостиную.

Через пять минут туда пришла горничная вместе со своим оторопевшим украинским видом и сказала, что видела (какой кошмар!) в нашей спальне голую девушку. Я успокоил ее, сказав, что это моя новая секретарша, мы идем на бал и ей нечего надеть. Поэтому я привел ее домой надеть на нее платье жены, пока той нет в Москве. Ничего страшного – это по работе. Так надо. Все для людей. Адвокат все-таки я или кто? В общем, всю правду.

Горничная как-то сразу скукожилась и сжалась на глазах, напомнив мне некую часть меня самого, когда я влезаю в ледяную купель после горячей сауны. Почему благотворительный бал так повлиял на эту дуру, я понять так и не смог и не успел, так как в этот момент вошла в гостиную сама секретарша. Она была молода и хороша одновременно. До противности. Почему-то вспоминалась дедушкина одесская шутка: «Понравилась чужая жена? Не вздумай думать! Лучше немедленно возьми себя в руку!»

Что-то было эксплуатационно-интригующее в том, что мое любимое платье облеглось на новом теле, а на шее блистало колье имени бывшего клиента – сенатора. Вернее имени его бывших денег. В животе появилась легкая щекотка.

Мне захотелось тут же потрогать знакомую ткань и норковую накидку, но было как-то неловко опаздывать на аукцион.

– Могу Вам предложить чай, кофе, что-нибудь еще, или лучше потом? – в свою очередь, зазвездила горничная.

Я оставил идиотское «потом» на потом, и мы поехали на Тверскую в «Риц».

На балу нефтяник пил шампанское, мило прикрывая ладошкой гланды во время раскатистой сибирской рыготки de la part de «Вдова Клико», балагурил, вспоминая свою армейскую жизнь в городе Ковров и какого-то старшину Тараса Замудейло с Западной Украины, которого мучали на плацу газы, а также постоянно задавал мне два вопроса: получил ли я деньги, и много ли у меня таких клиентов, как он?

На аукционе им был приобретен «ваучер» на три дня в суперотеле на Багамах, который он широким жестом подарил моему секретарю. Секретарше ваучер был необходим, как проктологу курс повышения квалификации по удалению зубов. Подарок сопровождала шутка на тему, что если «Ирка будет себя хорошо вести, то он, может быть, и билеты оплатит себе и ей. Но их вот надо будет заслужить…». Юмореска вызвала бурю положительных эмоций у всех нефтяных и газовых коллег, сидящих за столом, и посему явно удалась. Устрицы были свежие, но меня все-таки чуть-чуть тошнило.

Секретарь, я и наш, можно сказать, клиент вышли из зала около одиннадцати вечера. «Ну мы, пожалуй, останемся в «Рице», – сказал Сергей. – Время позднее, куда переться домой в эту сраную Жуковку. Правда, Ирочка? Если, конечно, Александр Андреевич не возражает».

Я не возражал. Дело молодое. И весна в разгаре.

Мы попрощались, и они пошли по направлению к ресепшен оформлять «номера». Я достал телефон и сказал Игорю, чтобы тот подъезжал. У стойки консьержа нефтяник заполнял какую-то анкету, а Она… Она смотрела на меня вполоборота с едва заметной улыбкой или без нее, издали мне, очкарику, было не понятно.

Как и за какое время я прошел эти тридцать метров, я уже не помню. От неожиданности Он обернулся ко мне, слегка подняв насыщенную углеводородом бровь.

– Ирина не останется с Вами, Сергей Николаевич, у нас завтра трудный день. Я потом все объясню. Если захотите слушать…

Почти полубегом мы выскочили из гостиницы. Игорь уже стоял у входа и держал открытую дверь для дамы.

– Вы, наверное, вспомнили, что нужно до приезда жены забрать у меня платье, накидку, сумку и драгоценности? – смеющимися полумесяцами глазами спросила секретарша.

– Да, – ответил я. – Раздевайся. Прямо здесь. В машине. И напомни мне завтра утром, чтобы я отправил деньги Сергею Николаевичу обратно на его счет: с пометкой «Ошибочный платеж».

– Напомню, – сказала рыжая Ира. И положив голову на смокинговое плечо, зачем-то поцеловала мне руку.

В зеркальце заднего вида я увидел улыбающиеся и почему-то счастливые глаза своего водителя.

* * *

Жена дочитала рассказ и неожиданно спросила, правда ли все это.

– Нет, конечно, ты же знаешь, я все придумываю. Просто рассказ. Просто вспомнил какой-то старый французский фильм. Навеяло. Захотелось написать. Написал. Не обращай внимания.

– А ты не можешь писать от третьего лица? Или про животных? Как Бианки. У тебя получится. Я знаю. А то все думают какую-то ерунду. Я-то тебе верю, что ты все придумываешь, а вот читатели…

Я пообещал написать в ближайшее время, как Бианки, про развод и алименты у бегемотов и уехал в офис.

Секретарша Надя зашла с докладом и чашкой кофе в кабинет через десять минут после моего явления адвокатскому народу.

– … И еще, – сказала Надежда, – недавно звонила ваша супруга. Интересовалась, как давно я у вас работаю, и почему-то какого цвета у меня волосы. Ваша жена… Она такая милая…

«Tatler», июль 2013

Два часа в отеле Hilton

«… любая человеческая книга кулинарных рецептов начинается с какого-нибудь рецепта. Ну что-то такое: “Возьмите килограмм яблок, полкило муки…” Румынская книга о вкусной и здоровой пище стартует по-особому: “Прежде всего надо украсть кастрюлю и на всякий случай сковородку…”»

Я вспомнил мамины слова, когда окончились переговоры первого дня между израильтянином из Кишинева и еще одним аферистом из Харькова. Так вот, харьковчанин, от которого тошнило уже по телефону, показался мне легким морским бризом по сравнению с другим джентльменом. К пяти часам я выгнал обоих из гостиницы и с наслаждением заказал себе кофе в баре гостиницы Hilton в Тель-Авиве.

Бар этот считается довольно тусовочным бизнес-местом на побережье. И в этот раз тоже я встретил две статьи «мошенничество в особо крупном», одно «хищение по предварительному сговору группой лиц» и еще пару симпатичных знакомых из Москвы с женами и без. Кофе, закуски и вид на море образовали чудный коктейль. Я постепенно отходил от «милых» клиентов, но в правом полушарии чувствовалось, что туда кто-то или смотрит, или хочет залезть. Я оглянулся. Через три столика от меня сидел лысый слон, который махал, как дворник метелками, своими руками и что-то горячо объяснял собеседнику. Каждый свой взмах человек-гора сопровождал взглядом в мою сторону.

За годы работы публичным лицом я привык к тому, что в разных местах на меня смотрят и посматривают. Я понял лет десять назад, что пришла известность, когда за два часа до посадки, обливаясь потом и ненавистью к аэропорту Бангкока, я держал на руках орущего ребенка, тащил беременный чемодан, чем-то еще придерживал сумку и вдруг почувствовал, что в джинсах что-то вибрирует. В это время меня остановил какой-то «шлемазл» и попросил автограф. Я бросил чемодан, на него – сумку, сверху посадил ноющую зануду и достал телефон.

Звонил Андрюша Малахов из Москвы и приглашал меня сегодня вечером на запись программы «Пусть говорят». У дебила еще к тому же не было ни бумаги, ни ручки, но он продолжал терпеливо ждать, пока я освобожусь, чтобы его придушить…

Лысый посмотрел на меня, улыбнулся и сделал первую попытку привстать.

Третья попытка увенчалась успехом, и слон довольно резво направился прямо к моему столику. Я поднялся в надежде, что у этого мастодонта хватит такта не садиться ко мне и мы разойдемся фразами: «Я вас видел и уважаю» – «Спасибо, я очень тронут».

Однако слонопотам раскинул ручонки и со словами: «Сашико! Генацвали! Шалом, родной!» – попытался меня обнять. Сашико? Последний раз меня так называла танцовщица из ансамбля «Сухишвили–Рамишвили» лет тридцать назад, но шепотом и лежа.

Толстый же говорил громко, не лежал и, при всем моем воображении, на Нино был похож мало.

– Ти знаешь, дядя умер, – сказал незнакомец. – Вернулся домой и через пять лет и как-то совсем умер. Очень переживал, понимаешь?

– Еще бы, – ответил я. – Такой стресс. И что теперь?

– Ну, ми с братом компания расширила. Ми тепер в Тель-Авиве, Иерусалиме, Ашкелоне и Кутаисе. Скоро Зугдиди начнем.

– Зугдиди – это класс! – сказал я, тихо сходя с ума. – А в Кутаисе давно?

– Ну, как этот подонок, я его маму ушел, так ми с братом и зашел. Понимаешь, Сашико?

Надо было срочно выбираться из этого бреда каким-то образом, но незнакомый слон продолжал гнуть свое.

– Я тэбя телевизор часто вижу. Большой стал, молодец, слушай! Ми всегда с братом о тебе так говорили. И дядя тоже так говорил, и жена брата Лола, помнишь? Умер, да!

– Лола тоже умерла? Да что ж за напасть тут у вас без меня, – сказал я с тревожным видом, уже полностью ошизев.

– Не-а, Лола – жив, ти что! Дядя умер. Совсем, да…

Я решил зайти с другой стороны.

– А наших кого-нибудь видишь? – спросил я в надежде на качественный прорыв.

– Не-а. Какой наши? Витя как уехал, потом в Нью-Йорк, так и все, да…

«О! – подумал я. – На горизонте нарисовался некий Виктор…

– А он что делает? В смысле – Витя? С вами?

– Ти что, дядя тогда, когда еще не умер, расстроился так, что совсем расстроился, и больше к этой теме никак, понимаешь?

– Что, совсем? А вы с братом?

– Какой, да? Дядя Борух поэт бил, как Шота Руставели, в душе. И тоже в Израиле, как Шота, умер. Такой грузинский хор в синагога пел, он би услышал, умирать не стал, да. А ми – нет, где ми, где кино-домино, слушай…

Внезапно меня качнуло. Я все вспомнил и сел, вернее, упал в кресло.

– Сашико! Ти что? Воды дать? Да?

…Глаза разбегались по солнечной Круазетт, как у актера Савелия Крамарова. В мои двадцать Канны были как раз тем местом, куда с моими клошарскими финансами ездить было ни к чему. Особенно на кинофестиваль, где в этот год сияли Бельмондо, Делон и Роми Шнайдер. Но еще теплое ВГИКовское прошлое толкало на подвиги, и я таким образом оказался на вилле у какой-то дальней и пожилой (это просто не то слово…) родственницы, правда, в доме для садовника. Бабулька, судя по фотографиям двадцатых–пятидесятых, была очень хороша и ухандокала не одного «садовника», не говоря уже о четырех мужьях… Старушка кормила меня круассанами и рассказывала о своих похождениях, поглядывая на меня через пенсне взглядом заскучавшей по ласкам пумы на пенсии. На второй вечер, чтобы объяснить старушке, что я не пум, шляясь по Круазетт, я познакомился с потрясающей американской фигурой, увековеченной каштановым Гаврошем (модная прическа того сезона) и небесного цвета глазами. Дорис работала помощницей то ли Бетт Дэвис, то ли аналогичной голливудской мумии на этом фестивале и была не занята в основном по ночам. В этот же вечер мы решили устранить эту ошибку, и я привел ее на виллу в домик садовника. Дорочка, как я ее назвал в память прабабушки, быстро разделась в такую жару, скрутила себе джоинт и прилегла на садоводческую кровать. Я от предложения разделить «курятину» отказался под предлогом того, что от этой хрени кашляю, выпил кока-колы, и мы оба забалдели в хлам.

В преддверии большой любви легкий интим перешел в тяжелый секс, нательный католический крест и шестиконечная звезда сплетались как родные, и в результате подданная США ушла от меня в шесть утра под одобрительным взглядом хозяйки дома, подсматривавшей в окно из гостиной.

Чудо случилось после обеда.

Вчерашнее ухаживание в виде пиццы, красного вина, мороженого и такси (все в двух экземплярах) пробило страшную дырку в моем бюджете. В карманах брякала мелкая мелочь и уныло шелестела последняя бумажка в сто жалких франков. Надо было каким-то образом дожить еще четыре дня до даты обратного фиксированного билета, и дожить их желательно вместе с Дорис.

И вдруг около гостиницы Carlton на той самой Круазетт я услышал священный позывной: «Добровинский! Это ты?!»

Клич исходил из нутра моего приятеля по институту, уехавшего в Израиль года за три-четыре до того. Первые полгода Витя Вест писал друзьям довольно регулярно, но потом регулярность куда-то делась, затем исчезла совсем, и мы поняли, что у нашего друга теперь все хорошо. История появления Вити в Каннах была просто прелестна. В Израиле выпускник ВГИКа через какое-то время после переезда нашел богатого человека: грузинского еврея, крупного строителя, который бредил кино и Брижит Бардо. С мировой звездой он мечтал сделать известно что, но неизвестно как, не говоря уже, что непонятно где. Вместо несравненной ББ ему на стройках в свободных и оккупированных зонах попадались то ишаки, то палестинцы, то, на худой конец, верблюды с сабрами. Пара ишаков была, конечно, хороша, но до ББ не дотягивала… Тут и свела судьба Бориса и Виктора. Юный режиссер убедил строителя профинансировать фильм и запустить его на фестиваль в Канны хотя бы вне конкурса. Поездка должна была привести продюсера к телу Бардо и голове Брижит. Фильм получился дешевый, но хороший, и за него было не стыдно. Строитель-романтик помыл шею себе и режиссеру, и тут на его голову свалилась вся семья сестры, эмигрировавшая из Кутаиси. Двух племянников с одной женой, которая, по слухам, еще знала французский, немедленно включили в делегацию, перелетавшую Средиземное море. Остановилась вся эта бригада в гостинице Carlton, около которой мы и встретились. После получаса Витиных и моих воспоминаний о Москве и москвичах смышленый Боря, оценив мое финансовое состояние, сделал мне следующее предложение. Я обязуюсь в оставшиеся три дня развлекать двух племянников за его счет и за «серьезный» гонорар, в то время как Тенгизовская жена-переводчик с боссом ищут Брижит, а Витя раздает интервью и вообще звездит.

Старший брат Тенгиз куда-то делся, а я тут же получил на руки младшего в очень интересном виде… Посередине набережной, в вакууме от шарахающейся от него толпы стоял Гоги. Он был одет для майских Канн немного странновато.

Синий шерстяной олимпийский костюм на металлической молнии и с надписью «СССР», лаковые белые туфли с длинным носом и твидовая кепка-аэродром. Все это обмундирование торжественно прилипло с помощью пота «минутка» к голове, ногам и телу прямо перед гостиницей со стороны пляжа. Глядя на этот кутаисский смокинг, мне самому стало безумно жарко, и я предложил спуститься на пляж в полной уверенности, что около воды Гоги все-таки хотя бы частично расчехлится. Однако мои надежды быстро захлебнулись в местном море. Гоги, следуя своей кавказской логике, наклонился к моему московскому эмиграционному уху и шепотом сказал: «Кофта не сниму. Фэстивал. Понимаеш? А я очэн, очэн волосаты».

Я не успел спросить, почему это надо говорить шепотом, в связи с тем, что в этот момент на пляже появилась Дорис.

Надо сказать, что это были первые годы французского пляжного топлеса, который несколько лет назад начала продвигать в общество все та же ББ. Ее первым шагом в этом направлении были знаменитые металлические крышечки от пепси, которые на пляже в Сан-Тропе заменили ей лифчик в положении «загар на спине». С тех пор крышечки до нашего появления с грузинским евреем около французских шезлонгов и матрасов не дожили ни у кого и стали явно архаизмом.

Гоги, увидев голосистую (в смысле топлес) американку, сосредоточился на изучении верхней части туловища девушки посредством тяжелого взгляда черного барана-мериноса на соседскую стриженую овцу.

Мало этого, с парнем начали происходить некие метаморфозы. Глаза стали быстро наливаться коктейлем «Кровавая Мэри», а ноги в лаковых ботинках заскрипели в зыбучих песках каннского пляжа.

– Как его зовут? – неожиданно выхрипел из себя шерстяной олимпийский костюм.

В это время любимая как раз показывала мне полуголых звезд под парасолями во главе с Марчелло Мастроянни.

– Девушку? – на всякий случай переспросил я. – Девушку зовут Дорис.

Услышав свое имя, американка улыбнулась синему чучелу «СССР» и скинула занесенные ветерком на ее тяжело обнаженную калифорнийскую грудь песчинки.

Гоги сместил кепку на свой довольно примечательный нос и продолжал стоя плавать в собственном поту, слегка раскачиваясь, как у Стены Плача. Грузинские глаза были по-прежнему сфокусированы на выдающихся особенностях помощницы Бетт Дэвис.

Девушка показывала мне, кто где лежит, спит и загорает вокруг Мастроянни.

– Ти его еб.л, Сашико? – последовал новый вопрос.

Так как с именами, а заодно и с русским языком в еврейской части Кутаиси была явная напряженка, и еще в связи с тем, что я в этот момент разглядывал великого итальянца, потребовалось еще одно уточнение:

– Ты что, ку-ку? Кого «его», Гоги?

И тут по пляжу прошел горько-протяжный и никоим образом не подлежащий копированию мучительный кавказский стон:

– Доррррриса, Сашико…

Понимая, что Гоги еще минут через десять просто рухнет в обморок от всего происходящего вокруг, я оторвался от Дорис и потащил подопечного в прохладу кондиционера.

Между тем дядя-строитель, отчаявшись связать свою судьбу хоть на два часа с несравненной Брижит, решил подыскать себе блондозаменитель.

Жена племянника, которая думала, что знает французский, так как до этого путешествия сто раз прослушала песню Адамо «Томба ля нэжа», пыталась объяснить консьержу концепцию дядиного желания.

Великий строитель хотел высокую французскую блондинку на вечер и «далее везде» до утра, но чтобы она сделала «что-нибудь тхакооое!..». Что это, дядя объяснить не мог и не очень хотел.

Зато сообразительный консьерж кому-то что-то объяснил по телефону. В половине двенадцатого ночи мы все – и сидящие в холле, и стоящие за стойкой – увидели скудно одетую грудастую белую шпалу в короткой юбке, которую торжественно вел в номер дядя Борух.

Дальше все пошло очень плохо. Как выяснилось позже, Франсуаза, не понимая толком, что от нее хотят сверхъестественного, приступила к работе.

Когда первый акт будущей трагедии был, к удовольствию Бори, завершен, мадемуазель, которой, согласно мутному технико-экономическому заданию, требовалось чуть-чуть пооригинальничать, и не подозревая, что имеет дело не совсем с обычным пассажиром, решила продюсера поцеловать. Только что отминетченный Боря отбивался как мог, но девушка решила, что это и есть часть игры, и все-таки быстро настигла расслабленного дядю в жгучем поцелуе. Молодость и тренированное тело взяли верх. Мало этого, сохранив часть биологического имущества самого Боруха в своей очаровательной голове, ему обратно во время поцелуя часть этого состава и передала.

iknigi.net

Книга Добровинская галерея - читать онлайн бесплатно, автор Александр Андреевич Добровинский, ЛитПортал

…Просили «тхакое!» – получите для разминки…

Результат? Обширный инфаркт. «Скорая помощь». Объяснения бледных консьержа и Франсуазы с врачами, а также клиническая смерть бедного Боруха сначала в номере, потом в холле и потом еще в машине. В шестьдесят лет с любовью не шутят. Особенно с грузинско-французской.

Каннская медицина оказалась на высоте и героя-любовника спасла. Через два дня, когда я пришел к нему в больницу, на кровати сидел древний старик и говорил чуть похожие на иврит слова: «Шена деда…» И еще что-то неразборчиво. Вокруг стояли понурые родственники.

Еще через день грузинско-еврейская делегация навсегда улетела в Израиль…

Дорис вернулась к себе в Америку. Теперь она главный редактор известного глянца. С удовольствием время от времени видимся и болтаем о жизни… Дружу с ее мужем. Классный парень. Дизайнер. Бывает в Москве.

– Гоги! А что с дядей?– спросил я.

Толстый (когда-то худой) посмотрел на меня с удивлением:

– Умер, да! Ми же говорили только что…

– Да? А вы с братом что делаете? – продолжал я, обрадованный встречей со старым другом.

Гоги начал смотреть на меня с некой опаской:

– Работаем. Строим. По всей Израиль строим. Саакашвили ушел, тепер в Зугдиди и Кутаиси будем строить!

– А Витя как? Жив-здоров? А Лола?

– Жив, жив! Все жив. Я побежал, Сашико! Такой стресс, понимаешь, тебя увидел. Я побежал, дорогой! Заходи!

И все сто семьдесят кило в страхе от сошедшего с ума прямо в гостинице старого знакомого мгновенно испарились в холле Hiltonа.

– Подожди! – крикнул я ему вслед. – А Дориса помнишь?

Но он уже был в крутящихся дверях отеля.

В этих же дверях я увидел возвращавшегося ко мне кишеневца…

«Какой ужас!» – подумал я.

Мама говорила, что румынский еврей заходит в вертящиеся вокруг своей оси двери после тебя, а выходит до.

Как всегда, мама была права.

Москва–Тель-Авив,

декабрь–январь, 2013–2014

Йоркширская сторожевая

Последней на сегодняшний день была еще одна пергидрольная дура Света. Или Наташа. Рефрен баллады не изменился: подумай, что ты делаешь, вы прожили столько лет вместе, пожалей детей, что будут говорить в Москве и прочая чушь. Можно подумать, что я не знал, с кем и сколько прожил в своей жизни. Ну конечно, все или, вернее, всех не упомнишь, но главные вехи-то никуда из головы и других мест не выкинешь…

А все началось с фарфора. Нет, все началось с детей… Точнее, когда младшей было три, а старшей семь, в дом пришло нытье про собаку. «У всех есть собака, а у нас нет! Мы сами будем за ней ухаживать, водить гулять, убирать и кормить». Эту речь из учебника мифологии я знал очень хорошо. Сам за сорок лет до этого цитировал маме подобные выдержки из главы «Про животных» вместе с накатывающейся слезинкой, разработанной до этого в кулуарах нашей огромной квартиры. На маму тогда подействовало. На меня сегодняшнего – нет. Ну просто никак. На меня смотрели четыре родных глаза, два от меня у старшей и два от их мамы у другого геноносителя, и продолжали безнадежно ныть. За малолетними спинами в страхе тряслись, постукивая друг о друга, четыре тысячи фарфоровых фигурок в ожидании довольного жизнью собачьего хвоста, а также любопытных лап и носа.

Коллекция фарфора жила своей самостоятельной жизнью и выселяла нас уже из второй квартиры. Фигурки и тарелки стояли на полу и на полках, висели в коридорах, ваннах, туалетах и кухнях и довольно быстро плодились. Ни собака, ни кошка в эту систему координат не вписывались. Или вписывались, но в осколках. Я точно знал, что из всех фарфоровых изделий после появления у меня дома неких друзей человека целым останется только фарфоровый унитаз.

Между тем нытье несмышленышей приобретало навязчивый характер.

Дети караулили меня с утра на завтраке, залезали в кровать, сами тявкали, скулили и даже ползали на четвереньках по всей квартире по будним дням. На week-end’ах они ползали и скулили на даче.

Спустя некоторое время к ним присоединилась их мать, и благодаря этому усилению характер завываний приобрел оттенок волчьей стаи.

Наконец я принял Соломоново решение послать всех подальше.

В ответ на ужин мне положили на тарелку фотографию йоркширского терьера. Я накрыл фотографию спагетти болоньезе с соусом и проглотил обиду вместе с красным вином.

На следующий день водитель съездил для меня на Птичий рынок и купил все необходимое. Вечером на девичнике жена достала в ресторане «Большой» из крокодиловой сумочки «Биркин» пудреницу вместе со средних размеров, слегка дохлой мышью с розовым бантиком на хвосте.

Шутка имела большой успех с последствиями: я переехал в другую спальню.

Аргументы жены были следующие. Два года назад я обещал старшей купить собаку. Супруга выбрала наименьшее зло – карликового йоркшира. Девочку. По-нашему – суку. Они ласковые. Если нет, то у детей останется душевная рана на всю жизнь, и они будут с раной расти неизвестно как, а черепахи и морские свинки не спасают. С этой собакой не надо ходить гулять, она все делает на пеленку. В наказание супружеский долг я буду отныне и во веки веков исполнять сам с собой в одиночной комнате, хотя мои обязанности по выдаче еженедельного валютного пособия не изменятся. А так она собирает вещи и уходит вместе с детьми. Но не быстро. Быстро не соберешь. Вещей много… Все? Все. Прощай. Слезы.

Муж, то есть я, был, как всегда, логичен и гениален одновременно.

Да, я обещал. Но давно и как-то невнятно. Кроме того, я хозяин своего слова: захотел – слово дал, захотел – забрал обратно. Сук в моей жизни было хоть отбавляй. Их география за пройденный период была чрезвычайно обширна. От Москвы до Парижа, включая Рим, Лондон, Нью-Йорк и даже Тбилиси с Ташкентом, далее везде… Только йоркширской сучки мне сегодня и не хватало. Гостиная в записанных собачьих пеленках станет намного красивей и изящней. Но можно без меня? Все? Все. Прощай. Слезы.

Что же касается моего насильственного выселения в отдельную спальню, то неизвестно, кому повезло. Например, вчера в два часа ночи, когда все были на даче, пришла горничная и сказала, что ей показалось, что я ее звал и хотел, в смысле чего-то хотел… Кажется, воды и свежих новостей из Никарагуа. Меня обычно ночью интересует политическая ситуация в Никарагуа и Мозамбике… от горничной. Конечно, можно было обсудить с Настей, назло всему декоративному собаководству, троцкистское движение в странах Карибского бассейна, но мне показалось, что в сложившейся ситуации это будет уже перебором.

Через день испуганная секретарша трясущимися губами сообщила, что на 16:00 ко мне на прием записалась моя жена по личному вопросу.

Я попросил помощницу согласовать стоимость и условия консультации, а также возможность того, что меня заменит кто-то из наших коллег в случае, если клиентке мои тарифы покажутся дорогими, и затем Маша полчаса собирала осколки кофейной чашки, которую она грохнула от страха об гранитный пол.

Жена была красива и элегантна, как всегда, но на сдачу собачьей позиции все равно не тянула.

Однако ее предложение меня потрясло:

– Давай попытаемся спасти наш брак. Я предлагаю тебе пойти к раввину. Как он скажет, так мы и сделаем. Купим собаку или не купим собаку. Пусть ребе нам подскажет. Вот. Я с ним уже говорила, и он нас ждет.

Я начал гневно шипеть. Дело в том, что я никогда не кричу. В моменты, требующие повышенных тонов у большинства людей, я начинаю говорить все тише и тише. И еще могу перейти на «Вы». Сравните сами. Фраза, выданная криком на исходе чувств: «Ты блядь, Инка!» – абсолютно блекнет по сравнению с утонченным и изысканным: «Позвольте Вам заметить, Вы – блядь, Инна Леопольдовна». Точка. И почти шепотом, кому надо – тот услышит. Даже на соседней улице. Класс.

Короче, я перешел на шепот и на «Вы»:

– Как Вы могли?! Это главный раввин России! Разве можно беспокоить такого человека по пустякам? Почему Вы меня не поставили в известность?

Но потом мысль пошла в другую сторону и, как мне показалось, в абсолютно правильном направлении. Налево.

Дело заключается в том, что в синагоге в Марьиной роще на втором этаже висят доски. Разных размеров. Это те люди, которые помогают общине. Так вот, моя, конечно, не такая здоровая, как у некоторых, у которых были нефтяные скважины, но тоже не хилая… и смотрится хорошо.

У меня были все основания считать, что решение вопроса будет однозначным. И я согласился…

… Мы пожали друг другу руки и расцеловались. Берл Лазар улыбнулся нам своей милой улыбкой и пригласил в переговорную. Как-то стало хорошо и уютно. Почему-то вспомнилось детство, каникулы у дяди Фимы в Одессе, первый раз надетый на меня тфилин и таинственные слова дедушки «Рабейну Там». До сих пор не очень понимаю, что это значит, но помню, что стало как-то по-доброму.

Я извинился перед раввином, что мы пришли к нему из-за такой ерунды, и получил неожиданный ответ: «Это очень хорошо, что вы пришли к раввину с вопросом. Так ходили люди из поколения в поколения, когда им нужен был совет. Вы правильно сделали, дорогие! А теперь рассказывайте. Начинай, женщина…»

Берл прекрасно знал, как зовут мою жену, но от того, что он в данной ситуации назвал ее «Женщиной», слова зашуршали как-то официально, серьезно и одновременно торжественно.

Женщина начала. Замечательный папа. Хороший муж. До сих пор был. Обещал купить детям собаку. Потом раздумал. Дети плачут. Ситуация обострилась. Фарфор дороже? Нашла самую маленькую собачку. Не будет действовать мужу на нервы. И у нее шерсть не лезет. А он ни в какую. Развод? Но я его люблю и жить без него не смогу. Одна надежда на вас.

Потом заговорил Мужчина. Можно сказать, человек с почетной доски. Уверенный в себе, говорящий правду адвокат.

Да, пообещал некоторое время назад. Для того чтобы все от меня отстали. Но они отстали только на время. Эта собака нам так нужна, как сэру Элтону Джону в одном месте зубы. Теперь жена, которая должна была бы встать на мою сторону, заняла враждебную позицию… Что после стольких лет обидно. (Хотелось добавить, что вот горничная не заняла враждебной позы, но я промолчал…) У меня действительно фарфор, коллекция, известная во всем мире. И собакой буду заниматься я. А я не хочу. Дети поиграют месяц в лучшем случае. И вообще, кто в доме хозяин?!

Берл Лазар спросил по очереди каждого из нас, правду ли мы сказали оба, и нет ли в наших словах противоречий. Как на очной ставке, только в синагоге. Мы посмотрели друг на друга и кивнули. Это же не следственные органы, чтобы дурить им голову. Это главный раввин России. Берл опять улыбнулся и начал говорить:

– Принцип еврейской семьи очень простой. Всем в доме занимается и управляет Женщина. И никто другой. Она должна сделать так, чтобы мужа тянуло домой (и к ней), чтобы дом и дети были ему в радость, чтобы он, возвращаясь после работы, уставший и измученный, нашел дома покой, любовь и счастье. Поэтому всем в доме заправляет она. Но и отвечает она. Перед мужем. Если она считает, что картина должна висеть здесь, то она не должна стоять там. И наоборот. Но это уже про шкаф. Правда, с одним «но». С одним серьезным «но»… У мужчины есть право вето. Кстати, о мужчине. Его единственная задача – сделать так, чтобы его женщина и его дети жили хорошо. Для этого он должен работать, потому что это его жена и его дети. И он за них отвечает. Перед Богом и людьми.

Что же касается собаки. То, что собака маленькая, как аргумент не канает. Комар еще меньше, а как на нервы действует? А детей обманывать нельзя. Обещал – держи слово. Но ты же не обещал, что эта собака будет жить у тебя дома. Нет? Тогда скажи детям: «Я обещал, и у папы одно слово». Но собака будет жить на даче. С горничной (с другой…). Хотят дети поиграть с лохматиком – пусть едут за город. И какие вы оба молодцы, что пришли за советом к раввину.

Два счастливых человека разъехались по своим делам. Я в офис, жена домой. Вечером мы уезжали на дачу.

Любимая позвонила мне через три часа и попросила разрешения занести на пять минут сумку с йоркширом в квартиру. Трехмесячного щенка страшно было оставлять в машине одного. Я разрешил: сердце не камень. Особенно адвокатское.

* * *

Я сижу у себя в кабинете дома. На нашей новой квартире на Арбате. И готовлюсь к завтрашнему процессу. Жена принесла мне кофе и несколько сэндвичей. Девчонки поцеловали меня в макушку и уехали куда-то на день рождения. Из гостиной чуть слышится старая запись моего любимого Ива Монтана.

На соседнем кресле, в маленькой уютной кроватке, которую я недавно купил, попав в несравненный Hermes в Париже, спит, тихо пофыркивая, Джессика. Предыдущая собачья модель тахты мне не нравилась, несмотря на то что мы ее заказали в Harrord’s в Лондоне. Мне кажется, Джесютке там было не совсем комфортно. На голове у собачатины такая же бабочка, как у меня на шее. Мы часто фотографируемся вместе для разных глянцевых журналов. Телевизионщики обожают нас снимать вдвоем. Джессика – не менее публичный персонаж гламурной Москвы, чем некоторые дамы. Наша любовь остра и пронзительна одновременно. Если я не беру ее куда-то с собой, она ложится перед дверью и тихо грустит. Она ждет хозяина и стережет дом. Я часто повторяю, что единственное существо в мире, которое меня по-настоящему обожает и никогда не попросило у меня ни одного доллара взамен, – это моя собака.

Жена смеется этой и другим моим шуткам даже тогда, когда в доме нет гостей. Историю появления у нас в доме собаки знают все наши друзья.

На бюро моей супруги стоит фотография двух ее любимых мужчин. Один поздравляет другого с днем рождения. Других фотографий на ее письменном столе нет.

Москва–Тель-Авив,

сентябрь–октябрь, 2013

Patisserie Senequier

В кафе «Сенекье» нормальные люди приходили на завтрак к 12 дня. Самые вкусные круассаны в Сан-Тропе, горячий шоколад, вид на яхты в порту и девушек в вечерних платьях, возвращающихся куда-то и откуда-то, делали самое модное кафе города центром нашей жизни. Мне было чуть больше двадцати, шел какой-то день июля самой середины семидесятых, и впереди была вся неизвестная, но потрясающая жизнь, которая по-настоящему началась неделю назад с покупки старенького, но феерически красивого кабриолета «Альфа-Ромео».

За соседним столом ругались двое. Он, «древний старик» лет сорока, вычитывал что-то с диким английским акцентом моей ровеснице. История сводилась к тому, что он вчера купил ей дорогущую юбку, а когда они пришли ночью к нему на виллу после ресторана, она напилась и заснула… Даниэль слушала молча, откинув голову назад. Неожиданно попав в британскую паузу, она встала. Каким-то франко-кошачьим, но абсолютно единым движением девушка сняла кожаную юбку со знаком YSL и бросила «старику» на стол. Кроме облегающей короткой майки и туфель, на ней ничего не было… Потом оглянулась вокруг себя, поймала мой взгляд и сказала: «Одолжи рубашку до дома».

Мы прожили на моей студенческой мансарде до конца сентября. Осенью она уехала в Лион на медицинский. А я в Нью-Йорк. Сначала мы писали друг другу раз в неделю. Потом реже.

Не так давно профессор гинекологии Даниэль Анна Ривьер, всемирно известный автор пособий и учебников, пригласила меня на свой юбилей в Сан-Тропе. Мы сидели за столиком в кафе «Сенекье» и пили холодный шоколад. Она познакомила меня со своим сыном, тоже доктором, и почему-то спросила: «Скажи честно, правда, похож?»

Было тепло и уютно, как может быть тепло в бывшей рыбацкой деревеньке в начале апреля.

Мы сидели молча, смотрели друг на друга и, абсолютно не стесняясь никого, плакали.

За соседним столом кто-то с кем-то ругался.

«Ginza Tour», июль, 2013

Небабушкино Внуково

Дверь за мной совсем не закрывалась. Она даже не заскрипела. Она просто осталась на том месте, где ее бросила моя рука, а потом медленно отъехала в сторону. Издавать звуки у нее уже не было сил. Я прошел по странному малюсенькому коридору и увидел в гостиной прозрачные глаза Гриши. На журнальном столике около тарелки валялись чипсы и куски каких-то газет. Недопитая бутылка «Абсолюта» свидетельствовала о состоянии души и тела хозяина гостиной. На полу спали в дремоте сотни каких-то записок и фотографий, печатных и рукописных листов, старых пригласительных билетов и что-то еще непонятное. Легким шлейфом в открытую с улицы дверь за мной погнался дневной неуютный снежок.

Мой дорогой друг сделал попытку привстать. Неудачно. Я подошел к нему сам, и мы обнялись. Несколько лет друг без друга намного его состарили. Хотя, может, и я стал другим? Придирчивым, например.

К моему каблуку приклеился какой-то конверт. Я оторвал его от ботинка и раскрыл. Поверх конверта выцветшими чернилами были написаны три адресата, три знаменитых имени. Я раскрыл письмо и показал его Грише. Гриня нехотя взглянул и сказал своим пьяным полуфальцетом: «Почерк не деда. Хрень какая-то. Выброси или забери себе».

На рояле валялись остатки какой-то еды. Перекосившиеся фотографии обнажали пыльные до траура прямоугольники своих настенных следов.

В окне загорали на зимнем солнце деревья запущенного участка.

– Попроси водителя сгонять в магазин, – обратился ко мне Гриша.

Я промолчал, намекнув, что сначала надо поговорить, а потом уже и в магазин…

Рассказ Григория был довольно прост. Он давно живет во Франции и немного в Эмиратах. Квартиру то ли пропил, то ли потерял. Долго сдавал дом кому-то и на эти деньги жил. Бесценный архив практически наполовину разворовали «друзья». В таком состоянии дом не сдашь, нужен хоть какой-никакой ремонт. Вот почему Гриша и решил продать мне весь архив: «Все равно все пропадет, а ты – старый “барахольщик”»…

Посмотреть я должен на все, валяющееся на полу все в той же гостиной, в кабинете и наверху где-то там.

В кабинете через пять минут от пыли и грязи у меня начался дикий константный чих. Кроме того, я решил, что эту комнату до моего захода туда обокрали несколько раз, вынесли все, что может представлять хоть какой-либо интерес, и делать мне здесь особо нечего.

По шаткой лестнице пришлось подниматься наверх. Там находилась спальня в более-менее удобоваримом состоянии средней чистоты. С тягой в грязь – все остальное, включая и знаменитую утопленную заподлицо в пол ванну. С опаской для жизни я спустился вниз. Гриша допивал последний «Абсолют», ему было хорошо.

– Подожди минуту, Сашуль! Я сам все тебе достану.

Григорий сделал еще одну (на этот раз успешную) попытку и наконец встал.

Пока я разглядывал небольшую «коллекцию» битого стекла в витрине и на окне, Гриша откуда-то из-под рояля выволок несколько картонных коробок с фотографиями и какими-то бумагами и, торжественно улыбаясь, вручил мне первую из них.

– Это то, что осталось. Купи, пожалуйста. Мне очень нужно… Денег совсем нет, – сказал хозяин…

… Всего пятнадцать минут назад мы выехали с улицы Горького, а ее единственному сыну было уже страшно. Мама прихорашивалась все утро, а мне так не хотелось ехать на неизвестную дачу к каким-то там суперизвестным людям, к их внуку и, наверное, сыну тоже. В маминых разговорах скорее звучало «внук», чем «сын», и меня это очень удивляло. Из подслушанного у взрослых я понял, что внук и сын – это один человек, что наши мамы дружат, а что бабушка – совсем не бабушка и своего «не сына» не очень жалует. Еще дома говорили про фильм, на который меня по очереди водили все родственники и который назывался «Веселые ребята», где вот эта «не бабушка» играла главную роль. А еще там в другой главной роли снимался друг моего дедушки и тоже одессит, очень смешной и веселый Леонид Осипович. С ним тоже была полная неразбериха. Дедушка называл его Лазарь, бабушка – Лазарь Иосифович, мама – дядя Леня, а домработница – товарищ Утесов. Дядя Леня гладил меня по голове, тихо скармливал мне конфеты «Трюфель», смеялся моим шуткам и говорил маме: «У ребенка потрясающее чувство юмора. Шо вы его заперли в этом холоде, отправьте его на стаж в Одессу лет до тридцати. А то он уморит всю армию, и взвод будет икать смехом. А в Одессе такие диверсии не проканают»…

Впереди неумолимо летел олень от «Волги», и мама давала мне последние наставления на тему «Как себя вести в приличном обществе».

Мы доехали до Внукова, к моему сожалению, довольно быстро. Большие ворота открылись как-то сами по себе, и мама, выпорхнув из машины, обняла красивого молодого человека со словами: «Привет, Дуглас»! Обнятый почему-то ответил, что он здесь Вася, и теперь он вообще Вася на всю жизнь. И мама, повернувшись ко мне, сказала: «Сыночка! Познакомься – это Гришин папа, Василий Григорьевич». Метаморфозы продолжались… Потом появился сам именинник с пистолетом в одной руке и со своей мамой в другой. Маму звали тетя Галя, и у нее на шее висел огромный фотоаппарат. Гриша, старше меня на несколько жалких месяцев, с видом старожила предложил мне посмотреть, где в саду удобно прятаться индейцам в засаде, и мы оставили взрослых.

Через какое-то время уже довольно грязных детей загнали в дом, оторвав от строительства вигвама. Предусмотрительная мама тут же засунула меня в ванную комнату на переодевание, по дороге объяснив, что это последний раз, когда такую свинью, как я, приглашают к известным на весь мир людям. Я не понимал: почему Гриша старше меня всего на ничего, а из-за этого известен во всем мире? Крепко держа меня за руку, мама завела меня в гостиную.

Комната показалась мне огромным помещением, слегка смахивающим на какой-то иностранный фильм. Большущие окна весело выходили в дремучий сад, по которому бегали симпатичные и дружелюбные собаки. Между окнами, как мне показалось, стоял потрясающей красоты рояль какого-то красноватого оттенка, что повергло меня в шок, так как я был уверен, что рояли бывают только черными. На полу лежала чья-то шкура, по стенам – большие и маленькие фотографии и рисунки. Огромная афиша с надписью «Веселые ребята» спускалась откуда-то с потолка. Напротив рояля к стене прислонилась опять же потрясающей красоты лестница, которая по замыслу архитектора (или в моем детском восприятии) уходила куда-то в небо. Но самым удивительным было другое. В гостиной находился камин, который очень красочно горел и трещал дровами, как пулемет из фильмов про войну. То есть к этому возрасту я побывал на многих дачах. Я видел печки и всякие разные штучки. Но действующий камин в Москве?! Это была уже полная ахинея, которая затмевала и Васю-Дугласа и бабушку-не бабушку.

У камина в кресле сидел седой человек, чем-то напоминавший брата моего деда Фиму, и балагурил. Детей вместе с Гришей было немного, человек пять, и нас чинно рассадили за обеденный деревянный стол. Я умудрился пристроиться напротив горящих дров и заслуженно считал, что получил козырное место. Через какое-то время по все той же дворцовой лестнице с небес спустилась симпатичная улыбающаяся дама. Все взрослые встали, включая меня (мамины уроки). Дети продолжали сидеть за столом, хватая руками праздничный торт. «Гришина бабушка, Любовь Петровна», – представила ее всем присутствующим, по-моему, тетя Галя и получила за это уничтожающий сардонический взгляд той же Любови Петровны. Хозяйка дачи сделала маме комплимент про хорошее воспитание мальчика, побыла еще десять минут, попросила детей оставить дом целым и в конце, обращаясь к старику у камина, сказала: «Гриша! Будьте добры, дайте очаровательной Люси два билета на нашу премьеру в Дом кино». И потом, уже обращаясь к самой маме, сказала: «Сходите, по-моему, мило получилось. Посмеетесь чуть-чуть. Там француза играет мальчик один – Гафт. По-моему, не очень. Мой муж со мной спорит. Интересно, что вы скажете». Больше я эту тетю не видел.

Нас самих, детей, засыпали кучей подарков. Еще мы играли на ковре или на шкуре и отчаянно смеялись. Уезжать из этого дома не хотелось никогда…

– …Так сколько тебе нужно денег, Гриня?

Это была еще институтская кличка Гриши Александрова. Наверное, прицепилась к нему когда-то еще в школе, когда мы все смотрели «Неуловимых…» Кеосаяна.

Гриша окинул меня мутным взглядом. И попросил тридцать тысяч долларов. За все. Что такое «все», я не представлял вовсе. Тогда внук отца советских музыкальных комедий открыл коробку и достал две фотографии. На одной был снят Чарли Чаплин, и надпись наискосок по-английски: «Дорогому Грише. Калифорния 1930 год». На другой – похожая надпись, но губной помадой и от Греты Гарбо. Того же времени. Дальше шел ворох фотографий из легендарного путешествия конца двадцатых: Берлин – Париж – Нью-Йорк – Голливуд – Мексика. Эйзенштейн, Александров и оператор Тиссэ. Герои-авторы шедевра всех времен «Броненосец “Потемкин”». Приглашение в Голливуд от Paramount Pictures. И фото, письма, телеграммы, стихи, опять фотографии и опять стихи…

У меня задрожали руки. То, что я держал в руках, нельзя было оценить деньгами. Этот архив… это, это – в общем, эти коробки надо было спасать. Я сел рассматривать первую из попавшихся пачку. В голову лезли какие-то воспоминания из курса по истории кино, преподаватели – наша любимая Паола Волкова, Бондарчук и Скобцева, Волчек-папа, Бабочкин, Герасимов и Макарова, Хохлова, Згуриди…

– Гриша, ты должен издать книгу о деде и его бурной жизни. О Любови Петровне, о родителях, о нас, в конце концов. Зачем ты все это продаешь?

– Не-а, не смогу. Нет ни сил, ни здоровья. Ни денег. Ты же сам зашивал меня когда-то. Я знаю, что книгу ты сделаешь намного лучше меня. То, что знаешь ты, мало кто знает и помнит. Так что тебе и фото, и карты в руки. А я устал. Скажи водителю, чтобы водки привез. Пожалуйста.

Мы чуть вспомнили родной ВГИК. Студенческие зимние каникулы. Дома творчества Союза кинематографистов в Болшеве и Репине. Ольгу и Настю… В комнате было безумно холодно, но на душе стало теплее.

– Ты не хочешь разжечь камин? – спросил я Григория.

Гриша пробурчал что-то невнятное на тему, что «дымоход забит и не тянет», и уныло закрыл глаза. На полу на уставшем ковре стоял электрический обогреватель и делал из себя рабочий вид. Чтобы не устраивать иллюстрацию к бессмертному «Ледяному дому», я включил обогреватель и еще раз огляделся.

Афиша «Веселых ребят» лишь слегка покосилась, но находилась на той же стене под потолком. Там же и на том же месте, что и раньше, отдыхал вот уже много лет чем-то сильно расстроенный рояль. Около камина стояла фотография последнего Гришиного «романа». Я неплохо знал эту даму по гольф-клубу. Она была бывшей женой моего знакомого. Меня удивило, что вокруг не было ни одной фотографии родителей. Только Григорий Васильевич Александров и Любовь Петровна Орлова. Несколько фотографий Гришиных детей из Парижа. Все.

После смерти Любови Петровны через несколько лет не стало и Дугласа-Васи. Вдова – тетя Галя, Гришина мама, вышла замуж за Григория Васильевича Александрова. Гришиного дедушку. Причины такого брака мне никогда не были известны, спрашивать было неудобно. Но как-то Гриша обмолвился, что они расписались для сохранения дачи и квартиры. Что-то в этом духе. Потом не стало деда. Потом и тети Гали. И Гриня остался один.

Кресло Александрова-старшего хоть и рассохлось с годами, но все-таки еле-еле держало его внука в себе. Что же касается ремонта в доме, то последний раз его делала Орлова. В середине шестидесятых.

Дом обрастал тухлятинкой и упадком. Малюсенький кабинет деда был забит какими-то шинами и моторчиками непонятно от чего.

Было жутко и сыро. Еще давно Гриша рассказывал мне, что вода просачивается где-то под домом в подвал и надо делать капитальный ремонт, но на это нет ни сил, ни денег. Даже собака предпочитала жить на улице в будке.

Гриша, укутавшись в какой-то клетчатый плед, под напором теплого обогревателя сдался и тихонько захрапел…

…Пару по научному коммунизму надо было прогулять во что бы то ни стало. Гриша, в свою очередь, прогуливал историю КПСС. Предложений было несколько. Можно было пойти на просмотр в актовый зал на четвертом этаже. Там всегда что-то было. Или пойти пить пиво на ВДНХ, в стоячую забегаловку под названием «Парламент». Кто в институте окрестил это место «Парламентом» – не известно, но имя прижилось.

Я был не очень «по пиву» и предложил заехать за девчонками в балетное и пойти куда-нибудь вечером. Например, в кафе «Московское» в моем доме на Горького. Вдруг Гришу осенило, как Эйзенштейна на съемках: «Послушай, дед уехал в Польшу. Родители в Москве. А у меня ключи от дачи! Берем Ольгу с подругой – и во Внуково! Дед еще говорил, что купил в «Березке» джин с тоником и «Мальборо»! На фиг нам это пиво?! А ты «случайно» выпьешь и назад уже никого не повезешь».

Оля вот уже три дня как нравилась моему другу. Мы познакомились на очередной вечеринке у меня дома. Мама год как жила в Париже, мне была оставлена квартира и зловещего вида «Жигули», а также указания вести себя прилично.

Любови Петровны уже не было в живых, и путь к посещению дачи родственникам был открыт. У Орловой были сложные отношения с сыном своего мужа. До ареста (стиляги, золотая молодежь и т. п.) Гришин папа носил имя Дуглас. Его так назвали в честь знаменитого американского актера немого кино Дугласа Фербенкса, который в конце двадцатых приезжал в Советскую Россию со своей женой, еще одной звездой Голливуда – Мэри Пикфорд. Принимали их, конечно, Сергей Эйзенштейн и Григорий Александров. После того как Дуглас освободился и стал Васей, неприязненные отношения между Орловой и сыном ее мужа от первого брака остались. Слишком много неприятностей доставил пасынок народной артистке. Вот почему семья Василия Григорьевича и он сам на даче бывали нечасто.

Подруга Настя оказалась еще лучше Оли. Мы ехали на дачу и весело болтали. Гриша обещал сварить или пожарить что-то вкусное. Он в отличие от меня любил и умел готовить. Мои способности на кухне дальше приготовления растворимого кофе не шли.

На даче девчонки с интересом разглядывали галерею фотографий: Орлова и Хрущев, Александров и Софи Лорен, Александров и Орлова на вилле у Чарли Чаплина в Швейцарии, Марлен Дитрих и Орлова. После того как осмотр галереи был закончен, Оля как-то по-хозяйски спросила, где спальня… Через пять минут со второго этажа до нас с Гришей долетели восторженно-удивленные вопли гостей. Мы побежали по лестнице наверх. В ванной комнате стояли, потрясенные увиденным, две обнаженные балетные красотки и с восторгом смотрели на чудо. Чудом «работала» утопленная в пол ванна. Для нормального советского человека начала семидесятых это был практически Париж или хотя бы Нью-Йорк. Кордебалет попросил разрешения принять ванну для чистоты эксперимента. Потом позвали в ванну меня. Затем пришел Гриша со своим «Бифитером» и тоником. Воды в ванне уже не было, она давно вышла из берегов… Еще через час поддатый Гриша заснул в той же утопленной в пол ванне. Вытащить эту тушу нам втроем так и не удалось. Мы принесли в ванну подушки, одеяла и плед. Закутали хозяина и слегка брошенные легли остатком гарнизона в хозяйскую кровать. Утром я уехал в институт. Была пятница.

litportal.ru

Книга Добровинская галерея - читать онлайн бесплатно, автор Александр Андреевич Добровинский, ЛитПортал

В понедельник вечером мне позвонил Гриня и слезно попросил вывезти Олю и Настю с дачи. Во-первых, они все съели, выпили и выкурили; во-вторых, завтра возвращался дед. Денег на такси ни у кого не было. Мне пришлось забрать балерин к себе. В среду на большой перемене Гришка нашел меня на третьем этаже в институте и спросил, у меня ли еще Оля и Настя. Дело заключалось в том, что дедушка, приехав из командировки, отдохнул чуть-чуть, переоделся и лег в Кремлевку на неделю на обследование. Вечером я повез девчонок на дачу. Так они и ездили от меня к Александрову туда и обратно месяца полтора. Потом Оля вышла замуж за моего соседа. Внуки, живет в Лондоне с дочкой. Иногда видимся…

…Через несколько дней Гриша приехал ко мне в офис. Он решил продать дачу и уехать навсегда из Москвы в теплые края. От огромного участка, когда-то подаренного орденоносцу Григорию Васильевичу Александрову самим Сталиным, остались крохи. Сначала тетя Галя подарила часть земли своей родственнице. Потом Гриша продал за бесценок почти треть остатка своему знакомому. Потом еще какой-то аферист пытался что-то отгрызть. Идея дачи, построенной по типу голливудской виллы Чаплина, на которой народные артисты СССР должны были принимать прогрессивных кинематографистов всего мира, ушла в небытие. Грине срочно нужны были 250 тысяч долларов для погашения кредита по какой-то квартире, которую в Эмиратах купила его почти бывшая жена. Гриша обещал отдать деньги через полгода или раньше, когда продаст дом. Пришлось одолжить. Прошло полгода. Дом в таком ужасающем состоянии не продавался. Я пытался помочь и возил туда своих близких друзей. Безуспешно. Вроде Саша Вертинская и ее муж Емельян Захаров поначалу захотели. Но потом отказались. Правы. На детей мог случайно упасть потолок. В конце концов опять пришел Гриша и предложил выкупить этот дом уже целиком. Вместе со всем содержимым. Долг вернуть он мне не мог. Пришлось так и поступить. Мы подписали документы. У нотариуса Гришка напомнил мне историю вечера нашего знакомства, которую я совершенно не помнил.

После торта мы, пяти– и шестилетние дети, играли перед камином на ковре. Заигравшись, Маша, дочка советского посла то ли в США, то ли в Японии, пукнула. Другой малолетний гость, внук мужа Фурцевой, но не ее родной, хотя его все называли только внуком Екатерины Алексеевны (это просто мистика какая-то!), насупившись, сказал: «В приличном обществе надо пукать бесшумно»… А пятилетний я добавил: «И только запахом Шанели»…

Через два дня Гриша уехал.

… Я откидываюсь в кресле в своем кабинете на работе. В соседней комнате пять искусствоведов разбирают архив главных звезд советского кино. Обсуждаются план и части книги. Рабочее название трехтомника «До Любви. С ней. После нее». На даче идет стройка и ремонт. В отдельном здании на участке будет ИХ музей.

Передо мной на столе лежат фотографии с того дня рождения. Наши мамы такие красивые, молодые и счастливые. Впереди у нас всех целая жизнь. На этом черно-белом фото мой новый шестилетний друг обогнал меня почти на полгода. Он апрельский. Я родился в сентябре.

В ноябре 2011 года Гриша, Гриня, Григорий Васильевич Александров-младший скончался, унеся с собой часть моего детства и юности.

Я навсегда теперь буду старше его.

«Сноб», июль, 2013

День работы в Лондоне

Наш лондонский офис работал не совсем так, как мне хотелось.

Кричать я не умею и поэтому в гневе говорю шепотом. Ходят слухи, что это страшнее. Не знаю. Пусть сами разбираются.

– Послушай, Скотт, – выговаривал я нашему адвокату, – клиент не должен, а значит, не может прийти послезавтра на суд. Он сказал, что болен. А ты, Скоттино – можно я буду называть тебя по-итальянски? – скажешь это судье: «Мистер Гаврила болен». Понимаешь? БОЛЕН.

– Но это неправда, сэр. Я видел его час назад, он очень здоров. И пошел играть в футбол с друзьями. В будний день, сэр. Днем. Зимой. Это может делать только здоровый и состоятельный человек. Он нас вводит в заблуждение, сэр. И вводит в заблуждение суд. Это очень прискорбно, сэр.

– Послушай, какая у тебя машина? И какая у меня? – Я решил зайти с другого конца.

– О, у меня нет машины, сэр. Я живу около «Кристал Пэлас». Это еще Большой Лондон. Всего девять остановок на подземке. А там две остановки на автобусе. Или пройтись пешком по городу, мистер Добровинский. Одно удовольствие прогуляться в любую погоду, если, конечно, есть время. Мы все в офисе вам очень благодарны, сэр, за то, что работаем в таком изысканном месте: Old Park Lane, number seven. Что может быть лучше? Что же касается вашего вопроса, то уверяю вас, что, когда мне нужен автомобиль, я беру его напрокат в агентстве. Но это очень редко бывает. Вторая часть вопроса для меня так же проста, как и первая: если мне не изменяет память, а память у меня отличная, сэр, у вас Rolls-Royce Ghost, удлиненная модель 2013 года, в комплектации люкс. Отличный автомобиль. И еще Aston Martin, Porsche…

– Да, я знаю, блин, то есть Скотт, какие у меня машины. Стоп!

– А почему вы тогда у меня спросили, сэр?

– Потому что ты ездишь в вонючей душной подземке, в толкотне из-за того, что не веришь клиенту. А я вот верю. Всем клиентам. А они верят мне. И поэтому у меня Rolls. Понятно?!

– Вы очень наивны, сэр! Я открою вам глаза. Он нас обманывает. Мистер Гаврила не может знать, что заболеет послезавтра. Он не медиум, сэр.

– Наташа! Я больше не могу! How do you say Primudak in English? – крикнул я помощнице.

Умница и красавица Наташа Левинзон, возглавляющая наш лондонский офис с первого дня, потупила океан своих глаз и промолвила:

– Английский язык не такой богатый, Александр Андреевич. Мне нужно чуть времени. Я подумаю…

Но тут зазвонил телефон, секретарша соединила Скотта́, и он вышел поговорить в другую комнату.

Англичанин вернулся минут через пять–семь и позвал к телефону уже меня.

– Вас спрашивает Скотленд-Ярд, сэр.

– Да? Меня? А что они хотят?

– Не знаю, сэр. Я лишен права спрашивать, не имея вашего согласия. Это может быть слишком интимно, сэр. Вы меня понимаете?

– Наташа! Ты мне так и не ответила! Думай быстрее, а то я тут с ума схожу! – крикнул я и взял трубку.

– Инспектор Томас Лестрейд, Скотленд-Ярд. С кем имею честь, сэр?

«С кем, с кем? Cо мной», – сказал я про себя.

– Вы не могли бы сейчас зайти к себе в гостиницу, мистер Даблвиски? Мы не отвлечем вас надолго. Я буду ждать вас у ресепшен, сэр.

Я перешел улицу и зашел в довольно уютный Four seasons, где всегда останавливаюсь по причине десятиметровой близости от офиса.

Возле стойки находились два человека в штатском, на которых все было написано. Удивительное дело, в каких бы странах я ни побывал, а надпись на этих ребятах одинаковая. Даже на камбоджийцах и на ангольцах.

– Вам знаком человек по имени Владимир Задрюкин? – прозвучал неожиданный вопрос.

Мне, естественно, тут же захотелось пошутить насчет знакомств с Отдрюкиным, родственных отношений с Выдрюкиным и даже тесной дружбы с Замандрюкиным, но, во-первых, у таких ребят, как мои гости, обычно с юмором напряженка, а, во-вторых, в тонкости родной речи вдаваться тоже было не с руки и даже не с ноги. Короче: «Нет».

– Он живет в этой гостинице, сэр.

– Я абсолютно счастлив за всех постояльцев этого отеля и за – как вы его назвали (?) – господина Мандрюкина также. Не знаком. Это все?

– Почти, сэр. Мы уже проверили эту информацию. Адвокат вашего офиса Скотт Томпсон подтвердил, что в списке ваших клиентов не значится это имя. Нам также стало достоверно известно, что вы в своей стране достаточно известны, сэр. Вы можете это опровергнуть или подтвердить?

– Подтверждаю, джентльмены. На Ямале у меня пыталось взять автограф стадо северных оленей, – не выдержал я. – Что я могу сделать для вас в эту прекрасную среду?

– Мистер Задрюкин был задержан полицией сегодня в полдень. Он видел вас в отеле на завтраке. В участке он попросил нас связаться с вами, так как он хотел бы стать вашим клиентом и давать показания в вашем присутствии. Если вы не против, сэр. Мы должны были проверить его слова и узнать, не являетесь ли вы членом той же банды, что и мистер Задрюкин. Мы проверили, сэр. Вы не член.

Последний постулат был явно спорным. Однако, пока суд да дело, ситуация приобретала комичный характер, и, кроме того, мне захотелось помочь, а заодно и посмотреть на некоего Задрюкина из моего отеля. Результат любопытства: два английских мусора и я – «не член» втиснулись в какую-то вислоухую малолитражку и двинулись, как я понял, в местный СИЗОвник.

Через полчаса ко мне вышел довольно прилично одетый парень с лицом, похожим на уставший морской канат, и после слов счастья от увиденного меня начал рассказ.

Владимир с неженой приехал с дальнего Севера (не зря я вспомнил про оленей) и первый раз в Лондоне. Якобы в командировке – на переговорах, для жены. У него самая лучшая в России команда нефтяных и газовых пожарников. То есть команды на самом деле две. Одна зажигает (бесплатно и тайно, но с разрешения…), а вторая тушит (за большие деньги и по серьезному контракту). Такой оригинальный и незамысловатый русский бизнес.

В это утро девушка идти «во вшивый универмаг и париться в духоте» не захотела и пошла гулять по Бонд-стрит. Что же касается «Поджигателя энд Тушителя», тот нарезал ласты во всем известный Harrod’s – покупать жене и детям подарки для отмазки.

Накупив «всякой фигни», пожарник направился к выходу. Около дверей с ним столкнулась какая-то толстая дура в шляпе и в куче покупок. Тетка от столкновения уронила два пакета и подарочные коробки и начала злобствовать на Володю. С английским у Вована не очень, но коробки он тете поднял и кое-как извинился. Шляпа извинения приняла через губу и, указав на стоявший напротив выхода «Ягуар» с водилой внутри, попросила грубияна отнести к ней в машину покупки и сказать шоферу, что это от его хозяйки – леди Чаттерлей, а она должна еще кое-что купить. А чеки все внутри, и их надо отдать шоферу. Или ладно, леди сама отдаст. Вова согласился и вышел на улицу, не обращая внимания на дикий вой тревоги, который поднялся при его просачивании сквозь двери. Ягуарский водила мало того что оказался казахом (коих в Лондоне не меньше, чем в Астане), но еще к тому же ушел в несознанку и сообщил, что видел в гробу все покупки леди Чаттерлей, кретина в пакетах и его маму. И вообще он ждет страшно сказать кого, но тоже из Казахстана. Вова упирался. Казах послал пожарника куда-то глубоко, дальше даже, чем в Удмуртию, и, кроме того, назвал мистера Задрюкина, очевидно, местным термином из кокни (лондонский сленг): Mudilo from Nijnego Tagila. Вова обиделся, бросил покупки на тротуар и решил дать шоферу по казахскому чану. Тут охрана и полиция, выскочившая из легендарного магазина, всех и скрутила, в смысле как Вову, так и его визави – еще не битого алма-атинского апорта.

В полиции Задрюкин увидел, что вынес из Harrod’s до фига неоплаченного товара – какие-то кофточки, колготки, купальники и лифчики, опять лифчики и прочую дребедень, которую нашли вместе со звенелками в пакетах гадской леди. Казаха, который в отличие от Вовы говорил по-аглицки очень даже прилично, через час, записав показания и проверив документы, отпустили. А вот пожарнику пришлось плохо… Наконец полицейские вызвали какую-то чешку – аккредитованную переводчицу. Ровесница королевы Виктории думала, что знает русский, который слышала во время оккупации, когда прятала партизан под видом своих внуков на хуторе. Кое-как Вова объяснил мумии, что видел в гостинице русского адвоката, и попросил меня найти. Ну, дальше выяснилось, что я «не член», и вот мы разговариваем. К восьми вечера мы с Вовой поведали одну и ту же историю пятнадцать раз, ни разу не сбившись, совершенно расстроив этим представителей ЛУРа (Лондонский уголовный розыск), или как там они называются, которые решили, что обезвредили крупную банду русских воров лифчиков и колготок. Вову пробивали в Интерполе и на отпечатки пальцев. Безрезультатно. Задрюкин готов был сознаться, что лично поджег и потушил Москву в 1812 году, но лифчиков не крал и с полукриком: «Где вы тут увидели сиськи?!» – тыкал полицейским фото законной сожительницы из Салехарда. Полицейские соглашались с отсутствием грудастого мотива, но как доказательство фото не принимали. Наконец все устали, и два инспектора, или по-местному Бобики, запросили в центральной файл на блатных теток. Так как у полицейских тоже есть пересменок, Вову отвели в камеру, а я остался ждать приезда Ольги, нежены, в полицейский участок. Торнадо и артобстрел Берлина в сорок пятом – это просто предрассветная тишина на болоте по сравнению с ором этой идиотки. Когда крик смолк и из щелей вылезли спрятавшиеся от страха полицейские и мыши, Ольга объявила, что будет ночевать в камере вместе с любимым. Лейтенант сказал, что он не уверен, что молодые смогут получить соответствующую санкцию, но такое было, возможно, раньше и только после тюремного венчания – в ночь перед казнью. Оля сказала, что она согласна, и написала об этом романтическом и последнем жизненном деянии записку суженому. Дежурный Бобик (on duty) смиренно записку дефективной Оли понес ее любимому в камеру. Ответ пришел быстро. Полного текста я не видел, но первые два слова были: «Иди на…» Дальше не разобрал, так как девушка прижала записку к груди и прошептала, прикрыв глаза: «Значит, любит…»

Наконец появился файл с бабами. Подозреваемый листал пятый том, когда издал победный клич удовлетворенного сексом павиана, ткнув в какую-то фотографию пальцем. Полицейские переглянулись. И тут наконец прояснилась вся трагичная история сегодняшнего дня в и у известного магазина.

Толстая леди оказалась известной по всей Великобритании воровкой, неоднократно сидевшей на киче Ее Величества. Работа по универмагам – это просто хобби почтенной дамы на пенсии. А делается это так. Выбирается желательно дебиловатый с виду иностранец (тут она с внешним видом нашего огнетушителя не ошиблась), с которым происходит столкновение в дверях. По разговору сразу можно определить, он местный или пришлый пассажир. С местным разговор короткий: «сори – сори» – и пока. Растерявшийся от обилия покупок и толстой леди в шляпке дебилоид направляется к указанной машине или за угол, где авто миссис Чаттерлей должно якобы ждать свою хозяйку. В дверях звенит тревога от ворованных и не проведенных через кассу товаров. Но система устроена таким образом, что звон начинается во всех дверях. Так вот: остальной неоплаченный товар испаряется вместе с тетей Мотей через другие двери совершенно безболезненно, так как никто не обращает ни на кого внимания из-за звона, начавшегося где-то в другом месте минуту назад. Кроме того, вся охрана в этот момент обычно несется английским галопом к первоисточнику.

… Еще через два часа, подписав кучу разных бумаг, мы вышли на свежий воздух. В такси Оля расстегнула джинсы и чуть их с себя приспустила. Я, грешным делом, подумал, что любовь за Полярным кругом начнется немедленно, прямо здесь, в лондонском такси. Однако то, что она вынула оттуда, было совсем не трусиками (их как раз не было), а на свет из Олиного уюта вышел один из лифчиков, который она сперла с полицейского стола вещдоков. В виде шутки. Мистер Задрюкин, который держался целый день в напряге, начал одновременно душить и мутузить подругу так, будто он был не пожарник, а многорукий Шива. Тут присутствовал и лифчик, и прогулка по Бонд-стрит, и ночь перед казнью, и все остальное, видно, давно наболевшее.

Таксист вежливо спросил меня, все ли у нас в порядке на заднем сиденье. Я попросил его по дороге в гостиницу заскочить в ближайший морг, чтобы высадить там или, вернее, выложить молодую леди.

Надо сказать, что Оля оказалась довольно живучим созданием и вошла в отель потертая, но своими северными ногами.

Я решил съесть какой-нибудь салатик, так как очень уж устал за целый день с пожарным и Бобиками. Но, войдя в гостиную, я увидел нечто, от чего усталость ушла, как девственность в четырнадцать лет.

На диване, откинувшись на спинку, полулежал пьяный в стельку клиент мистер Гаврила (г. Москва). Рядом с ним, тоже на диване, только в абсолютно противоположном направлении, лежал лицом в греческом салате мой адвокат англичанин Скотт (г. Лондон).

Такой же пьяный. Вид сбоку двух тел, таким образом, представлял собой букву V – символ победы.

Сэр Гаврила говорил по-русски:

– Послушай, ты. Если мы выиграем суд, я лично, кроме гонорара вашей конторе, куплю тебе в подарок твой сраный Harley. Какой ты хочешь. Понял?

Скотт, который до сегодняшнего дня не знал ни одного слова по-русски, пускал в салат пузыри в знак согласия. Оба ждали меня для выработки окончательной позиции в суде.

Мимо прошли две дамы неопределенного возраста, и одна из них заметила по-русски спутнице, указав на Скотта:

– Посмотри, сразу видно наших…

Я заплатил за гостей счет, вздохнул, вспомнив Наташины глаза и фигуру, и пошел спать.

Прошло какое-то время. Наталья Левинзон по-прежнему с блеском возглавляет офис. Она открыла у нас новый департамент. Отдел получил название «Валовой продукт». И занимается оформлением видов на жительство, документов и контрактов для покупки недвижимости. Для наших сограждан, которые по каким-то причинам из России валят. Отсюда и название отдела. Работает она, несмотря на ее красоту, – блестяще.

Скотт женат на чудной и обаятельной москвичке. Прилично говорит по-русски. Пятьдесят процентов времени он проводит в Москве. Потом легкими юридическими пинками мы выгоняем его на родину.

У него так и нет «Роллса». Скотт ездит по городу на «Бентли купе», as a last loch. Я думаю, что он стал одним из лучших адвокатов Лондона. С нашей помощью.

У нас с ним есть традиционная шутка:

Скотт: «Сэр! Почему вы не замените ваш Rolls-Royce Ghost на более комфортабельную модель Rolls-Royce Phantom? В гостинице “Украина” в Москве вам подберут прекрасный экземпляр».

Я: «Вы, конечно, правы, мистер Томпсон. Кроме того, мой приватный водитель Игорь просто настаивает на этом. А он, я считаю, лучший шофер в Москве и разбирается в машинах. Однако, видите ли, Скотт, “Роллс-Ройс Фантом”, а еще и удлиненная модель, – это очень дорогой автомобиль. А мы как жили в г…не, сэр, так и будем».

И оба каждый раз умираем от смеха.

Хотя мысль о «Фантоме» хорошая…

«Tatler», февраль, 2014

Зимние каникулы

Она бросилась с криком «Папа!» и повисла у меня на шее. Десять–двенадцать лет назад она была намного легче. А ее мама моложе. А я такой же.

Водитель поставил чемодан, изобразил заговор на лице, показал глазами на дочь и исчез в тех же дверях.

Ребенок прибыл домой с чужбины на зимние каникулы, которые в России называются Новогодними, а в Европе – Рождественскими. Короче, на Хануку.

– Папа, как я рада быть дома! C {1} a va?

– Радость моя, ты в Москве. Можешь говорить по-человечески?

– Извини, папусик! Конечно. А где твоя жена?

Интересный оборот. Новый.

– Ты имеешь в виду маму? Она будет через пять минут. Вы быстро приехали.

– Быстро? Папусик, мы ехали из Шереметьева два часа и одна четверть. Это быстро?

– В Москве это мгновение. Чай будешь?

– Буду. Ты знаешь, мы расстались с Николя.

– Не может быть… – Я сделал вид, что ничего не знаю. Нельзя же закладывать младшую дочь старшей. – Давно?

– Ну, летом. Нас теперь связывают только общая собака и алименты.

– Что? Какая собака? Какая общая? Какие, блин, алименты?

– Пап, что ты кричишь, ты же не алжирец на блошином рынке. Николя подарил мне собаку. Я ее очень люблю. Но мне рано надо вставать, чтобы ехать на Фак. Поэтому он продолжает приходить без меня и гуляет с Тобзиком. И покупает ему, как это… alimentation, алименты по-вашему.

Я отложил валидол. Конечно, слово «алименты» произошло от французского «алимантасьон» или, по-нашему, от слова «еда». Но перепутать все это, зная мою специализацию, и в моем же доме? Это надо уметь…

– Пааап, анекдот рассказать?

– Давай, пока маааам не пришла.

– Не знаю, если ты поймешь. Если не поймешь – объясню.

– Рассказывай уже, кочевряжка.

– Ты знаешь, почему, когда мальчик объясняется девушке в любви, она опускает глаза вниз?

– Нет.

– Она хочет убедиться, что парень говорит правду. Смешно?

– Потрясающе. Рассказал преподаватель семейного права?

– Нет, что ты. Я сама придумала. Ты же постоянно придумываешь анекдоты. А я в кого?

Пришлось снова искать валидол.

В это время появилась любимая. Мобильный в брюках дрогнул, как мог, и я взял отцовский перерыв. Звонил обнищавший олигарх. Вчера они с женой отмечали десятилетие знакомства и очень много выпили. Он признался ей, что в связи с труднейшим бизнес-годом раз в неделю ходит к психоаналитику. Она выпила еще и призналась ему, что тоже ходит к одному врачу, двум актерам и к известному хоккеисту. Я сначала подумал, что он хотел бы узнать, нет ли в этой обойме еще и адвоката. Но через десять минут олигарх преобразился в клиента, и все встало на свои места.

На следующий день мы поехали пообедать все вместе в итальянский ресторан. На углу соседнего дома торжественно открывали мемориальную доску известному сатирику и поэту.

– Интересно, если папа умрет, какую доску повесят на нашем доме? И что там напишут? – задала удивительно тонкий вопрос любимая дочь.

– «Сдается квартира», – без тени улыбки ответила ее мать.

В этом маленьком диалоге мне понравилось только слово «если». Оно как-то оттягивало эффект сдачи квартиры на неопределенный срок.

В меню ресторана «Семифредо» я выбрал рыбу, дочка – мясо, а жена заблудилась в салатах.

– Мама теперь вегетарианка, – пояснил я наследнице. – В ее возрасте она полюбила животных и возненавидела овощи…

Дочка засмеялась, жена нахмурилась. Эту «сдачу квартиры» я еще долго буду кое-кому вспоминать…

– Папа, скажи, ты можешь мне объяснить, кто такой джентльмен? А то со мной приехал друг, все говорят, что он – такое слово, а я хотела выяснить у тебя дефиницию.

– Ну, я думаю, что джентльмен – это человек, который может объяснить мужикам в сауне без единого жеста, как выглядела вчера на балу Анна Семенович.

Жена пропустила юмор мимо бриллиантовых ушей и спросила меня почему-то свиристящим шепотом: «На этот раз это серьезно?»

«Единственный брак, который делает мужчину счастливым, – это брак его дочери», – подумал я.

Пока дочка чатилась в телефоне, жена рассказала, что тайна, которую вез водитель из аэропорта, выглядит голубоглазым блондином под два метра ростом, с хорошей фигурой, легким акцентом на французском и приличными манерами. «Конченый козел, короче», – решил я и спросил, для чего это животное сюда прилетело.

Любимая сообщила мне, что завтра вечером мы ужинаем с ним вместе у нас дома. Я попросил жену сэкономить на утренней порции мышьяка для меня и оставить ее жениху для кофе.

Ночью я закрыл глаза и задал вопрос мамочке на небеса: «Мамуля! Она совсем ни о чем не думает. Какая свадьба? Ей еще четыре года учиться, потом стаж у нас в лондонском бюро, потом экзамены на адвоката. Какая свадьба? Какая на фиг семья с очередным спортсменом?!»

«Сын! – ответила мама. – Если б я каждый раз думала о чем-то и все взвешивала, то так и осталась бы в девках. А тебя бы тоже на свете не было. Потому что я бы не знала, через что тебя рожать. Оставь девочку в покое»…

«Мам, а я был такой же?» – «Ты был хуже, мой мальчик. Со своей первой женой ты меня познакомил после развода. Ты что, не помнишь?»

Вечером после знакомства Роберт посмотрел на стены гостиной и неожиданно для меня сказал:

– Какой у вас чудный Кончаловский! А Дайнеко! С ума сойти! А фарфор! Вы собираете только довоенный, как я вижу. Это правда, что вы открыли пласт в культурологии двадцатого века – «АгитЛак»? Я читал об этом пару статей в специализированных изданиях.

– Вы разбираетесь в русском искусстве?

– О, не как вы, конечно. Это просто хобби. Я… видите ли, мое сердце где-то в средних веках. А вообще я ваш коллега. Адвокат. Абсолютно, правда, неизвестный. Отца и деда, конечно, в Лондоне все знают. А я только начал, лет десять назад.

«А он не глупый совсем, – подумал я. – И адвокат. И одет со вкусом. Да и парень красивый. Неужели… Даже не верится… После всего, что было…»

– Симпатичный у тебя жених, – сказал я дочери по-русски.

– Пааап, он совсем не жених. Просто друг. Приехал посмотреть Москву. Я тебе потом все расскажу…

«Тааакссс… Таких друзей за х… – … и в ЗАГС», – решил я про себя.

После ужина я пригласил все два английских метра в кабинет на дижестив.

– Ох, какой Родченко! – продолжал выпендриваться блонд.

– Вам нравится моя дочь? – спросил я альбионишвили.

Англичанин поставил ей like, гордо кивнув:

– Ваша дочь очаровательна.

Первый ответ я засчитал в виде аглицкого политеса за сожранную в процессе ужина черную икру.

– Послушайте, – продолжил я провокацию. – Вы видели маму вашей невесты? Ваша жена через несколько лет будет такая же. Зачем вам это надо?

– Я боюсь, сэр, что она будет через несколько лет такая же красивая, как и умная. У нее не может быть других отклонений при таких родителях, – парировала англоязычная скотина, начитавшаяся Бернарда Шоу. – Хотя должен признать, что у вас абсолютно английский юмор, сэр.

– Вы третье поколение адвокатов в семье?

– Пятое, с вашего позволения, но два первых не работали в Англии. Они начинали практику в Уэльсе, город Йоркшир. И только сэр Ричард, дедушка, открыл присутствие в Лондоне.

«Ну, это все меняет, придурок!» – подумал я, переходя с английского юмора на одесский.

– Вы хотите жениться на моей старшей дочери?

– Это была бы большая честь для меня, сэр! Но вы, наверное, не в курсе. У меня есть уже отношения с boyfriend. Его зовут Гарри. Они с вашей очаровательной дочкой вместе учатся. Мы хотели бы пожениться в Париже в скором времени, сэр. Я надеюсь, вы с супругой почтите церемонию в марте.

Я сразу проглотил четыре кубика льда и стакан. Виски осталось на брюках. Объяснять гостю, что некоторые мои клиенты после такой свадьбы не поймут меня на пересылке, было бесполезно. Мы мило поговорили об art deco и разошлись.

Падая в сон, я видел перед собой пять поколений геев на свадьбе у сэра Ричарда и Mrs. Misoulin в ресторане Fouquet’s на Елисейских полях.

Дочка вошла тихо, как апогей Трафальгарской битвы.

– Папа! – сказала она. – А можно с нами на каникулы поедет Яша? Он мне очень нравится. Ведь ты же не против? Скажи, ты не против? Он хороший, вы познакомитесь и будете дружить. И вообще… Он хочет, чтоб мы поженились.

– Конечно! Пусть едет. Прямо сейчас. Я его очень люблю. Просто обожаю.

И крикнул вслед убегавшей, обалдевшей от счастья наследнице:

– О чем ты говоришь, цыпленок! Я же толерантно отношусь к разнополым бракам! И даже с большим уважением! Давай сюда своего Яшу! Немедленно!

– Что случилось? – подняла голову соседка по кровати с голыми ушами, не открывая глаз.

– Спи, – сказал я. – Яша беременный. Он должен срочно жениться, и они летят с нами в Таиланд, несмотря на его интересное положение.

Новый год! Сбываются и загадываются мечты. Все должны быть счастливы. И в Москве, и в Париже, и в Лондоне. И геи в Адыгее!

Мама сверху пожелала мне удачи, сказала, что я молодец, и попросила встать на стул для того, чтобы прочесть стишок, как в детстве:

 Вот идет зима в своем наряде,Долго ты тепла теперь не жди.Лишь у пидарасов счастье сзади,А у нас, конечно, впереди! 

В окне я увидел остановившуюся около нашего подъезда машину. Из двери «Мазды» сначала вышел мешок с подарками, а потом вылез и сам Дед Мороз. Вместо красного манто на нем было все голубое.

«В нашем доме всего 11 квартир, – подумал я. – Я же обо всем и обо всех здесь все знаю. Первая квартира – это наша. Вторая – Вадик с Мариной, но Вадюша уже давно уехал в Нью-Йорк по техническим причинам. И Дед Мороз к розыску никакого отношения не имеет. Третья? Четвертая? Пятая?… А может, Дед Мороз пришел к охранникам. А что? Молодые, большие и красивые ребята… У нас модный московский клубный дом. Охрана должна быть в тренде… Это я люблю по старинке… девушек…»

«Tatler», январь, 2014

litportal.ru

Уходя на выходные... Книга адвоката Александра Добровинского "Добровинская галерея" (2015)

Не буду лукавить... Книгу известного адвоката Александра Добровинского "Добровинская галерея", увидев на прилавке, я купил с полупрофессиональным интересом. И интерес был у меня не только к его адвокатской практике (хотя это тоже важно), а в первую очередь  к ее писательской составляющей. Дело в том, что вот уже несколько лет пробую графоманить и по чуть-чуть записываю свои самые яркие и интересные истории из профессиональной жизни. Поэтому хотелось посмотреть, а "что другие?". Книга мне очень понравилась! В первую очередь, я увидел очень интересного, эрудированного, разносторонне развитого человека, который прекрасно разбирается не только в своей профессии, но и, как мне кажется, шагнул намного дальше (или выше). Такие люди как бы приподнимаются над своей профессией, над своим ремеслом, смотрят дальше, мыслят масштабней и глубже, поэтому в некоторых случаях результат работы таких людей кажется аж мистическим (типа, ну как ему удалось то?).  В книге очень много юмора, иногда даже слишком много, иногда даже кажется, что юмор этот становится назойливым и искусственным... Но это нисколько не умаляет смысла и значения рассказов из книги, половина из которых вроде бы как из практики Александра Андреевича (хотя и не уверен, разве можно так откровенно писать о клиентах? А вдруг себя кто узнает? Да и вычислить, наверное, можно?). Кстати должен отметить, у юриста, который специализируется на ведении семейных споров, должны быть очень крепкие нервы. Я знаю это и по себе и по своей работе, т.к. вообще мое самое первое судебное дело, которое я провел на 4 курсе института было.. раздел имущества между супругами (кстати, закончилось оно для моего первого клиента вполне успешно). Я также знаю пару коллег, которые оставили эту  практику именно из-за эмоциональных перегрузок. Еще интересным мне в книге показалось то, когда я, читая, вдруг говорил самому себе: "О, а ведь у нас примерно тоже самое было"... или "Вот это да, я думал об этом примерно теми самыми словами". Так что коллеги, рекомендую, т.к. книга А.А. Добровинского получается одновременно и для нашей работы и для души.

Ну и немного афоризмов, шуток и веселых выражений: 

Александр Добровинский «Добровинская галерея» (2015)

Первые полгода Витя Вест писал друзьям довольно регулярно, но потом регулярность куда-то делась, затем исчезла совсем, и мы поняли, что у нашего друга все хорошо. (С. 21).

Люди часто разводятся, потому что они абсолютно не понимают друг друга. Впрочем, по этой же причине они часто женятся тоже… (С. 128).

В чужих руках, как известно, эклер вкуснее… (С. 128). 

Когда бы вы ни начали разговор про это – вы уже опоздали. (С. 188). 

 Женщина проживает свои лучшие три года от двадцати семи до пятидесяти. (С. 254). 

 Первое впечатление почти всегда правильное, особенно когда оно омерзительное. (С. 276).  

Никогда нельзя никого обманывать. Но при необходимости следует говорить правду -  такую, какой ты хочешь, чтобы ее слышали. (С. 281).  

Отношения с девушкой в два раза моложе тебя ни к чему хорошему не приведут. Это безвыигрышный вариант. Или она тебя бросит, или она с тобой останется. (С. 283). 

И вот тут-то и прозвучало: «конченая тварь  и меркантильная сука».

«Ага…» - подумал я  и приоткрыл правый глаз.

В таких эпитетах обычно прослеживается серьезный гонорар.  (С. 293)

www.nalog-briz.ru

Книга Добровинская галерея - читать онлайн бесплатно, автор Александр Андреевич Добровинский, ЛитПортал

Друг познается в биде

Жак был в полной депрессухе. Инвестиционный банкир с классным образованием во время кризиса стал абсолютно не нужен Москве. Собственно, он не нужен был и Парижу. Но там он не нужен был вдвойне: ни французской столице, ни почти уже бывшей любимой, у которой образовался новый любимый. Или любимая – мы еще не разобрались.

Жак страдал, и все мои попытки познакомить друга со знакомыми феями ни к чему не приводили.

Я понял, что дело совсем плохо, когда в ресторане, накапав себе соус на галстук, мой приятель этим же соусом чуть побрызгал карманный платочек для того, чтобы было «элегантно и assorti»…

В это время клиент, разводящийся украинский олигаршонок, ждал меня в практически родной Одессе на конфиденциальную беседу и переговоры. Я решил взять Жака с собой на weekend потусить и развеять…

…Мы поселились в гостинице «Лондонская», и я ушел на переговоры, оставив француза погулять по набережной и ступенькам. Услышав мстительно-обыденное, что «эта тварь ничего не должна получить», я прошелся по городу детства, заглянул в пару антикварных магазинов и вернулся в гостиницу.

Вечером Жакуля потянул меня в бар на чашку кофе.

В более-менее уютном зале, в углу, сидела небольшая стайка миловидных девушек с дамой несколько постарше и пили местную минеральную воду со звучным названием «Куяльник». Одну бутылку на всех.

Мой приятель скользнул взглядом по «партеру» и буркнул что-то типа сагановского Bonjour Tristesse… или «Здравствуй, грусть» по-нашему и плюхнулся в другом углу на диванчик. Я понял, что парижанин сейчас начнет доказывать, что отличие человека от животного заключается в том, что homo sapiens пьет водку и за это платит, и сел рядом. Жак рассказал мне, что в настоящее время его одолевает мистика и он созрел для поездки в Тибет. Мне пришлось рассказать ему, как много лет назад моя предыдущая супруга предприняла такое же путешествие в Нирвану, но чуда, на которое я возлагал столько надежд, не произошло, и она вернулась обратно как живая.

Через какое-то время от красного угла ринга, вернее, от дамского «отсека» отделилась возрастная дама и присела напротив меня.

– Я знаю, – сказала она, – вы – князь, и вы из Парижа, я вас шо-то где-то видела.

И положив грудь на стол, отодвинула ею пепельницу, стоявшую между нами, в мою сторону. Я был впечатлен. Жак обескуражен.

Объяснять, что я не князь, было бесполезно. Мира (так звали хозяйку бюста) спросила, почему мой приятель (по дороге она его сделала маркизом) такой грустный. И если что, у нее есть знакомый доктор по психу.

– Мой дядя Сема всю жизнь писался в кровать. Очень страдал и стеснялся. И жена его тоже стеснялась и страдала. Хотя она сама писалась намного реже и только когда болела головой или когда ночью стучали в дверь. А потом они встретили в магазине канцелярских товаров психованного доктора, не помню где, но могу уточнить. Он поработал с ними десять сеансов за смешные деньги. И все кончилось. То есть дядя по-прежнему ссытся, в смысле писается ночью, но теперь они с женой от этого получают удовольствие и не переживают. Могу дать адрес. Доктор давно умер, но у него был внук – гинеколог. Подождите, я найду его телефон. А вы пока переведите вашему маркизу. Чтоб он был жив и здоров.

Теперь уже я был обескуражен, а француз впечатлен.

– А вообще, – продолжала Мира, – у меня для вашего пидЖАКа есть невеста. Просто секс-символ Одессы, он таких видел только в гробу. Если смотрел когда-нибудь мультфильм «Спящая красавица». У нее еще квартира здесь недалеко с диваном из кожи Версаче. Прямо его личной. Переведите на ваш французский. Но я ее надолго отпустить не смогу. Она мне как дочка. До утра – и все, с таксистом Васей. Кстати, тоже красавец. Если шо. Шо?

ПидЖак интенсивно затряс головой в знак протеста.

В это время в бар зашла удивительно красивая брюнетка и посмотрела на меня с легкой усмешкой Моны Лизы, когда та первый раз увидела голого старика Леонардо во время сеанса.

Незнакомка купила пачку сигарет и, выходя из бара, бросила через плечо: «До свидания, Александр Андреевич!»

Я начал тупо улыбаться, а приятель Жак с завороженным взглядом пустил, глядя вслед тазобедренному суставу в серой юбке, слюну дефективного из пятой палаты.

– Боже мой, мальчики! – прервала мои мысли Мира. – Если вам нравятся кости, целуйтесь с погремушками. От них хоть шум в кровати будет… Кстати, граф! Как вы относитесь к оральному сексу? У меня есть племянница, она делает таааакое… – у вас выпадут пломбы! Ее бывший муж Лева, он вернулся на Родину с Хайфы и опять сел, на разводе в суде о ней сказал: «Тата? Так она просто королева! Стирать–гладить не умеет. Как е… ся, руки золотые»! Он ее любит до сих пор. И?.. Вас познакомить с Татой, или вы пойдете спать с тараканами?

Поменяв по дороге один титул на другой, я засмеялся, но рефлекторно потрогал нижнюю челюсть.

В час ночи я, уставший после перелета, заснул с улыбкой цадика. Так бабушка на идише называла людей, ведущих праведный образ жизни. Маркиз двубортный пидЖак, который к ночи напился в хлам, просил его не будить никогда.

За завтраком она, не спрашивая разрешения, подсела ко мне за стол.

– Не удивляйтесь, – сказала незнакомка. – Я – Мишина жена. И у нас всех встреча в два часа. Я должна была приехать с адвокатом. Но никто не хотел браться за дело против вас. Я подумала-подумала и решила, что терять мне особенно нечего, детей у нас нет, – и прилетела одна. Будь что будет.

Мы разговорились. У нее средних размеров бюро по трудоустройству всяких топ-менеджеров. До кризиса было хорошо, сейчас хуже. Живет на Арбате. Бывший стоматолог. Квартира очень красивая и большая. Но муж квартиру ей не оставит. Она уверена. Он ей не простит никогда того, что она быстро не простила его за то, что он ей долго изменял. У него большая судоремонтная компания (кажется), она не очень разбирается. Денег всегда было много, но все в обороте. Так что иллюзий нет. Рада, что познакомилась со мной. Я тоже. Еще один вечер в гостинице, и стоматолог может понадобиться. Я рассказал вчерашний диалог с Мирой. Мы посмеялись. Иллюзий действительно строить не нужно. До встречи еще несколько часов. Я хочу погулять по городу и зайти в старую синагогу на Ришельевской.

Я там не был лет сорок. Когда-то там служил мой прадед.

Можем пройтись вместе. Хорошая погода.

Около детских воспоминаний Лера взяла меня под руку и спросила, как ей себя лучше вести. Я ответил, что лучше ничего не просить. Без шансов. А так хоть будет изысканно и с надеждой… Она кивнула и согласилась.

Я позвонил Михаилу, объяснил ситуацию: то, как познакомились, то, что там нет адвоката, и все должно быть, по идее, как он хотел.

Клиент выразил сомнение в хорошем исходе дела, сославшись на омерзительный характер и такую же, как характер, тещу. Мы договорились встретиться в ресторане «Японец Фима», но он опоздает.

Официант был мил и гармонично чесался около стола. Я, извинившись на всякий случай, поинтересовался свежестью сашими из голубого тунца.

– Это не вопрос, это просто унижение. Об чем вы говорите! Она в море тухлее, чем у нас на кухне. Джапанизы арендовали в Киеве пару «МИГов» и возят к нам за три часа прямо с авианосца «У самурая я и рыбка Маша». Частная доставка. Нет, если вам очень это свежо, я могу не давать.

– Отлично, – сказал я. – И бутылку холодного «Шабли», пожалуйста.

– Я извиняюсь, а зачем вам холодное? Вы шо, вспотели?

– Да, – сказал я. – У нас щаз здесь будут прения. И я больше всех буду преть. Вам рассказать, что происходит вокруг, когда я прею?! Так вот, когда я прею, кругом все потеют. Ясно? А в чем, собственно, дело?

Официант понял, что я в Одессе не в первый раз и даже, может быть, где-то имею тут что-то, и задумался:

– Я извиняюсь! А вы откуда будете? Из Москвы, по взгляду на внутреннее содержание – так оттуда. У нас просто подстанция села на трое суток, чтоб ее мама так работала на том свете, и поэтому неделю как-то не очень холодят холодильники. Они скорее теплят, но зимой это даже хорошо.

– А как же «свежайшие суши» без холодильника? Они что, самозамерзайки? – оборвав официанта, возмутился я.

– Ваша фамилия Онищенко-младший? А рядом с вами не дама, а прививка от гриппа? Мы покупаем отдельно лед. Не бойтесь, умрете – я воспитаю ваших детей пианистами. Будут играть лучше Ойстраха! Возьмите теплую саке «Японский стандарт три семерки». Будете плакать заместо отрыжки, шо мало дали чаевых.

В это время подошел наш муж и сел поближе ко мне. Пять минут политеса пролетели незаметно.

– Чего ты хочешь? – спросил он со средней дружелюбностью.

– Ты знаешь, – ответила спокойно Лера, – меня все, что ты скажешь, устроит. Александр Андреевич нас разведет, я согласна, и пусть его адвокаты представляют меня тоже. А остальное… мне все равно. Из квартиры уйду, когда скажешь. Дай только неделю, чтобы собрать вещи не второпях.

Михаил попросил меня выйти на улицу «на минутку».

– Нет, ну вы же видели, вы все видели! Какая сука! Какое унижение! Ничего ей не надо?! Тварь, вся в мамашу. Пусть подавится этой квартирой, тем более что она там прописана. Я все равно теперь в Москве не живу. Стерва! Специально под конец ноги решила вытереть! Не выйдет… Как я жил с этим животным столько лет? Идиот… Нет, вы видели?! Теперь вы мне верите?

Я верил. Мы вернулись за стол. Я быстро достал приготовленные на все случаи жизни документы. Они так же быстро и раздражительно подписали. Не говоря ни слова.

– Спасибо, – сказала Валерия. – Я всегда знала, что ты умный.

Мне показалось, что она говорила это не Михаилу. Но, наверное, просто показалось. Бывшая семья и их адвокат допили кофе и разошлись.

В Москву мы летели одним рейсом, в этот же вечер.

Валерия весело болтала с Жакулей и обещала немедленно устроить его на работу. Я ушел спать на соседнее сиденье. Мне снились Ойстрах, играющий на ударных, и Рихтер, который бил своим «Куяльником» по клавишам концертного рояля Bechstein, требуя молодого голубого тунца в номер… На ночь. Кроме нас троих, в бизнес-классе никого не было.

Последнее, что запомнилось в любимом городе, была старушка лет восьмидесяти пяти, которая подошла ко мне около остановки такси. Она посмотрела на меня сквозь очки с одним стеклом, доставшиеся ей от родителей, и, взяв меня за пуговицу блейзера, сказала:

– Борис Абрамович! Когда же это все кончится?! Уже наведите в Одессе порядок уже! И куда же вы собрались, такой красивый? Там везде одни антисемиты!

* * *

Малышатина Катрин смотрела на меня голубым глазом шестимесячного ребенка из своих праздничных рюшечек и кружавчиков. Свадьба набирала обороты в модном московском ресторане «Река» под оркестр, смех и легкий визг ребенка новобрачных. Жак кричал «горько!» с французским прононсом, и все по очереди целовались с невестой. Лера была элегантна, как всегда, и светло-жемчужное платье ей шло, как никому. Она послушалась меня и в этот раз, не надев белое, как настаивал зачем-то пидЖак.

Под звуки «Опавших листьев» слегка поддатая подруга невесты пригласила меня потанцевать и, уверенно наступая своими лабутэнами на мои замшевые ноги, сказала:

– Ну познакомьте меня тоже с кем-то, ну вы! Вы же все можете! Я Ольга, можно Ляля, лучшая подруга Леры.

– Да пожалуйста! – в тон ей ответил я. – Да хоть сейчас! Да хоть немедленно!

И, повернувшись направо, добавил:

– Познакомьтесь. Это Оля. Лучшая подруга невесты. А это Семен Николаевич.

Незнакомец удивленно и боязливо посмотрел на меня законьяченным взглядом.

– Вообще-то я Дмитрий Борисович и…

– Сеня, – сказала Ольга, – ты такой классный! Пойдем потанцуем. И как же это здорово, что ты самый близкий друг Александра Андреевича!

Очень довольный собой, оставив новую ячейку общества доформировываться без меня, я вышел в прилежащий к залу бар.

Мне очень захотелось посмотреть в зеркало и подмигнуть самому себе. Зачем? Не знаю. Просто было хорошее настроение. Свадьба уже вовсю танцевала «Семь-сорок»…

И в этот момент у меня в первый раз в жизни выпала пломба…

«Tatler», декабрь, 2013

Внебрачный антракт

– А я хочу, чтобы вы написали про любовь! Ну, что-то типа: «Муж дает слово любить свою Настюшу всю жизнь! И не обижать!» Вот!

Все выжидательно посмотрели на меня.

Все – это требующая вечной любви до панихиды по жениху Настя, которая, как я понимаю, недавно окончила школу, ее мама Жанна и сотворивший в свое время нерукотворным способом невесту папа. И, конечно, будущий муж. Суженый был лет на десять–пятнадцать постарше. Ну если не папы, то папиной жены точно.

Вспоминалась очередная нетленка уже моей мамы, выданная когда-то давно в Одессе на свадьбе у дяди Семы. «У молодых должен быть отличный секс, – сказала прародительница. – То, что она еще не знает, он уже не может». Но с тех пор прошли годы, и молодежи теперь палец в рот не клади. Впрочем, и эта поговорка в чем-то тоже устарела… Кладут. А другие с удовольствием берут. Но об этом в другой раз.

Однако мне пришлось кое-что объяснить. Нет, не то, что мама имела в виду. Другое. Согласно нашему законодательству мы в России (все те, кто вступает в законный брак) романтики. Закон говорит, что мы должны романтически относиться к деньгам. В отличие от всяких там европ и америк. В контрактах – брачных или безбрачных – о любви у нас не говорят и не пишут. Пишут только о том, кто кому чего должен в случае развода. Это раньше было – в районный суд и… «блатному – телогрейка, тебе – мемуары, мне – душегрейка», а сейчас есть что делить…

– Или по закону, – выступил юридически подкованный жених. – Все, что нажито в браке, – пополам. Я даже не понимаю, для чего мы беспокоим уважаемого человека.

Уважаемый человек согласно кивнул. Но тут речь взял папа.

Речь папусика свелась к тому, что у Сергея Николаевича это четвертый брак (по возрасту могло бы быть и больше) и что нет никаких гарантий, что после того, как Настюша родит двоих, то СеНикол (Сергей Николаевич) не пойдет налево. К пятому браку. СеНиколы – они такие… И делить они будут белизский оффшор до Фенькиного загарения. А тетя Феня так просто загорать не будет. При этом папа сделал утверждающее его правоту лицо. Несколько другая мимика возникла на физиономии у жениха. Внимательно посмотрев на обоих, я решил, что выглядеть дебилом, безусловно, полезно, но быть им значительно легче.

– Да, – добавил родитель, – у Насти сложный характер, но она же модель.

– Моя первая жена стала ангелом через два года после свадьбы и тоже была внешне ничего, – поделился воспоминаниями СеНикол.

– Повезло, что так быстро стала ангелом, – не мог не вставиться я. – Моя еще жива… – Мужчины сочувственно вздохнули.

Тут опять выступила Настя: «Так что, нельзя записать, что надо заниматься любовью минимум два раза подряд?»

– Один раз зимой и один летом? – неожиданно подключилась мамаша, которая интуитивно начала просекать, что брачный контракт уплывает.

– Короче, сколько вы хотите? – не выдержал дискуссионной перепалки о любви жених. – Сколько?

Стулья в переговорной заерзали. Будущие родственники заметно воодушевились и даже как-то помолодели.

– Значит, так, – начал папа, – купишь квартиру на Пречистенке. Минимум 250 метров. Запишем на дочку. Сразу. Тридцатку грина в месяц. Нам. Мы будем откладывать на детей. И дачу. В Горках. Рядом с Лениным. Ну а при разводе – десятка лимонов.

– Каких таких лимонов? – задала вопрос молодая глупышка.

– Ну не долларов же, – простонал бывший полковник. – Мы же, блин, патриоты! На фиг нам доллАрры. Конечно, евро! А если, Серега, ты гикнешься… то Андреич завещание должен сделать в Настину пользу. Как приложение. А то твои предыдущие гаврики, в смысле детишки, набегут на нас с Настюшкой, колбасы в холодильнике не останется после поминок.

– А почему я должен гикнуться? – задал резонный вопрос жених.

– А почему нет? – парировала вопрос будущая теща.

Атмосфера начала снова накаляться.

– Когда вам было восемнадцать, мамаша, Мертвое море было еще на больничном и не думало умирать, – перешел в атаку суженый, – а вы меня хоронить собрались.

– Нет, если ты будешь мне изменять, я тебя точно отравлю! – не очень по делу выступила невеста.

Я, чтобы разрядить обстановку, заметил, что институт брака ввел клятву верности много веков назад, когда продолжительность жизни была около тридцати лет. И на сегодняшний день это пустая формальность. Моя бы воля, то, давая клятву, так и говорили бы: «Обязуюсь до тридцати лет не изменять. Ну, в крайнем случае постараюсь»…

Папаша, у которого было столько золотых зубов, что он должен был спать, положив голову в сейф, выдал сакраментальное:

– Ты чего, не понимаешь, она тебе будет другом на всю жизнь!

– Если бы мне нужен был друг, то за меньшие деньги я мог бы завести собаку, – сказал СеНикол, которому нельзя было отказать в логике мышления.

Отец рассказал, почему-то глядя только на меня, что он в свое время был идеальным мужем. Мало пил. Рано возвращался домой, мыл посуду и руки. Играл с детьми. Я понял по его словам, что идеальный муж – это жена, но возражать не стал. Зато возразила Анастасия. Она заявила, что такого мужа ей точно не надо. И посуду она тоже мыть не будет. И вообще ей нужен муж, чтобы понимал и любил и еще давал денег сколько нужно. Она что, так много требует от богатого человека?! Жанна заметила, что в ее комсомольской молодости любили без денег, и в коалиции запахло окончательным расколом.

Сергей Николаевич внимательно посмотрел на вазу, стоящую в переговорной, дар одного клиента. На вазе была написана моя фраза, которая запомнилась этому человеку надолго и до такой степени, что он ее выгравировал на подарке в назидание потомкам: «Перед тем как жениться, ты должен для себя решить: именно с этой женщиной я действительно хочу иметь детей, которых через несколько лет буду видеть один week-end из четырех, согласно решению суда?» В вазе стояли красные розы и теоретически заставляли думать о чувствах…

– Тебе что, квартиру жалко мне купить? – начала новый круг бедная Настя. – Ты меня не любишь. Так не любят!

Очевидно, имелось в виду «без квартиры». Родители согласно закивали головой, мол «не любит, не любит»… А еще впереди была битва за дачу в Горках…

– Мы будем жить у меня. На Зачатьевском переулке. У меня там большая квартира с террасой. Зачем покупать? – вякал жених. – И дача в Жуковке. Живите сколько хотите…

– Пошли отсюда, дочка! Ты себе лучше найдешь! – подытожил бывший полковник, и семья министерства внутренних дел покинула офис дружной стайкой.

Мы с Сергеем Николаевичем пять минут помолчали. Потом СеНикол рассказал мне в красках, как ему хорошо было эти два месяца с Настей в Монако. И какой у них был потрясающий секс. Он отпил глоток кофе и грустно почесал ноздрю изнутри. Очевидно, в память о прошедшей любви и потрясающих коитусах.

– Знаете, – сказал я, чтобы как-то утешить клиента, – в Одессе была поговорка: «Когда над водой чайка летит вперед попой, она не ищет себе сексу. Просто на морэ сильный встрэчный ветер»…

Сергей Николаевич улыбнулся, заплатил за консультацию и ушел.

Прошло несколько месяцев, и вдруг раздался звонок.

– Что нового? – спросил я у бывшего жениха.

– Ветер стих, Александр Андреевич! С чайкой познакомился, а летает все по-прежнему задом наперед, – засмеялся карликовый олигарх. – Так что надо увидеться. Можно завтра? Мы будем на этот раз вдвоем. Но последнее слово за вами. Я теперь без вас никуда.

* * *

Какая все-таки у меня трудная профессия… И законами надо жонглировать, брачные контракты составлять и в ветрах морских разбираться. Не говоря уже о чайках…

«Tatler», ноябрь, 2013

Магия общего жития

– Что же делать? – спросила она скорее всего меня после пяти минут молчания. Так как в переговорной, кроме двух «одушевленных предметов» (она и я), остальные вещи были мебелью, я принял удар на себя.

– Давайте по порядку, и начнем все сначала. Только теперь говорить буду я, а если что-то не так понял, вы меня поправите. Идет?

– Сумбур вместо музыки?

«Не дура, – подумал я. – Просто трясется от страха и нервничает».

– Ну, если то, что я услышал, – музыка, я с вами соглашусь. Итак. Вы двадцать лет как замужем. Муж – публичный человек, вы тоже. В списке Форбса его нет. Но в лаптях вы не ходите и хлеб веревкой не режете. Дети взрослые и учатся за границей. Муж то ли из-за достатка, то ли еще из-за чего-то плохо зашел в кризис среднего возраста, и у него началось «бешенство папки». Любимый начал оприходовать все, что вокруг него двигалось, чтобы оно потом с ним уложилось. Добрые люди (помните Булгакова?) нашептывали вам всякое-разное в довольно интенсивной форме, щеголяя деталями. Вы, конечно, переживали, на все закрывая глаза вот с этой милой улыбкой, пока это было эпизодически и несерьезно.

Пока… Пока не появилась Евгения. Женя – ваша самая близкая подруга, и вас это очень удивило. Правда, непонятно, что же вас так удивило: то, что она была вашей подругой, то, что ваш муж на нее… как это сказать, запал, или то, что вы так поздно узнали? Хотя сейчас это не имеет никакого значения. Он собрался уходить, но пока сохраняется полный статус-кво и мир – муж ненавидит скандалы и выяснения отношений, и, таким образом, они решили дождаться, когда ваши дети уедут обратно с летних каникул в Лондон. И после этого… Так? Так. Думаю, что уже эти подробности вы узнали, лишившись пары тысяч долларов или евро. Но зато какой-то парень из правоохранительных органов стал чуть побогаче, а вы получили распечатку их эсэмэсок. Вам уже говорили, что это противозаконно и что у вас очень красивая улыбка? Женя младше вас, ей тридцать, у нее мальчик от первого брака пяти-шести лет и потрясающая фигура. Она из хорошей семьи, была моделью и после этого прибавила всего два кило. Отношениям полгода, и он тихо сходит с ума. Каждый день пишет, что любит и хочет. Пока что все плохо. Если бы один глагол из этого списка отпал, стало бы полегче. Объяснить? Объясню. Я очень люблю нашего бухгалтера Александра Петровича. Он у меня работает двадцать лет. А вот хочет его постоянно налоговая служба. Так что если эти два глагола разнести по разным фразам, не было бы так душно. Объяснил? Объяснил. Сейчас июль. Значит, у нас на все про все меньше двух месяцев. Вы продолжаете дома молчать, как рыба об лед. И вот сегодня пришли ко мне. Вопрос «что делать?» несколько запоздал. Но что делать. Все правильно?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

litportal.ru

Добровинский Александр Андреевич. Добровинская галерея

Имя при рождении: Дата рождения: Место рождения: Гражданство: Род деятельности:
Александр Добровинский

Александр Андреевич Добровинский

25 сентября 1954(1954-09-25) (58 лет)

Москва, РСФСР, СССР

  Россия

адвокат

Александр Андреевич Добровинский (25 сентября 1954, Москва) — адвокат, руководитель московской коллегии адвокатов «Александр Добровинский и партнёры». Получил известность представлением интересов Ф.Киркорова, Р.Байсарова, А.Мордашова, В.Слуцкера и других публичных персон по резонансным гражданским и уголовным делам. Победитель конкурса «Лидер года» в номинации «Лучший адвокат Poccии 2003 года».

В 2002 году был чемпионом России по гольфу.

Биография

Александр Добровинский родился в 1954 году в Москве. Учился на экономическом факультете ВГИКа, но не окончил его.

В 1972 году 18-летний Александр уехал в Париж, где жила его мама Люси Рубиновна, француженка российского происхождения.

Работал официантом, был владельцем парижского ресторана русской кухни «Регаль». Через три года уехал в США, где и получил юридическое образование. Работал ассистентом в юридической фирме, таксистом, чтобы оплачивать учёбу.

В Россию вернулся в начале 1990-х годов. Экстерном получил диплом юриста и в 1992 году открыл свое первое адвокатское бюро. Специализировался на корпоративном праве, а также на бракоразводных процессах.

Первую известность Добровинскому принесла скандальная история со швейцарской фирмой Noga, пытавшейся отсудить у Российской Федерации долги за поставленное продовольствие и угрожавшей арестом принадлежащего государству имущества.

На протяжении нескольких лет представлял интересы оппонентов ЮКОСа, боровшихся за активы Восточной нефтяной компании.

Участвовал в освещавшихся в прессе процессах по разделу имущества в ходе разводов предпринимателя Л.Черного в 1999 году, владельца «Северстали» А.Мордашова в 2001 году.

В 2007 году представлял интересы главного редактора русской версии журнала Forbes М.Кашулинского в деле по иску компании Интеко, владельцем которой являлась супруга мэра Москвы Е.Батурина. В 2009 году представлял интересы бизнесмена Р.Байсарова, бывшего гражданского мужа К.Орбакайте, в их конфликте из-за сына Дени.

Был адвокатом совладельца «Фининвеста» В.Слуцкера в деле о разводе с женой, хозяйкой сети World Class О.Слуцкер.

В 2010 году представлял интересы Ф.Киркорова, обвинявшегося в избиении помощника режиссёра М.Яблоковой.

Далеко не во всех спорах Добровинский выступал на стороне публичных персон. Так, в июле 2011 года он представлял интересы фотокорреспондента газеты Комсомольская правда Е.Гусевой, направил в полицию заявление с требованием возбудить уголовное дело в отношении певца Валерия Меладзе по обвинению в избиении журналистки[1].

В 2012 году коллегия адвокатов Добровинского открыла филиал в Лондоне[2], который будет обслуживать клиентов, имеющих деловые и личные интересы в Великобритании[3].

Свободно владеет английским и французским языками. Автор более десяти научных работ по юриспруденции. Кандидат юридических наук[4].

Победитель открытого ежегодного Всероссийского конкурса «Лидер года» в номинации «Лучший адвокат Poccии 2003 года».

Бывший председатель совета директоров компании «Арбат Престиж»[5].

С 2012 года ведет передачу "Йога для мозгов" на радиостанции "Серебряный дождь".

Увлечения

Добровинский — чемпион России по гольфу (2002). Президент Московского загородного гольф-клуба.

Известен как коллекционер. Крупнейшая в мире частная коллекция советского фарфора, принадлежащая Добровинскому, выставлялась Пушкинском музее, где заняла пять залов[6]. Несколько раз менял квартиры ради удобной экспозиции этой коллекции. Собрал коллекцию лакированных шкатулок с изображением революционных миниатюр, а также фотографий и картин первой половины XX века. Собирал тибетскую иконопись XVII-XVIII века, аксессуары для курения сигар[7][8].

Стиль

Добровинского считают одним из самых стильно и изысканно одетых адвокатов в России. Для многих он ассоциируется с образом Шерлока Холмса. Стильными знаками Добровинского являются сигара и «бабочка» на шее. По разъяснению самого Александра Андреевича, это обыкновенная профессиональная униформа. В странах, где он работал — в Швейцарии, в США и Франции, у адвокатов принято носить бабочки. Там и Добровинский привык к этому аксессуару, чтобы не выделяться. Знает как минимум 10 способов завязывания «бабочек», никогда не носит их на резинке[8].

Семья

Жена Марина работает врачом-стоматологом. У супругов две дочери[8].

Примечания

dic.academic.ru