Текст книги "Похвала глупости". Эразм роттердамский книги


Эразм Роттердамский - биография, список книг

Эразм Роттердамский (настоящее имя - Дезидерий) (1466 или 1469-1536) - учёный-гуманист, виднейший представитель Северного Возрождения. Родился в Роттердаме.

В 1499 г. окончил теологический факультет Парижского университета. В последующие годы занял ведущее положение в европейском научном мире как выдающийся филолог, писатель, мыслитель. Его деятельность проходила во многих европейских странах: в Англии (где он сблизился с Т. Мором), в нидерландских, германских, итальянских и швейцарских городах (долго жил в Базеле, где и умер).

Эразм Роттердамский важное значение придавал восстановлению подлинных текстов и точных переводов Нового Завета (он осуществил в 1517 г. первопечатное издание греческого оригинала и латинский перевод) и ряда книг отцов Церкви.

Основные положения своего гуманистического учения Эразм Роттердамский изложил в сочинениях. Он рассматривал христианство как высший этап этического развития человечества, подготовленный предшествовавшим ему периодом развития античной культуры и науки и выявивший высокое значение человечности и человеческого достоинства в общем процессе нравственного совершенствования.

В своих сатирах “Похвала Глупости” и “Разговоры запросто” Эразм Роттердамский выявлял пошлость, формализм, догматизм и отсутствие всякого разумного начала - “глупость” во всех областях жизни (политической, культурной, церковной).

Наиболее резким насмешкам подверглись богословы и представители схоластики. Учение Эразма содействовало распространению реформационной идеологии, но сам он выступал решительным противником Реформации. В полемике с М. Лютером защищал свободу воли.

Избранное:

"Англичане смотрят на французов как на врагов лишь за то, что они французы. Англичане ненавидят шотландцев лишь за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, испанцы - и с теми и с другими. Какая противоестественность во всем этом! Простое название местности разъединяет людей. Почему же такое множество других вещей не может примирить их? Ты, англичанин, ненавидишь француза. Но почему ты, человек, не можешь быть доброжелательным к другому человеку?"

"Нет такого худого мира, который был бы хуже самой удачной войны!"

"Природа учит людей согласию и миру. [...] И при всем этом какая-то адская злоба все же овладевает людьми. В их сердца вселяется всепожирающая, ненасытная страсть к кровопролитиям! Поверить, что люди, постоянно занятые бесплодными раздорами и войнами, наделены разумом, может только тот, кто привык к этим действиям настолько, что перестал им удивляться и видеть всю их пагубность."

Произведения можно отнести к таким жанрам:

Поделитесь своими впечатлениями с нашими читателями

velib.com

Эразм Роттердамский Похвала глупости кратко

Эразм Роттердамский – один из самых ярких представителей движения гуманизма. В борьбе со схоластикой он выдвинул новое понимание задач и способов философствования, внес заметный вклад в возрождение античных ценностей. Эразм Роттердамский отстаивал право человека на радость, счастье, свободу, главным условием которых он считал нравственную жизнь. Проблема нравственности стала главной в его философии религии, политики и обыденной человеческой жизни.

В истории культуры Эразм Роттердамский прославился как «писатель одной книги» - «Похвалы Глупости». Обладая незаурядным сатирическим даром, он подверг критике глупость в самых разных областях человеческой жизни. Эта книга побуждает к размышлению о коренном вопросе философии: «Что же есть истинная мудрость?».

Эразм Роттердамский критиковал (часто в форме сатирического осмеяния) схоластическую философию за ее отрыв от жизни, человека, природы, культуры. Философия, по его мнению, должна помогать людям решать многочисленные проблемы их реальной жизни. Вместо этого «доктора величавые, доктора изощренные, доктора изощреннейшие» предлагают «невежественной толпе» «силлогизмы, конклюзии, короллярии, суппозиции», а также такое множество направлений философии, «что легче выбраться из лабиринта, чем из сетей реалистов, номиналистов, томистов, альбертистов, оккамистов, скотистов и прочих».

Схоластике Эразм Роттердамский противопоставил свое понимание философии: заумствованиям - здравый смысл, небесным проблемам - земные, теоретической абстрактности – практическую конкретность, наукообразному трактату – художественную форму, кабинетам ученых – домашнее застолье, угрюмой серьезности – игру, юмор, сатиру, пародию.

Еще в юности Эразм Роттердамский составлял для своих учеников пособия в жанре обыденных разговоров с целью научить их изящно мыслить, говорить и писать, а также правильно вести себя в разных житейских ситуациях. Эти диалоги он пополнял до конца своей жизни. Так возникла книга «Разговоры запросто».

Ему было присуще живое чувство глубокой взаимосвязи различных сторон жизни, поэтому он не любил жестких граней и четких формул. Мысль не может ограничиться одной стороной действительности, она всегда незавершенна, открыта и разрастается в целую энциклопедию жизни. Исходя из того, что всякое категорическое суждение содержит в себе зародыш глупости, он просил не приписывать автору мнений его героев.

Эразм Роттердамский и Похвала Глупости

Книга «Похвала Глупости» написана в жанре сатиры. В ней Глупость хвалит сама себя в самых разнообразных жизненных ситуациях. В одних случаях похвала выступает сатирической формой обвинения глупости, а в других критикой так называемой «мудрости», и тогда глупость оборачивается мудростью, а «мудрость» глупостью.

Например, в простых житейских, самых обычных делах, так называемый, «мудрец» оказывается «тупым чурбаном», «ибо он слишком далек от общепринятых мнений и всеми соблюдаемых обычаев. Из такого разлада с действительной жизнью и нравами неизбежно рождается ненависть ко всему окружающему». «Мудрец» оказывается противником обычной жизни, здравого смысла и, в результате, - человеконенавистником.

В некоторых случаях под Глупостью подразумевается то, что противоположно разуму, а именно, чувства. Но без чувств не бывает ни наслаждения, ни счастья, ни жизни.

Важнейшим принципом философии Эразма Роттердамского является всеобщая парадоксальная (диалектическая) двойственность бытия, главным этическим требованием - «ничего сверх меры». Поэтому подлинной глупостью он считает односторонность и ограниченность. Разум и чувства – необходимые стороны человеческой жизни. В своей философии Эразм Роттердамский не противопоставляет мудрость не только чувствам, но и здравому смыслу, наслаждению и счастью.

Вторая часть книги – обвинение глупости в разных слоях общества, начиная от простого народа до высших кругов знати. Эразм Роттердамский обличает порочных государей, разлагающих все общество, выступает против войны – одного из самых тяжких и позорных проявлений Глупости. За несколько лет до «Утопии» Т.Мора он увидел разрушающее, деморализирующее воздействие собственничества на тогдашнее общество.

Его сатирический бич с особой силой разил церковнослужителей, монахов, схоластов.

Эразм Роттердамский и критика церкви

Эразм Роттердамский выступил с критикой католической церкви. Он считает, что обрядно-догматическая сторона католицизма заглушила главное в христианстве – его нравственный смысл. Он был присущ раннему христианству, которое не противостояло античной культуре, а являлось ее продолжением. Программа, так называемой, «философии Христа» была сформулирована еще молодым писателем в «Оружии христианского воина», где Священное писание трактуется, в первую очередь, как нравственное учение.

Критика Эразмом католицизма оказалась плодотворной почвой для развития идей Реформации, недаром, говорили, что Лютер высидел яйцо, которое снес Эразм.

Но через некоторое время обнаружилось принципиальное противоречие между мировоззрением Лютера и Эразма, протестантизмом и гуманизмом. Эразма насторожила, а затем оттолкнула фанатичность, жесткая догматичность Лютера и бесчеловечность учения о несвободе воли.

Обе стороны – католики и протестанты - ждали выступления знаменитого писателя в свою защиту. Он же уклонялся от однозначного ответа. Тогда и те, и другие обвинили его в измене и трусости. Однако уклончивость Эразма была принципиальным выражением его философской позиции. Ограниченность обеих религиозных программ не вмещала гуманистического содержания его мировоззрения.

Через два года после «Государя» Макиавелли, в 1516 году Эразм Роттердамский написал сочинение под названием «Воспитание христианского государя», где выступил с совершенно противоположных философских позиций. Идеальный государь не может быть безнравственным; Эразм Роттердамский представил его как честного, справедливого, миролюбивого слугу народа. По мнению автора, государю следует рассчитывать не на страх, а на любовь народа. Страх не уменьшит преступлений. Только любовь ведет к свободному подчинению закону. Тогда же Эразм Роттердамский написал антивоенный трактат «Жалоба мира, отовсюду изгнанного и повсюду сокрушенного».

Эразм Роттердамский и значение его философии

Общечеловеческое содержание произведений Эразма Роттердамского делает их современными и в наши дни.

Он продолжает учить нас ценить жизнь, уметь радоваться, соблюдать меру во всем, быть миролюбивыми, терпимыми, снисходительными, уважать свободу другого человека, одним словом, быть ЧЕЛОВЕЧНЫМИ.

Он продолжает бороться против односторонности, категоричности, бескомпромиссности, догматизма, формализма, фанатизма, жестокости, тирании, высокомерия, невежества, войны – одним словом, ГЛУПОСТИ.

 

Автор: Галина Зубец

Эразм Роттердамский произведения

  • Похвала глупости
  • Воспитание христианского государя
  • Жалоба мира, отовсюду изгнанного и повсюду сокрушенного
  • Диатриба или рассуждение о свободе воли
  • О воспитанности нравов детских

Эразм Роттердамский цитаты

  • Нет ничего отважнее, чем победа над самим собой
  • Иногда хорошо любить - значит хорошо ненавидеть, а праведно ненавидеть - значит любить
  • Лучше меньше знать и больше любить, чем больше знать и не любить
  • Мир полон фарисеев
  • Большинство людей глупы, и всякий дурачится на свой лад
  • Начать войну легко, а закончить трудно
  • Невежество - мать высокомерия, а ученость рождает скромность

www.solecity.ru

Эразм Роттердамский: творчество, идеи, мысли: VIKENT.RU

Нидерландский богослов, учёный-библеист, критик современной ему католической церкви, писатель. Кроме 200 произведений, до нас дошло 2000 его писем (но их было написано намного больше). Настоящее имя - Герард Герардсон.

«… для современников Эразма каждое его произведение было большим событием в культурной жизни Европы. Современники прежде всего ценили его, как ревностного популяризатора античной мысли, распространителя новых «гуманитарных» знаний. Его «Adagia» («Поговорки»), собрание античных поговорок и крылатых слов, с которым он выступил в 1500 году, имело огромный успех. По замечанию одного гуманиста, Эразм в них «разболтал тайну мистерий» эрудитов и ввёл античную мудрость в обиход широких кругов «непосвящённых». В остроумных комментариях к каждому изречению или выражению (напоминающих позднейшие знаменитые «Опыты» Ш. Монтеня), где Эразм указывает те случаи жизни, когда его уместно применять, уже сказывались ирония и сатирический дар будущего автора «Похвального слова». Уже здесь Эразм, примыкая к итальянским гуманистам XV века, противопоставляет выдохшейся средневековой схоластике живую и свободную античную мысль, её пытливый независимый дух. Сюда же примыкают его «Apophthegmata» («Краткие изречения»), его работы по стилистике, поэтике, его многочисленные переводы греческих писателей на латынь - международный литературный язык тогдашнего общества».

Пинский Л.Е., Эразм и его «Похвала глупости», в книге: Эразм Роттердамский, Похвала глупости, М., «Государственное издательство художественной литературы», 1960 г., с. 114.

 

В 1511 году в Париже выходит его наиболее известное произведение: Похвала глупости / Morie Encomium. При написании Эразм Роттердамский использовал интересный литературный ход – это монолог о различных областях деятельности человека от лица самой Глупости

Только при жизни Автора «Похвала глупости»  была переиздана не менее 40 раз…

«… речи глупости выражают сокровенные мысли самого Эразма; эти места касаются церковных злоупотреблений. Отпущения грехов и индульгенции, в которых священники «измеряют срок пребывания душ всех людей в чистилище »; почитание святых, не исключая Богородицы, «которую простой народ чтит даже более, чем Её Сына »; распри теологов о Троице и воплощении; доктрина пресуществления, схоластические секты; папы, кардиналы и епископы - всё служат мишенью злых насмешек Эразма. Особенно злым нападкам подвергаются монашеские ордены: это сборище «сумасшедших идиотов », которые далеки от всякого благочестия, «а между тем сами они вполне собою довольны ». Ведут они себя так, как будто бы религия заключалась в одной лишь мелочной проформе: «Сколько узлов обязан носить монах на своём башмаке, какого цвета должен быть его пояс, какими внешними признаками должна отличаться его одежда, из  какой ткани подобает её шить, какой ширины должен быть пояс» и так далее. Нетрудно было бы услышать, что они скажут перед судом Христа: «Тогда один выставит напоказ своё брюхо, раздувшееся от рыбы всевозможных пород. Другой вывалит сто мер псалмов... Иной станет бахвалиться тем, что пятьдесят лет подряд притрагивался к деньгам не иначе, как обмотав предварительно пальцы двойной перчаткой». Но Христос прервёт их: «Откуда эта новая порода иудеев? Лишь один закон признаю я моим, и как раз о нем ничего до сих пор не слышу» [«Горе вам, книжники и фарисеи... Я завещал вам лишь одну заповедь - возлюбить друг друга, и как раз о ней ничего до сих пор не слышу»]. Однако на земле эти люди внушают страх, ибо благодаря исповеди они знают много тайн и часто выбалтывают их, когда напьются пьяными. Не пощажены и папы. Верховные первосвященники должны были бы подражать своему Господу в смирении и бедности: «Они же уповают на оружие да на те сладкие словеса, о которых упоминает апостол Павел и которых никогда не жалели папы в своём милосердии, а именно - на интердикты, на освобождение подданных от присяги, на повторные отлучения, на анафемы, на картинки с изображением чертей и, наконец, на те грозные молнии, при помощи которых души смертных низвергаются в самую глубину Тартара. Святейшие отцы поражают этими молниями тех, кто, наученный дьяволом, пытается умалить или расхитить достояние св. Петра».

Бертран Рассел, История западной философии и ее связи с политическими и социальными условиями от Античности до наших дней, М., «Академический Проект», 2006 г., с. 623-624.

 

«… интересна «Похвала Глупости» Эразма - произведение острой ренессансной мысли, неотразимой логики. И здесь глупость трактуется двояко. На глупости основана вся жизнь жестокого и отсталого средневекового общества. И не только средневекового. Отец глупости - бог богатства Плутос. Он направляет всю деятельность людей. Но глупость - не только выражение общественной отсталости, она, по мысли Эразма, необходимый фермент жизни. Без приправы глупости не было бы любви и супружества, дружбы и попойки. Само производство детей основано на глупости. Благодаря глупой и смешной игре рождаются на свет и сами угрюмые философы. Чтобы остаться в числе людей, надо сторониться мудрости. Ибо вся общественная жизнь основана на глупости, всё делается дураками и ради дураков. «Глупость создаёт государства, поддерживает власть, религию, управление и суд. Да и что такое вся жизнь человеческая, как не забава глупости» Эразм называет сумасбродом того, кто хочет разрушить эту общепринятую комедию жизни. Участвовать в жизни – значит заблуждаться вместе с толпой, вместе с ней играть в той комедии глупости, которую играет весь мир».

Штейн А.Л., На вершинах мировой литературы, М., «Художественная литература», 1988 г., с. 25-26.

 

Кроме «Похвалы…» Эразм Роттердамский перевёл и издал большое число произведений античных авторов: Аристотеля, Цицерона, Демосфена, Лукиана, Светония, Овидия, Плавта, Плутарха, Сенеки и трактатов отцов церкви.

Основная конструктивная идея его произведений – призыв к возрождению идей и идеалов раннего христианства, выполнение верующими нравственных библейских предписаний.

 

Его творчество критиковали и католики и протестанты…

vikent.ru

Читать книгу Похвала глупости Эразм Роттердамский : онлайн чтение

Эразм (Дезидерий) РоттердамскийПохвала глупости

Предисловие автора

Эразм Роттердамский

своему милому Томасу Мору – привет.

В недавние дни, возвращаясь из Италии в Англию и не желая, чтобы время, проводимое на лошади, расточалось в пустых разговорах, чуждых музам и литературе, я либо размышлял о совместных ученых занятиях, либо наслаждался мысленно, вспоминая о покинутых друзьях, столь же ученых, сколь любезных моему сердцу. Между ними и ты, милый Мор, являлся мне в числе первых: вдали от тебя я не менее наслаждался воспоминаниями, нежели, бывало, вблизи – общением с тобою, которое, клянусь, слаще всего, что мне случалось отведать в жизни. И вот я решил заняться каким-нибудь делом, а поскольку обстоятельства не благоприятствовали предметам важным, то и задумал я сложить похвальное слово Глупости. «Что за Паллада внушила тебе эту мысль?» – спросишь ты. Прежде всего, навело меня на эту мысль родовое имя Мора, столь же близкое к слову мория, сколь сам ты далек от ее существа, ибо, по общему приговору, ты от нее всех дальше. Затем мне казалось, что эта игра ума моего тебе особенно должна прийтись по вкусу, потому что ты всегда любил шутки такого рода, иначе говоря – ученые и не лишенные соли (ежели только не заблуждаюсь я в оценке собственного моего творения), и вообще не прочь был поглядеть на человеческую жизнь глазами Демокрита. Хотя по исключительной прозорливости ума ты чрезвычайно далек от вкусов и воззрений грубой толпы, зато благодаря необыкновенной легкости и кротости нрава можешь и любишь, снисходя до общего уровня, играть роль самого обыкновенного человека. А значит, ты не только благосклонно примешь эту мою ораторскую безделку, эту памятку о твоем товарище, но и возьмешь ее под свою защиту; отныне, тебе посвященная, она уже не моя, а твоя.

Найдутся, быть может, хулители, которые станут распространять клевету, будто легкие эти шутки не к лицу теологу и слишком язвительны для христианского смирения; быть может, даже обвинят меня в том, что я воскрешаю древнюю комедию или, по примеру Лукиана, подвергаю осмеянию всех и каждого. Но пусть те, кого возмущают легкость предмета и шутливость изложения, вспомнят, что я лишь последовал примеру многих великих писателей. Сколько веков тому назад Гомер воспел Батрахомиомахию, Марон – комара и чесночную закуску, Овидий – орех! Поликрат написал похвальное слово Бусириду, которое затем исправил Исократ, Главк восхвалял неправосудие, Фаворин – Терсита и перемежающуюся лихорадку, Синесий – лысину. Лукиан – муху и блоху, Сенека сочинил шуточный апофеоз Клавдия, Плутарх – разговор Грилла с Улиссом, Лукиан и Апулей – похождения осла и уже не помню кто – завещание поросенка по имени Грунний Корокотта, о чем упоминает св. Иероним.

Если же всего этого мало, то пусть вообразят строгие мои судьи, что мне пришла охота поиграть в бирюльки или поездить верхом на длинной хворостине. В самом деле, разрешая игры людям всякого звания, справедливо ли отказывать в них ученому, тем более если он так трактует забавные предметы, что читатель, не вовсе бестолковый, извлечет отсюда более пользы, чем из иного педантского и напыщенного рассуждения? Вот один в терпеливо составленной из разных кусков речи прославляет риторику и философию, вот другой слагает хвалы какому-нибудь государю, вот третий призывает к войне с турками. Иной предсказывает будущее, иной поднимает новые вопросы – один другого пустячнее и ничтожнее. Но ежели ничего нет нелепее, чем трактовать важные предметы на вздорный лад, то ничего нет забавнее, чем трактовать чушь таким манером, чтобы она отнюдь не казалась чушью. Конечно, пусть судят меня другие: однако коль скоро не вконец обольстила меня Филавтия, то сдается мне, что я восхвалил Глупость не совсем глупо. Что же касается пустого упрека в излишней резкости, то отвечу, что всегда дозволено было безнаказанно насмехаться над повседневной человеческой жизнью, лишь бы эта вольность не переходила в неистовство. Весьма дивлюсь я нежности современных ушей, которые, кажется, ничего не выносят, кроме торжественных титулов. Немало также увидишь в наш век таких богомолов, которые скорее стерпят тягчайшую хулу на Христа, нежели самую безобидную шутку насчет папы или государя, в особенности когда дело затрагивает интересы кармана. Но если кто судит жизнь человеческую, не называя имен, то почему, спрошу я, видеть здесь непременно язвительное издевательство, а не наставление, не увещание? А в противном случае сколь часто пришлось бы мне обращаться с укорами и порицаниями к самому себе! И, наконец, кто не щадит ни одного звания в роде людском, тот ясно показывает, что не против отдельных лиц, а только против пороков он ополчился. Итак, если кто теперь станет кричать, жалуясь на личную обиду, то лишь выдаст тем свой страх и нечистую совесть. Куда вольней и язвительней писал св. Иероним, не щадивший и имен порою! Я же не только избегал повсеместно имен собственных, но сверх того старался умерить всячески слог, дабы разумному читателю сразу же было понятно, что я стремлюсь скорее к смеху, нежели к злому глумлению. Я не хотел по примеру Ювенала ворошить сточную яму тайных пороков и охотнее выставлял напоказ смешное, нежели гнусное.

Того, кто не удовлетворится всем сказанным, прошу вспомнить для утешения, что весьма почтенно служить жертвою нападок Глупости, от лица которой я взял слово. Впрочем, стоит ли говорить все это такому искусному адвокату, как ты; и без того ты сумеешь отстоять наилучшим образом даже и не столь правое дело. Прощай же, мой красноречивейший Мор, и Морию твою защищай всеусердно.

Писано в деревне, 10 июня 1508 г.

Глупость говорит:

Глава I

Пусть грубые смертные толкуют обо мне, как им угодно, – мне ведомо, на каком худом счету Глупость даже у глупейших, – все же я дерзаю утверждать, что мое божественное присутствие, и только оно одно, веселит богов и людей. Наилучшее тому доказательство – перед вами: едва взошла я на кафедру в этом многолюдном собрании, как все лица просияли небывалым, необычайным весельем, все подались вперед и повсеместно раздался радостный, ликующий смех. При взгляде на вас кажется мне, будто я вижу богов Гомеровых, охмелевших от нектара, настоянного на непенте, а ведь только что вы сидели печальные и озабоченные, словно воротились недавно из Трофониевой пещеры. Подобно тому как утреннее солнце, показывающее земле свой прекрасный золотой лик, или как ранняя весна, веющая приятными зефирами после суровой зимы, всему сообщают новый цвет и вид и новую юность, так и у вас при взгляде на меня совсем иными сделались лица. В то время как даже великие риторы лишь при помощи длинной, старательно обдуманной речи понуждают вас стряхнуть с души тяжелые заботы, я достигла этого сразу, единым моим появлением.

Глава II

Чего ради выступаю я сегодня в несвойственном мне обличии, об этом вы узнаете, ежели будете слушать внимательно, – не так, как слушают церковных проповедников, но как внимают рыночным скоморохам, шутам и фиглярам или так, как наш друг Мидас слушал некогда Пана. Ибо захотелось мне появиться перед вами в роли софиста, но только – не одного из тех, которые ныне вколачивают в головы мальчишкам вредную чушь и научают их препираться с упорством, более чем бабьим. Нет, я хочу подражать тем древним грекам, которые, избегая позорной клички мудрецов, предпочли назваться софистами. Их тщанием слагались хвалы богам и великим людям. И вы тоже услышите сегодня похвальное слово, но не Гераклу и не Солону, а мне самой, иначе говоря – Глупости.

Глава III

Воистину не забочусь я нисколько о тех любомудрах, которые провозглашают дерзновеннейшим глупцом всякого, кто произносит хвалы самому себе. Ладно, пусть это будет глупо, если уж им так хочется, – лишь бы зазорно не было. Кому, однако, как не Глупости, больше подобает явиться трубачом собственной славы и самой себе подыгрывать на флейте? Кто может лучше изобразить меня, нежели я сама? Разве что тот, кому я известна ближе, нежели себе самой! Сверх того, действуя таким образом, я почитаю себя скромнее большинства великих и мудрых мира сего. Удерживаемые ложным стыдом, они не решаются выступить сами, но вместо того нанимают какого-нибудь продажного ритора или поэта-пустозвона, из чьих уст выслушивают похвалу, иначе говоря – ложь несусветную. Наш смиренник распускает хвост, словно павлин, задирает хохол, а тем временем бесстыжий льстец приравнивает этого ничтожного человека к богам, выставляет его образцом всех доблестей, до которых тому, как до звезды небесной, далеко, наряжает ворону в павлиньи перья, старается выбелить эфиопа и из мухи делает слона. Наконец, я применяю на деле народную пословицу, гласящую:

 «Сам выхваляйся, коли люди не хвалят». 

Не знаю, чему дивиться – лености или неблагодарности смертных: хотя все они меня усердно чтут и охотно пользуются моими благодеяниями, никто, однако, в продолжение стольких веков не удосужился воздать в благодарственной речи похвалу Глупости, тогда как не было недостатка в охотниках сочинять, не жалея лампового масла и жертвуя сном, напыщенные славословия Бусиридам, Фаларидам, перемежающимся лихорадкам, мухам, лысинам и тому подобным напастям. От меня же вы услышите речь, не подготовленную заранее и не обработанную, но зато тем более правдивую.

Портрет Эразма Роттердамского. Гольбейн, Ганс (Младший). Первая четверть XVI в. Лувр

Глава IV

Не хотелось бы мне, чтобы вы заподозрили меня в желании блеснуть остроумием по примеру большинства ораторов. Ведь те, – дело известное, – когда читают речь, над которой бились лет тридцать, а иногда так и вовсе чужую, то дают понять, будто сочинили ее между делом, шутки ради, в три дня, или просто продиктовали невзначай. Мне же всегда особенно приятно было говорить то, что в голову взбредет. И да не ждет никто, чтобы я по примеру тех же заурядных риторов стала предлагать вам здесь точные определения, а тем более разделения. Ибо как ограничить определениями ту, чья божественная сила простирается так широко, или разделить ту, в служении которой объединился весь мир? Да и вообще, к чему выставлять напоказ тень мою или образ, когда вот я сама стою здесь перед вами? Видите? Вот я, Глупость, щедрая подательница всяческих благ, которую латиняне зовут Стультицией, а греки Морией.

Глава V

Да и вообще – нужны ли здесь слова? Разве само чело мое и лик, как говорится, не достаточно свидетельствуют о том, кто я такая? Если бы кто даже и решился выдать меня за Минерву или за Софию, мое лицо – правдивое зеркало души – опровергло бы его без долгих речей. Нет во мне никакого притворства, и я не стараюсь изобразить на лбу своем то, чего нет у меня в сердце. Всегда и всюду я неизменна, так что не могут скрыть меня даже те, кто изо всех сил старается присвоить себе личину и титул мудрости, – эти обезьяны, рядящиеся в пурпур, и ослы, щеголяющие в львиной шкуре. Пусть притворствуют как угодно: торчащие ушки все равно выдадут Мидаса. Неблагодарна, клянусь Гераклом, и та порода людей, которая всего теснее связана со мною, а между тем при народе так стыдится моего имени, что даже попрекает им своих ближних, словно бранною кличкой. Эти глупейшие из глупцов хотят прослыть мудрецами и Фалесами, но можно ли назвать их иначе, как глупомудрали?

Глава VI

Как видите, мне действительно захотелось подражать риторам нашего времени, которые считают себя уподобившимися богам, если им удается прослыть двуязычными, наподобие пиявок, и которые полагают верхом изящества пересыпать латинские речи греческими словечками, словно бубенцами, хотя бы это и было совсем некстати. Если же не хватает им заморской тарабарщины, они извлекают из полуистлевших грамот несколько устарелых речений, чтобы пустить пыль в глаза читателю. Кто понимает, тот тешится самодовольством, а кто не понимает, тот тем более дивится, чем менее понимает. Ибо нашей братии весьма приятно бывает восхищаться всем иноземным. А ежели среди невежественных слушателей и читателей попадутся люди самолюбивые, они смеются, рукоплещут и, на ослиный лад, помахивают ушами, дабы другие не сочли их несведущими. Да, именно так.

Теперь возвращаюсь к главному предмету моей речи.

Глава VII

Итак, мужи… каким бы эпитетом вас почтить? Ах да, конечно: мужи глупейшие! Ибо какое более почетное прозвище может даровать богиня Глупость сопричастникам ее таинств? Но поскольку далеко не всем известно, из какого рода я происхожу, то и попытаюсь изложить это здесь, с помощью Муз. Родителем моим был не Хаос, не Орк, не Сатурн, не Иапет и никто другой из этих обветшалых, полуистлевших богов, но Плутос, который, не во гнев будь сказано Гомеру, Гесиоду и даже самому Юпитеру, есть единственный и подлинный отец богов и людей. По его мановению в древности, как и ныне, свершалось и свершается все – и священное и мирское. От его приговоров зависят войны, мир, государственная власть, советы, суды, народные собрания, браки, союзы, законы, искусства, игрища, ученые труды… – вот уж и дыхания не хватает, – коротко говоря, все общественные и частные дела смертных. Без его содействия всего этого племени поэтических божеств – скажу больше: даже верховных богов – вовсе не было бы на свете или они прозябали бы самым жалким образом. На кого он прогневается, того не выручит и сама Паллада. Напротив, кому он благоволит, тому и дела нет до Юпитера с его громами. Вот каков мой отец. И породил он меня не из головы своей, как некогда Юпитер эту хмурую, чопорную Палладу, но от Неотеты, самой прелестной и веселой из нимф. И не в узах унылого брака, как тот хромой кузнец, родилась я, но – что не в пример сладостнее – от вожделения свободной любви, пользуясь словами нашего милого Гомера. И сам отец мой, должно вам знать, был в ту пору не дряхлым полуслепым Плутосом Аристофана, но ловким и бодрым, хмельным от юности, а еще больше – от нектара, которого хлебнул он изрядно на пиру у богов.

Глава VIII

Если вы спросите о месте моего рождения, – ибо в наши дни благородство зависит прежде всего от того, где издал ты свой первый младенческий крик, – то я отвечу, что не на блуждающем Делосе, и не среди волнующегося моря, и не под сенью пещеры родилась я, но на тех Счастливых островах, где не сеют, не пашут, а в житницы собирают. Там нет ни труда, ни старости, ни болезней, там на полях не увидишь асфоделей, мальв, морского луку, волчцов, бобов и тому подобной дряни, но повсеместно глаза и обоняние твои ласкают молий, панацея, непента, майоран, бессмертники, лотосы, розы, фиалки и гиацинты, достойные садов Адонисовых. Рожденная среди этих услад, не с плачем вступила я в жизнь, но ласково улыбнулась матери. Право, не завидую я вышнему Крониду, вскормленному козой, – ведь меня питали своими сосцами две прелестные нимфы – Метэ, рожденная Вакхом, и Апедия, дочь Пана.

Обеих вы видите в толпе моих спутниц и наперсниц. А если вам угодно знать имена всех прочих, то – клянусь Гераклом! – я назову их не иначе, как по-гречески.

Глава IX

Вот эта, с горделиво поднятыми бровями, – Филавтия. Та, что улыбается одними глазами и плещет в ладоши, носит имя Колакии. А эта, полусонная, словно дремлющая, зовется Летой. Эта, что сидит со сложенными руками, опершись на локти, – Мисопония. Эта, увитая розами и опрысканная благовониями, – Гедонэ. Эта, с беспокойно блуждающим взором, называется Анойя. Эта, с лоснящейся кожей и раскормленным телом, носит имя Трифэ. Взгляните еще на этих двух богов, Замешавшихся в девичий хоровод: одного из них зовут Комос, а другого – Негретос Гипнос. С помощью этих верных слуг я подчиняю своей власти весь род людской, отдаю повеления самим императорам.

Портрет Дезидерия Эразма Роттердамского. Альбрехт Дюрер. Нюрнберг. Германия

Глава Х

Теперь вы знаете, каков мой род, каково воспитание и какова свита. Дабы не подумал никто, будто я без должного права присвоила себе звание богини, внимайте, навострив уши, какими благами одаряю я богов и людей и как широко простирается моя божественная сила.

Если не зря написал некто, что быть богом – значит помогать смертным, и ежели по заслугам допущены в верховное собрание богов те, кто ввел в употребление хлеб, вино и прочие полезные вещи, то почему бы и мне не именоваться альфой в алфавите богов, поскольку я щедрее всех?

Глава XI

Прежде всего – что может быть слаще и драгоценней самой жизни? Но кому обязаны вы возникновением ее, если не мне? Ведь не копье Паллады, дщери могучего отца, и не эгида тучегонителя Зевса производят и умножают род людской. Воистину, сам отец богов и владыка людей, сотрясающий Олимп единым своим мановением, откладывает порою в сторонку трезубые свои молнии и обличье титана, столь страшное небожителям. Волей-неволей напяливает он, подобно актеру, чужую личину, когда овладевает им столь привычное для него желание делать детей. Стоики полагают, что они всего ближе к богам. Но дайте мне тройного, четверного, дайте, если угодно, тысячекратного стоика, – я докажу, что и ему придется в подобном случае отложить в сторону если не бороду, знамя мудрости, общее, впрочем, с козлами, то свою хмурую важность и свои твердокаменные догматы, придется расправить морщины на лбу и покориться сладостному безумию. Утверждаю, что ко мне, лишь ко мне одной, должен будет взывать этот мудрец, ежели только возжелает стать отцом. Впрочем, почему бы мне, по обычаю моему, не изъясниться еще откровеннее? Скажите, пожалуйста, разве голова, лицо, грудь, рука, ухо или какая другая часть тела из тех, что слывут добропорядочными, производит на свет богов и людей? Нет, умножает род человеческий совсем иная часть, до того глупая, до того смешная, что и поименовать-то ее нельзя, не вызвав общего хохота. Таков, однако, источник, более священный, нежели числа Пифагоровы, и из него все живущее получает свое начало. Скажите по совести, какой муж согласился бы надеть на себя узду брака, если бы, по обычаю мудрецов, предварительно взвесил все невыгоды супружеской жизни? Какая женщина допустила бы к себе мужа, если бы подумала и поразмыслила об опасностях и муках родов и о трудностях воспитания детей? Но если жизнью мы обязаны супружеству, а супружеством – моей служанке Анойе, то сами вы понимаете, в какой мере являетесь моими должниками. Далее, какая женщина, единожды попробовавшая рожать, согласилась бы повторить этот опыт, если б не божественная сила спутницы моей Леты? Не во гнев будь сказано Лукрецию, сама Венера не посмеет отрицать, что без моей чудесной помощи все ее могущество не имело бы ни силы, ни действия. Итак, только благодаря моей хмельной и веселой игре рождаются на свет и угрюмые философы, чье место в наши дни унаследовали так называемые монахи, и порфироносные государи, и благочестивые иереи, и трижды пречистые первосвященники, а за ними и весь этот рой поэтических богов, до того многочисленный, что самый Олимп, сколь он ни обширен, едва может вместить такую толпу.

Глава XII

Но мало того что во мне вы обрели рассадник и источник всяческой жизни: все, что есть в жизни приятного, – тоже мой дар, и я берусь вам это доказать. Чем была бы земная наша жизнь, и вообще стоило ли бы называть ее жизнью, если б лишена была наслаждений? Вы рукоплещете? Я так и знала, что никто из вас не настолько мудр или, лучше сказать, не настолько глуп, нет – именно не настолько мудр, чтобы не согласиться с моим мнением. Сами стоики отнюдь не отворачиваются от наслаждений. Лицемеря и клеймя наслаждение перед грубой толпой, они просто хотят отпугнуть других, чтобы самим вольготнее было наслаждаться. Но пусть ответят они мне ради Зевса: что останется в жизни, кроме печали, скуки, томления, несносных докук и тягот, если не примешать к ней малую толику наслаждения, иначе говоря, если не сдобрить ее глупостью? Ссылаюсь на свидетельство прославленного Софокла, который воздал мне следующую красноречивую хвалу:

 Блаженна жизнь, пока живешь без дум. 

Попытаемся, однако, рассмотреть этот предмет более обстоятельно.

Глава XIII

Прежде всего, кому не известно, что первые годы – самый приятный и веселый возраст в жизни человека? Детей любят, целуют, ласкают, даже враг-чужеземец готов прийти к ним на помощь. Чем объяснить это, если не тем, что мудрая природа окутала младенцев привлекательным покровом глупости, который, чаруя родителей и воспитателей, вознаграждает их за труды, а малюткам доставляет любовь и опеку, для них необходимые.

За детством следует юность. Кому она не мила, кто к ней не благоволит, кто не стремится помочь ей, кто не протягивает ей дружелюбную руку? Но в чем, спрошу я, источник очарования юности, если не во мне? Чем меньше умничает мальчик по моей милости, тем приятнее он всем и каждому. Разве я лгу, утверждая, что люди, по мере того как они становятся старше и начинают умнеть благодаря собственному опыту и воспитанию, понемногу теряют свою привлекательность, проворство, красоту и силу? Чем более удаляется от меня человек, тем меньше остается ему жить, пока не наступит наконец тягостная старость, ненавистная не только другим, но и самой себе. Никто из смертных не вынес бы старости, если б я не сжалилась над несчастными и не поспешила бы на помощь. Подобно тому как у поэтов боги, видя, что человек готов расстаться с жизнью, стараются облегчить его участь посредством какой-нибудь метаморфозы, так и я, по мере возможности, возвращаю к детству тех, кто стоит уже на краю могилы. Недаром про дряхлеющих старцев говорят в народе, будто они впали во второе детство. Если кто спросит, каким способом произвожу я подобное превращение, то это не тайна. Я веду старцев к истоку Леты, берущей свое начало на Счастливых островах (лишь узким ручейком струится она затем вдоль Подземного царства), и там, испив влаги забвения, они понемногу смывают с души своей все заботы и набираются новых сил. О них говорят, будто выжили они из ума и несут вздор… Тем лучше! Это и означает, что они снова стали детьми. Быть ребенком и нести вздор – разве это не одно и то же? Разве не больше других веселится в этом возрасте тот, кто поглупее? Кому не мерзок и не кажется чудовищем мальчик с умом взрослого человека? Пословица недаром гласит:

 Ненавижу я мальчишек, зрелых преждевременно. 

И кто согласится водить знакомство со стариком, который, наряду с приобретенной за долгие годы опытностью, сохранил полностью силу духа и остроту ума? Лучше уж ему, право, стать дураком по моей милости. Это избавит его от тяжких забот, которые терзают мудреца. Благодаря мне он еще считается недурным собутыльником. Он не испытывает пресыщения жизнью, столь мучительного в более молодом возрасте. Когда он, по примеру старичка, выведенного Плавтом, пожелает вспомнить коротенькое словечко: ЛЮБЛЮ, он будет несчастнейшим из людей, ежели сохранил свой ум. А между тем по моей милости он счастлив, приятен друзьям и может порою принять участие в веселой беседе. Из уст его, как у Гомерова Нестора, струится речь слаще меда, в то время как Ахилл изливает свою злобу в желчных словах. У того же Гомера старики беседуют, сидя на городской стене, и голоса их поэт сравнивает с шелестом лилий. В этом отношении старость стоит даже выше младенчества, без сомнения сладостного, но бессловесного, лишенного приятнейшей из житейских утех – мирной болтовни. Прибавьте к этому, что старики очень любят детей, а дети легко привязываются к старикам.

 Сходные вещи сближать привыкли великие боги. 

Да и в самом деле, какая разница между стариком и ребенком, если не считать того, что первый изборожден морщинами и насчитывает больше дней от рождения? Те же белые волосы, беззубый рот, малый рост, пристрастие к молоку, косноязычие, болтливость, бестолковость, забывчивость, опрометчивость. Коротко говоря, они во всем подобны друг другу. Чем более стареют люди, тем ближе они к детям, и, наконец, словно настоящие младенцы, не испытывая отвращения к жизни, не сознавая смерти, уходят они из мира.

Эразм Роттердамский. Ганс Гольбейн (Младший). 1523 г.

iknigi.net

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ - Біографія - Письменник - Автор - Зарубіжна литература

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ - творчество писателя

ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ (Erasmus Roterodamus; автонім: Гертсен Герт - 28.10.1466, Роттердам-12.07.1536, Базель) - нидерландский писатель и философ-богослов.

Эразм Роттердамский выступал также как издатель древних и современных литераторов, переводчик с древнегреческого языка на латынь, автор трудов по педагогике. Все свои произведения Эразм Роттердамский писал на латинском языке, за исключением семи стихотворений, которые написаны на древнегреческом.

Эразм Роттердамский родился в ночь с 27 на 28 октября в городе Роттердаме. Год рождения точно не определен. По разным источникам: 1465, 1466, 1467, 1469. Он был внебрачным сыном дочери местного врача и молодого бюргера, который избрал карьеру священника и поэтому не имел права жениться. Отца звали Ротґер Герард. Сына же назвали Гергардом, что означало «желанный», в переводе на греческом - Эразмус, а на латыни - Дезідеріус. В возрасте четырех лет мальчика отдали в школу в городе Гауда (Гуда), а еще через пять лет Эразм Роттердамский оказался в Девентери, ячейки последователей «Нового благочестия» - нидерландского религиоВНОго движения, существовавшего с XIV в. и пропагандировал самосовершенствования на основе мистического познания Христа и подражание его поступков в земной жизни. Это движение оказало сильное влияние на молодого Эразма Роттердамского. Религиозная этика стала объектом его постоянного интереса.

В 1485 г. умерла мать Эразма Роттердамского, а через год - отец. Оставшись без поддержки, Эразм Роттердамский 1488 г. отправился в монастырь Стейн вблизи города Гауда, принадлежавший ордену августинцев, и вскоре постригся в монахи. Поначалу монастырская жизнь очень импонировало Еразму Роттердамском, потому что у него было достаточно времени для самообразования. Августинці имели приличную библиотеку, кроме того, Эразм Роттердамский мог вести ученые беседы с гуманистически настроенными друзьями. Это Серватій Ротґер из Роттердама, Уильям Герман и Корнелий, или Аурелій, Герард с Гауди. Они стали адресатами писем и персонажами стихов Эразм Роттердамского, разделяя его огромный интерес к римской поэзии, особенно к Вергилия, Горация, Овидия, Ювенала, Марціала, Клавдиана, Персия, Лукана, Тібулла и Проперція. В лирике Эразм Роттердамский ценил тонкое владение метром, совершенную поэтическую речь и совершенство жанровых форм. Он писал стихи на протяжении всей жизни, преодолев путь от учащейся версификации к высокой ученого и религиоВНОй поэзии. Известны 136 его стихов, среди них: элегии, оды, эпитафии, пеани, ямбы. Тематика этих произведений весьма раВНОобразна - от пасторальной любовной песни до высокого религиоВНОго славословии. Стиль соответствовал теме и жанру. Любимым метром Эразм Роттердамского был элегический дистих, но в целом в своих стихах он воспользовался 20 известными классическими метрами. Будучи залюбленим в римскую поэзию, Эразм Роттердамский глубоко уважал чистоту латыни, испорченной к тому времени в повседневной церковной практике (обскурантська латина). В дальнейшем борьба за возвращение латинском языке классических форм стала одним из составляющих его филологической, издательской и педагогической деятельности.

С течением времени стены монастыря Стейн стали для Эразма Роттердамского тесными. В 1493 г. ему представилась возможность покинуть монастырь. Герцог Бергенский епископ Камбрейської епархии, готовился к посещению Рима и искал секретаря, который бы безупречно знал латынь. Эту должность предложили Еразму Роттердамском, и, хотя поездка в Рим не состоялась, летом 1495 г. епископ отпустил его в Париж учиться теологии. В Париже Эразм Роттердамский настойчиво изучал богословскую науку, но не ограничивался изучением только устоявшегося в поздней схоластике перечня произведений. Чтобы расширить круг своей лектуры, он начал серьеВНО изучать древнегреческий язык.

В июне 1500 г. Эразм Роттердамский вернулся в Париж, издал «Адагії», написал продолжение этого сборника афоризмов, готовил к изданию «Примечания к Новому Завету» Лоренцо Валли и начал работу над переводом Нового Завета с древнегреческого языка на латынь. В 1501 г. Эразм Роттердамский готовил к изданию трактат Цицерона «Об обязанностях», работал над книгой «Антиварвари», в которой выступает против тех схоластов, которые по-варварски отвергают античное наследие, развивает идею преемственности в истории культуры, считая новое время в значительной степени зависимым от предыдущих эпох, художественные достижения которых должны стать материалом для творческого синтеза.

Первым произведением, которое привлек к Эразм Роттердамского всеобщее внимание, стал «Кинжал христианского воина» («Енхиридіон»), созданный в Лувени течение 1502-1504 гг. В этом трактате, который по стилю напоминает проповедь, Эразм Роттердамский излагает свои основные морально-философские идеи, опираясь главным образом на Библию и сочинения отцов и учителей церкви: Оригена, Амвросия, Иеронима, Августина и Дионисия Ареопаґіта. Автор тяготеет к рационалистической систематизации и просветительского упрощение вероучения, пытается противопоставить схоластическим доктринам доступную и понятную «философию Христа». В центре произведения находится человек, его душа, дух, разум, задача познания самого себя и самосовершенствованию, необходимость обраВНОсти, свобода воли. Жизнь человека Эразм Роттердамский представляет как постоянную «войну» за собственную добродетель против зла окружающего мира и его соблаВНОв. В этой войне человек имеет два вида оружия: чистую молитву и основательные знания. Эразм Роттердамский считает, что разум следует формировать с ранней юности путем изучения античных поэтов и философов, и лишь потом советует начинать изучение Библии. Священное Писание, по Еразмом Роттердамским, - символический текст, требующий глубокого осмысления. Он настаивает на активности и бескомпромиссности морали, на направлении ее к внутренней чистоты человека. Слово «кинжал», использованное в названии книги, должно символизировать духовную бескомпромиссность человека в борьбе за собственную добродетель. Христианский теологізм в этом трактате сочетается с неоплатонізмом (особенно в концепции души), элементы античной риторики - с элементами схоластической логики, искренность тона - с ригоризмом. Кроме христианской литературы, Эразм Роттердамский широко цитирует античные источники. Строгий стиль научного трактата раВНОобразят элементы проповеди и послания. На всех уровнях структуры текста выступает отражением убеждений Эразм Роттердамского о преемственности культуры разных эпох, их своеобразный диалог, в котором превоВНОсятся высокие помыслы и отбрасываются марнотні предрассудки, независимо от их (или то языческого, а христианского) происхождения.

В 1505-1506 гг. Эразм Роттердамский второй раз посетил Англию, где продолжил изучение древнегреческого языка и старинной христианской литературы. Отсюда отправился в Италию, сопровождая сыновей королевского лейб-медика Джованни Боеріо. На досуге занимался расширением «Адагій». В 1509 г. умер английский король Генрих VII, и лорд Маунтджой отозвал Эразм Роттердамского до Англии. На пути в Лондон Эразм Роттердамский задумал создать пародийный енкомій «Похвала Глупости» («Morlae encomion») и написал его на протяжении недели, сразу же после приезда, в доме гостеприимной Т. Мора. Этот труд был впервые опубликован в 1511 г.

Похвальную речь (енкомій или панегирик) на собственную честь проиВНОсит аллегорическая фигура госпожи Глупости. Речь соответствует всем канонам риторики: содержит вступление к теме, изложение сути вопроса, всех способов его обоснования и короткий эпилог. Традиции античной пародийной риторики (Исократ, Лукиан) сочетаются с традициями средневекового пародийного диспута и фольклорной «литературы о дураках», образы которой в то время использовали немецкие писатели и публицисты, среди которых был и С. Брант (1457-1521), автор знаменитого «Корабля дураков» (1494). Центральная часть авто-панегирика «Похвала Глупости» по композиции напоминает средневековый «зерцало», в котором обычно один за одним освещаются образы. С. Брант («Корабль дураков»), Ганс Гольбейн («Танцы смерти») также использовали приемом «зерцала». Вот и госпожа Глупость у Эразма Роттердамского, вволю насмеявшись над человеческим всезнайством, перепускає перед своими глазами всех представителей общества. Здесь и грамматик и ритор, и философ, и богослов, и вельможи, и высокие церковные владыки и т.п. Возникает парадоксальная ситуация: каждый из них, считая себя мудрецом, на самом деле оказывается дураком, представляя свою жизнь значительным и важным, на самом деле делает никому не нужные глупости.

Доминантой стиля стала ирония, которая позволила блестяще показать расплывчатость представлений о ум и глупость, добро и зло, высокое и низменное, существенное и несущественное. Не нужно абсолютизировать ни человеческой мудрости, ни человеческой глупости. От человека много скрыто, и то, что она считает мудростью, в другой ситуации может оказаться глупостью, и наоборот. Глупость же нередко выступает в роли шута, который намеренно сгущает краски ради смеха, а иногда бывает весьма остроумным и очень наблюдательным, особенно же тогда, когда речь идет о актуальные проблемы времени: войну и мир, управления государством, церковь, науку, образование. Чем выше находится человек в общественной иерархии, тем опаснее становится ее глупость, а когда она стремится к внешнему блеску - славы, богатства, кажущейся добропорядочности, этажной учености, - то и подавно.

Парадокс несоответствия внешнего и внутреннего в человеке - одна из древнейших тем в литературе. Это и алківіадів Силен в «Пире» Платона, и одна из ведущих проблем «Утешения философией» Боэция, и новозаповітний протест против покаВНОй мудрости фарисеев и книжников. Следовательно, «Похвала Глупости» своеобраВНО синтезирует античные и средневековые традиции, переосмысливая и по-новому актуально используя их - таким образом возникает новый жанр гуманистической пародии, на почве которого возникла плодотворная традиция. Уже в XVI в. его последовали немало авторов, В частности. Піркгаймер, Ф. Меланхтон. Блестящая ироничная речь заложил основы философской литературного языка, в зависимости от которой признавались Ф. Рабле, М. де Монтень и М. де Сервантес, а самого Эразма Роттердамского впоследствии говорили как о «Вольтер XVI века».

В 1511-1514 гг. Эразм Роттердамский жил в Кембридже, преподавал греческий язык и богословие, работал над переводом писем Иеронима и текста Нового Заовіту. 1513 год был тяжелым для него. Он расстроен войной, в которой папа в союзе с Испанией и Англией воевал против Франции и Шотландии. Север Италии охватило пламя боевых действий. Антивоенная тема присутствует в большинстве произведений Эразма Роттердамского, но законченный вид она приобрела в славной декламации «Жалоба Мира» (1517). Автор сетует на то, что распри уже достигли глобальных масштабов. Они захватили и сером, и аристократию, и придворных, и ученых, и священников. В человеческих душах бушуют пагубные страсти. Это противоречит самой природе, которой присуща внутренняя гармония и согласие, война является позорным нарушением Христова учения и обязанности перед людьми, ведь инициаторами кровавых распрей выступают, в основном, именно те, кто должен бы заботиться о благосостоянии граждан, - монархи и священнослужители. По мнению Эразма Роттердамского, только милосердие может спасти мир.

В 1514 г. Эразм Роттердамский покинул Англию и отправился в швейцарский город Базель. В дороге его остановили и передали приказ вернуться в монастырь Стейн. Но Эразм Роттердамский отказался покориться приписові, мотивировав свое решение важностью своей работы: в течение следующих трех лет он завершает филологический и текстологический анализ и корректура текста Нового Завета. В 1517 г. Эразм Роттердамский издал исправленный и прокомментирован греческий текст. Латинский перевод увидел свет в 1519 г. Тогда же Эразм Роттердамский получил поддержку от короля Карла i Испанского, будущего германского императора Карла V, заняв должность королевского советника без обязанности служить - это стало залогом материального благополучия писателя. В знак благодарности Эразм Роттердамский посвятил Карловы трактат «Воспитание христианского государем» (1515), в котором сочетаются идеалы платоновского обладателя-философа, христианского монарха-отца и современного политика, подчеркивается важность интеллектуального и духовного развития, склонности к христианскому милосердию. Кроме того, в эти годы Эразм Роттердамский не прекращал широкой издательской деятельности. Так, в декабре 1519 г. он принял участие в первом издании книги Т. Мора «О наилучшем устройстве государства и о неведомый остров Утопия».

В течение 1517-1521 гг. Эразм Роттердамский жил в Лувени, поддерживал прочные связи и переписывался со многими гуманистами. Он - признанный проводник гуманистов севере. Но именно в это время у него осложнились отношения с католическим клиром. Все началось с момента опубликования М. Лютером его знаменитых тезисов против римской курии. Сразу же была отмечается близость религиозных исканий и критицизма Лютер и Эразм Роттердамский. Это стало поводом для обвинения последнего. Каждый из враждующих церковных лагерей требовал поддержки от знаменитого гуманиста, угрожая репрессиями в случае отказа. Как видно из «Жалобы Мира» и переписки, Эразм Роттердамский воспринимал распри, порожденные церковными спорами, как еще одну европейскую трагедию и не хотел принимать в них участия. Но события заставили его высказать свое отношение к Реформации - он остался католиком.

С 1521 по 1529 г. Эразм Роттердамский снова остановился в Базеле, пока город не стал на сторону Реформации. Здесь он написал ряд богословских трудов, знаменитый сборник диалогов «Домашние беседы» (1522-1524), диалог «Ціцероніанець»(1528).

«Домашние беседы» были чрезвычайно популярны среди современников. Еще при жизни Эразма Роттердамского было опубликовано около 100 изданий этой книги. Автор задумал «Домашние беседы» с педагогической целью - как материал для обучения, воспитания и вправление в хорошем латинском языке. Очень серьеВНО относясь к воспитанию, Эразм Роттердамский выбрал для своих диалогов актуальные темы: война и мир, проблемы церкви, семья и брак, воспитание школьное и домашнее, гигиена и этикет. СерьеВНОсть темы всегда сочетается с игровым элементом в самой структуре повествования. Ироничная сценка, комедийная сценка, бытовая зарисовка усиливают выразительность, позволяют отказаться от прямого дидактизма. Диалоги довольно раВНОобразны по композиции. Они могут состоять из реплик, речей и даже рассказов. Рассказ нередко содержит элементы других жанров средневековой городской литературы (анекдот, шванк). Таким образом, «домашняя беседа» Эразм Роттердамского - синтез традиций Лукиана, Петрония, Ювенала, городской смеховой культуры в сочетании с современной темой и классической латыни - становится новым жанром гуманистической литературы.

Среди диалогов Эразм Роттердамского особый характер имеет диалог-памфлет «Ціцероніанець». Он очень важен для понимания эстетики и вкуса североевропейского гуманизма. Главная проблема памфлета: что значит следовать античность? Это подражание нельзя воспринимать как рабское копирование. Современность ставит перед человеком новые задачи, и решать их надо в рациональных, современных формах, которые соответствуют поставленной цели. Неразумными есть те т.н. гуманисты, которые, положив всю жизнь на заключение словарь языка Цицерона, теперь не хотят признавать ни слова, что не входит в этот словарь. Эразм Роттердамский, как всегда, применяет карикатуру, изображая ціцероніанця, который перед чтением Цицерона осуществляет ритуальную купель, молится на его портрет или носит его на шее, словно ладанку. У Цицерона, считает Эразм Роттердамский, следует учиться способов создания безупречного стиля, методов композиции речи, но не теряя чувство времени. Эту же мысль гуманист высказывает в работе «О том, как следует писать письма»: ни одного фанатичного копирования античных образцов, традиции - это только школа для ума и вкуса.

Одним из знаменательных полемических сочинений Эразма Роттердамского является диатриба «О свободе воли» - не только потому, что она направлена против Лютера, но и прежде всего потому, что в ней освещается одна из самых дискуссионных проблем времени, которая входит в концепции человека. Лютерівську доктрину о полной предыдущую определенность в судьбе человека Эразм Роттердамский принять не мог, как не мог окончательно стать на сторону Пико делла Мирандолы («Слово о достоинстве человека», 1486), который утверждал, что человек собственными усилиями может подняться выше ангелов. Пренебрежение свободой воли лишает человека стремления к самосовершенствованию, отбирает у нее смысл жизни дискредитирует посмертное искупление грехов. А надежды только на свою волю делает человека слишком высокомерной. Эразм Роттердамский считает, что все вытекает из божественной необходимости, а завершается в меру божественной благодати. То есть действия надлежит быть по необходимости, но ход и состав этого действия зависит от воли и выбора человека. Главную роль во всем этом, по мнению Эразма Роттердамского играет мораль: «Искреннее желание стать добродетельным - это уже определенная добродетель, так вот, я считаю, что не следует отвергать сердце, исполненное таких помыслов, даже если попытка не всегда оказывается успешной». Аргументируя свои рассуждения, Эразм Роттердамский часто ссылается на патристику, особенно на Августина, цитирует античных стоиков, смешивает стилевые краски для концентрации в одном тексте всех приемов риторической убедительности.

В 1529 г. Эразм Роттердамский переехал в австрийского городка Фрайбург и жил здесь до 1535 г. Кроме богословских размышлений, он отдавал много времени работе над произведениями по педагогике, видя в этом свой вклад в формирование новой школы, то есть новой ментальности, а следовательно, и другого общества в будущем. Среди трудов последних лет самыми известными являются «О раннем и добродетельное воспитание детей»(1529), «О приличии детского поведения» (1529), «О укохану согласии в церкви» (1533), «О приготовлении к смерти» (1534). Эразм Роттердамский тяжело потрясла весть о казни его друга Т. Мора (1535). В неописуемой скорби седовласый уже и хилый Эразм Роттердамский сказал: «У меня такое ощущение, словно я сам казнен вместе с ним». Лишь на год пережил он своего коллегу: умер 12 июля 1536 г. в Базеле.

Первое собрание сочинений Эразма Роттердамского увидело свет в Базеле в 1540 - 1541 гг. и состояло из 9 томов (издатель И. Фробейн). Подготовил публикацию ученик и друг Э. Г. Беат Ренан (1485-1547) по плану, который составил еще сам писатель. Второе собрание сочинений (10 томов) вышло в Лейденів 1703-1706 гг.

Труда нидерландского гуманиста были известны ученым Киево-Могилянской академии, они были в библиотеке этого учебного заведения, педагогические принципы Эразм Роттердамского использовались при организации обучения. В библиотеке Киево-Могилянской академии сохранилось прижизненное издание «Примечания к Новому Завету» (1527). В 60-х pp. XVII ст. Есть. Славинецкий перевел брошюру Эразм Роттердамского «О приличиях детского поведения» под названием «Гражданство обычаев детских». И. Вышенский полемизировал с Эразмом Роттердамским относительно некоторых положений, которые тот высказал в «Похвале Глупости», Ф. Прокопович упоминал его в книге «Риторика». К наследию Е. Г. обращался Г. Сковорода, использовал его мысли и образы. Мотивы произведения «Похвала Глупости» разрабатывали поэты С. Симонид, Л. Баранович, С. Климовский. С сочинениями Эразма Роттердамского были хорошо осведомлены М. Смотрицкий, А. Радивиловский, Л. Зыза-ней, X. Филалет и др.

На украинском языке произведения Эразма Роттердамского переводили И. Кобів и В. Литвинов.

А. Завьялова

zarlitra.in.ua

Читать книгу Жалоба мира Эразм Роттердамский : онлайн чтение

Эразм Роттердамский

Жалоба мира

Говорит Мир:

Когда бы смертные люди презирали меня, изгоняя и даже стараясь совсем уничтожить, чего я никак не заслуживаю, делали все это с пользой для себя, тогда я бы жаловался лишь на свои обиды и на их несправедливость. Но когда они изгоняют меня, источник всего их благоденствия, а сами погружаются в океан всевозможных бедствий, мне приходится больше оплакивать их несчастья, чем свои обиды. Теперь мне приходится сокрушаться и горевать об участи тех, на кого я должен был бы гневаться.

Посудите сами! Отталкивать того, кто любит тебя, – жестоко; относиться с неприязнью к тому, кто заслуживает величайшей благодарности, – неразумно; убивать того, кто является отцом и благодетелем всех людей, – самое нечестивое дело! А разве не верх безумия лишаться всех превосходных благ, которые я приношу, и добровольно навлекать на себя самые злейшие беды?

Злых людей надо ненавидеть. Но тех, кто одержим слепой яростью, можно только оплакивать. Ибо больше всех достоин сожаления тот, кто этого не понимает; несчастнее всех тот, кто не замечает своего несчастья. Ведь для того, чтобы исцелиться, нужно знать свою болезнь!

Поэтому я, Мир, прославленный людьми и богами, говорю: я – источник, отец, кормилец, умножитель и защитник всего самого лучшего, что когда-либо существовало в небе и на земле. Без меня никогда и нигде не бывает ничего процветающего, ничего надежного, ничего чистого и святого; без меня нет ничего приятного для людей и нет ничего угодного для богов.

Война же, наоборот, противна всему сущему: война – первопричина всех бед и зол, бездонный океан, поглощающий все без различия. Из-за войны все цветущее загнивает, все здоровое гибнет, все прочное рушится, все прекрасное и полезное уничтожается, все сладкое становится горьким.

Но если в войне нет ничего святого, если она, словно моровая язва, разъедает совесть и веру, если для людей нет ничего более пагубного, для бога – ничего более ненавистного, если все это так, то почему же вы отворачиваетесь от меня? Разве вы разумные люди? Кто поверит, что вы обладаете хоть крупицей мудрости, если, не жалея ни трудов, ни забот, ни расходов, ни уговоров, прибегая ко всяческим ухищрениям, пренебрегая всевозможными опасностями, вы стремитесь во что бы то ни стало изгнать меня и заменить войной – воплощением всех бед и страданий.

Пусть бы меня отвергали дикие звери, я бы легче примирился с этой обидой. Потому что жестокость – в природе диких зверей: они злобны по натуре.

Пусть бы меня ненавидели неразумные существа, я бы скорее простил их незнание. Потому что те, кто лишен силы разума, не могут по достоинству оценить приносимые мною дары.

Но поразительное дело! Хотя природа только человека наделила разумом, способным воспринять божественную волю и откровение, только его создала полным доброты и стремления к согласию, однако я скорее нахожу себе пристанище среди самых свирепых зверей, среди самых неразумных и злобных тварей, чем среди людей!

Согласие существует и среди самых свирепых и диких зверей. Лев никогда не проявит кровожадности к себе подобным. Вепрь не распарывает разящим клыком вепря. Среди рысей царит мир. Дракон в ярости не набрасывается на дракона. А согласие среди волков даже вошло в поговорку.

Но я могу рассказать про вещи и более удивительные! Неблагочестивые души, которые первыми нарушили и продолжают нарушать божий мир и единство людей, сегодня вступили в союз и отстаивают любезную им тиранию в полном согласии между собой!

Только людей – а именно они больше всего нуждаются в единодушии – не в силах, примирить ни добрая и могучая природа, ни воспитание, ни явная польза от взаимного согласия. Самые тяжкие испытания, самый горький опыт не могут объединить их и внушить им взаимную любовь.

А ведь у всех людей общая форма лица и тела, общий звук голоса. Все прочие виды живых существ большей частью отличаются друг от друга формой тела. Но лицом и силой разума наделен только человек разум присущ всем людям в отличие от иных существ. А кроме того, людям дан язык – лучший посредник для установления дружбы и согласия Язык позволяет людям установить дружбу, согласие и взаимную любовь, потому что среди всех людей посеяны семена знаний и добродетелей, все люди наделены разумом, кротким и настроенным делать добро ближним, за исключением тех случаев, когда человек, охваченный похотью или преступными мыслями, словно опоенный зельем Цирцеи, превращается в зверя. Именно поэтому в народе принято называть человечным все то, что служит признаком благожелательного отношения людей друг к другу, таким образом, слово «человечный» обозначает нравственные, а не физические свойства человеческой природы Всевозможными способами и путями природа учит людей согласию. Не довольствуясь выражением взаимного расположения на словах, она сделала так, что содружество стало не просто приятно, но и необходимо. Для этого она так разделила все свойства души и тела между людьми, что теперь нет ни одного человека, который мог бы прожить без помощи своих ближних Природа по разному наделила людей самыми различными качествами, и это неравенство исчезает лишь тогда, когда между людьми царят мир и взаимная любовь Различные предметы доставляются из различных стран, уже одно это учит людей взаимному уважению.

Природа дала всем прочим живым существам оружие и средства для самозащиты. Только человека она оставила слабым и безоружным, способным защищать себя от общей опасности лишь в содружестве с другими людьми. Так необходимость создала города, общество, научила людей товариществу, научила их, сливая воедино слабые силы, давать отпор диким зверям и разбойникам.

Поистине, ничто в мире не смогло бы уберечь человеческое дитя, особенно новорожденное, от гибели, если бы семья не выкармливала его и не заботилась о нем в полном согласии. Пожалуй, ни один человек, не мог бы родиться, а если бы и родился, то все равно неизбежно умер бы в самом начале жизни, если бы дружеская рука матери и кормилицы не поддерживала его. А для этого природа зажгла в родителях страстною привязанность и любовь к детям. К этому она прибавила уважение и любовь к своим родителям, чтобы родители могли легче переносить болезненность и капризы детей, чтобы одно уравновешивало другое. Греки удачно называли такое соотношение антипеларгозис, что означает понимание взаимной выгоды. К этому прибавляются еще узы кровного родства и свойства. В общем, создается такое сочетание разума, опыта и нравов, которое служит вернейшим залогом взаимной благожелательности. Во многих случаях подобное сочетание порождает стремление к дружбе и взаимную любовь, которыми старики так восхищаются, приписывая их божественному влиянию.

Так, приводя бесчисленные доказательства, природа учит людей согласию и миру. Так она привлекает их к себе всевозможными соблазнами. Так она соединяет их множеством связей, так подчиняет их своей воле. И при всем этом какая-то адская злоба все же овладевает людьми. В их сердца вселяется всепожирающая, ненасытная страсть к кровопролитиям! Поверить, что люди, постоянно занятые бесплодными раздорами и войнами, наделены разумом, может только тот, кто привык к этим действиям настолько, что перестал им удивляться и видеть всю их пагубность. Наконец, люди нарушают порядок и спокойствие повсеместно, в мирских селениях и святых местах, всюду неся грабежи, кровь и разорение. И нет такого содружества или союза, которые были бы достаточно священны и чтимы, чтобы примирить и утихомирить тех, кто яростно устремляется друг на друга для взаимного уничтожения.

Да, если бы все обстояло так просто, одного общего слова или человеческого имени было бы достаточно, чтобы достигнуть соглашения между людьми. Но выходит, что природа, которая так сильна среди диких зверей, с людьми ничего не может поделать. А имя Христа, неужели и оно ничего не значит для христиан? Пусть в данном случае влияния природы недостаточно, хотя среди существ, лишенных разума, она является великой силой; но поскольку учение Христа превосходит учение природы, то почему же и оно не может убедить тех, кто его исповедует, в самом основном своем положении: в благотворности мира и взаимной любви? Или почему это учение хотя бы не заставит людей забыть о таком буйном помешательстве, как война?

Когда я слышу человеческую речь и вижу людей, я, Мир, устремляюсь к ним как к существам, предназначенным исключительно для того, чтобы я восторжествовал. Я постепенно проникаю, в их души, веря, что в людях мое законное пристанище. А когда я вижу христианина, я спешу к нему изо всех сил, питая самые сладостные надежды воцариться в нем.

Но здесь – мне стыдно и горько признаться в этом – в судах и в палатах советников, при дворцах и храмах – всюду слышатся крики и вопли раздоров и споров, каких не бывает даже в капищах язычников. Причиной многих несчастий и бедствий человека являются адвокаты, однако они составляют лишь очень небольшую часть всех тех, кто занимается спорами и раздорами.

Я обращал мой взор к городам. На время во мне зарождалась надежда, что здесь, наконец, есть доброе согласие между теми, кто живет окруженный одной стеной, что здесь царят и правят одинаковые законы и что здесь, как на одном корабле, всех объединяют одинаковые опасности. Увы, как я ошибался! И здесь тоже все настолько раздирается несогласием, что мне с трудом удается найти хоть один дом, в котором я мог бы прожить хоть несколько дней.

Минуя простой народ, который, будучи волнуем ссорами да раздорами, напоминает бушующее море, я обращался ко дворам государей, как к некоей гавани. Без сомнения, думал я, среди них и должно быть место для мира, потому что они более мудры и осторожны, чем обычные люди, потому что они – глаза народа. Кроме того, они наместники Того, кто есть Князь Согласия и кто в действительности посылает меня всем людям, а в особенности государям.

И все мне как будто благоприятствовало. Я видел нежные приветствия, любовные объятия, веселые пиршества и все прочие действия и признаки гуманности. Но, увы, невероятное дело? Я не маг отыскать среди них даже тени истинного мира и согласия! Все здесь было подкрашено и искусственно, все имело радушную внешность, за которой скрывались недовольство и подлая злоба. И под конец я обнаружил, что нет здесь места для мира, ибо здесь находятся истоки и причины всех раздоров и войн.

Неужели после всего этого я должен еще страдать, видя, как надежды обманывают меня? Я увидел, что государи скорее могущественны, чем просвещенны, что они больше внимают алчности, чем здравым суждениям разума. Тогда я решил примкнуть к обществу ученых людей. Хорошие книги делают людей, философия создает более чем людей, богословие создает богов. Я был уверен, что отдохну среди ученых после стольких мытарств.

Но, увы, новое разочарование! Здесь идет та же самая война, но только в ином роде, не такая кровавая; но не менее бессмысленная и неразумная. Одна школа отличается от другой, истинная сущность вещей меняется в зависимости от страны: многие истины не могут переплыть через море, перебраться через Альпы, переправиться через Рейн. Даже в одной и той же академии логики воюют с риторами, а богословы с юристами.

Воюют друг с другом даже представители одной и той же профессии: например, последователи Скота воюют с последователями Фомы, номиналисты сражаются с реалистами, платоники с перипатетиками. Дело зашло так далеко, что даже в самых незначительных вопросах они не могут прийти к согласию и часто с ожесточением нападают друг на друга из-за пустяков, пока сражение не становится все жарче и жарче, когда от аргументов переходят к злословию, а от злословия – к драке. И если спор не может быть разрешен ни с помощью кинжала, ни с помощью копья, тогда они разят друг друга своими ядовитыми, отравленными перьями и лощеной бумагой, обращая смертоносное жало своего языка против доброй славы противника.

Оставался еще один род людей, которые так привержены к религии, что не могут отбросить ее, даже если бы они того пожелали, как черепаха не может избавиться от своего панциря-жилища.

Я мог бы надеяться, что найду себе место среди них, если бы надежда столь часто не обманывала меня и под конец не заставила во всем отчаяться. Но все же, решив испытать все, что можно, я сделал еще одну попытку. Вы хотите знать, чем она кончилась? Ни от кого из людей я не отказываюсь так охотно, как от этих. Да и на что мне было надеяться, если ни одна из религий не согласна с другими религиями? Различных религий столько же, сколько различных религиозных братств. Доминиканцы спорят с миноритами, бенедиктинцы с бернардинцами, сколько названий, столько и религий, сколько религий, столько и различных церемоний, потому что они ни в чем не согласны между собой. И каждый человек доволен своей религией, ненавидит и проклинает религию других. А разве одно и то же религиозное братство не раздирается раздорами? Обсерванты ругают колетов, и все вместе проклинают третьих, чье название идет от слова «конвенция», – конвентуалов[1]; между всеми ними нет согласия.

И поскольку дела обстоят таким образом, я, уже ни во что не веря, хотел бы укрыться в каком-нибудь маленьком монастыре, в котором бы царило настоящее нерушимое спокойствие. Но как ни прискорбно говорить об этом, я до сих пор не нашел ни одного монастыря, который бы не был отравлен взаимной ненавистью и раздорами. Стыдно слушать, какие бесполезные склоки и споры из-за самых мелочных и суетных предметов затевают и поддерживают старые люди, которых должно бы уважать и почитать ради их бород и сутан. А какими учеными и какими святыми кажутся они с виду!

Еще улыбалась мне слабая надежда, что где-нибудь среди счастливых семей для меня найдется место. Разве не обещают этого общий дом, общая постель, дети, родные? А кроме того, общий закон для тел супругов, настолько единых, что можно подумать, будто это не два тела, а одно, составленное из двух. Но, должно быть, преступные Эринии[2] и раздор пробрались и сюда и, внеся несогласие в умы, разделили тех, кто связан друг с другом столькими узами И все же я скорее нашел бы себе место среди этих людей, чем среди тех, кто, обладая саном и знаками отличия, со всевозможными церемониями проповедует высшее милосердие.

И наконец, я возжаждал последнего – найти себе место хоть в сердце какого-нибудь одного человека. Но и это мне не удалось. Потому что человек сражается и берется с самим собой: разум воюет с чувствами, а чувства – между собой, жалость влечет к одному, а жадность – к другому, похоть требует одного гнев – другого, честолюбие – третьего, алчность – четвертого.

То, что христианам угодно называть церковью, чему иному она поучает, как не единодушию? Но что общего между войной и церковью? Церковь славит согласие, а война есть следствие раздоров. Если вы гордитесь тем, что являетесь частью церкви, то что вам за дело до войны? Если же вы отпали от церкви, то что вам за дело до Христа? Если вы приняты в одном доме, если у вас общий господин, если вы стоите за одно и приняли одинаковую присягу, если радуетесь одним дарам, если вы питаетесь одной пищей, если с вас требуется и спрашивается одинаковое воздаяние, почему же вы так вздорите между собой? Мы видим, что даже среди подлых наемников, готовых за плату и на убийство, царит великое согласие лишь потому, что идут они на войну под одним и тем же знаменем. Но неужели такое множество вещей не может примирить тех, кто проповедует святость? Неужели все священные обряды ничего не могут поделать?

Увы, пословица говорит, что злые дела примиряют злых людей. Есть ли что более хрупкое, чем жизнь человеческая? Или более короткое? И скольким болезням и превратностям она подвержена? И все же, зная это, люди, словно лишенные разума, навлекают на себя всевозможные беды, большие, чем они способны вынести и выстрадать. Умы людей настолько ослеплены, что они ничего этого не видят. Они всячески стараются разорвать а расторгнуть все узы природы, все узы единоверия и человеческого общежития. Они повсюду сражаются друг с другом, и этому не видно ни конца, ни края. Нация с нацией, город с городом, цех с цехом, государь с государем сталкиваются и наносят друг другу урон. И часто из-за глупости или тщеславия двух человек, которым самим, возможно, суждено в ближайшее время погибнуть от черной оспы, все человеческие дела идут насмарку.

Я не стану говорить о трагедиях древних войн. Вспомним хотя бы дела десяти прошедших лет[3]. Какая из наций не сражалась за эти годы на суше и на море с величайшей яростью? Какая страна не была залита христианской кровью? Какая река и какое море не были замутнены кровью людей? Стыд и позор! Христиане сражались еще более ожесточенно, чем древние евреи, чем язычники, чем дикие звери! Войны, которые вели древние евреи, были направлены против чужеземцев. Такую войну христиане должны вести против пороков, которые распространены среди них, а не против людей! Древними евреями руководила в сражениях вера. А христиан, если здраво взглянуть на вещи, отбросив предвзятые мнения, повсюду увлекает в битву тщеславие. Гнев – самый худший советчик – и ненасытная преступная жажда стяжательства руководят ими. Древние евреи воевали с варварами, а христиане вступают в союз с турками и сражаются друг с другом.

Обычно жажда славы заставляла языческих тиранов начинать войны. Ради этого они покоряли варваров и дикие народы, что шло на благо самим варварам, а потому победитель пользовался расположением побежденных. И языческие тираны делали все возможное, чтобы победа была бескровной, чтобы побеждали за них признанная сила и заслуженная слава и чтобы доброта победителя была утешением для побежденных.

Но мне стыдно вспоминать, из-за каких пустейших и суетных причин ввергают мир в войны христианские государи. Один государь отыскивает или присваивает себе какой-нибудь старый и опороченный титул, как будто в нем заключается нечто весьма важное для властвования и управления королевством, словно в этом заключены все выгоды и благополучие страны. Другой государь находит, что какая-то мелочь – я уже не могу вам сказать, какая, – пропущена в перечислении сотен титулов. Третий государь лично оскорблен тем, что ему лживо передала его супруга, разобиженная каким-нибудь ничего не значащим словом или вольной фразой.

Но самое преступное и гнусное – это лицемерие тиранов, Они ощущают и видят свое могущество, лишь разрушая согласие в народе, а когда это согласие нарушено, они втягивают и вовлекают народ в войну, чтобы, разъединить тех, кто еще оставался единым, и чтобы еще свободнее и легче грабить и истязать несчастных людей. Другие из них еще преступнее – это те, кто жиреет за счет несчастий и разорения народа и кому в мирное время нечего делать в человеческом обществе.

Какие адские фурии смогли влить подобный яд в сердца христиан? Кто выдумал эту тиранию? Подобной не знали ни при Дионисии, ни при Meзенции, ни при Фалариде. Нынешние тираны скорее похожи на диких зверей, чем на людей. Они горды своим тиранством. Их гордость не в благородстве и не в мудрости, а в том, чтобы вредить и наносить урон другим, не в согласии и содружестве, а в том, чтобы угнетать всех остальных. И тех, кто совершает подобное, считают и принимают за христиан, и повсюду эти осквернители приходят в святые храмы и приближаются к алтарям! О, вы хуже самой страшной чумы, и вас лучше бы изгнать на отдаленнейшие острова!

Все христиане – братья. Но почему же каждый из них не радуется, видя благополучие и процветание других людей? Теперь думают так: если соседнее государство процветает и здравствует, то одного этого вполне достаточно для того, чтобы начать против него войну.

Что же еще, если говорить правду, заставило и заставляет многих ополчаться с оружием на королевство французское, как не то, что это королевство самое процветающее из всех? Нигде нет столь обширных, необозримых владений, столь благородного сената, столь знаменитых университетов, нигде нет большего согласия, а потому и большего могущества.

Германия, я уже не говорю о Богемии, настолько раздроблена между различными королями, что никоим образом не походит на единое государство. Только Франция является неувядающим цветом христианства. Она подобна крепости, которая может служить защитой в случае грозы или бури. И в нее-то всеми путями вторгаются и всеми способами ее разоряют, хотя те, кто это делает, должны были бы именно по этой причине, если бы в них была хоть капля христианской морали, быть довольными и наиболее к Франции благосклонными. А они считают свои злые дела хорошими и справедливыми. Они говорят, что этим расчищают путь для расширения царства Христова. О чудовищное дело! Они думают, что весь христианский мир не будет достаточно богат и укреплен, если не разрушить прекраснейшую и счастливейшую часть его!

Если бы так поступали простые люди, можно было бы все объяснить их невежеством. Если бы так делали юнцы, можно было бы простить им из-за отсутствия опыта. Если бы такое творили невежды и глупцы, их недостатки служили бы оправданием жестокости совершаемого. Но ныне мы видим, что виновниками войны чаще всего являются те, благодаря чьим советам и умеренности можно было бы предотвратить столкновение народов.

Простые люди возводят великолепные города, а построив их, сообща управляют ими и, управляя, становятся богатыми. Сатрапы прокрадываются в эти города и, как трутни, безбожно уничтожают и расхищают то, что создано и добыто трудом и искусством других людей. Так немногими развеивается то, что собрано трудом многих, и чем прекраснее бывает созданное, тем беспощаднее оно разрушается.

Если кто не помнит того, что было давно, то, конечно, вспомнит, если захочет, сражения и войны, которые происходили за последние десять лет. Стараясь найти их причины, он обнаружит, что они все начинались по почину государей, а кончались великим ущербом и потерями для народа, который не имел к войнам никакого отношения.

В давно прошедшие времена язычники говорили: «Не седой голове носить шлем!» Тогда это считалось постыдным. А сегодня это считается похвальным и достойным среди христиан. По мнению Овидия Назона, старцу не подобает быть солдатом, а теперь считают, что быть солдатом в семьдесят лет – похвальное дело!

Но как можно совмещать шлем и митру? Что общего у епископского или пастырского посоха с мечом? Что общего у Евангелия со щитом? Как можно приветствовать людей с миром и одновременно ввергать их в самые жестокие битвы, ниспосылать мир на словах, а на деле призывать войну? Как можно, чтобы одни и те же уста громко восхваляли миролюбивого Христа и одновременно восхваляли войну? Как может одна и та же труба возвещать приход Христа и Сатаны? Как можете вы, прикрывшись сутаной, в святой молитве призывать к убийству простых людей, которые жаждут услышать из ваших уст евангельские истины? Как можете вы, занимая места апостолов, проповедовать то, что противоречит учению апостолов? И не страшит ли вас, наконец, то, что сказанное о посланцах христовых – «как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое»[4] – вами полностью извращено? Подл и недостоин язык священника, призывающего к войне, толкающего ко злу, проповедующего смерть и убийство!

Среди древних римлян во времена их язычества тот, кто исполнял обязанности высшего священнослужителя, по обычаю клятвенно подтверждал, что руки его будут чисты и не запятнаны кровью. Даже тогда, когда его оскорбляли, он не должен был мстить. Тит Веспасиан, языческий император[5], и тот постоянно следил и заботился о том, чтобы эта клятва не нарушалась, за что был восхваляем языческими писателями.

О люди, окончательно потерявшие стыд! Священники, божьи слуги среди христиан, и монахи, претендующие на еще большую святость, чем священники, – все они разжигают в государствах и простом народе страсть к убийствам и войнам. Трубу архангела они превращают в трубу Марса – бога войны. Забыв о своем достоинстве, они бегают и рыщут повсюду, толкая всех, кого могут, к войне.

И из-за этих людей, чей авторитет должен был бы внушать кротость и согласие и примирять борющихся и враждующих, государи, которые сами, возможно, миролюбивы, загораются стремлением к войнам. Увы, что еще удивительнее и невероятнее, они сами враждуют друг с другом из-за вещей, презираемых даже языческими философами, из-за презренных пустяков, которыми служители церкви должны были бы пренебречь.

Несколько лет назад, когда мир был жестоко ввергнут каким-то роковым недугом в войну, проповедники Евангелия – минориты и доминиканцы – завопили и затрубили в свои трубы, воспламеняя все больше и больше тех, кто и так по собственному характеру был склонен к жестокостям.

Среди англичан они возбуждали англичан против французов, а среди французов они толкали французов против англичан. Они вдохновляли И призывали всех людей к войне. Никто, кроме одного или двух человек, не призывал к миру, и если бы я назвал их имена, то для них это было бы равносильно смерти.

Святые епископы, забыв свое достоинство и сан, мечутся туда и сюда, наиусерднейшим образом растравляя и усугубляя все язвы и раны мира. С одной стороны, они возбуждают папу Юлия, а с другой – королей, как будто те сами недостаточно безумны, чтобы устремиться в войну. И они же еще прикрывают это явное безумие пышным славословием.

Чтобы достичь своих целей, они бесстыдно и лживо искажают законы отцов, написанные благочестивыми людьми, искажают слова Священного писания. Увы, дело дошло до того, что стало считаться безумием и даже святотатством, если человек открывает рот для восхваления того, что прежде всего восхваляли уста Христовы. То, что Христос превозносил мир – из всех вещей наилучшую и порицал войну – вещь наиболее пагубную, едва ли в силах примирить народы и мало нравится государям. Сегодня священники следуют за войсками. Епископы играют главную роль в армии и, покинув свои храмы, служат теперь Беллоне[6].

Увы, теперь сама война порождает и делает священников: она назначает епископов, она выбирает кардиналов, и лагерный поп считается достойнейшим претендентом на должность наместника апостолов. И нет ничего удивительного в том, что те, коих породил Марс, бог войны, так жаждут войны. А для того чтобы эта язва стала еще ужаснее, эти люди прикрывают и прячут ее под личиной милосердия.

Издавна я наслушался всевозможных оправданий, которые ловкие и умные люди изобретают на свою же погибель. Они жалуются на то, что вовлечены в распри и принуждены воевать против своей воли. Отбросьте эти объяснения и оправдания, снимите лживую личину! Вглядитесь в свою собственную душу и совесть: вы увидите, что не необходимость, а ярость, тщеславие и глупость движут вами.

Как не пожалеть о том, что любая обида или ссора приводит к войне! Между мужем и женой случается много такого, на что не следует обращать внимания, исключая то, что может погубить любовь и взаимное уважение. А если подобные несогласия возникают между государями, что же заставляет их из-за этого начинать войну? Ведь существуют законы, существуют ученые люди, существуют почтенные аббаты, почтенные епископы, чей добрый совет мог бы устранить и примирить все несогласия. Почему же они не сделают этих людей арбитрами? Даже если такие арбитры будут пристрастны, то и тогда государи потерпят меньший урон, чем от последствий войны. Нет такого худого мира, который был бы хуже самой удачной войны! Вспомните сначала все, что влечет за собой война, и вы увидите, насколько выгоднее для вас мир.

Папа римский обладает высшим авторитетом. Но когда народы и государи беспорядочно сражаются в яростной войне в продолжение многих лет, то где же он, этот папский авторитет? Где она, власть наместника Христа? В подобном положении вещей неизбежно приходится задавать себе вопрос: не связаны ли они

– и авторитет, и власть папы римского – с подобными преступлениями?

Папа призывает к войне – люди повинуются. Папа призывает к миру – почему же люди не повинуются таким же образом? Если они действительно жаждут мира, почему они повинуются папе Юлию, зачинщику войны[7]? И почему никто не повинуется папе Льву, призывающему к миру и согласию[8]? Если бы папский авторитет был истинно свят, он наверняка бы имел наибольшую силу в тех случаях, когда призывал к тому, чему учил Христос. Но тогда как же смог папа Юлий ввергнуть людей в смертоносную войну и почему папа Лев, наиболее праведный из пап, призывавший людей путем стольких доводов к христианскому миролюбию, ничего не достиг? Это показывает, что под предлогом служения церкви папы служили своей собственной алчности, чтобы не сказать о них хуже.

Если вы в сердце своем ненавидите войну, я дам совет, как вам защитить согласие. Совершенный мир зиждется не на лигах и конфедерациях, из которых, как мы знаем и видим, часто рождаются и начинаются войны. Источник, из которого вытекает это зло, должен быть очищен от злых помыслов и желаний, порождающих раздоры и споры. Если каждый человек будет служить своим личным желаниям, это сильно повредит всему обществу. И тогда ни один человек так и не достигнет того, к чему стремился со злыми помыслами по неправедным путям. Пусть государи будут мудрыми для пользы народа, а не только для своей выгоды; и пусть они будут действительно мудрыми, чтобы измерять свое величие, свое преуспеяние, свои богатства, свою славу тем, что на деле делает людей совершенными и великими. Пусть они будут для всего общества тем же, чем является отец для своей семьи. Король должен считать и полагать себя великим и благородным лишь тогда, когда он управляет и руководит добрыми подданными; он может считать себя счастливым, если приносит своим подданным счастье; возвышенным – если он командует и управляет теми, кто свободен; богатым – если его подданные богаты; благоденствующим – если его города процветают в постоянном мире.

Знатные люди и должностные лица должны подражать государю и следовать в этом за ним. Они должны судить обо всем, исходя из выгоды и пользы всего общества, и таким путем и способом они гораздо вернее смогут добиться выгоды для самих себя.

Может ли король, придерживающийся таких взглядов, стремиться отнять деньги у своих подданных для того, чтобы содержать на них наемные войска из чужестранцев? Может ли он обрекать своих подданных на голод и недоедание для того, чтобы обогатить каких-нибудь бессовестных вояк-капитанов? Может ли он подвергать жизнь своих подданных стольким опасностям? Я думаю, что не может.

iknigi.net

Читать книгу Сочинения Эразм Роттердамский : онлайн чтение

Глава LXVII

Глупость говорит:

Дабы это стало еще очевиднее, я, согласно моему обещанию, в немногих словах докажу, что награда, обещанная праведникам, есть не что иное, как своего рода помешательство. Еще Платон имел в виду нечто подобное, когда написал, что «неистовство дарует влюбленным наивысшее блаженство»[279]. В самом деле, кто страстно любит другого, тот живет уже не в себе, но в любимом предмете и, чем более он от себя удаляется, дабы прилепиться душою к этому предмету, тем более ликует. Но когда душа словно бы покинула тело и уже не в силах управлять телесными членами, то как прикажете назвать такое состояние, если не исступлением? Это подтверждают и общераспространенные поговорки: «Он вне себя», «Он вышел из себя», «Он пришел в себя». Далее, чем совершеннее любовь, тем сильнее неистовство и тем оно блаженнее. А теперь задумаемся, какова та небесная жизнь, к которой с такими усилиями стремятся благочестивые сердца? Их дух, мощный и победоносный, должен поглотить тело. Ему тем легче будет совершить это, что тело, очищенное и ослабленное всей предыдущей жизнью, уже подготовлено к подобному превращению. А затем и самый дух этот будет поглощен бесконечно более могущественным верховным разумом, и тогда человек, оказавшись всецело вне себя, ощутит несказуемое блаженство и приобщится к верховному благу, все в себя вобравшему. Хотя блаженство это может стать совершенным лишь в миг, когда усопшие души, соединившись с прежними своими телами, получат бессмертие, однако, поскольку жизнь праведников есть лишь тень вечной жизни и непрестанное размышление о ней, им позволено бывает заранее отведать обещанной награды и ощутить ее благоухание. И одна эта малая капля из источника вечного блаженства превосходит все телесные наслаждения в их совокупности, все утехи, доступные смертным. Вот в какой мере духовное превосходит телесное, а невидимое возвышается над видимым! Именно об этом вещал пророк, говоря: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил бог любящим его»[280]. Такова эта частица Мории, которая не отъемлется при разлучении с жизнью, но, напротив, безмерно возрастает. Эта малая капля трижды блаженной Глупости достается на земле лишь немногим. Они уподобляются безумцам, говорят несвязно, не обычными человеческими словами, но издавая звуки, лишенные смысла, и строят какие-то удивительные гримасы. Они то веселы, то печальны, то льют слезы, то смеются, то вздыхают и вообще постоянно пребывают вне себя. Очнувшись, они говорят, что сами не знают, где были – в теле своем или вне тела, бодрствовали или спали; они не помнят, что слышали, что видели, что говорили, что делали, все случившееся представляется им как бы в дымке тумана или сновидения. Одно они знают твердо: беспамятствуя и безумствуя, они были счастливы. Поэтому они скорбят о том, что снова образумились, и ничего другого не желают, как вечно страдать подобного рода сумасшествием. Таково скудное предвкушение вечного блаженства.

Глава LXVIII

Глупость говорит:

Впрочем, мне уже давно пора кончать: я позабыла всякую меру и границу. Ежели сказала я что-нибудь слишком, на ваш взгляд, дерзновенное, то вспомните, что это сказано Глупостью и вдобавок женщиной. Не забывайте также греческой пословицы: «Часто глупец в неразумии метким обмолвится словом». Не знаю, впрочем, как по-вашему: относится это к женщинам или нет? Вижу, что вы ждете от меня заключения. Но, право же, вы обнаруживаете крайнее недомыслие, если думаете, что я помню всю ту мешанину слов, которую рассыпала перед вами. Прежде говорили: «Ненавижу памятливого сотрапезника». Я же скажу: «Ненавижу памятливого слушателя». А посему будьте здравы, рукоплещите, живите, пейте, достославные сопричастники таинств Мории.

Конец!

Эразм и его «Похвала глупости»

I

Для современного читателя знаменитый нидерландский гуманист Эразм Роттердамский (1469–1536) фактически «писатель одной книги» – бессмертного «Похвального слова Глупости». Даже его «Домашние беседы», любимое чтение многих поколений, потускнели с ходом времени, потеряли свою былую остроту. Десять томов собрания сочинений Эразма, выпущенные еще в начале XVIII века, больше не переиздаются, и к ним обращаются только специалисты, изучающие культуру Возрождения и движение гуманизма, во главе которого стоял автор «Похвалы Глупости». Эразм Роттердамский – более знаменитый, чем известный писатель.

Но такими же «авторами одной книги» остались для потомства и другие великие современники Эразма: корифей английского гуманизма Томас Мор и французского – Франсуа Рабле. Время – лучший критик – не ошиблось в своем отборе. Причина такого рода литературной судьбы – в особом характере мысли гуманистов Возрождения. Им присуще живое чувство глубокой взаимосвязи различных сторон жизненного процесса, та цельность взгляда на мир, при которой мысль не может ограничиться одним уголком действительности, одной ее стороной, но стремится дать картину всего общества, разрастаясь в своего рода энциклопедию жизни. Отсюда «универсальный» жанр «Неистового Роланда» Ариосто, «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, «Дон-Кихота» Сервантеса, «Утопии» Мора, а также «Похвального слова» Эразма. Мы называем эти произведения поэмой, романом или сатирой, хотя каждое из них слишком синтетично по характеру и само образует свой особый жанр. Форма здесь часто условна, фантастична или гротескна, на ней сказывается стремление выразить все, передать весь опыт времени в индивидуальном преломлении автора. Такое произведение, одновременно эпохальное и глубоко индивидуальное, как бы конденсирует в себе одном творчество писателя во всем его своеобразии и, сливаясь с именем творца, заслоняет для потомства все остальное его наследие.

Но для современников Эразма каждое его произведение было большим событием в культурной жизни Европы. Современники прежде всего ценили его, как ревностного популяризатора античной мысли, распространителя новых «гуманитарных» знаний. Его «Adagia» («Поговорки»), собрание античных поговорок и крылатых слов, с которым он выступил в 1500 году, имело огромный успех. По замечанию одного гуманиста, Эразм в них «разболтал тайну мистерий» эрудитов и ввел античную мудрость в обиход широких кругов «непосвященных». В остроумных комментариях к каждому изречению или выражению (напоминающих позднейшие знаменитые «Опыты» Ш.Монтеня), где Эразм указывает те случаи жизни, когда его уместно применять, уже сказывались ирония и сатирический дар будущего автора «Похвального слова». Уже здесь Эразм, примыкая к итальянским гуманистам XV века, противопоставляет выдохшейся средневековой схоластике живую и свободную античную мысль, ее пытливый независимый дух. Сюда же примыкают его «Apophthegmata» («Краткие изречения»), его работы по стилистике, поэтике, его многочисленные переводы греческих писателей на латынь – международный литературный язык тогдашнего общества. Эразм отстаивал широкое светское образование – и не только для мужчин, но и для женщин, он требовал реформы школьного обучения.

Его политическая мысль, воспитанная на традициях античного свободолюбия, проникнута отвращением ко всяким формам тирании, и в этом отвращении легко узнается Эразм из Роттердама, питомец городской культуры. «Христианский государь» Эразма появился в том же 1516 году, что и «Утопия» Т.Мора, и через два года после того, как Макиавелли закончил своего «Князя». Это три основных памятника социально-политической мысли эпохи, однако весь дух трактата Эразма прямо противоположен концепции Макиавелли. Эразм требует от своего государя, чтобы он правил не как самовольный хозяин, а как слуга народа, и рассчитывал на любовь, а не на страх, ибо страх перед наказанием не уменьшает числа преступлений. Воли монарха не достаточно, чтобы закон стал законом. В век нескончаемых войн Эразм, возведенный в ранг «советника империи» Карлом V (для которого он и написал своего «Христианского Государя»), не устает бороться за мир между государствами Европы. Его антивоенная «Жалоба Мира» была в свое время запрещена Сорбонной, но в наши годы появилась в новых переводах на французский и английский язык.

В XVI–XVIII веках читатели особенно ценили также религиозно-этический трактат Эразма «Руководство христианскому воину» (1504). Здесь, как и в ряде других произведений, посвященных вопросам нравственности и веры, Эразм борется за «евангельскую чистоту» первоначального христианства, против культа обрядов, против языческого поклонения святым, против формализма ритуала, против «внешнего христианства» – всего того, что составляло основу могущества католической церкви. Признавая существенным для христианства лишь «дух веры», а не церемонию обряда, Эразм вступает в противоречие с ортодоксальной теологией. Богословские работы Эразма вызывали самые страстные и ожесточенные споры и давали противникам немало поводов обвинять его во всех ересях.

Главным трудом своей жизни Эразм считал исправленное издание греческого текста Нового завета (1516) и его новый латинский перевод. Этим тщательным филологическим трудом, в котором текст священного писания освобожден от вкравшихся на протяжении веков ошибок и произвольных толкований, Эразм нанес удар авторитету церкви и принятого ею канонического латинского текста Библии (так называемой «Вульгаты»). Еще существеннее то, что в комментариях к своему переводу и в так называемых «парафразах» (толкованиях) книг священного писания, применяя научные методы исторической критики и прямую интерпретацию (вместо аллегорической или казуистической, характерной для средневековых схоластов), подвергая сомнению аутентичность отдельных книг и выражений и обнажая противоречия в священном тексте, Эразм подготавливая почву для позднейшей рационалистической критики Библии.

Отвергая авторитеты позднесредневековой схоластики, он неустанно издавал труды первые отцов церкви. Отредактировать и издать девять томов сочинений св. Иеронима стоило Эразму, по его собственному замечанию, больше труда, чем автору их написать. Это обращение к первоисточникам было формой движения вперед, так как множило в умах сомнения в бесспорности установленных церковью догм, относительно которых, как оказывалось, во многом расходились и сами отцы церкви. Но тем самым Эразм обосновывал принцип широкой терпимости в вопросах веры, которые – за исключением немногих самых общих положений – должны были, по его мнению, стать частным делом каждого верующего, делом его свободной совести и разумения. Призывая своих последователей переводить Библию на новые языки и оставляя за каждым верующим право разобраться в священном писании как единственном источнике веры, Эразм открывал доступ в святая святых богословия всякому христианину, а не только первосвященникам теологии.

Но это было подкопом под устои единой и монолитной церкви. «Очищенная» от языческого «внешнего христианства», обоснованная филологическим анализом, новая теология объективно расчищала путь деизму и вела к отказу от всякой догматики. Не удивительно, что в «эразмизме», осужденном церковью уже в XVI веке, католические и протестантские теологи находили и арианскую ересь (отрицание божественности Христа) и пелагианство (сомнение в спасении верой, в исключительной роли благодати). И хотя сам Эразм вполне искренне отстаивал свою ортодоксальность, его убеждение в бесплодности изощренных словопрений, его равнодушие к неразрешимым противоречиям в вопросе о триединстве, пресуществлении и т. д., к спорам о спасении верой или добрыми делами, его ирония по адресу всяких окончательных и общеобязательных суждений – все это сеяло скепсис и подрывало основы церкви и христианства в целом.

Влияние Эразма на современников было огромным. Его иногда сравнивают с влиянием Вольтера в XVIII веке. Лучше всех других гуманистов Эразм оценил могучую силу книгопечатания, и его деятельность неразрывно связана с такими известными типографами XVI века, как Альд Мануций, Фробен, Бадий. С помощью печатного станка – «почти божественного инструмента», как его называл Эразм, – он выпускал в свет одно произведение за другим и руководил благодаря живым связям с гуманистами всех стран (о чем свидетельствуют одиннадцать томов его переписки) некоей «республикой гуманитарных наук», подобно тому, как в XVIII веке Вольтер возглавил просветительское движение. Десятки тысяч экземпляров книг Эразма были его оружием в борьбе с целой армией монахов и теологов, неустанно против него проповедовавших и отправлявших на костер его последователей.

Всей своей деятельностью, в особенности начиная с 1511 года, когда появляется «Похвальное слово Глупости», Эразм способствовал тому, что в его время «духовная диктатура церкви была сломлена»[281]. В XVI веке это сказалось прежде всего в возникновении протестантской церкви. Поэтому, когда в Германии вспыхнула реформация (1517), ее сторонники были уверены, что Эразм выступит в ее защиту и своим всеевропейским авторитетом укрепит реформаторское движение.

Несколько лет Эразм уклонялся от прямого ответа на этот волновавший всех современников вопрос. Но, наконец (1524), решительно разошелся с Лютером, заняв в религиозных распрях нейтральную позицию, которую сохранил до конца дней. За это он навлекает на себя обвинение в измене делу веры и насмешки как со стороны католиков, так и протестантов. В позиции Эразма впоследствии усматривали только нерешительность и недостаток смелости. Несомненно, личные качества Эразма, на которые наложили отпечаток условия его рождения и обстоятельства жизни[282], сыграли здесь известную роль. Но так же несомненно, что идеалы Эразма и Лютера – последний во многом остался до конца питомцем схоластического богословия – были слишком различны даже в вопросах реформы церкви, а тем более в общих вопросах нравственности и понимания жизни.

Об этом свидетельствует уже «Похвала Глупости», где свободная мысль гуманизма выходит далеко за пределы узкой тенденции протестантизма.

II

Со слов самого Эразма мы знаем, как возникла у него идея «Похвалы Глупости».

Летом 1509 года он покинул Италию, где провел три года, и направился в Англию, куда его приглашали друзья, так как им казалось, что в связи с восшествием на престол короля Генриха VIII открываются широкие перспективы для расцвета наук.

Эразму уже исполнилось сорок лет. Два издания его «Поговорок», трактат «Руководство христианскому воину», переводы древних трагедий доставили ему европейскую известность, но его материальное положение оставалось по-прежнему шатким (пенсии, которые он получал от двух меценатов, выплачивались крайне нерегулярно). Однако скитания по городам Фландрии, Франции и Англии и в особенности годы пребывания в Италии расширили его кругозор и освободили от педантизма кабинетной учености, присущего раннему германскому гуманизму. Он не только изучил рукописи богатых итальянских книгохранилищ, но и увидел жалкую изнанку пышной культуры Италии начала XVI века. Гуманисту Эразму приходилось то и дело менять свое местопребывание, спасаясь от междоусобиц, раздиравших Италию, от соперничества городов и тиранов, от войн папы с вторгшимися в Италию французами. В Болонье, например, он был свидетелем того, как воинственный папа Юлий II, в военных доспехах, сопровождаемый кардиналами, въезжал в город после победы над противником через брешь в стене (подражая римским цезарям), и это зрелище, столь неподобающее сану наместника Христа, вызвало у Эразма скорбь и отвращение. Впоследствии он недвусмысленно зафиксировал эту сцену в своей «Похвале Глупости» в конце главы о верховных первосвященниках.

Впечатления от пестрой ярмарки «повседневной жизни смертных», где Эразму приходилось выступать в роли наблюдателя и «смеющегося» философа Демокрита, теснились в его душе на пути в Англию, чередуясь с картинами близкой встречи с друзьями – Т. Мором, Фишером и Колетом. Эразм вспоминал свою первую поездку в Англию, за двенадцать лет перед этим научные споры, беседы об античных писателях и шутки, которые так любил его друг Т. Мор.

Так возник необычайный замысел этого произведения, где непосредственные жизненные наблюдения как бы пропущены через призму античных реминисценций. Чувствуется, что госпожа Глупость, произносящая автопанегирик, уже читала «Поговорки», вышедшие за год до этого новым расширенным изданием в знаменитой типографии Альда Мануция в Венеции.

В доме Мора, где Эразм остановился по приезде в Англию, за несколько дней, почти как импровизация, было написано это вдохновенное произведение. «Мория, – по выражению одного нидерландского критика, – родилась подобно ее мудрой сестре Минерве-Палладе»: она вышла во всеоружии из головы своего отца.

Как и во всей гуманистической мысли и во всем искусстве Эпохи Возрождения – той ступени развития европейского общества, которая отмечена влиянием античности – в «Похвале Глупости» встречаются и органически сливаются две традиции, – и это видно уже в самом названии книги.

С одной стороны, сатира написана в форме «похвального слова», которую культивировали античные писатели. Гуманисты возродили эту форму и находили ей довольно разнообразное применение. Иногда их толкала к этому зависимость от меценатов, и сам Эразм не без отвращения, как он признается, написал в 1504 г. такой панегирик Филиппу Красивому, отцу будущего императора Карла V. В то же время, еще в древности искусственность этих льстивых упражнений риторики – «нарумяненной девки», как называл ее Лукиан, – породила жанр пародийного похвального слова, образец которого оставил нам, например, тот же Лукиан («Похвальное слово мухе»). К жанру иронического панегирика (наподобие известной в свое время «Похвалы Подагре» нюрнбергского друга Эразма В. Пиркгеймера) внешне примыкает и «Похвальное слово Глупости».

Но гораздо более существенно влияние Лукиана на универсально критический дух этого произведения. Лукиан был самым любимым писателем гуманистов, и Эразм, его почитатель, переводчик и издатель, не случайно заслужил у современников репутацию нового Лукиаиа, что означало для одних остроумного врага предрассудков, для других – опасного безбожника. Эта слава закрепилась за ним после опубликования «Похвального слова».

С другой стороны, тема Глупости, царящей над миром, – не случайный предмет восхваления, как обычно бывает в шуточных панегириках. Сквозной линией проходит эта тема через поэзию, искусство и народный театр XV–XVI века. Любимое зрелище позднесредневекового и ренессансного города – это карнавальные «шествия дураков», «беззаботных ребят» во главе с Князем Дураков, Папой-Дураком и Дурацкой Матерью, процессии ряженых, изображавших Государство, Церковь, Науку, Правосудие, Семью. Девиз этих игр – «Число глупцов неисчислимо». Во французских «соти» («дурачествах»), голландских фарсах или немецких «фастнахтшпилях» (масленичных играх) царила богиня Глупость: глупец и его собрат шарлатан представляли, в различных обличиях, все разнообразие жизненных положений и состояний. Весь мир «ломал дурака». Эта же тема проходит и через литературу. В 1494 году вышла поэма «Корабль Дураков» немецкого писателя Себастьяна Брандта – замечательная сатира, имевшая громадный успех и переведенная на ряд языков (в латинском переводе 1505 г. за 4 года до создания «Похвального слова Глупости» ее мог читать Эразм). Эта коллекция свыше ста видов глупости своей энциклопедической формой напоминает произведение Эразма. Но сатира Брандта – еще полусредневековое, чисто дидактическое произведение. Намного ближе к «Похвальному слову» тон свободной от морализации жизнерадостной народной книги «Тиль Эйленшпигель» (1500). Ее герой под видом дурачка, буквально исполняющего все, что ему говорят, проходит через все сословия, через все социальные круги, насмехаясь над всеми слоями современного общества. Эта книга уже знаменует рождение нового мира. Мнимая глупость Тиля Эйленшпигеля только обнажает Глупость, царящую над жизнью, – патриархальную ограниченность и отсталость сословного и цехового строя. Узкие рамки этой жизни стали тесны для лукавого и жизнерадостного героя народной книги.

Гуманистическая мысль, провожая уходящий мир и оценивая рождающийся новый, в самых живых и великих своих созданиях часто близко стоит к этой «дурачествующей» литературе – и не только в германских странах, но и во всей Западной Европе. В великом романе Рабле мудрость одета в шутовской наряд. По совету шута Трибуле пантагрюэлисты отправляются за разрешением всех своих сомнений к оракулу Божественной Бутылки, ибо, как говорит Пантагрюэль, часто «иной дурак и умного научит». Мудрость трагедии «Король Лир» выражает шут, а сам герой прозревает лишь тогда, когда впадает в безумие. В романе Сервантеса идеалы старого общества и мудрость гуманизма причудливо переплетаются в голове полубезумного идальго.

Конечно, то, что разум вынужден выступать под шутовским колпаком с бубенчиками, – отчасти дань сословно-иерархическому обществу, где критическая мысль должна надеть маску шутки, чтобы «истину царям с улыбкой говорить». Но эта форма мудрости имеет вместе с тем глубокие корни в конкретной исторической почве переходной эпохи.

Для народного сознания периода величайшего прогрессивного переворота, пережитого до того человечеством, не только многовековая мудрость прошлого теряет свой авторитет, поворачиваясь «глупой» своей стороной, но и складывающаяся буржуазная культура еще не успела стать привычной и естественной. Откровенный цинизм внеэкономического принуждения эпохи первоначального накопления (вспомним близкую во многих отношениях «Похвальному слову Глупости» «Утопию» друга Эразма Т. Мора, опубликованную через пять лет после «Похвального слова»)[283], разложение естественных связей между людьми представляется народному сознанию, как и гуманистам, тем же царством «неразумия». Глупость царит над прошлым и будущим. Современная жизнь – их стык – настоящая ярмарка дураков. Но и природа и разум также должны, – если хотят, чтоб их голос был услышан, – напялить на себя шутовскую маску. Так возникает тема «глупости, царящей над миром». Она означает для эпохи Возрождения здоровое недоверие ко всяким отживающим устоям и догмам, насмешку над всяким претенциозным доктринерством и косностью, как залог свободного развития человека и общества.

В центре этой «дурачествующей литературы» как ее наиболее значительное произведение в лукиановской форме стоит книга Эразма. Не только содержанием, но и манерой освещения она передает колорит своего времени и его угол зрения на жизнь.

iknigi.net