Об Аркадии Петровиче Гайдаре. Гайдара книга


Биография и творчество Аркадия Гайдара

   Гайдар (Голиков) родился в городе Арзамасе в 1904 году. Ему было десять лет, когда под рявкание военного оркестра и треск барабанов с маршевой ротой ушел на фронт его отец, солдат. На всю жизнь запомнил Аркадий Гайдар бритую голову отца под серой папахой, тяжелые, кованные железом сапоги пехотинца, истошный плач сестренки, вокзал, пропахший нефтью, карболкой и антоновскими яблоками.    Через четыре года Первая мировая война закончилась. Над страной утвердилось красное знамя. В эти дни четырнадцатилетний Аркадий Голиков решил сам сражаться за лучшую долю, за счастье, за братство народов, за советскую власть. Широкоплечий, не по годам рослый, он сказался шестнадцатилетним и ушел в Красную Армию. Он побывал на фронтах: петлюровском, польском, кавказском, внутреннем, сражался против повстанческих армий Антонова, воевал близ границы Монголии.    «Что я видел, – писал он впоследствии, – скоро всего не перескажешь. Но самое главное, что я запомнил, – это то, с каким бешеным упорством, с какой ненавистью к врагу, безграничной и беспредельной, сражалась Красная Армия».    Шесть лет пробыл будущий писатель Гайдар, Аркадий Голиков, в Красной Армии. Он был командиром батальона, командиром сводного отряда, затем командовал полком.    «Я был тогда очень молод, – признавался впоследствии Гайдар, – командовал, конечно не как Чапаев. И то у меня не так, и это не эдак. Частенько я оступался, срывался, и тогда меня жестоко за это свои же обрывали и одергивали. Но все это пошло мне только на пользу».    Он полюбил Красную Армию, сроднился с военной семьей и думал остаться в ней на всю жизнь. Но в 1923 году Гайдар серьезно заболел, – сказалась старая контузия головы. В апреле 1924 года, когда Гайдару исполнилось двадцать лет, он был зачислен в запас.    «Теперь я стал писать, – рассказывает об этом периоде сам Гайдар, – вероятно потому, что в армии я был еще мальчишкой, мне захотелось рассказать новым мальчишкам и девчонкам, какая это была жизнь, как оно все начиналось, да как продолжалось, потому что повидать я успел все же немало».    Так была написана «Школа». Это автобиографическая повесть о суровой школе, через которую прошло молодое поколение революции, «о горячем грозном ветре времени», об «отцах и детях». В главном герое «Школы», от имени которого ведется повествование, в Бориске Горикове – солдатском сыне – мы узнаем самого Аркадия Гайдара.    Книга сразу стала одной из любимейших в детских библиотеках. Она неоднократно переиздавалась, и одно из ее изданий печаталось, когда уже гремели пушки 1941 года и многие из первых читателей Гайдара сами пошли воевать.    Его книги, как «РВС», «Школа», «Дальние страны», «Военная тайна», «Голубая чашка», «Судьба барабанщика» и, наконец, завоевавшая громкую заслуженную славу «Тимур и его команда», были любимым чтением школьников.    Гайдар умел говорить с молодым читателем честно, прямодушно. Он смело указывал на «самое главное» в жизни, он рассказывал в своих книгах о трудных сторонах ее.    Широкую и большую славу принесла Гайдару книга «Тимур и его команда». В книге мальчик Тимур придумал, как ребята могут помогать Красной Армии, заботясь о семьях тех, кто защищает свою страну. Смелый, отзывчивый, решительный, благородный, неугомонный и хитроумный – таков Тимур Гайдара. Ему подражали тысячи и тысячи школьников. Книга Гайдара стала не только любимейшей детской книгой – она добилась судьбы, которой до нее не знала ни одна детская книга. Возникло целое общественное движение тимуровцев.    Гайдар создал своего Тимура незадолго до войны. В будущих летописях Великой отечественной войны не раз будет упоминаться слово «тимуровец».    Аркадий Гайдар погиб на Украине в 1941 году. Он был в это время военным корреспондентом «Комсомольской Правды».    Вот что сообщил жене писателя лейтенант О. Абрамов из партизанского отряда, действовавшего в тылу врага.    «Я пишу это письмо и не знаю, попадет ли оно вам в руки, потому что отправляю не совсем обычной почтой.    Выполняя просьбу вашего мужа – Гайдара, Аркадия Петровича, сообщаю вам, что он погиб от рук фашистских варваров 26 октября 1941 года.    Аркадий Петрович последнее время был корреспондентом Юго-Западного фронта. До последнего времени он был в Киеве. Когда образовалось окружение, то Гайдару предложили вылететь на самолете, но он отказался и остался в окружении, с армией.    Когда часть армии была разбита, то мы, выходя из окружения, остались в партизанском отряде...    И однажды мы ходили по продукты на базу и нарвались на немецкую засаду, где и был убит товарищ Гайдар Аркадий Петрович.    Его могила находится...»    Имя Гайдара – писателя и военного человека, павшего смертью храбрых, – будет жить в благодарной памяти каждого, кто задумается о пережитых нашей страной днях войны.

chto-chitat-detyam.ru

Военная тайна Аркадия Гайдара - "ВО!круг книг" Блог библиотеки им. А.С.Пушкина г.Челябинска

У Агнии Барто есть хорошее стихотворение "Двое из книжки", которое она посвятила Аркадию Гайдару:

...И вдруг сказал тот человек,Тот бородач, тот самый:— Я знаю: это Чук и ГекКуда-то едут с мамой.

Они косятся на меня,А я гляжу на них полдня.

Тут старший братПожал плечом:Мол, Непонятно,Вы о чем?

И младший тоже удивлен,Сказал он, глянув косо:— И вовсе нет таких имен:«Чук-чук» — стучат колеса.

Смеется длинный человек:— Ты, жадный,— Чук,А это — Гек.

Кричат мальчишки:—Что вы?На свете нет таких имен,Я — Алексей, а он — Семен,И оба мы Дроздовы.

У нас и дедушка Дроздов,Водитель скорых поездов.А мы Дроздовы внуки,При чем тут «Геки-Чуки»?

Смеется длинный человек:— И все равно вы — Чук и ГекИ для меня вы все равноЗнакомые мальчишки.Я знаю вас давным-давно,Вы — мальчики из книжки.

Там все написано, точь-в-точь,И как вопил ты в эту ночь,Хоть паренек не робкий,И как подраться вы не прочьИз-за пустой коробки...

Двух пареньковБросает в жар.— Кто написал про нас?— Гайдар.Он ваш отчаянный народЗнал как свои пять пальцев.(А поезд мчит вперед, вперед,Гудит: «Не по-па-дай-ся!»)

Ребят сомнение берет:Гайдар волшебник, что ли?(А поезд мчит вперед, вперед,Метель бушует в поле.Запорошил все окна снег,В стекло стучит упрямо.)

— А мой Алеша правда Гек,—Вдруг согласилась мама.—

Но он еще и спорщик,Не только фантазер,Сердито лоб наморщитИ начинает спор.

А старший даже в ясляхБыл до того запаслив,Был жадным ползунком,Таскал игрушки в ясляхИ прятал их тайком.

— А где живёт теперь Гайдар?Он молодой?Не очень стар? —Расспрашивают дети.

Вздыхает длинный человек.Он, помолчав, ответил:— Нет, дорогие Чук и Гек,Гайдара нет на свете.

Про ваш мальчишечий народУже он не напишет,И во дворе не соберетВокруг себя мальчишек.Погиб писатель на войне...—

А снег летит, летит в окне,А снег летит,Все снег да снег,Протяжный свист метели.«Чук-Чук и Гек,Чук-Чук и Гек...» —Колеса вдруг запели.

ОтветитьУдалить

vokrugknig.blogspot.com

Читать книгу Р.В.С. Аркадия Гайдара : онлайн чтение

Аркадий ГайдарР. В. С.

© OOO «Издательство Астрель», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес

1

Раньше сюда иногда забегали ребятишки затем, чтобы побегать и полазить между осевшими и полуразрушенными сараями. Здесь было хорошо.

Когда-то немцы, захватившие Украину, свозили сюда сено и солому. Но немцев прогнали красные, после красных пришли гайдамаки, гайдамаков прогнали петлюровцы, петлюровцев – еще кто-то. И осталось лежать сено почерневшими, полусгнившими грудами.

А с тех пор, когда атаман Криволоб, тот самый, у которого желто-голубая лента пересекала папаху, расстрелял здесь четырех москалей и одного украинца, пропала у ребятишек всякая охота лазить и прятаться по заманчивым лабиринтам. И остались стоять черные сараи, молчаливые, заброшенные.

Только Димка забегал сюда часто, потому что здесь как-то особенно тепло грело солнце, приятно пахла горько-сладкая полынь и спокойно жужжали шмели над ярко-красными головками широко раскинувшихся лопухов.

А убитые?.. Так ведь их давно уже нет! Их свалили в общую яму и забросали землей. А старый нищий Авдей, тот, которого боится Топ и прочие маленькие ребятишки, смастерил из двух палок крепкий крест и тайком поставил его над могилой. Никто не видел, а Димка видел. Видел, но не сказал никому.

В укромном углу Димка остановился и внимательно осмотрелся вокруг. Не заметив ничего подозрительного, он порылся в соломе и извлек оттуда две обоймы патронов, шомпол от винтовки и заржавленный австрийский штык без ножен.

Сначала Димка изображал разведчика, то есть ползал на коленях, а в критические минуты, когда имел основание предполагать, что неприятель близок, ложился на землю и, продвигаясь дальше с величайшей осторожностью, высматривал подробно его расположение. По счастливой случайности или еще почему-то, только сегодня ему везло. Он ухитрялся безнаказанно подбираться почти вплотную к воображаемым вражьим постам и, преследуемый градом выстрелов из ружей, из пулеметов, а иногда даже из батарей, возвращался невредимым в свой стан.

Потом, сообразуясь с результатами разведки, высылал в дело конницу и с визгом врубался в самую гущу репейников и чертополохов, которые геройски умирали, не желая, даже под столь бурным натиском, обращаться в бегство.

Димка ценит мужество и потому забирает остатки в плен. Затем, скомандовав «стройся» и «смирно», он обращается к захваченным с гневной речью:

– Против кого идете? Против своего брата рабочего и крестьянина? Генералы вам нужны да адмиралы…

Или:

– Коммунию захотели? Свободы захотели? Против законной власти…

Это в зависимости от того, командира какой армии в данном случае изображал он, так как командовал то одной, то другой по очереди. Он так заигрался сегодня, что спохватился только тогда, когда зазвякали колокольчики возвращающегося стада.

«Елки-палки, – подумал он. – Вот теперь мать задаст трепку, а то и жрать, пожалуй, не оставит». И, спрятав свое оружие, он стремительно пустился домой, раздумывая на бегу, что бы соврать такое получше.

Но, к величайшему удивлению, нагоняя он не получил и врать ему не пришлось.

Мать почти не обратила на него внимания, несмотря на то что Димка чуть не столкнулся с ней у крыльца. Бабка звенела ключами, вынимая зачем-то старый пиджак и штаны из чулана. Топ старательно копал щепкой ямку в куче глины.

Кто-то тихонько дернул сзади Димку за штанину. Обернулся – и увидел печально посматривающего мохнатого Шмеля.

– Ты что, дурак? – ласково спросил он и вдруг заметил, что у собачонки рассечена чем-то губа.

– Мам! Кто это? – гневно спросил Димка.

– Ах, отстань! – досадливо ответила та, отворачиваясь. – Что я, присматривалась, что ли?

Но Димка почувствовал, что она говорит неправду.

– Это дядя сапогом двинул, – пояснил Топ.

– Какой еще дядя?

– Дядя… серый… он у нас в хате сидит.

Выругавши «серого дядю», Димка отворил дверь. На кровати он увидел валявшегося в солдатской гимнастерке здорового детину. Рядом на лавке лежала казенная серая шинель.

– Головень! – удивился Димка. – Ты откуда?

– Оттуда, – последовал короткий ответ.

– Ты зачем Шмеля ударил?

– Какого еще Шмеля?

– Собаку мою…

– Пусть не гавкает. А то я ей и вовсе башку сверну.

– Чтоб тебе самому кто-нибудь свернул! – с сердцем ответил Димка и шмыгнул за печку, потому что рука Головня потянулась к валявшемуся тяжелому сапогу.

Димка никак не мог понять, откуда взялся Головень. Совсем еще недавно забрали его красные в солдаты, а теперь он уже опять дома. Не может быть, чтоб служба у них была такая короткая.

За ужином он не вытерпел и спросил:

– Ты в отпуск приехал?

– В отпуск.

– Вон что! Надолго?

– Надолго.

– Ты врешь, Головень! – убежденно сказал Димка. – Ни у красных, ни у белых, ни у зеленых надолго сейчас не отпускают, потому что сейчас война. Ты дезертир, наверно.

В следующую же секунду Димка получил здоровый удар по шее.

– Зачем ребенка бьешь? – вступилась Димкина мать. – Нашел с кем связываться.

Головень покраснел еще больше, его круглая голова с оттопыренными ушами (за которую он и получил кличку) закачалась, и он ответил грубо:

– Помалкивайте-ка лучше… Питерские пролетарии… Дождетесь, что я вас из дома повыгоню.

После этого мать как-то съежилась, осела и выругала глотавшего слезы Димку:

– А ты не суйся, идол, куда не надо, а то еще и не так попадет.

После ужина Димка забился к себе в сени, улегся на груду соломы за ящиками, укрылся материной поддевкой и долго лежал, не засыпая.

Потом к нему пробрался Шмель и, положив голову на плечо, взвизгнул тихонько.

– Что, брат, досталось сегодня? – проговорил сочувственно Димка. – Не любит нас с тобой никто… ни Димку… ни Шмельку… Да…

И он вздохнул огорченно.

Уже совсем засыпая, он почувствовал, как кто-то подошел к его постели.

– Димушка, не спишь?

– Н-ет еще, мам.

Мать помолчала немного, потом проговорила уже значительно мягче, чем днем:

– И чего ты суешься, куда не надо. Знаешь ведь, какой он аспид… Все сегодня выгнать грозился.

– Уедем, мам, в Питер, к батьке.

– Эх, Димка! Да я бы хоть сейчас… Да разве проедешь теперь? Пропуски разные нужны, а потом и так – кругом вон что делается.

– В Питере, мам, какие?

– Кто их знает! Говорят, что красные. А может, врут. Разве теперь разберешь?

Димка согласился, что разобрать трудно. Уж на что близко волостное село, а и то не поймешь, чье оно. Говорили, что занимал его на днях Козолуп… А что за Козолуп, какой он партии?

И он спросил у задумавшейся матери:

– Мам, а Козолуп зеленый?

– А пропади они все, вместе взятые! – с сердцем ответила та. – Все были люди как люди, а теперь поди-ка…

…В сенцах темно. Сквозь распахнутую дверь виднеются густо пересыпанное звездами небо и краешек светлого месяца. Димка зарывается глубже в солому, приготавливаясь видеть продолжение интересного, но не досмотренного вчера сна. Засыпая, он чувствует, как приятно греет шею прикорнувший к нему верный Шмель…

…В синем небе края облаков серебрятся от солнца. Широко по полям желтыми хлебами играет ветер. И лазурно спокоен летний день. Неспокойны только люди. Где-то за темным лесом протрещали раскатисто пулеметы. Где-то за краем перекликнулись глухо орудия. И куда-то промчался легкий кавалерийский отряд.

– Мам, с кем это?

– Отстань!

Отстал Димка, побежал к забору, взобрался на одну из жердей и долго смотрел вслед исчезающим всадникам.

– Вот где жить-то!

Между тем Головень ходил злой. Каждый раз, когда через деревеньку проходил красный отряд, он скрывался где-то. И Димка понял, что Головень – дезертир.

Как-то бабка послала Димку отнести Головню на сеновал кусок сала и ломоть хлеба. Подбираясь к укромному логову, он заметил, что Головень, сидя к нему спиной, мастерит что-то. «Винтовка! – удивился Димка. – Вот так штука! На что она ему?» Головень тщательно протер затвор, заткнул ствол тряпкой и запрятал винтовку в сено.

Весь вечер и несколько следующих дней Димку разбирало любопытство посмотреть, что за винтовка: «Русская либо немецкая? А может, там и наган есть?» При этой мысли у Димки даже дух захватило, потому что к наганам и ко всем носящим наганы он проникался невольным уважением.

Как раз в это время утихло все кругом. Прогнали красные Козолупа и ушли дальше на какой-то фронт. Тихо и безлюдно стало в маленькой деревушке, и Головень начал покидать сеновал и исчезать где-то подолгу. И вот как-то под вечер, когда лягушиными песнями зазвенел порозовевший пруд, когда гибкие ласточки заскользили по воздуху и когда бестолково зажужжала мошкара, решил Димка пробраться на сеновал.

Дверца была заперта на замок, но у Димки был свой ход – через курятник. Заскрипела отодвигаемая доска, громко заклохтали потревоженные куры. Испугавшись произведенного шума, Димка быстро юркнул наверх. На сеновале было душно и тихо. Пробрался в угол, где валялась красная подушка в перьях, и, принявшись шарить под крышей, наткнулся на что-то твердое. «Приклад!» Прислушался: на дворе – никого. Потянул и вытащил всю винтовку. Нагана не было. Винтовка оказалась русской. Димка долго вертел ее, осторожно ощупывая и осматривая. «А что, если открыть затвор?» Сам он никогда не открывал, но часто видел, как это делают солдаты. Потянул тихонько – рукоятка вверх поддается. Отодвинул на себя до отказа. «Умею!» – горделиво подумал он, но тут же заметил под затвором вынырнувший откуда-то желтоватый патрон. Это его немного озадачило, и он решил закрыть снова. Теперь пошло туже, и Димка заметил, что желтый патрон движется прямо в ствол. Он остановился в нерешительности, отодвинув от себя винтовку.

«И куда лезет, черт!» Однако надо было торопиться. Он закрыл затвор и начал потихоньку толкать ружье на место. Запрятал почти все, как вдруг распахнулась дверь и прямо перед Димкой очутилось удивленное и рассерженное лицо Головня.

– Ты что, собака, здесь делаешь?

– Ничего! – испуганно ответил Димка. – Я спал… – И незаметно двинул ногой в сено приклад винтовки. В тот же момент грохнул глухой, но сильный выстрел. Димка чуть не сшиб Головня с лестницы, бросился сверху прямо на землю и пустился через огороды. Перескочив через плетень возле дороги, он оступился в канаву и, когда вскочил, то почувствовал, как рассвирепевший Головень вцепился ему в рубаху.

«Убьет! – подумал Димка. – Ни мамки, никого – конец теперь». И, получив сильный тычок в спину, от которого черная полоса поползла по глазам, он упал на землю, приготовившись получить еще и еще.

Но… что-то застучало по дороге. Почему-то ослабла рука Головня. И кто-то крикнул гневно и повелительно:

– Не сметь!

Открыв глаза, Димка увидел сначала лошадиные ноги – целые заборы лошадиных ног.

Кто-то сильными руками поднял его за плечи и поставил на землю. Только теперь рассмотрел он окружавших его кавалеристов и всадника в черном костюме с красной звездой на груди, перед которым растерянно стоял Головень.

– Не сметь! – повторил незнакомец и, взглянув на заплаканное лицо Димки, добавил: – Не плачь, мальчуган, и не бойся. Больше он не тронет ни сейчас, ни после. – Кивнул одному головой и с отрядом умчался вперед.

Отстал один и спросил строго:

– Ты кто такой?

– Здешний, – хмуро ответил Головень.

– Почему не в армии?

– Год не вышел.

– Фамилию… На обратном пути проверим. – Ударил шпорами кавалерист, и прыгнула лошадь с места галопом.

И остался на дороге недоумевающий и не опомнившийся еще Димка. Посмотрел назад – нет никого. Посмотрел по сторонам – нет Головня. Посмотрел вперед и увидел, как чернеет точками и мчится, исчезая у закатистого горизонта, красный отряд.

2

Высохли на глазах слезы. Утихала понемногу боль. Но идти домой Димка боялся и решил обождать до ночи, когда улягутся все спать. Направился к речке. У берегов под кустами вода была темная и спокойная, посередке отсвечивала розоватым блеском и тихонько играла, перекатываясь через мелкое каменистое дно.

На том берегу, возле опушки Никольского леса, заблестел тускло огонек костра. Почему-то он показался Димке очень далеким и заманчиво загадочным. «Кто бы это? – подумал он. – Пастухи разве?.. А может, и бандиты! Ужин варят, картошку с салом или еще что-нибудь такое…» Ему здорово захотелось есть, и он пожалел искренне о том, что он не бандит тоже. В сумерках огонек разгорался все ярче и ярче, приветливо мигая издалека мальчугану. Но еще глубже хмурился, темнел в сумерках беспокойный никольский лес.

Спускаясь по тропке, Димка вдруг остановился, услышав что-то интересное. За поворотом, у берега, кто-то пел высоким переливающимся альтом, как-то странно, хотя и красиво разбивая слова:

 Та-ваа-рищи, тава-рищи, —Сказал он им в ответ, —Да здра-вству-ит Ра-сия!Да здра-вству-ит Совет! 

«А, чтоб тебе! Вот наяривает!» – с восхищением подумал Димка и бегом пустился вниз.

На берегу он увидал небольшого худенького мальчишку, валявшегося возле затасканной сумки. Заслышав шаги, тот оборвал песню и с опаской посмотрел на Димку:

– Ты чего?

– Ничего… Так!

– А-а! – протянул тот, по-видимому удовлетворенный ответом. – Драться, значит, не будешь?

– Чего-о?

– Драться, говорю… А то смотри! Я даром что маленький, а так отошью…

Димка вовсе и не собирался драться и спросил в свою очередь:

– Это ты пел?

– Я.

– А ты кто?

– Я – Жиган1   Жиган – вор, налетчик.

[Закрыть], – горделиво ответил тот. – Жиган из города… Прозвище у меня такое.

С размаху бросившись на землю, Димка заметил, как мальчишка испуганно отодвинулся.

– Барахло ты, а не жиган… Разве такие жиганы бывают?.. А вот песни поешь здорово.

– Я, брат, всякие знаю. На станциях по эшелонам завсегда пел. Все равно хоть красным, хоть петлюровцам, хоть кому… Ежели товарищам, скажем, – тогда «Алеша-ша» либо про буржуев. Белым, так тут надо другое: «Раньше были денежки, были и бумажки», «Погибла Расея», ну, а потом «Яблочко» – его, конечно, на обе стороны петь можно, слова только переставлять надо.

Помолчали.

– А ты зачем сюда пришел?

– Крестная у меня тут, бабка Онуфриха. Я думал хоть с месяц отожраться. Куды там! Чтоб, говорит, тебя через неделю, через две здесь не было!

– А потом куда?

– Куда-нибудь. Где лучше.

– А где?

– Где? Кабы знать, тогда что! Найти надо.

– Приходи утром на речку, Жиган. Раков по норьям ловить будем!

– Не соврешь? Обязательно приду! – весьма довольный, ответил тот.

Перескочив плетень, Димка пробрался на темный двор и заметил сидящую на крыльце мать.

Он подошел к ней и, потянувши за платок, сказал серьезно:

– Ты, мам, не ругайся… Я нарочно долго не шел, потому Головень меня здорово избил.

– Мало тебе! – ответила она, оборачиваясь. – Не так бы надо…

Но Димка слышит в ее словах и обиду, и горечь, и сожаление, но только не гнев.

– Мам, – говорит он, заглядывая ей в лицо, – я есть хочу. Как собака. И неужто ты мне ничего не оставила?..

…Пришел как-то на речку скучный-скучный Димка.

– Убежим, Жиган! – предложил он. – Закатимся куда-нибудь подальше отсюда, право!

– А тебя мать пустит?

– Ты дурак, Жиган! Когда убегают, то ни у кого не спрашивают. Головень злой, дерется. Из-за меня мамку и Топа гонит.

– Какого Топа?

– Братишку маленького. Топает он чудно, когда ходит, ну вот и прозвали. Да и так надоело все. Ну что дома?

– Убежим! – оживленно заговорил Жиган. – Мне что не бежать? Я хоть сейчас. По эшелонам собирать будем.

– Как собирать?

– А так: спою я что-нибудь, а потом скажу: «Всем товарищам нижайшее почтенье, чтобы был вам не фронт, а одно развлеченье. Получать хлеба по два фунта, табаку по осьмушке, не попадаться на дороге ни пулемету, ни пушке». Тут как начнут смеяться, снять шапку в сей же момент и сказать: «Граждане! Будьте добры, оплатите детский труд».

Димка подивился легкости и уверенности, с какой Жиган выбрасывал эти фразы, но такой способ существования ему не особенно понравился, и он сказал, что гораздо лучше бы вступить добровольцами в какой-нибудь отряд, организовать собственный или уйти в партизаны. Жиган не возражал, и даже наоборот, когда Димка благосклонно отозвался о красных, «потому что они за революцию», выяснилось, что Жиган служил уже у красных.

Димка посмотрел на него с удивлением и добавил, что ничего и у зеленых, «потому что гусей они едят много». Дополнительно тут же выяснилось, что Жиган бывал также у зеленых и регулярно получал свою порцию, по полгуся в день.

Димка проникся к нему уважением и сказал, что лучше всего, пожалуй, все-таки у коричневых. Но едва и тут начало что-то выясняться, Димка обругал Жигана хвастуном и треплом, ибо всякому было хорошо известно, что коричневый – один из тех немногих цветов, под которыми не собирались отряды ни у революции, ни у контрреволюции, ни у тех, кто между ними.

План побега разрабатывали долго и тщательно. Предложение Жигана утечь сейчас же, не заходя даже домой, было решительно отвергнуто.

– Перво-наперво хлеба надо хоть для начала захватить, – заявил Димка. – А то как из дома, так и по соседям. А потом спичек…

– Котелок бы хорошо. Картошки в поле нарыл – вот тебе и обед!

Димка вспомнил, что Головень принес с собой крепкий медный котелок. Бабка начистила его золой и, когда он заблестел, как праздничный самовар, спрятала в чулан.

– Заперто только, а ключ с собой носит.

– Ничего! – заявил Жиган. – Из-под всякого запора при случае можно, повадка только нужна.

Решили теперь же начать запасать провизию. Прятать Димка предложил в солому у сараев.

– Зачем у сараев? – возразил Жиган. – Можно еще куда-либо… А то рядом с мертвыми!

– А тебе что мертвые? – насмешливо спросил Димка.

В этот же день Димка притащил небольшой ломоть сала, а Жиган – тщательно завернутые в бумажку три спички.

– Нельзя помногу, – пояснил он. – У Онуфрихи всего две коробки, так надо, чтоб незаметно.

И с этой минуты побег был решен окончательно.

А везде беспокойно бурлила жизнь. Где-то недалеко проходил большой фронт. Еще ближе – несколько второстепенных, поменьше. А кругом красноармейцы гонялись за бандами, или банды за красноармейцами, или атаманы клочились меж собой. Крепок был атаман Козолуп. У него морщина поперек упрямого лба залегла изломом, а глаза из-под седоватых бровей посматривали тяжело. Угрюмый атаман! Хитер, как черт, атаман Левка. У него и конь смеется, оскаливая белые зубы, так же, как и он сам. Жох атаман! Но с тех пор как отбился он из-под начала Козолупа, сначала глухая, а потом и открытая вражда пошла между ними.

Написал Козолуп приказ поселянам: «Не давать Левке ни сала для людей, ни сена для коней, ни хат для ночлега».

Засмеялся Левка, написал другой.

Прочитали красные оба приказа. Написали третий: «Объявить Левку и Козолупа вне закона» – и все. А много им расписывать было некогда, потому что здорово гнулся у них главный фронт.

И пошло тут что-то такое, чего и не разберешь. Уж на что дед Захарий! На трех войнах был. А и то, когда садился на завалинке возле рыжей собачонки, которой пьяный петлюровец шашкой ухо отрубил, говорил:

– Ну и времечко!

Приехали сегодня зеленые, человек с двадцать. Заходили двое к Головню. Гоготали и пили чашками мутный крепкий самогон.

Димка смотрел с любопытством из калитки.

Когда Головень ушел, Димка, давно хотевший узнать вкус самогонки, слил остатки из чашек в одну.

– Димка, мне! – плаксиво захныкал Топ.

– Оставлю, оставлю!

Но едва он опрокинул чашку в рот, как, отчаянно отплевываясь, вылетел на двор. Возле сараев он застал Жигана.

– А я, брат, штуку знаю.

– Какую?

– У нас за хатой зеленые яму через дорогу роют, а черт ее знает зачем. Должно, чтоб никто не ездил.

– Как же можно не ездить? – с сомнением возразил Димка. – Тут не так что-то. И зеленые торчат и яму роют… Не иначе, как что-нибудь затевается.

Пошли осматривать свои запасы. Их было еще немного: два куска сала, кусок вареного мяса и с десяток спичек.

В тот вечер солнце огромным красноватым кругом повисло над горизонтом у надеждинских полей и заходило понемногу, не торопясь, точно любуясь широким покоем отдыхающей земли.

Далеко, в Ольховке, приткнувшейся к опушке никольского леса, ударил несколько раз колокол. Но не тревожным набатом, а так просто, мягко-мягко. И когда густые, дрожащие звуки мимо соломенных крыш дошли до уха старого деда Захария, подивился он немного давно не слыханному спокойному звону и, перекрестившись неторопливо, крепко сел на свое место, возле покривившегося крылечка. А когда сел, тогда подумал: «Какой же это праздник завтра будет?» И так прикидывал и этак – ничего не выходит. Потому престольный в Ольховке уже прошел, а Спасу еще рано. И спросил Захарий, постучавши палкой в окошко, у выглянувшей оттуда старухи:

– Горпина, а Горпина, или у нас завтра воскресенье будет?

– Что ты, старый! – недовольно ответила перепачканная в муке Горпина. – Разве же после среды воскресенье бывает?

– О то ж и я так думаю…

И усомнился дед Захарий, не напрасно ли он крест на голову положил и не худой ли какой это звон.

Набежал ветерок, колыхнул чуть седую бороду. И увидел дед Захарий, как высунулись чего-то любопытные бабы из окошек, выкатились ребятишки из-за ворот, а с поля донесся какой-то протяжный, странный звук, как будто заревел бык либо корова в стаде, только еще резче и дольше.

Уо-уу-ууу…

А потом вдруг как хрястнуло по воздуху, как забухали подле поскотины выстрелы… Захлопнулись разом окошки, исчезли с улиц ребятишки. И не мог только встать и сдвинуться напуганный старик, пока не закричала на него Горпина:

– Ты тюпайся швидче, старый дурак! Или ты не видишь, что такое начинается?

А в это время у Димки колотилось сердце такими же неровными, как выстрелы, ударами, и хотелось ему выбежать на улицу узнать, что там такое. Было ему страшно, потому что побледнела мать и сказала не своим, тихим, голосом:

– Ляг… ляг на пол, Димушка. Господи, только бы из орудиев не начали!

У Топа глаза сделались большие-большие, и он застыл на полу, приткнувши голову к ножке стола. Но лежать ему было неудобно, и он сказал плаксиво:

– Мам, я не хочу на полу, я на печку лучше.

– Лежи, лежи! Вот придет гайдамак… он тебе!

В эту минуту что-то особенно здорово грохнуло, так что зазвенели стекла окошек, и показалось Димке, что дрогнула земля. «Бомбы бросают!» – подумал он и услышал, как мимо потемневших окон с топотом и криками пронеслось несколько человек.

Все стихло. Прошло еще с полчаса. Кто-то застучал в сенцах, изругался, наткнувшись на пустое ведро. Распахнулась дверь, и в хату вошел вооруженный Головень.

Он был чем-то сильно разозлен, потому что, выпивши залпом ковш воды, оттолкнул сердито винтовку в угол и сказал с нескрываемой досадой:

– Ах, чтоб ему!..

Утром встретились ребята рано.

– Жиган! – спросил Димка. – Ты не знаешь, отчего вчера… С кем это?

У Жигана юркие глаза блеснули самодовольно. И он ответил важно:

– О, брат! Было у нас вчера дело…

– Ты не ври только! Я ведь видел, как ты сразу тоже за огороды припустился.

– А почем ты знаешь? Может, я кругом! – обиделся Жиган.

Димка сильно усомнился в этом, но перебивать не стал.

– Машина вчера езжала, а ей в Ольховке починка была. Она только оттуда, а Гаврила-дьякон в колокол: бум!.. – сигнал, значит.

– Ну?

– Ну вот и ну… Подъехала к деревне, а по ней из ружей. Она было назад, глядь – ограда уже заперта.

– И поймали кого?

– Нет… Оттуда такую стрельбу подняли, что и не подступиться… А потом видят – дело плохо, и врассыпную… Тут их и постреляли. А один убег. Бомбу бросил ря-адышком, у Онуфрихиной хаты все стекла полопались. По нем из ружей кроют, за ним гонятся, а он через плетень, через огороды, да и утек.

– А машина?

– Машина и сейчас тут… только негодная, потому что, как убегать, один гранатой запустил. Всю искорежил… Я уж бегал… Федька Марьин допрежь меня еще поспел. Гудок стащил. Нажмешь резину, а он как завоет!

Весь день только и было разговоров, что о вчерашнем происшествии. Зеленые ускакали еще ночью. И осталась снова без власти маленькая деревушка.

Между тем приготовления к побегу подходили к концу.

Оставалось теперь стащить котелок, что и решено было сделать завтра вечером при помощи длинной палки с насаженным гвоздем через маленькое окошко, выходящее в огород.

Жиган пошел обедать. Димке не сиделось, и он отправился ожидать его к сараям.

Завалился было сразу на солому и начал баловаться, защищаясь от яростно атакующего его Шмеля, но вскоре привстал, немного встревоженный. Ему показалось, что снопы разбросаны как-то не так, не по-обыкновенному. «Неужели из ребят кто-нибудь лазил? Вот черти!» И он подошел, чтобы проверить, не открыл ли кто место, где спрятана провизия. Пошарил рукой – нет, тут! Вытащил сало, спички, хлеб. Полез за мясом – нет!

– Ах, черти! – выругался он. – Это не иначе, как Жиган сожрал. Если бы кто из ребят, так тот уж все сразу бы.

Вскоре показался и Жиган. Он только что пообедал, а потому был в самом хорошем настроении и подходил, беспечно насвистывая.

– Ты мясо ел? – спросил Димка, уставившись на него сердито.

– Ел! – ответил тот. – Вку-усно…

– Вкусно! – напустился на него разозленный Димка. – А тебе кто позволил? А где такой уговор был? А на дорогу что?.. Вот я тебя тресну по башке, тогда будет вкусно!..

Жиган опешил.

– Так это же я дома за обедом. Онуфриха раздобрилась, кусок из щей вынула, здоро-овый!

– А отсюда кто взял?

– И не знаю вовсе.

– Побожись.

– Ей-богу! Вот чтоб мне провалиться сей же секунд, ежели брал.

Но потому ли, что Жиган не провалился «сей же секунд», или потому, что отрицал обвинение с необыкновенной горячностью, только Димка решил, что в виде исключения на этот раз он не врет.

И, глазами скользнув на солому, Димка позвал Шмеля, протягивая руку к хворостине:

– Шмель, а ну поди сюда, дрянь ты этакий! Поди сюда, собачий сын!

Но Шмель не любил, когда с ним так разговаривали. И, бросив теребить жгут, опустив хвост, он сразу же направился в сторону.

– Он сожрал, – с негодованием подтвердил Жиган. – Чтоб ему лопнуть было. И кусок-то какой жи-ирный!

Перепрятали все повыше, заложили доской и привалили кирпич.

Потом лежали долго, рисуя заманчивые картины будущей жизни.

– В лесу ночевать возле костра… хорошо!

– Темно ночью только, – с сожалением заметил Жиган.

– А что темно? У нас ружья будут, мы и сами…

– Вот, если поубивают… – начал опять Жиган и добавил серьезно: – Я, брат, не люблю, чтоб меня убивали.

– Я тоже, – сознался Димка. – А то что в яме-то… вон как эти, – и он кивнул головой туда, где покривившийся крест чуть-чуть вырисовывался из-за густых сумерек.

При этом напоминании Жиган съежился и почувствовал, что в вечернем воздухе вроде как бы стало прохладнее. Но, желая показаться молодцом, он ответил равнодушно:

– Да, брат… А у нас была один раз штука…

И оборвался, потому что Шмель, улегшийся под боком Димки, поднял голову, насторожил почему-то уши и заворчал предостерегающе и сердито.

– Ты что? Что ты, Шмелик? – с тревогой спросил его Димка и погладил по голове.

Шмель замолчал и снова положил голову между лап.

– Крысу чует, – шепотом проговорил Жиган и, притворно зевнув, добавил: – Домой надо идти, Димка.

– Сейчас. А какая у вас была штука?

Но Жигану стало уже не до штуки, и, кроме того, то, что он собирался соврать, вылетело у него из головы.

– Пойдем, – согласился Димка, обрадовавшийся, что Жиган не вздумал продолжать рассказ.

Встали.

Шмель поднялся тоже, но не пошел сразу, а остановился возле соломы и заворчал тревожно снова, как будто дразнил его кто из темноты.

– Крыс чует! – повторил теперь Димка.

– Крыс? – каким-то упавшим голосом ответил Жиган. – А только почему же это он раньше их не чуял? – И добавил негромко: – Холодно что-то. Давай побежим, Димка! А большевик тот, что убег, где-либо подле деревни недалеко.

– Откуда ты знаешь?

– Так, думаю! Посылала меня сейчас Онуфриха к Горпине, чтобы взять взаймы полчашки соли. А у нее в тот день рубаха с плетня пропала. Я пришел, слышу из сенец ругается кто-то: «И бросил, говорит, какой-то рубаху под жерди. Пес его знает, или собак резал! Мы ж с Егорихой смотрим: она порвана, и кабы немного, а то вся как есть». А дед Захарий слушал-слушал, да и говорит: «О, Горпина…» Тут Жиган многозначительно остановился, посматривая на Димку, и, только когда тот нетерпеливо занукал, начал снова:

– А дед Захарий и говорит: «О, Горпина, ты спрячь лучше язык подальше». Тут я вошел в хату. Гляжу, а на лавке рубашка лежит, порванная и вся в крови. И как увидала меня, села на нее Горпина сей же секунд и велит: «Подай ему, старый, с полчашки», а сама не поднимается. А мне что, я и так видел. Так вот, думаю, это большевика пулей подшибло.

Помолчали, обдумывая неожиданно подслушанную новость. У одного глаза прищурились, уставившись неподвижно и серьезно. У другого забегали и заблестели юрко.

И сказал Димка:

– Вот что, Жиган, молчи лучше и ты. Много и так поубивали красных у нас возле деревни, и всё поодиночке.

Назавтра утром был назначен побег. Весь день провел Димка сам не свой. Разбил нечаянно чашку, наступил на хвост Шмелю и чуть не вышиб кринку кислого молока из рук входящей бабки, за что и получил здоровую оплеуху от Головня.

А время шло. Час за часом прошел полдень, обед, наступил вечер.

Спрятались в огороде, за бузиной у плетня, и стали выжидать.

Засели они рановато, и долго еще через двор проходили то один, то другой. Наконец пришел Головень, позвала Топа мать. И прокричала с крыльца:

– Димка! Диму-ушка! Где ты, паршивец, делся?

«Ужинать!» – решил он, но откликнуться, конечно, и не подумал. Мать постояла-постояла и ушла.

Подождали. Крадучись вышли. Возле стенки чулана остановились. Окошко было высоко. Димка согнулся, упершись руками в колени. Жиган забрался к нему на спину и осторожно просунулся в окошко.

– Скорей, ты! У меня спина не каменная.

– Темно очень, – шепотом ответил Жиган. С трудом зацепив котелок, он потащил его к себе и спрыгнул. – Есть!

– Жиган, – спросил Димка, – а колбасу где ты взял?

– Там висела ря-адышком. Бежим скорей!

Проворно юркнули в сторону, но за плетнем вспомнили, что забыли палку с крюком у стенки. Димка – назад. Схватил и вдруг увидел, что в дыру плетня просунул голову и любопытно смотрит на него Топ.

Димка, с палкой и с колбасой, так растерялся, что опомнился только тогда, когда Топ спросил его:

– Ты зачем койбасу стащил?

– Это не стащил, Топ. Это надо, – поспешно ответил Димка. – Воробушков кормить. Ты любишь, Топ, воробушков? Чирик-чирик!.. Ты не говори только. Не скажешь? Я тебе гвоздь завтра дам хоро-оший!

– Воробушков? – серьезно спросил Топ.

– Да-да! Вот ей-богу!.. У них нет… Бе-едные!

iknigi.net

О гайдаре написаны книги, статьи, рассказы, воспоминания, но и много книг самого писателя

Аркадий Петрович Гайдар

О Гайдаре написаны книги, статьи, рассказы, воспоминания, но и много книг самого писателя.

Сегодня мы поговорим о самом Гайдаре – писателе, большевике, бойце и гражданине Гайдаре.

Вспомним его рассказы и повести, проведем викторину.

Аркадий Голиков – имя родительское.

Аркадий Гайдар – псевдоним, чужое.

Жизнь Гайдара и его книги слились воедино и стали примером горячей, преданной любви к прекрасной земле, которую мы называем Родиной.

Слово «гайдар» Аркадий Голиков впервые услышал в сибирском крае.

Аркадия спрашивают: «Скажите, Аркадий Петрович, вот у вас прекрасная русская фамилия – Голиков. Почему вы не захотели этой фамилией подписывать свои книги? И видим такой звучный литературный псевдоним – Гайдар?

- Значит интересуетесь моим псевдонимом? Что же могу ответить:

«…Это было в гражданскую войну. Гонялись мы за белогвардейцами, за бандой Соловьева. Нам крепко помогли монголы (хакасы – так их называл Аркадий Голиков). Я дружил с ними, оружие им дарил, лимонки. И частенько, бывало, бежит навстречу монгол и кричит: «Гайдар! Гайдар!». Просит остановиться и что – то сказать о бандах или на обед зовут. «Гайдар, где Гайдар?».

А Гайдар по-русски, как мне перевели с монгольского, означает «всадник, скачущий впереди». Так меня потом наши бойцы стали называть».

Сибиряки радовались, что мы по праву можем считать Аркадия – Сибирским Гайдаром. Львов и Арзамас – это родина аркадия Голикова, Сибирь, Ужур – это родина Аркадия Гайдара.

Детство А.П. Гайдара – Аркадия Голикова.

Аркадий родился 21 января в 1904 году в городе Львове курской губернии. Отец – сельский учитель, член КПСС. Мать – учительница, окончила акушерские курсы. (показать город Арзамас)

В Арзамас Голиковы переехали из Нижнего Новгорода в 1912 году, сменив до этого несколько мест. В Арзамасе семья Голиковых обосновалась прочно, нравился город, новые знакомые, работа.

Показ домика.

В маленьком деревянном домике на бывшей Новоплотинной улице, который снимали Голиковы, прошло короткое беспокойное детство Аркадия.

Друг детства Аркадия Александра Ивановна Бабайкина вспоминала: «Я хорошо помню Аркадия. Это был рослый белокурый мальчик с большими голубыми глазами.

(показать фото)

Никто лучше его не мог укрыться при игре в прятки; дальше бросать мяч при игре в лапту. Если мяч летел на крышу, то он первый лез за ним».

Показ гостиной, уголок Аркадия.

Сестра Аркаши Наталья Полякова (Голикова) рассказывает: «Родители не очень стесняли нас в наших детских играх. Нам разрешалось перевернуть хоть все в доме вверх дном, но при условии, чтобы мы сами за собой убрали, и это условие выполнялось нами как закон».

Особенно охотно он играл в «Дальние страны». По-разному проходила эта игра, придуманная им самим.

Фото спектакля «Среди цветов».

Однажды, как вспоминает соучастница многих выдумок Аркадия Нина Николаевна Похвалинская: «Он даже пострадал за свои «дальние страны». В тот день играли ребята во дворе, воображая себя индейцами. Вождем одного из племени был Аркаша. Ему нужно было сделать головной убор с цветными перьями. Он поймал рыжего петуха, который принадлежал соседке, выдрал их хвоста несколько перьев и воткнул в убор. Все ребята завидовали «вождю краснокожих», но только до вечера, пока не вернулась с работы хозяйка рыжего петуха. Она догадалась, кто мог это сделать, и закатила в доме Голиковых большой скандал».

(Показать Сорокинский пруд)

На снимке один из арзамасских прудов, арзамасцы называют его Гайдаровским. Он расположен на улице Горького (бывшая Новоплотинная).

Самыми яркими незабываемыми эпизодами в его коротком детстве остались «морские сражения» на Сорокинском пруду. Эта настоящая борьба с неприятелем проходила шумно и интересно на плотах. Это сражение описано в кн. «Школа». «Отважные капитаны» не подозревали, что через 2-3 года им придется участвовать в настоящих сражениях, кровопролитных революционных битвах.

(Показ реального училища)

В 1914 году Аркадий Голиков. После окончания частноприготовительной школы, поступает в первый класс реального училища. Учился Голиков. Как сам впоследствии он отметил «неплохо». Особенно Аркаше нравились уроки русского языка и литературы, которые вел любимый учитель Николай Николаевич Соколов. (В повести «Школа» он выведен под именем Галка).

Сочинения Аркадия учитель хвалил, читал их вслух, часто помещал письменные работы в рукописном журнале. В ученические годы Голиков увлекался стихами, свои стихи декламировал в классе, выступал на вечерах, помещал в школьной газете.

Портрет Голикова.

Книги он полюбил очень рано: еще до школы часто ходил вместе с мамой в общественную библиотеку, но устраивался в уголок читального зала, подолгу перелистывая журналы и книжки. Папа дома часто рассказывал детям что-нибудь из жизни и обычаях других народов. Дети, а их было четверо, декламировали стихи, пели песни, показывали свои спектакли.

Показать фото с. 12

Когда началась вторая мировая война, Аркадию было 10 лет. Сам Аркадий писал: «Обыкновенная биография в необыкновенное время».

«Я только поступил в первый класс реального училища. Через месяц я сбежал пешком к отцу на фронт. На фронт я, конечно, не попал и был задержан на станции Кудьма возле Нижнего Новгорода.

Когда меня, усталого и голодного, задержали, то я и сам был рад. Потому что на фронт мне уже не хотелось, я сильно хотел домой, но самому вернуться было стыдно».

В конце 1918-го года, когда ему было 14 лет, он ушел в Красную Армию. А в15 лет командовал 6-ой ротой 2-го полка, в 17 – полком.

Показ 20-21-23

«Я был тогда очень молод, командовал, конечно, не как Чапаев. И то у меня не так, и это не эдак. Но всему учился на ходу».

Родные края и творчество А.П. Гайдара.

Аркадий Петрович очень любил Арзамас и часто приезжал сюда.

Едет в Арзамас к отцу. Тогда и начал писать Гайдар свою первую повесть «В дни поражений и побед», а в 1925 году в Ленинграде (Санкт - Петербурге) повесть была напечатана. В ней описаны события гражданской войны.

В 1928 году Аркадий снова едет в Арзамас. Здесь, в Арзамасе, у него зародилась мысль написать книгу о коммунистах, которые вывели его на большую дорогу жизни. Книга называется «Школа».

Конец 1934 года. Снова любимые края! Это был последний приезд Гайдара в родной город. На этот раз он пишет книгу о хорошей жизни. Так появилась «Голубая чашка».

Большинство своих произведений писал Гайдар для юных читателей. Он очень любил детей, вместе с ними устраивал игры, в которых сам принимал участие. Часто детям рассказывал эпизоды из своей жизни, читал главы из новых книг.

Гайдар и Великая Отечественная война.

22 июня 1941 года Гайдар в числе первых добровольцев уходит на фронт. Но и здесь он не расстается с блокнотом. В своих очерках рассказывает о боевых действиях солдат. Он оказался в Киеве, когда город уже был окружен. Ему как корреспонденту «Комсомольской правды» предложили покинуть осажденный город. Аркадий Петрович отказался. С группой товарищей Гайдар выходил из окружения, смерть ходила рядом, но Аркадий не унывал и подбадривал друзей. Близ деревни Лепляво отряд встретился с партизанским отрядом. Отряд небольшой, Гайдар решил остаться в партизанском отряде пулеметчиком. Немцы снова выследили партизан. Силы неравные. Нужно отходить, решили разделиться на две группы. Аркадий Гайдар прикрывал отступающих партизан. Им удалось почти всем выйти из окружения. Что делать дальше? Куда идти? Решили провести разведку. В разведку вызвался Гайдар. С четырьмя товарищами прошли деревню спокойно, а потом шли вдоль железной дороги. Гайдар шел впереди. Он поднялся на насыпь и вдруг увидел подводы. «Фашисты!» - мелькнуло у него в голове. Надо сообщить товарищам о грозящей беде. Как быть? Гайдар громко крикнул: «В атаку! Бей гадов!». Это был последний призыв в его жизни. Он упал на насыпь, чтобы уже никогда не подняться, фашистская пуля угодила ему в самое сердце. Так погиб на украинской земле большой русский человек, писатель и воин, пулеметчик партизанского отряда Аркадий Голиков, Аркадий Гайдар. Его могила находится на высоком берегу Днепра …

Погиб он где-то под Леплявою,

Как партизан в тылу врагов,

И осенней вечной славою

Спит у днепровских берегов.

(С.И. Маршак)

Ребята, Аркадий Петрович Гайдар, любимый детский писатель, погиб в бою с фашистами в 1941 году, отдав свою за свободу и независимость Родины. Вам известны такие замечательные его книги как «Тимур и его команда», «Р.В.С.», «Чук и Гек», «Школа», «Судьба барабанщика», «Голубая чашка», «Военная тайна» и другие.

«Всадник, скачущий впереди».

По гайдаровским местам в Арзамасе.

Арзамасские годы детства остались для Гайдара светлой и дорогой сердцу памятью. От того как тепло об Арзамасе в повести «Школа» писал: «Городок наш Арзамас был тихий, весь в садах, огороженных ветхими заборами. В тех садах росло великое множество «родительской вишни, терновника и красных пионов».

(показать Арзамас с.2)

У каждого города своя судьба, свое прошлое. Своеобразен и старый Арзамас. Одной из важнейших достопримечательностей библиографии стала тесная связь с историей русского искусства и литературы, принесшая Арзамасу всероссийскую известность.

В Арзамасе бывали многие писатели и поэты, например Тургенев, Жуковский, Блудов и другие. Не раз останавливался в Арзамасе Пушкин А.С., приезжая в свое родное село Болдино. С Арзамасом связаны имена писателей Чернышевского, Маяковского, Паустовского и других, но все же наибольшую известность получил он благодаря Аркадию Петровичу Гайдару. Арзамас он считал второй Родиной. Нас не удивляло, когда письма, на конвертах которых детской рукой выведено вместо адреса «Город Гайдара» - приходили безошибочно в Арзамас.

В Арзамасе много мест связано с именем Гайдара.

Посмотрим их. С.18.

Педагогический институт, названный именем Гайдара. При входе в институт установлен бюст Аркадию Петровичу (1966 г.). В этом здании в 1918 году находился штаб Восточного фронта.

В этом домике жила семья Голиковых. Сейчас здесь находится мемориальный музей в честь его имени. С.15

Этот дом находился на противоположной стороне на месте, где сейчас «Темп-Авиа».

С.10. Аркадий учился в реальном училище в 1914-1918 гг. Сейчас в этом здании находится администрация города Арзамаса.

С.26. Арзамасский дворец пионеров построен на средства, собранные молодежью. Дворец носит имя А.П. Гайдара.

Все школьники города и района хранят память об Аркадии Гайдаре. Из металла, собранного школьниками в 19.. году, построили тепловоз и назвали «Аркадий Гайдар».

В Арзамасе парк культуры и отдыха назван именем А.П. Гайдара. В парке поставлен памятник Гайдару. Здесь часто школьники проводят свои праздники. С.32-33, 28-29.

Перед вами музей имени Гайдара. Он хранит материал о Гайдаре, где экспозиции рассказывают о его жизни, его книги учат правде, справедливости, жизни. С.34-35.

В Арзамасе все живет и дышит Гайдаром. В педагогическом институте развернута работа по изучению творчества, наследия писателя.

В театре ставятся пьесы по произведениям Гайдара. В школах изучаются книги и проводятся мероприятия, посвященные Гайдару. На стадионах и в залах оспаривают учрежденные в честь него призы.

Книга «Тимур и его команда» позвала детей на добрые дела. Тимуровское движение продолжается. С. 30-31.

  • Юные тимуровцы берут лидерство над этим домом.
  • Тимуровское движение развернулось по всей стране.
  • Символическое вручение гайдаровским героям Главному Тимуру города пакет с заданием «начать сбор средств на строительство музея Гайдара».
(А гайдаровский герой – выездновец Саша Андронов, тимуровец).

У вас тоже есть тимуровцы, помогающие престарелым. Кто?

Гайдар до сих пор продолжает жить в нашей памяти.

Это библиотека имени. Дети в читальном зале изучают произведения.

Гайдар знал какие струны в душе надо затронуть, чтобы мобилизовать ребенка на благородные дела. Он верил в силы растущего человека, а дети ценили это доверие.

Фашистская пуля оборвала жизнь Гайдара, но она не смогла зачеркнуть то, что сделал этот человек для своей страны. Его книги воспитывают детей, учат беречь Родину.

Гайдар погиб, но оружие свое не выпустил из рук. Его оружие – это его книги. Читайте их и учитесь у них жить, трудиться, быть полезным Родине, своему народу.

l.120-bal.ru