Георгий Николаевич Владимов Генерал и его армия. Генерал книга


Книга, Василий Иванович — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Васи́лий Ива́нович Кни́га (13 января 1883 — 19 мая 1961) — советский военачальник, генерал-майор (1940), активный участник Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войн.

Биография

Родился в селе Митрофановское (ныне Апанасенковское) Новогригорьевского уезда Ставропольской губернии, ныне Апанасенковского района Ставропольского края в бедной крестьянской семье. С 12 лет батрачил, был чабаном.

Служба в царской армии

В 1905—1908 годах проходил действительную военную службу. Окончил полковую учебную команду, младший унтер-офицер, затем фельдфебель. По окончании службы вернулся в родное село, занимался крестьянским трудом. Участник Первой мировой войны: с 1914 года — в 268-м Грозненском пехотном полку 66-й пехотной дивизии Кавказского фронта. За боевые отличия награждён Георгиевскими крестами всех четырёх степеней, золотым бельгийским крестом и медалями. Стал первым полным кавалером солдатского Георгиевского креста на Кавказском фронте. Вместе с Козьмой Крючковым был на приёме у Николая II. В 1916 году окончил школу прапорщиков[1], затем проходил службу в 112-м пехотном полку. После Февральской революции был избран командиром батальона этого полка.

Гражданская война

В гражданскую войну — один из организаторов краснопартизанских отрядов на Ставрополье вместе с И. Р. Апанасенко, В. С. Голубовским, П. М. Ипатовым, К. А. Труновым и другими. В Красной армии с 1918 года. Командовал 4-м Ставропольским и 31-м кавалерийскими полками 1-й Ставропольской кавалерийской дивизии, 1-й кавалерийской бригадой 6-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии.

В 1919 году принят в РКП(б).

Во время перехода с Польского на Южный фронт в 1-й Конной армии и особенно в 6-й кавалерийской дивизии под влиянием неудачного исхода Польской кампании, не изжитого «духа партизанщины», плохого снабжения, а также общей обстановки на Украине, где был довольно распространён бандитизм, сильно снизилась дисциплина. Бойцами дивизии был совершён ряд еврейских погромов; комиссар дивизии Г. Г. Шепелев, пытавшийся навести порядок, был убит[2]. Усилиями К. Е. Ворошилова и С. М. Будённого дисциплина была восстановлена, зачинщики были расстреляны. Однако начдив Апанасенко и Книга, бригада которого приняла наиболее активное участие в беспорядках, предпринявшие недостаточно усилий для поддержания порядка в частях, были отстранены от своих должностей.

Служба в Красной Армии после окончания Гражданской войны

В 1924 году окончил Высшие Академические курсы в Москве, в 1928 году – политические курсы, в 1929 году – Высшие кавалерийские курсы в городе Новочеркасске, в 1933 году - Военную Академию им. Фрунзе. [3] С 1933 года командовал 2-й горной кавалерийской дивизией. Был делегатом XVIII съезда ВКП(б)[4].

Великая Отечественная война

Во время Великой Отечественной войны — командир 72-й кавалерийской дивизии Крымского фронта. Писатель Лев Разгон (во время войны находился в заключении) в своей книге «Непридуманное» (1989) утверждает, что Книга якобы бросил дивизию в атаку на вражеские танки[5]:

Во время знаменито-несчастной операции на Крымском полуострове Книге поручили командовать конницей, которой зачем-то согнали туда видимо-невидимо. Обрадованные немцы двинули на наши конные дивизии танки. Василий Иванович — как это он делал раньше — построил свою армию в ранжир , выехал вперед, скомандовал «Шашки вон!» и кинулся на танки… Его — легкораненого — удалось вывезти на «кукурузнике». А конница вся полегла под гусеницами немецких танков. После этого было приказано самим Верховным — Книгу близко к фронту не подпускать.

Кандидат военных наук В. Н. Киселёв и кандидат исторических наук Б. И. Невзоров в статье «Выдуманное в „Непридуманном“» отвергают эту версию, как не подтверждённую архивными документами[6]. Они отмечают, что Книга командовал не армией, а кавалерийской дивизией; 22-я танковая дивизия, которая являлась единственным танковым соединением 11-й немецкой армии и которой принадлежала решающая роль в наступлении, наносила удар в северном направлении с целью отрезать советские войска, в то время как 72-я кавалерийская дивизия находилась в резерве фронта несколько западнее Турецкого вала, а затем вела сдерживающие оборонительные бои на южном участке фронта; несмотря на понесённые потери, дивизия Книги осталась одним из немногих соединений Крымского фронта, до конца сохранивших боеспособность; В. И. Книга, был ранен «не легко, а так, что лечение в госпитале потребовало более четырёх месяцев».

После излечения — заместитель инспектора кавалерии Северной группы войск Закавказского фронта. В октябре 1942 года, выполняя задание командования по организации обороны Моздока, был тяжело ранен. С июля 1943 года командовал 6-й запасной кавалерийской бригадой, готовил пополнение для фронта.

С декабря 1945 года — в отставке. Жил в Ставрополе. Умер 19 мая 1961 года. Похоронен на Даниловском кладбище.

Награды

См. также

Увековечение памяти

  • Село Октябрьское (до 1935 — Кубурла, Предтеченское) Ипатовского района Ставропольского края в 1935—1957 годах называлось Книгино.
  • В г.Тимашевске Краснодарского края в честь генерала Книги названа улица.
  • В селе Апанасенковском (Митрофановское) в Ставропольском крае, в котором родился Василий Иванович, в честь генерала названа улица.
  • В с. Северном Александровского района Ставропольского края в 60-х гг. в его честь названа улица.

Напишите отзыв о статье "Книга, Василий Иванович"

Литература

  • Афремова О. А. Генерал Книга: Художественно-документальная повесть. — Ставрополь: Кн. изд-во, 1985. — 224 с. — (Замечательные люди Ставрополья). — 10 000 экз.
  • Командный и начальствующий состав Красной Армии в 1940-1941 гг.: Структура и кадры центрального аппарата НКО СССР, военных округов и общевойсковых армий: Документы и материалы / Под ред. В. Н. Кузеленкова. — М.-СПб.: Летний сад, 2005. — С. 154. — 1000 экз. — ISBN 5-94381-137-0.
  • Коллектив авторов. Великая Отечественная: Комдивы. Военный биографический словарь. — М.: Кучково поле, 2011. — Т. 1. — 736 с. — 200 экз. — ISBN 978-5-9950-0189-8.

Примечания

  1. ↑ [www.divmyzei.narod.ru/kniga.htm Наша малая родина: В. И. Книга]. Музей истории и экологии Апанасенковья. Проверено 14 декабря 2011. [www.webcitation.org/667oGq6NI Архивировано из первоисточника 13 марта 2012].
  2. ↑ Будённый С. М. [militera.lib.ru/memo/russian/budenny_sm/3_02.html Пройдённый путь. Книга вторая.] — М.: Воениздат, 1965.
  3. ↑ Владимир Пузиков: Василий Иванович Книга в Отечественной войне
  4. ↑ [www.knowbysight.info/2_KPSS/07901.asp Список делегатов XVIII съезда ВКП(б)]
  5. ↑ Разгон Л. Э. [www.zakharov.ru/index2.php?option=com_books&task=show_viderjka&id=333&no_html=1&width=640&height=400 Непридуманное : Повесть в рассказах]. — М. : Слово, 1990
  6. ↑ Киселёв В. Н., Невзоров Б. И. Выдуманное в «Непридуманном» // Военно-исторический журнал. — 1989. — № 11
  7. ↑ [podvignaroda.mil.ru/filter/filterimage?path=TV/001/033-0744809-0011%2B013-0011/00000006.jpg&id=80676035&id=80676035&id1=dc08940fc64427f5d98b000c61a8bd19 Указ Президиума Верховного Совета СССР от 30 мая 1951]. ОБД «Подвиг Народа». Проверено 17 марта 2012. [www.webcitation.org/68DLKBogS Архивировано из первоисточника 6 июня 2012].

Ссылки

  • [www.stavlib.org.ru/chrono/694 Памятные даты по Ставропольскому краю]

Отрывок, характеризующий Книга, Василий Иванович

– Да, Савельич велит. – Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели. – Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи. – Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья. Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось. – Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья. Пьер засмеялся. – Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе. Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ. – Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните? Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях. Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления. Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом: – Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги… Пьер покраснел и замялся. – Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня. – Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее. Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтобы он ничего не пропускал. Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился. – Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека – дурачка. – Нет, нет, говорите, – сказала Наташа. – Он где же? – Его убили почти при мне. – И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть. Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда их еще не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того чтобы обогатить свой ум и при случае пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера. Княжна Марья понимала рассказ, сочувствовала ему, но она теперь видела другое, что поглощало все ее внимание; она видела возможность любви и счастия между Наташей и Пьером. И в первый раз пришедшая ей эта мысль наполняла ее душу радостию. Было три часа ночи. Официанты с грустными и строгими лицами приходили переменять свечи, но никто не замечал их. Пьер кончил свой рассказ. Наташа блестящими, оживленными глазами продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, что он не высказал, может быть. Пьер в стыдливом и счастливом смущении изредка взглядывал на нее и придумывал, что бы сказать теперь, чтобы перевести разговор на другой предмет. Княжна Марья молчала. Никому в голову не приходило, что три часа ночи и что пора спать. – Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, – сказал он, обращаясь к Наташе. – Да, да, – сказала она, отвечая на совсем другое, – и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала. Пьер внимательно посмотрел на нее. – Да, и больше ничего, – подтвердила Наташа. – Неправда, неправда, – закричал Пьер. – Я не виноват, что я жив и хочу жить; и вы тоже. Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала. – Что ты, Наташа? – сказала княжна Марья. – Ничего, ничего. – Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. – Прощайте, пора спать. Пьер встал и простился.

Княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер. Княжна Марья не говорила своего мнения о Пьере. Наташа тоже не говорила о нем. – Ну, прощай, Мари, – сказала Наташа. – Знаешь, я часто боюсь, что мы не говорим о нем (князе Андрее), как будто мы боимся унизить наше чувство, и забываем. Княжна Марья тяжело вздохнула и этим вздохом признала справедливость слов Наташи; но словами она не согласилась с ней. – Разве можно забыть? – сказала она. – Мне так хорошо было нынче рассказать все; и тяжело, и больно, и хорошо. Очень хорошо, – сказала Наташа, – я уверена, что он точно любил его. От этого я рассказала ему… ничего, что я рассказала ему? – вдруг покраснев, спросила она. – Пьеру? О нет! Какой он прекрасный, – сказала княжна Марья. – Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда? – Да, – сказала княжна Марья, – он много выиграл. – И сюртучок коротенький, и стриженые волосы; точно, ну точно из бани… папа, бывало… – Я понимаю, что он (князь Андрей) никого так не любил, как его, – сказала княжна Марья. – Да, и он особенный от него. Говорят, что дружны мужчины, когда совсем особенные. Должно быть, это правда. Правда, он совсем на него не похож ничем? – Да, и чудесный. – Ну, прощай, – отвечала Наташа. И та же шаловливая улыбка, как бы забывшись, долго оставалась на ее лице.

Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что то трудное, вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь. Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он все ходил по комнате. «Ну что ж делать. Уж если нельзя без этого! Что ж делать! Значит, так надо», – сказал он себе и, поспешно раздевшись, лег в постель, счастливый и взволнованный, но без сомнений и нерешительностей. «Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье, – надо сделать все для того, чтобы быть с ней мужем и женой», – сказал он себе. Пьер еще за несколько дней перед этим назначил в пятницу день своего отъезда в Петербург. Когда он проснулся, в четверг, Савельич пришел к нему за приказаниями об укладке вещей в дорогу. «Как в Петербург? Что такое Петербург? Кто в Петербурге? – невольно, хотя и про себя, спросил он. – Да, что то такое давно, давно, еще прежде, чем это случилось, я зачем то собирался ехать в Петербург, – вспомнил он. – Отчего же? я и поеду, может быть. Какой он добрый, внимательный, как все помнит! – подумал он, глядя на старое лицо Савельича. – И какая улыбка приятная!» – подумал он. – Что ж, все не хочешь на волю, Савельич? – спросил Пьер. – Зачем мне, ваше сиятельство, воля? При покойном графе, царство небесное, жили и при вас обиды не видим. – Ну, а дети? – И дети проживут, ваше сиятельство: за такими господами жить можно.

wiki-org.ru

Книга, Василий Иванович — WiKi

Родился в селе Митрофановское (ныне Апанасенковское) Новогригорьевского уезда Ставропольской губернии, ныне Апанасенковского района Ставропольского края в бедной крестьянской семье. С 12 лет батрачил, был чабаном.

Служба в царской армии

В 1905—1908 годах проходил действительную военную службу. Окончил полковую учебную команду, младший унтер-офицер, затем фельдфебель. По окончании службы вернулся в родное село, занимался крестьянским трудом. Участник Первой мировой войны: с 1914 года — в 268-м Грозненском пехотном полку 66-й пехотной дивизии Кавказского фронта. За боевые отличия награждён Георгиевскими крестами всех четырёх степеней, золотым бельгийским крестом и медалями. Стал первым полным кавалером солдатского Георгиевского креста на Кавказском фронте. Вместе с Козьмой Крючковым был на приёме у Николая II. В 1916 году окончил школу прапорщиков[1], затем проходил службу в 112-м пехотном полку. После Февральской революции был избран командиром батальона этого полка.

Гражданская война

В гражданскую войну — один из организаторов краснопартизанских отрядов на Ставрополье вместе с И. Р. Апанасенко, В. С. Голубовским, П. М. Ипатовым, К. А. Труновым и другими. В Красной армии с 1918 года. Командовал 4-м Ставропольским и 31-м кавалерийскими полками 1-й Ставропольской кавалерийской дивизии, 1-й кавалерийской бригадой 6-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии.

В 1919 году принят в РКП(б).

В январе 1920 года во время боёв под Батайском попал в плен к белым, но сумел бежать после допроса и вернуться в расположение бригады. (Впоследствии информацию об этом публиковал журнал "Красная конница")

Во время перехода с Польского на Южный фронт в 1-й Конной армии и особенно в 6-й кавалерийской дивизии под влиянием неудачного исхода Польской кампании, не изжитого «духа партизанщины», плохого снабжения, а также общей обстановки на Украине, где был довольно распространён бандитизм, сильно снизилась дисциплина. Бойцами дивизии был совершён ряд еврейских погромов; комиссар дивизии Г. Г. Шепелев, пытавшийся навести порядок, был убит[2]. Усилиями К. Е. Ворошилова и С. М. Будённого дисциплина была восстановлена, зачинщики были расстреляны. Однако начдив Апанасенко и Книга, бригада которого приняла наиболее активное участие в беспорядках, предпринявшие недостаточно усилий для поддержания порядка в частях, были отстранены от своих должностей.

Служба в Красной Армии после окончания Гражданской войны

В 1924 году окончил Высшие Академические курсы в Москве, в 1928 году – политические курсы, в 1929 году – Высшие кавалерийские курсы в городе Новочеркасске, в 1933 году - Военную Академию им. Фрунзе.[3] С 1933 года командовал 2-й горной кавалерийской дивизией. Был делегатом XVIII съезда ВКП(б)[4].

Великая Отечественная война

Во время Великой Отечественной войны — командир 72-й кавалерийской дивизии Крымского фронта. Писатель Лев Разгон (во время войны находился в заключении) в своей книге «Непридуманное» (1989) утверждает, что Книга якобы бросил дивизию в атаку на вражеские танки[5]:

Во время знаменито-несчастной операции на Крымском полуострове Книге поручили командовать конницей, которой зачем-то согнали туда видимо-невидимо. Обрадованные немцы двинули на наши конные дивизии танки. Василий Иванович — как это он делал раньше — построил свою армию в ранжир , выехал вперед, скомандовал «Шашки вон!» и кинулся на танки… Его — легкораненого — удалось вывезти на «кукурузнике». А конница вся полегла под гусеницами немецких танков. После этого было приказано самим Верховным — Книгу близко к фронту не подпускать.

Кандидат военных наук В. Н. Киселёв и кандидат исторических наук Б. И. Невзоров в статье «Выдуманное в „Непридуманном“» отвергают эту версию, как не подтверждённую архивными документами[6]. Они отмечают, что Книга командовал не армией, а кавалерийской дивизией; 22-я танковая дивизия, которая являлась единственным танковым соединением 11-й немецкой армии и которой принадлежала решающая роль в наступлении, наносила удар в северном направлении с целью отрезать советские войска, в то время как 72-я кавалерийская дивизия находилась в резерве фронта несколько западнее Турецкого вала, а затем вела сдерживающие оборонительные бои на южном участке фронта; несмотря на понесённые потери, дивизия Книги осталась одним из немногих соединений Крымского фронта, до конца сохранивших боеспособность; В. И. Книга, был ранен «не легко, а так, что лечение в госпитале потребовало более четырёх месяцев».

После излечения — заместитель инспектора кавалерии Северной группы войск Закавказского фронта. В октябре 1942 года, выполняя задание командования по организации обороны Моздока, был тяжело ранен. С июля 1943 года командовал 6-й запасной кавалерийской бригадой, готовил пополнение для фронта.

С декабря 1945 года — в отставке. Жил в Ставрополе. Умер 19 мая 1961 года. Похоронен на Даниловском кладбище.

ru-wiki.org

генералы Василий Книга и Михаил Дроздовский

Всего лишь два десятка лет назад почти невозможно было представить свободу издания массовыми тиражами литературы о Белом движении в Гражданской войне. Что и говорить, идеологизированность новейшей советской истории во многих случаях опиралась на факты, которые порой становились иллюстрацией к заведомо известной схеме о красных героях и проклятой белогвардейщине. Василий Иванович Книга Василий Иванович Книга

Фото из фондов Ставропольского краеведческого музея-заповедника им. Г. Прозрителева и Г. Праве

Михаил Гордеевич Дроздовский Михаил Гордеевич Дроздовский

Фото с сайта общественно-исторического клуба «Белая Россия» (www.belrussia.ru)

Затем, с началом перестройки, печать, радио и телевидение, энергично, а то и со знаком наоборот, начали смывать с полотна нашего не так уж далекого прошлого «белые пятна», но больше «черные». Все это напоминает то, как в книгах минувших десятилетий заляпывались намертво светлые имена и портреты.

Конечно, всегда были войны праведные и неправедные, но большое видится на расстоянии, а мир прошлого становится все более многоцветным. Именно поэтому есть необходимость решительно отходить от приглаживания фактов, не скрывая трагического всероссийского кровопролития со стороны белых и красных лагерей. У тех и у других были «пятна на одежде». И каждый по-своему понимал свой воинский долг.

Два абсолютно непохожих портрета, две непохожие судьбы белого генерала Михаила Гордеевича Дроздовского и красного генерала Василия Ивановича Книги неоспоримо отражают трагический расклад Гражданской войны на Северном Кавказе. По широко известному откровению генерала Антона Деникина, главнокомандующего Добровольческой армии, эти события наполняли «...новыми слезами и кровью чашу страдания народа». Но, несмотря на зигзаги истории, противоборствующие стороны всегда с подчеркнутой бережностью считали необходимым ценить и возвышать российскую воинскую доблесть.

Белый офицер М. Дроздовский, убежденный монархист, геройски сражался в Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войнах. Кавалер Георгиевского ордена, а также орденов Св. Анны с надписью «За храбрость», Св. Станислава, Св. Владимира с мечами и бантом. Стрелковый полк, с которым он участвовал в сражениях за Ляоян Шахэ и Мугден, получил Георгиевское знамя. При штурме горы Капуль в Карпатах он лично повел в атаку два полка, получил тяжелое ранение. В короткий срок вернулся на фронт, заняв должность начальника штаба пехотной дивизии.

Еще в мирное время за плечами Дроздовского была Академия Генерального штаба, которую вместе с ним блестяще окончили офицеры, сыгравшие впоследствии видную роль в Гражданской войне. Среди них сменивший Деникина на посту главнокомандующего Добровольческой армии генерал-лейтенант барон П. Врангель, главнокомандующий Вооруженными силами Советской республики И. Вацетис, начальник оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Красной армии Б. Шапошников (впоследствии начальник Генерального штаба, маршал Советского Союза).

Наш легендарный земляк полный Георгиевский кавалер Василий Иванович Книга никаких «академиев», конечно же, не оканчивал, плоть от плоти народных низов; высокопарных речей о спасении гибнущей России не произносил, однако безумной храбростью и удалью в схватках с неприятелем отличался как на фронтах той германской войны, так и комбригом 6-й кавалерийской дивизии Первой конной армии.

О красном генерале Василии Книге немало написано и рассказано. Его не обошли вниманием советские военные историки, краеведы и писатели. В свое время мне довелось довольно близко общаться с ним. Он часто приходил в музей на встречу с однополчанами, которые страстно защищали свою революционную, красноармейскую правду, вспоминали былые походы. Помню, как с крестьянским юморком Василий Иванович рассказывал о том, как был принят самим государем императором Николаем II.

Вместе с прославленным донским казаком Кузьмой Крючковым был вызван с германского фронта в Ставку в Могилев и удостоен личного монаршего внимания. Представили к руке императора. Сердце замирало, не то, что в бою. Был несказанно обласкан челядью, возведен в прапорщики... Когда началась Великая Отечественная война, генерал-майору В. Книге было 59 лет. Увы. На безоглядной кавалерийской лихости в танковой войне далеко не уедешь... С огромными почестями в 1961 году ставропольцы проводили его в последний путь.

Когда знакомишься с новыми архивными и литературными источниками о Белом движении в гражданском противостоянии на Северном Кавказе, невольно приходит обостренное понимание личностной трагедии тех сумбурных лет. Достойный русский офицер Михаил Гордеевич Дроздовский со светлым отношением к Отечеству и воинскому долгу, сын генерал-майора Гордея Ивановича Дроздовского, участника Севастопольской обороны в Крымской войне, несомненно, впитал в себя и преклонение перед армией, силой ее духа. Открытый противник большевизма, но и отнюдь не угодливый служака деникинской военной администрации, любимец солдат и офицеров дивизии, он никогда не был «белогвардейским палачом». Окончательную трагедию Добровольческой армии, ее неминуемый распад Дроздовский не застал. В ноябре 1918 года, не щадя себя в бою под Ставрополем, он был ранен и умер от заражения крови. Сначала погребен в Екатеринодарском соборе, а при отступлении белых в марте 1920 года из Новороссийска прах тайно морским путем перевезли в Севастополь, где некогда сражался его отец. Место погребения до сих пор неизвестно...

Умышленно представил лишь два биографических фрагмента: даже только их вполне достаточно для непредвзятого взгляда на события 90-летней давности. И вообще, надо ли так спешно, со странным приспособленчеством менять «плюсы» и «минусы», уподобляясь личным пристрастиям некоторых наших историков и краеведов, кликушески умиляющихся несомненно яркими историческими фигурами Колчака, Деникина, Корнилова, многих, очень многих других преданных сынов России. Но истории нельзя мстить, ее нужно понять. Может быть, поэтому растет ценность объективно-честных и одновременно деликатных, исторических исследований, которые не приемлют картонно-карикатурного отображения и конъюнктурной «словесности» вокруг образов офицеров белой армии и красных командиров.

Заметили ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter

www.stapravda.ru

Книга Генерал и его армия

Через шесть лет, когда он, смертельно больной, из последних сил собрал в Германии свои любимые книги и инструменты, загрузил все в машину и попытался вернуться в Россию – его, упавшего без сознания на руль собственного автомобиля, задержали в Любеке и вернули обратно в Нидернхаузен. Не получилось «открыть кингстоны»…

Так получилось, что на обратном пути из Испании домой, в Германию, отцу не удалось разменять крупную купюру и поздно вечером мы не смогли остановиться на ночлег, последний перед Германией. Попробовали с помощью карты, но карта не подошла, ничего не получилось. Отец пришел в ярость, а потом сказал: «Ничего, я выдержу. Поехали дальше. Я справлюсь».

Я пришла в ужас – немолодой человек, с больным сердцем, перенесшим два инфаркта. Он посмотрел на меня и сказал: «Дочка, я справлюсь, только ты меня поддерживай. Не давай мне заснуть». Я посмотрела на него, собранного и надежного, и согласилась. Ехали почти девять часов без остановки. Я вспоминала все знакомые мне песни, и читала стихи, и что-то безостановочно рассказывала. В девять утра мы были дома. Какая же Европа, оказывается, маленькая! И какая же огромная нервная сила была в моем отце, сила, которая помогала ему все выносить – и гадкие сплетни, и предательство друзей, и забвение, и завистливые уколы коллег, и обиды, и напряжение, и непонимание, и одиночество!

Потом он приехал в Москву. Был долгий путь его устройства в Переделкино: отец получил гражданство, но регистрации в столице не было. Я зарегистрировать его у себя официально не могла – юридически он не был мне отцом, ведь меня удочерил отчим. Справились. Путем сложных юридических хитросплетений, благо у него оказался еще один поклонник – толковый, интеллигентный молодой нотариус Мурзинов.

А потом стали заниматься его зрением. Я показала его доценту кафедры глазных болезней Академии последипломного образования врачей, где я тогда работала, отличному хирургу и чуткому человеку. Решили срочно его оперировать. Но появилась новая сложность: у отца было гражданство, но еще не было положенного срока для получения медицинского полиса. Мой чудесный хирург не растерялся – оформил отца как бомжа. Бомжу, оказывается, по закону не нужен полис. Отец пришел почему-то в восторг, когда я ему рассказала о его новом статусе.

Операцию он перенес прекрасно, но, в нарушение всех инструкций, через неделю стал воровато читать газеты. Причем попросил, чтобы его перевели из бокса, куда его переместил сердобольный доктор, в обычную семиместную палату. «Вы не понимаете, я хочу быть с народом. Знали бы вы, как много я узнаю нового, когда мы с мужиками дымим в курилке!» В этом весь Владимов.

Свой 70-летний юбилей 19 февраля 2001 года он предпочел не отмечать так, как было принято, в большом зале, полном друзей и не друзей, с хвалебными речами, торжественно и пафосно. Сбежал накануне в Германию. Перед отъездом я подарила ему большую пивную кружку с серебряной крышкой, на которой попросила выгравировать: «Я счастлива, что ты у меня есть. Дочка Марина. 19.02.01». Ему понравилось.

В день юбилея отец распил один бутылку вина и пошел что-то строгать в мастерской – так он мне рассказал по телефону. «Я прекрасно провел юбилей, чудесный получился день».

Как он остался один в болезни и страдании? Отец не хотел окончательно переезжать в Россию, предпочитал жить на два дома – полгода в Нидернхаузене, полгода в Переделкине, почему-то боялся, что не сможет вернуться в Германию. Для этих страхов были причины – отец много перенес от наших доблестных органов госбезопасности.

Когда он приезжал в Россию, я переезжала к нему, чтобы помогать в быту, чтобы не было так одиноко.

Через три года после смерти Наташи отец, очень стесняясь, сказал мне, что встретил женщину, с которой хотел бы жить вместе. В Германии он познакомился с ней, она помогала ему общаться с немецкими чиновниками – это для отца было невыносимо! Евгения Сабельникова. Актриса. Самая известная ее роль – Ирина в фильме «Старые стены». Моложе его на двадцать два года. Опять очень красивая.

Одна маленькая деталь – она была замужем за богатым австрийцем, с которым давно разъехалась, но не развелась. И не собиралась. Зачем? Тогда бы она потеряла приличное содержание. Но статус любовницы ее тоже не устраивал. Женя заставила моего атеиста-отца срочно принять крещение и с ней обвенчаться. Она сама, с ее слов, была очень верующим человеком, преданной прихожанкой церкви в Висбадене, соблюдающей все посты и предписания, пела в церковном хоре и исполняла обязанности церковного старосты в своем приходе. Зачем ей было нужно это венчание? Чтобы потом приезжать с ним в Москву, где он всем мог ее представить как законную жену. Мечтала сыграть в фильме по его книгам.

Я как-то спросила отца о его отношении к Богу, вере – он говорил, что верит в высшую справедливость, к существованию Бога относился со скепсисом, как многие из его поколения. Что мы хотим – родители уже были неверующими…

Все было неплохо, Женя приезжала с отцом в Россию, мы познакомились с ней и вполне дружески общались. В Германии они жили каждый у себя, на расстоянии тридцати километров, и ездили друг к другу в гости. Иногда на несколько дней он переезжал к ней, в ее дом, потом возвращался в свою большую одинокую квартиру. Эдакий гостевой брак.

Устраивало ли его такое положение дел? Думаю, что нет – ему хотелось настоящего уюта, женской заботы и внимания. А тут было больше развлечения, походов по злачным местам, знакомств с нужными людьми, особенно в Москве. Приятная игра без особых обязательств. Эти отношения продолжались около двух лет, пока он не заболел. Заболел смертельно – в Германии ему подробно объяснили стадию его болезни, назвали диагноз со всеми подробностями, предложили операцию, взяв подписку о том, что он предупрежден о риске, рассказали о сроке, который ему остался. Прооперировали. И оставили жить с этим знанием.

Женя честно отсидела при нем пять недель, навещая его в больнице, выхаживала после операции, взяв на время к себе домой, а потом позвонила мне и сказала, что очень устала. И отправила весной 2002 года ко мне в Россию.

Отец приехал измученным, слабым, почти потерявшим интерес к жизни, стал выпивать понемногу каждый день, все говорил: «Вот еще один из моего поколения ушел в небытие. Все кучнее падают бомбы». Спасал огородик.

Я убедила его пить бефунгин – вытяжку из чаги, которая когда-то спасла Александра Исаевича Солженицына, о ней он писал в «Раковом корпусе», – так хотелось надеяться, что удастся спасти ею и отца!

Женя приехала на один день, а потом перебралась к родителям, ничего ему толком не объяснив. А потом снова вернулась в Германию. Я случайно обнаружила правду. Открыла шкаф-купе и не увидела ни одного ее платья. Рассказала отцу. Он, совершенно потрясенный, позвонил ей. Она лепетала что-то несуразно-жалкое по телефону: «Ты так изменился за последнее время. Я решила расстаться с тобой сейчас, чтобы осталась память о наших красивых отношениях, не хочется портить их твоим пьянством и мрачностью». Это не добавило, конечно, ему сил. В начале осени 2002 года у меня родилась дочка, я уехала к мужу, а отец вернулся в Германию. Мы перезванивались, я послала ему фотографию его внучки, которую он так и не увидел вживую. Он собирался к нам приехать – и не доехал…

Гарик Суперфин, его знакомый, а впоследствии хранитель отцовского архива в Бремене (там многие сокровища, в том числе письма Сергея Довлатова), рассказал мне о его последних днях. Отец ослабел, исхудал до неузнаваемости, еле передвигал ноги, не мог уже готовить себе еду. Гарик говорил: «Чертовы бабы – неужели нельзя мужику сварить хотя бы кастрюлю супа!»

За неделю до его смерти, 19 октября 2003 года, Женя испугалась, сказала, что увидела его во сне. Раскаялась? Приехала и нашла отца без сознания на пороге квартиры. Перевезла в больницу, где он тихо скончался. На похоронах в Москве, куда она привезла его тело, в церкви стояла вместе с певчими и пела. А потом пела вместе с батюшкой у разверстой могилы. Говорила, что перед смертью просила у него прощения, и он ее простил с легким сердцем.

Может и простил – отец вообще как-то очень по-мужски, по-рыцарски относился к женщинам. Однажды он мне сказал дома в Нидернхаузене, когда я рвалась встать пораньше, чтобы прибраться и приготовить обед: «Зачем ты так рано встаешь? Женщина должна понежиться, помечтать, побаловать себя. Ташенька всегда нежилась до одиннадцати, а я любил вставать в шесть утра и работать».

Надеюсь, что там, на небесах, он встретился со своей Ташечкой и счастлив. И много работает.

В Переделкине отца несколько раз навещала бывшая соседка по Малой Филевской, тетя Таня, как он ее называл. Во время его приезда в 1995 году она тоже навещала его вместе с Наташей. Татьяна была женой известного писателя, дети разъехались, она нашла прибежище в церкви, – вот кто был истинно верующим человеком. Я не сразу смогла поставить отцу памятник, приезжала несколько раз в год на могилу, и каждый раз тихо радовалась – спасибо тете Тане – могила была всегда прибранной, почти без сорняков. Теперь есть памятник, и тетя Таня, как может, следит за ним. Низкий ей поклон!

Судьба отпустила нам с отцом пробыть вместе всего десять лет, вместивших в себя одно путешествие в Европу. И несколько лет приездов его в Москву. И долгих телефонных разговоров из Нидернхаузена. И замечательных дней в Переделкине. И знакомств моих со многими людьми, знавшими и любившими его. Так что я не ропщу. Я помню своего отца. Моего Георгия Владимова.

Генерал и его армия

Простите вы, пернатые войска

И гордые сражения, в которых

Считается за доблесть честолюбье.

Все, все прости. Прости, мой ржущий конь

И звук трубы, и грохот барабана,

И флейты свист, и царственное знамя,

Все почести, вся слава, все величье

И бурные тревоги грозных войн.

Простите вы, смертельные орудья,

Которых гул несется по земле…

Вильям Шекспир, «Отелло, венецианский мавр», акт III

Глава перваяМайор Светлооков

Вот он появляется из мглы дождя и проносится, лопоча покрышками, по истерзанному асфальту – «виллис», «король дорог», колесница нашей Победы. Хлопает на ветру закиданный грязью брезент, мечутся щетки по стеклу, размазывая полупрозрачные секторы, взвихренная слякоть летит за ним, как шлейф, и оседает с шипением.

Так мчится он под небом воюющей России, погромыхивающим непрестанно громом ли надвигающейся грозы или дальнею канонадой, – свирепый маленький зверь, тупорылый и плосколобый, воющий от злой натуги одолеть пространство, пробиться к своей неведомой цели.

Подчас и для него целые версты пути оказываются непроезжими – из-за воронок, выбивших асфальт во всю ширину и налитых доверху темной жижей, – тогда он переваливает кювет наискось и жрет дорогу, рыча, срывая пласты глины вместе с травою, крутясь в разбитой колее; выбравшись с облегчением, опять набирает ход и бежит, бежит за горизонт, а позади остаются мокрые прострелянные перелески с черными сучьями и ворохами опавшей листвы, обгорелые остовы машин, сваленных догнивать за обочиной, и печные трубы деревень и хуторов, испустившие последний свой дым два года назад.

Попадаются ему мосты – из наспех ошкуренных бревен, рядом с прежними, уронившими ржавые фермы в воду, – он бежит по этим бревнам, как по клавишам, подпрыгивая с лязгом, и еще колышется и скрипит настил, когда «виллиса» уже нет и следа, только синий выхлоп дотаивает над черной водою.

Попадаются ему шлагбаумы – и надолго задерживают его, но, обойдя уверенно колонну санитарных фургонов, расчистив себе путь требовательными сигналами, он пробирается к рельсам вплотную и первым прыгает на переезд, едва прогрохочет хвост эшелона.

Попадаются ему «пробки» – из встречных и поперечных потоков, скопища ревущих, отчаянно сигналящих машин; иззябшие регулировщицы, с мужественно-девичьими лицами и матерщиною на устах, расшивают эти «пробки», тревожно поглядывая на небо и каждой приближающейся машине издали угрожая жезлом, – для «виллиса», однако ж, отыскивается проход, и потеснившиеся шоферы долго глядят ему вслед с недоумением и невнятной тоскою.

Вот он исчез на спуске, за вершиной холма, и затих – кажется, пал он там, развалился, загнанный до издыхания, – нет, вынырнул на подъеме, песню упрямства поет мотор, и нехотя ползет под колесо тягучая российская верста…

Что была Ставка Верховного Главнокомандования – для водителя, уже закаменевшего на своем сиденье и смотревшего на дорогу тупо и пристально, помаргивая красными веками, а время от времени, с настойчивостью человека, давно не спавшего, пытаясь раскурить прилипший к губе окурок? Верно, в самом этом слове – «Ставка» – слышалось ему и виделось нечто высокое и устойчивое, вознесшееся над всеми московскими крышами, как островерхий сказочный терем, а у подножья его – долгожданная стоянка, обнесенный стеною и уставленный машинами двор, наподобие постоялого, о котором он где-то слышал или прочел. Туда постоянно кто-нибудь прибывает, кого-нибудь провожают, и течет промеж шоферов нескончаемая беседа – не ниже тех бесед, что ведут их хозяева-генералы в сумрачных тихих палатах, за тяжелыми бархатными шторами, на восьмом этаже. Выше восьмого – прожив предыдущую свою жизнь на первом и единственном – водитель Сиротин не забирался воображением, но и пониже находиться начальству не полагалось, надо же как минимум пол-Москвы наблюдать из окон.

И Сиротин был бы жестоко разочарован, если б узнал, что Ставка себя укрыла глубоко под землей, на станции метро «Кировская», и ее кабинетики разгорожены фанерными щитами, а в вагонах недвижного поезда разместились буфеты и раздевалки. Это было бы совершенно несолидно, это бы выходило поглубже Гитлерова бункера; наша, советская Ставка так располагаться не могла, ведь германская-то и высмеивалась за этот «бункер». Да и не нагнал бы тот бункер такого трепету, с каким уходили в подъезд на полусогнутых ватных ногах генералы.

Вот тут, у подножья, куда поместил он себя со своим «виллисом», рассчитывал Сиротин узнать и о своей дальнейшей судьбе, которая могла слиться вновь с судьбою генерала, а могла и отдельным потечь руслом. Если хорошо растопырить уши, можно бы кой-чего у шоферов разведать – как вот разведал же он про этот путь заранее, у коллеги из автороты штаба. Сойдясь для долгого перекура в ожидании конца совещания, они поговорили сперва об отвлеченном – Сиротин, помнилось, высказал предположение, что, ежели на «виллис» поставить движок от восьмиместного «доджа», добрая будет машина, лучшего и желать не надо; коллега против этого не возражал, но заметил, что движок у «доджа» великоват и, пожалуй, под «виллисов» капот не влезет, придется специальный кожух наращивать, а это же горб, – и оба нашли согласно, что лучше оставить как есть. Отсюда их разговор склонился к переменам вообще – много ли от них пользы, – коллега себя и здесь заявил сторонником постоянства и, в этой как раз связи, намекнул Сиротину, что вот и у них в армии ожидаются перемены, буквально-таки на днях, неизвестно только, к лучшему оно или к худшему. Какие перемены конкретно, коллега не приоткрыл, сказал лишь, что окончательного решения еще нету, но по тому, как он голос принижал, можно было понять, что решение это придет даже не из штаба фронта, а откуда-то повыше; может, с такого высока, что им обоим туда и мыслью не добраться. «Хотя, – сказал вдруг коллега, – ты-то, может, и доберешься. Случаем Москву повидаешь – кланяйся». Выказать удивление – какая могла быть Москва в самый разгар наступления – Сиротину, шоферу командующего, амбиция не позволяла, он лишь кивнул важно, а втайне решил: ничего-то коллега толком не знает, слышал звон отдаленный, а может, сам же этот звон и родил. А вот вышло – не звон, вышло и вправду – Москва! На всякий случай Сиротин тогда же начал готовиться – смонтировал и поставил неезженые покрышки, «родные», то есть американские, которые приберегал до Европы, приварил кронштейн для еще одной бензиновой канистры, даже и этот брезент натянул, который обычно ни при какой погоде не брали, – генерал его не любил: «Душно под ним, – говорил, – как в собачьей будке, и рассредоточиться по-быстрому не дает», то есть через борта повыскакивать при обстреле или бомбежке. Словом, не так уж вышло неожиданно, когда скомандовал генерал: «Запрягай, Сиротин, пообедаем – и в Москву».

Москвы Сиротин не видел ни разу, и ему и радостно было, что внезапно сбывались давнишние, еще довоенные, планы, и беспокойно за генерала, вдруг почему-то отозванного в Ставку, не говоря уже – за себя самого: кого еще придется возить, и не лучше ли на полуторку попроситься, хлопот столько же, а шансов живым остаться, пожалуй, что и побольше, все же кабинка крытая, не всякий осколок пробьет. И было еще чувство – странного облегчения, даже можно сказать, избавления, в чем и себе самому признаться не хотелось.

Он был не первым у генерала, до него уже двое мучеников сменилось, если считать от Воронежа, а именно оттуда и начиналась история армии; до этого, по мнению Сиротина, ни армии не было, ни истории, а сплошной мрак и бестолочь. Так вот, от Воронежа – самого генерала и не поцарапало, зато под ним, как в армии говорилось, убило два «виллиса», оба раза с водителями, а один раз и с адъютантом. Вот о чем и ходила стойкая легенда: что самого не берет, он как бы заговоренный, и это как раз и подтверждалось тем, что гибли рядом с ним, буквально в двух шагах. Правда, когда рассказывались подробности, выходило немного иначе, «виллисы» эти убило не совсем под ним. В первый раз – при прямом попадании дальнобойного фугаса – генерал еще не сел в машину, призадержался на минутку на КП1   КП – командный пункт. Здесь и далее примечания автора.

[Закрыть] командира дивизии и вышел уже к готовой каше. А во второй раз – когда подорвались на противотанковой мине, он уже не сидел, вылез пройтись по дороге, понаблюдать, как замаскировались перед наступлением самоходки, а водителю велел отъехать куда-нибудь с открытого места; а тот возьми и сверни в рощу. Между тем, дорога-то была разминирована, а рощу саперы обошли, по ней движение не планировалось… Но какая разница, думал Сиротин, упредил генерал свою гибель или опоздал к ней, в этом и была его заговоренность, да только на его сопровождавших она не распространялась, она лишь с толку сбивала их, она-то и была, если вдуматься, причиной их гибели. Уже подсчитали знатоки, что на каждого убитого в эту войну придется до десяти тонн истраченного металла, Сиротин же и без их подсчетов знал, как трудно убить человека на фронте. Только бы месяца три продержаться, научиться не слушаться ни пуль, ни осколков, а слушать себя, свой озноб безотчетный, который чем безотчетнее, тем верней тебе нашепчет, откуда лучше бы загодя ноги унести, иной раз из самого вроде безопасного блиндажа, из-под семи накатов, да в какой ни то канавке перележать, за ничтожной кочкой, – а блиндаж-то и разнесет по бревнышку, а кочка-то и укроет! Он знал, что спасительное это чувство как бы гаснет без тренировки, если хотя б неделю не побываешь на передовой, но этот генерал передовую не то что бы сильно обожал, однако и не брезговал ею, так что предшественники Сиротина не могли по ней слишком соскучиться, – значит, по собственной дурости погибли, себя не послушались!

С миной – ну, это смешно было. Стал бы он, Сиротин, съезжать в эту рощицу, под сень берез? Да хрена-с-два, хоть перед каждым кустом ему воткни: «Проверено, мин нет», – кто проверял, для того и нет, он свои ноги унес уже, а на твою долю, будь уверен, хоть одну «пэтээмку»2   ПТМ – противотанковая мина.

[Закрыть] оставил в спешке; да хотя б он всю рощу пузом подмел – известное же дело, раз в год и незаряженная винтовка стреляет! Вот со снарядом было сложнее – на мину ты сам напоролся, а этот тебя выбрал, именно тебя. Кто-то неведомый прочертил ему поднебесный путь, дуновением ветерка подправил ошибку, отнес на две, на три тысячных вправо или влево, и за какие-нибудь секунды – как почувствуешь, что твой единственный, родимый, судьбой предназначенный уже покинул ствол и спешит к тебе, посвистывая, пожужживая, да ты-то его свиста не услышишь, другие услышат – и сдуру ему покланяются. Однако зачем же было ждать, не укрыться, когда что-то же задержало генерала на том КП? Да то самое, безотчетное, и задержало, вот что надо было почувствовать! В своих размышлениях Сиротин неизменно ощущал превосходство над обоими предшественниками – но, может статься, всего лишь извечное сомнительное превосходство живого над мертвым? – и такая мысль тоже его посещала. В том-то и дело, что закаяно его чувствовать, оно еще хуже сбивает с толку, прогоняя спасительный озноб; наука выживания требовала: всегда смиряйся, не уставай просить, чтоб тебя миновало, – тогда, быть может, и пронесет мимо. А главное… главное – тот же озноб ему шептал: с этим генералом он войну не вытянет. Какие причины? Да если назвать их можно, то какая же безотчетность… Где-нибудь оно произойдет и когда-нибудь, но произойдет непременно – вот что над ним всегда висело, отчего бывал он часто уныл и мрачен; лишь искушенный взгляд распознал бы за его лихостью, за отчаянно-бравым, франтоватым видом скрываемое предчувствие. Где-то веревочке конец, говорил он себе, что-то долго она вьется и слишком счастливо, – и уж он мечтал отделаться ранением, а после госпиталя попасть к другому генералу, не такому заговоренному.

Вот, собственно, о каких своих опасениях – ни о чем другом – поведал водитель Сиротин майору Светлоокову из армейской контрразведки Смерш, когда тот его пригласил на собеседование, или – как говорилось у него – «кое о чем посплетничать». «Только вот что, – сказал он Сиротину, – в отделе у меня не поговоришь, вломятся с какой-нибудь хреновиной, лучше – в другом каком месте. И пока – никому ни слова, потому что… мало ли что. Ладненько?» Свидание их состоялось в недальнем от штаба леске, на опушке, там они сошлись в назначенный час, майор Светлооков сел на поваленную сосну и, сняв фуражку, подставил осеннему солнышку крутой выпуклый лоб, с красной полоскою от околыша, – чем как бы снял и свою начальственность, расположив к откровенной беседе, – Сиротина же пригласил усесться пониже, на травке.

– Давай выкладывай, – сказал он, – что тебя точит, о чем кручина у молодца? Я же вижу, от меня же не укроется…

Нехорошо было, что Сиротин рассказывал о таких вещах, которые наука выживания велит держать при себе, но майор Светлооков его тут же понял и посочувствовал.

– Ничего, ничего, – сказал он без улыбки, тряхнув энергично своими льняными прядями, забрасывая их подальше назад, – это мы понимать умеем, всю эту мистику. Все суеверию подвержены, не ты один, командующий наш – тоже. И скажу тебе по секрету: не такой он заговоренный. Он про это вспоминать не любит и нашивок за ранения не носит, а было у него по дурости в сорок первом, под Солнечногорском. Хорошо отоварился – восемь пуль в живот. А ты и не знал? И ординарец не рассказывал? Который, между прочим, при сем присутствовал. Я думал, у вас все нараспашку… Ну, наверно, запретил ему Фотий Иванович рассказывать. И мы тоже про это не будем сплетничать, верно?.. Слушай-ка, – он вдруг покосился на Сиротина веселым и пронзающим взглядом, – а может, ты мне тово… дурочку валяешь? А главное про Фотия Иваныча не говоришь, утаиваешь?

– Чего мне утаивать?

– Странностей за ним не наблюдаешь в последнее время? Учти, кой-кто уже замечает. А ты – ничего?

Сиротин подернул плечом, что могло значить и «не замечал», и «не моего ума дело», однако неясную еще опасность, касающуюся генерала, он уловил, и первым его внутренним движением было отстраниться, хотя б на миг, чтоб только понять, что могло грозить ему самому. Майор Светлооков смотрел на него пристально, взгляд его голубых пронзительных глаз нелегко было выдержать. Похоже, он разгадал смятение Сиротина и этим строгим взглядом возвращал его на место, которого обязан был держаться человек, состоящий в свите командующего, – место преданного слуги, верящего хозяину беспредельно.

– Сомнения, подозрения, всякие мерехлюндии ты мне не выкладывай, сказал майор твердо. – Только факты. Есть они – ты обязан сигнализировать. Командующий – большой человек, заслуженный, ценный, тем более мы обязаны все наши малые силы напрячь, поддержать его, если в чем-то он пошатнулся. Может, устал он. Может, ему сейчас особое душевное внимание требуется. Он ведь с просьбой не обратится, а мы не заметим, упустим момент, потом локти будем кусать. Мы ведь за каждого человека в армии отвечаем, а уж за командующего что и говорить…

Кто были «мы», отвечающие за каждого человека в армии, он ли с майором или же весь армейский Смерш, в глазах которого генерал в чем-то «пошатнулся», этого Сиротин не понял, а спросить почему-то не решался. Ему вспомнилось вдруг, что и дружок из автороты штаба тоже эти слова обронил: «пошатнулся малость», – так он, стало быть, не звон отдаленный слышал, а прямо-таки гудение земли. Похоже, генеральское пошатновение, хоть ничем еще не проявленное, уже и не новостью было для некоторых, и вот из-за чего и вызвал его к себе майор Светлооков. Разговор их становился все более затягивающим куда-то, во что-то неприятное, и смутно подумалось, что он, Сиротин, уже совершил малый шажок к предательству, согласившись прийти сюда «посплетничать».

Из глубины леса тянуло предвечерней влажной прохладой, и с нею вкрадчиво сливался вездесущий приторный смрад. Чертовы похоронщики, подумал Сиротин, своих-то подбирают, а немцев – им лень, придется генералу доложить, даст он им прикурить. Неохота было свежих подобрать – теперь носы затыкайте…

– Ты мне вот что скажи, – спросил майор Светлооков, – как он, по-твоему, к смерти относится?

Сиротин поднял к нему удивленный взгляд.

– Как все мы, грешные…

– Не знаешь, – сказал майор строго. – Я вот почему спрашиваю. Сейчас предельно остро ставится вопрос о сохранении командных кадров. Специальное указание Ставки есть, и Верховный подчеркивал неоднократно, чтоб командующие себя не подвергали риску. Слава богу, не сорок первый год, научились реки форсировать, личное присутствие командующего на переправе – ни к чему. Зачем ему было под обстрелом на пароме переправляться? Может, сознательно себя не бережет? С отчаяния какого-нибудь, со страху, что не справится с операцией? А может, и тово… ну, свих небольшой? Оно и понятно до некоторой степени – операция оч-чень все-таки сложная!..

Пожалуй, Сиротину не показалось бы, что операция была других сложнее, и развивалась она как будто нормально, однако там, наверху, откуда к нему снисходил майор Светлооков, могли быть иные соображения.

– Может быть, единичный случай? – размышлял между тем майор. – Так нет же, последовательность какая-то усматривается. Командующий армией свой КП выносит поперед дивизионных, а комдиву что остается? Еще поближе к немцу придвинуться? А полковому – прямо-таки в зубы противнику лезть? Так и будем друг перед дружкой личную храбрость доказывать? Или еще пример: ездите на передовую без охраны, без бронетранспортера, даже радиста с собой не берете. А вот так и нарываются на засаду, вот так и к немцу заскакивают. Иди потом выясняй, доказывай, что не имело места предательство, а просто по ошибке… Это же все предвидеть надо. И предупреждать. И нам с тобой – в первую очередь.

– Что ж от меня-то зависит? – спросил Сиротин с облегчением. Предмет собеседования стал ему наконец понятен и сходился с его собственными опасениями. – Шофер же маршрут не выбирает…

– Еще б ты командующему указывал!.. Но знать заранее – это в твоей компетенции, верно? Говорит же тебе Фотий Иваныч минут за десять: «Запрягай, Сиротин, в сто шестнадцатую подскочим». Так?

Сиротин подивился такой осведомленности, но возразил:

– Не всегда. Другой раз в машину сядет и уж тогда путь говорит.

– Тоже верно. Но он же не в одно место едет, за день в трех-четырех хозяйствах побываете: где полчаса, а где и все два. Можешь же ты у него спросить: а куда потом, хватит ли горючего? Вот у тебя и возможность созвониться.

– С кем это… созвониться?

– Со мной, «с кем». Мы наблюдение организуем, с тем хозяйством свяжемся, куда вы в данный момент путь держите, чтоб выслали встречу. Я понимаю, командующему иной раз хочется нахрапом подъехать, застать все как есть. Так это одно другому не мешает. У нас – своя линия и своя задача. Комдив того знать не будет, когда Фотий Иваныч нагрянет, лишь бы мы знали.

– А я-то думал, – сказал Сиротин, усмехаясь, – вы шпионами занимаетесь.

– Мы всем занимаемся. Но сейчас главное, чтоб ни на минуту командующий из-под опеки не выпадал. Это ты мне обещаешь?

Сиротин усиленно морщил лоб, выгадывая время. Как будто ничего плохого не было, если всякий раз, куда бы ни направились они с генералом, об этом будет известно майору Светлоокову. Но как-то коробило, что ведь придется ему сообщать скрытно от генерала.

– Это как же так? – спросил Сиротин. – От Фотия Иваныча тайком?

– Уу! – прогудел майор насмешливо. – Кило презрения у тебя к этому слову. Именно тайком, негласно. Зачем же командующего в это посвящать, беспокоить?

– Не знаю, – сказал Сиротин, – как это так можно…

Майор Светлооков вздохнул долгим печальным вздохом.

– И я не знаю. А нужно. А приходится. Так что же нам делать? Раньше вот в армии институт комиссаров был – куда как просто! Чего я от тебя уже час добиваюсь, комиссар бы мне, не думая, пообещал. А как иначе? Комиссар и контрразведчик – первые друг другу помощники. Теперь – больше доверия военачальнику, а работать стало куда сложнее. К члену Военного совета не подкатись, он тоже теперь «товарищ генерал», ему это звание дороже комиссарского, станет он такой чепухой заниматься! Ну а мы, скромные людишки, обязаны заниматься, притом – тихой сапой. Да уж, Верховный нам осложнил задачу. Но – не снял ее!

Эта печаль и озабоченность в голосе майора, и его откровенность, да и бремя задачи, исходившей не от кого-нибудь, от Верховного, – все складывалось так, что Сиротину как будто уже и не во что было упираться.

– Звонить, ведь оно, знаете… У связиста линия занята. А когда и свободна, тоже так просто не соединит. Ему и сообщить же надо, куда звонишь. Так до Фотия Иваныча дойдет. Нет, это…

– Что «нет»? – Майор Светлооков приблизил к нему лицо. Он враз повеселел от такой наивности Сиротина. – Ну чудак же ты! Неужели так и попросишь: «А соедини-ка меня с майором Светлооковым из Смерша?» Не-ет, так мы все дело провалим. Но можно же по холостой части. В смысле – по бабьей. Эта линия всегда выручит. Ты Калмыкову из трибунала знаешь? Старшую машинистку.

litportal.ru

Книга: Генерал

Джанет ЧартерсГенералОдин генерал хотел быть самым знаменитым генералом на свете. Но однажды он упал с лошади на прекрасной поляне и, увидев красоту цветов, разлюбил войну и научился ценить природу. Эта книга была… — Мир Детства Медиа, (формат: 70x100/8, 44 стр.) Подробнее...2010931бумажная книга
Джанет ЧартерсГенералОдин генерал хотел быть самым знаменитым генералом на свете. Но однажды он упал с лошади на прекрасной поляне и, увидев красоту цветов, разлюбил войну и научился ценить природу. Эта книга была… — Мир Детства Медиа, (формат: 70x100/8, 44 стр.) Подробнее...2010550бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, Астрель-СПб, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...201459бумажная книга
Свен ХассельГенерал ССНа заснеженных просторах приволжских степей идет жесточайшая битва в истории Второй мировой войны. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, видны догорающие остовы танков, дымящиеся руины домов и… — Вече, (формат: 135x205, 352 стр.) Зарубежные военные приключения Подробнее...2007660бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 60x88/16, 512 стр.) Семейный альбом электронная книга Подробнее...201499.9электронная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...2014280бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...2014бумажная книга
Вересов Д.ГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. . Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 438 стр.) Подробнее...201459бумажная книга
ГенералПереводчица станислава новинская и бывший генерал красной армии федор трухин, ставший начальником штаба армии власова, встречаются в варшаве — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 438 стр.) Подробнее...2014119бумажная книга
Владимир ДэсГенерал«Сегодня ей удалось занять место у самой трубы. А это значит, что сегодня ночью она не промерзнет до костей – труба согреет. Она прислонилась спиной к теплой железяке и застыла в блаженстве. Правый… — Автор, электронная книга Подробнее...5.99электронная книга
Владимир ДэсГенерал«Сегодня ей удалось занять место у самой трубы. А это значит, что сегодня ночью она не промерзнет до костей – труба согреет. Она прислонилась спиной к теплой железяке и застыла в блаженстве. Правый… — Владимир Дэс, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Подробнее...бумажная книга
Роман ЗлотниковГенерал-адмирал (комплект из 4 книг)Роман в жанре альтернативной истории. Великий Князь Алексей Романов, брат Александра III и генерал-адмирал Российского флота в одном лице, после падения с лошади оказывается несколько другим… — Астрель, (формат: 84x108/32, 1400 стр.) Э.К.С.П.А.Н.С.И.Я. Подробнее...20111300бумажная книга
Евгений БелянкинГенерал коммуны. СадыяВ новом романе "Генерал коммуны" писателя Евгения Белянкина по-прежнему волнуют вопросы общественного долга и гражданской смелости. Герои романа - агроном Сергей Русаков, человек твердого и… — Советская Россия, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Подробнее...1969120бумажная книга
Роман ЗлотниковГенерал-адмиралПотерять руководящий пост в компании, особенно если ты профессионал в узкой области, - это проблема. Однако Алексею Андреевичу Коржину повезло: ему не только предлагают работу, но и дают возможность… — АСТ, Жанры, (формат: 84x108/16, 880 стр.) Гигантская фантастика Подробнее...2014669бумажная книга
Николай КузьминГенерал КорниловНа имени генерала Лавра Георгиевича Корнилова, возглавившего так называемый корниловский мятеж осенью 1917 года, десятилетиями лежала печать реакционера и мракобеса. В предлагаемой книге автор… — Воениздат, (формат: 60x88/16, 512 стр.) Редкая книга Подробнее...1997450бумажная книга

dic.academic.ru

ГЕНЕРАЛ ГОЛОВИН И ЕГО КНИГА. Россия в Первой мировой войне

ГЕНЕРАЛ ГОЛОВИН И ЕГО КНИГА

Имя генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина (1875–1944) мало о чем говорит не искушенному в военных вопросах читателю. А между тем в истории русской военной мысли XX века оно занимает далеко не последнее место благодаря не столько обширному научному наследию, сколько делу всей его жизни — Высшим военно-научным курсам в Париже. Головин приблизил учебную программу курсов к программе знаменитой Николаевской академии Генерального штаба. Необычность всего предприятия состояла в том, что впервые в мировой практике национальная военная академия возникла и начала работу в иностранном государстве. У подобного феномена, разумеется, была и своя предыстория, о которой мы и расскажем в самых общих чертах.

Случилось так, что после поражения в Гражданской войне 1917–1922 годов многочисленная Русская армия под командованием генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля оказалась в рассеянии и сотни тысяч русских военнослужащих вынужденно находились сначала в галлиполийских лагерях, а затем понемногу стали разъезжаться по балканским странам. Даже побежденная армия продолжала оставаться серьезным военным ресурсом, и ее вожди и основатели были убеждены в том, что с падением в России большевистского режима эта часть русской военной силы в изгнании должна будет влиться в новые национальные вооруженные силы, станет прочной основой для новой армии. Военная наука европейских стран в то время не стояла на месте, усиленно делая попытки осмыслить опыт недавней Великой войны 1914–1918 годов и на основании сделанных заключений и выводов реформировать армии и военную политику в целом.

В 1920-е годы в России не существовало благоприятного политического климата для объективного и не политизированного изучения действий российской армии в мировой войне и попытки такого рода жестко пресекались правительством, будучи по недалекости ума объявленными «реакционными» и «буржуазными». В СССР существовала Красная армия, и в ее истории не было такой вехи, как Великая война, а следовательно, и военная наука должна была начинаться с чистого листа, с официально утвержденной даты — 23 февраля 1918 года.

В эмиграции, напротив, оказалось значительное количество военных ученых, чей боевой и научный потенциал настойчиво требовал своевременного осмысления и обобщения, а главное, мог быть передан в лучших традициях российской императорской армии молодому поколению офицеров. Их боевой опыт в большинстве своем исчерпывался лишь участием в Гражданской войне. В 1920–1927 годах в изданиях русской зарубежной военной периодики, и прежде всего в белградском «Военном сборнике», были опубликованы многочисленные научные статьи и монографии по проблемам стратегии, тактики, истории военного искусства. Руководитель Русской армии в рассеянии барон Врангель задолго до своей безвременной кончины, последовавшей в апреле 1928 года, стал задумываться о подготовке и образовании молодых военных кадров, на которые он возлагал особые надежды, справедливо считая их наследниками славных боевых традиций императорской армии. В эмиграции в силу заботы о хлебе насущном большинство чинов армии были заняты на самых различных работах (от строительства автомобильных дорог и добычи угля до активного участия в разработке сложных инженерных проектов во многих отраслях промышленности) и потому основной формой обучения являлись кружки самообразования. Именно в те годы Николай Николаевич Головин являлся руководителем кружков высшего военного самообразования в Королевстве СХС, Болгарии, Чехословакии и Франции.

Однажды барон Врангель обратился к Головину с просьбой о том, чтобы тот представил ему соображения по созданию системы военного образования, пригодной для преподавания в условиях почти полной занятости потенциальных учеников, которая смогла бы успешно сочетать необременительность обучения с основательностью и глубиной настоящей академической школы. Врангель предложил генералу попытаться собрать существующий фактический материал о Великой войне, благо в военной среде русского зарубежья было немало непосредственных участников и свидетелей, и, проанализировав его, фрагментарно включить его в тематические лекции по стратегии, тактике и другим дисциплинам. Выбор бывшего Главнокомандующего Русской армией пал на Головина еще и потому, что генерал уже тогда являлся официальным представителем Гуверовского института войны, революции и мира в Европе, занимался сбором документов и материалов по истории российской эмиграции. Кроме того, генерал уже читал курсы лекций по военной истории в Военной академии в Вашингтоне, в Высшей военной школе и Институте славянских исследований Парижа. Поначалу Головин отказывался, ссылаясь на необходимость дальнейшего сбора данных по истории мировой войны и, в частности, участия в ней Российской империи, однако при этом сама мысль Врангеля показалась ему достойной всяческого воплощения. Наряду с собственными поисками и обобщением богатейшего исторического материала Головиным проводилась работа по подбору потенциального преподавательского состава из числа бывших профессоров императорских военных академий и видных ученых, оказавшихся в изгнании.

Наконец, событие, которое так долго ждала русская военная общественность за рубежом, состоялось. 22 марта 1927 года в присутствии 200 слушателей профессор Н.Н. Головин вступительной лекцией открыл «Военно-научные курсы систематического изучения современного военного дела». Состав слушателей курсов был, в основном, однороден — бывшие офицеры, которые по окончании курсов причислялись к Российскому Генеральному штабу. Курсы работали по программам, близким к программам бывшей Императорской Николаевской военной академии (Академии Генерального штаба) и военных академий европейских государств. Успех открытых курсов превзошел все ожидания, и после открытия Курсы Головина просуществовали еще 11 с половиной лет. За это время курсы окончили свыше 400 офицеров, из которых 82 получили высшее военное образование и были награждены академическим знаком. Их своеобразные филиалы — Белградские военно-научные курсы и Русский военно-научный институт — функционировали вплоть до 1944 года и за 13 лет провели 6 выпусков. За это время на курсах обучались около 200 офицеров, из которых полный курс закончили 77 человек. Лекции, в том числе и те, что послужили основой книги «Усилия России в мировой войне», были переведены на 8 языков. Личный архив, основу которого составили научные труды Головина, был передан в 1947 г. его сыном в Гуверовский институт войны, революции и мира, где он находится и по сей день.

После Второй мировой войны в Париже энтузиастами военного дела был восстановлен «Институт по исследованию проблем войны и мира имени профессора Н.Н. Головина». Случилось это 31 октября 1951 года благодаря усилиям ближайшего соратника Н.Н. Головина по Высшим военно-научным курсам, профессора, полковника А.А. Зайцова, собравшего преподавательский коллектив из оставшихся во Франции слушателей курсов и профессоров. Под руководством полковника Зайцова, а после его кончины в 1954 году полковника А.Г. Ягубова продолжалась и деятельность другого научного заведения, существовавшего в зарубежье, — «Института по исследованию проблем войны и мира».

Предлагаемая вниманию читателя книга впервые увидела свет в Париже в 1939 году, в то самое время, когда деятельность Высших военно-научных курсов профессора Головина была в самом ее зените. Годы кропотливого труда и практической семинарской работы позволили Головину отшлифовать и систематизировать свой труд для полноценного издания в виде двух томов, содержание которого дает исчерпывающую картину предвоенной и военной жизни Русской армии во всем ее многообразии. Несмотря на серьезность темы, Головин постарался уйти от нарочитого академизма в своей работе, что делает ее легко читаемым и вместе с тем глубоко познавательным трудом. Многогранный педагогический талант Николая Николаевича Головина базируется и на значительном личном опыте. Иначе говоря, авторский и преподавательский успех его был обусловлен и богатейшей биографией генерала. Образование получил в Пажеском корпусе в 1894 году, куда был принят как сын генерала, имевшего известные заслуги перед Россией, продолжив учебу в Николаевской академии Генштаба в 1900-м. После Пажеского корпуса Головин вышел корнетом в лейб-гвардии конно-артиллерийскую бригаду, а после его служба продолжилась в 37-м пехотном полку и 2-й гвардейской пехотной дивизии, где он пребывал в должности старшего адъютанта штаба и командира эскадрона.

После отбытия необходимого для карьеры срока на строевых должностях Головин перевелся в штаб войск гвардии и Петербургского военного округа в должности обер-офицера для особых поручений и помощника адъютанта, однако через год оказался в Варшавской крепости в должности начальника строевого отделения. В период с 1905-го по 1909 г. исполнял должность заведующего передвижением войск Петербургско-Двинского района, совмещая службу с научной деятельностью секретаря Общества ревнителей военных знаний. В 1907 г. Николай Николаевич защитил диссертацию по военной психологии, темой которой стало «Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца», на звание экстраординарного профессора Николаевской академии Генерального штаба. В своей диссертации Головин одним из первых обосновал важность моральных и духовных качеств военнослужащего. В 1908–1909 годы он сочетал исполнение служебных обязанностей с педагогической деятельностью в Академии и осенью 1908 г. был откомандирован на год во Французскую Военную академию для изучения зарубежного опыта высшей военной школы. В свою бытность в Париже Николай Николаевич установил самые дружеские отношения с начальником академии генералом Ф. Фошем. По возвращении в Россию им был представлен отчет под названием «Французская высшая военная школа», в котором обосновывалась необходимость реорганизации военного обучения в России. В 1909 г. Головин защитил диссертацию на звание ординарного профессора и через год приступил к практическому осуществлению своей программы реформирования процесса обучения в академии. Проводил научные изыскания в области развития военного искусства и военной психологии. Предложения Н.Н. Головина по реорганизации учебного процесса не встретили поддержки военного министра генерала В.А. Сухомлинова и части профессоров Академии, объединившихся на почве недоброжелательности к теориям Головина, во главе с генералом А. Байовым. Конфликт профессоров привел к тому, что в начале 1914 г. молодой полковник Н.Н. Головин был отправлен на службу в качестве командира 20-го драгунского Финляндского полка в Вильманстранд.

В конце июля 1914 г. он был назначен командиром лейб-гвардии Гродненского гусарского полка, во главе которого и выступил на разразившуюся к тому времени войну. За отличное командование полком Головин был вскоре произведен в генерал-майоры. После ранения и контузии в ноябре 1914 года Головин был назначен вр. и. д. генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии. В марте 1915 г. его наградили георгиевским оружием. С октября 1915 г. генерал Головин был назначен и.д. начальника штаба армии. В самом конце 1916 года за составление плана действий армии в мае 1916 года на Стрыпе его наградили орденом Св. Георгия 4-й степени. В апреле 1917 г. Головина перевели на должность и.д. начальника штаба помощника Главнокомандующего армиями Румынского фронта. Весной 1917 года он выдвигался на должность начальника Академии Генерального штаба, но этому назначению не суждено было состояться. В августе 1917 года Головин был пожалован чином генерал-лейтенанта, а в октябре того же года его перевели в распоряжение министра-председателя и Верховного главнокомандующего А.Ф. Керенского. После прихода к власти большевиков в октябре 1917 года, развала фронта и армии Головин еще продолжал некоторое время числиться по Генеральному штабу, находясь уже в составе РККА, и состоял в распоряжении начальника Всероссийского главного штаба. В июне 1918 года Головин был отчислен как не получивший назначения и, недолго думая, выехал в Киев, уже занятый германскими войсками.

В конце года Николай Николаевич поступил в Добровольческую армию, находясь в качестве помощника бывшего командующего Румынским фронтом генерала от инфантерии, генерал-адъютанта Дмитрия Григорьевича Щербачева. Сам Дмитрий Григорьевич был военным представителем русских армий при союзных правительствах и союзном Верховном командовании.

Вскоре Николай Николаевич с новой миссией выехал через Одессу в Париж, а затем и Лондон, где занял должность помощника по военным вопросам С. Сазонова — официального представителя адмирала А.В. Колчака и генерала А.И. Деникина на Версальской конференции государств — победителей в мировой войне. Находясь за границей, Головин участвовал в переговорах о предоставлении помощи белым армиям и даже встречался по этому поводу с сэром У. Черчиллем, военным министром английского правительства. Летом 1919 года принял Николай Николаевич предложение адмирала Колчака возглавить штаб его армии. В августе 1919 года, по своем прибытии из Франции, он был назначен в распоряжение адмирала А.В. Колчака, и уже в сентябре 1919 г. на него была возложена разработка штата штаба Верховного главнокомандующего. По разработанному им плану и при его непосредственном участии в сентябре 1919 г. была успешно осуществлена Тобольско-Петропавловская наступательная операция колчаковских войск, однако в октябре 1919 г. в связи с последствиями контузии, полученной на германском фронте, Головин был эвакуирован в Токио. В 1920 г., после поражения армий адмирала А.В. Колчака, уехал во Францию. Работа за границей и успешная работа курсов вызывали настороженность в СССР. В 1928 году советский полпред в Париже потребовал от французских властей немедленно закрыть курсы генерал-лейтенанта Головина. Впрочем, на это французский маршал Фош возразил, что профессор Головин и его учебное заведение являются достоянием Французской республики. Претензии советского правительства были отвергнуты как несостоятельные, и курсы продолжили свое существование.

Начавшаяся война в Европе внесла в жизнь Головина свои коррективы. После оккупации германскими войсками части Франции он занял в Париже пост в Комитете взаимопомощи русских эмигрантов, преобразованном в апреле 1942-го в Управление делами русских эмигрантов во Франции. Там Головин занимался отправкой добровольцев на работу в Германию и пополнением РОА генерала А.А. Власова подготовленными офицерами. 10 января 1944 года Головин умер от разрыва сердца после того, как получил сообщение от представителей французского движения Сопротивления с угрозой расправы. Похоронили Николая Николаевича Головина на кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

Эта книга не переиздавалась на родине автора главным образом по причинам, связанным с политической конъюнктурой, оставаясь в тени поздних попыток осмысления уроков и результатов Великой войны. Ставшая доступной российскому читателю спустя десятилетия, эта работа генерала Головина, на наш взгляд, и по сей день не утратила своей актуальности и свежести. Она восполнила собой значительный пробел, долгое время существовавший в отечественной военной истории. Одним из несомненных достоинств книги стал ее тщательно проработанный исторический материал в сочетании с критическим осмыслением роли и участия России в Первой мировой войне. Все вместе это делает предлагаемый труд Николая Николаевича Головина познавательным чтением для самого широкого круга читателей и в наши дни[1].

О.Г. Гончаренко

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

military.wikireading.ru

Книга: Генерал

Джанет ЧартерсГенералОдин генерал хотел быть самым знаменитым генералом на свете. Но однажды он упал с лошади на прекрасной поляне и, увидев красоту цветов, разлюбил войну и научился ценить природу. Эта книга была… — Мир Детства Медиа, (формат: 70x100/8, 44 стр.) Подробнее...2010931бумажная книга
Джанет ЧартерсГенералОдин генерал хотел быть самым знаменитым генералом на свете. Но однажды он упал с лошади на прекрасной поляне и, увидев красоту цветов, разлюбил войну и научился ценить природу. Эта книга была… — Мир Детства Медиа, (формат: 70x100/8, 44 стр.) Подробнее...2010550бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, Астрель-СПб, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...201459бумажная книга
Свен ХассельГенерал ССНа заснеженных просторах приволжских степей идет жесточайшая битва в истории Второй мировой войны. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, видны догорающие остовы танков, дымящиеся руины домов и… — Вече, (формат: 135x205, 352 стр.) Зарубежные военные приключения Подробнее...2007660бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 60x88/16, 512 стр.) Семейный альбом электронная книга Подробнее...201499.9электронная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...2014280бумажная книга
Дмитрий ВересовГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Семейный альбом Подробнее...2014бумажная книга
Вересов Д.ГенералПереводчица Станислава Новинская и бывший генерал Красной армии Федор Трухин, ставший начальником штаба армии Власова, встречаются в Варшаве 1943 года. . Лагеря для пленных советских офицеров… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 438 стр.) Подробнее...201459бумажная книга
ГенералПереводчица станислава новинская и бывший генерал красной армии федор трухин, ставший начальником штаба армии власова, встречаются в варшаве — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 438 стр.) Подробнее...2014119бумажная книга
Владимир ДэсГенерал«Сегодня ей удалось занять место у самой трубы. А это значит, что сегодня ночью она не промерзнет до костей – труба согреет. Она прислонилась спиной к теплой железяке и застыла в блаженстве. Правый… — Автор, электронная книга Подробнее...5.99электронная книга
Владимир ДэсГенерал«Сегодня ей удалось занять место у самой трубы. А это значит, что сегодня ночью она не промерзнет до костей – труба согреет. Она прислонилась спиной к теплой железяке и застыла в блаженстве. Правый… — Владимир Дэс, (формат: 84x108/32, 448 стр.) Подробнее...бумажная книга
Роман ЗлотниковГенерал-адмирал (комплект из 4 книг)Роман в жанре альтернативной истории. Великий Князь Алексей Романов, брат Александра III и генерал-адмирал Российского флота в одном лице, после падения с лошади оказывается несколько другим… — Астрель, (формат: 84x108/32, 1400 стр.) Э.К.С.П.А.Н.С.И.Я. Подробнее...20111300бумажная книга
Евгений БелянкинГенерал коммуны. СадыяВ новом романе "Генерал коммуны" писателя Евгения Белянкина по-прежнему волнуют вопросы общественного долга и гражданской смелости. Герои романа - агроном Сергей Русаков, человек твердого и… — Советская Россия, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Подробнее...1969120бумажная книга
Роман ЗлотниковГенерал-адмиралПотерять руководящий пост в компании, особенно если ты профессионал в узкой области, - это проблема. Однако Алексею Андреевичу Коржину повезло: ему не только предлагают работу, но и дают возможность… — АСТ, Жанры, (формат: 84x108/16, 880 стр.) Гигантская фантастика Подробнее...2014669бумажная книга
Николай КузьминГенерал КорниловНа имени генерала Лавра Георгиевича Корнилова, возглавившего так называемый корниловский мятеж осенью 1917 года, десятилетиями лежала печать реакционера и мракобеса. В предлагаемой книге автор… — Воениздат, (формат: 60x88/16, 512 стр.) Редкая книга Подробнее...1997450бумажная книга

dic.academic.ru