Книга: Глуховский Дмитрий Алексеевич «Текст». Глуховский текст книга


Читать Текст (Дмитрий Глуховский) онлайн бесплатно

Первый реалистический роман Дмитрия Глуховского, автора «Метро», «Будущего» и «Сумерек». Эта книга на стыке триллера, романа-нуар и драмы, история о столкновении поколений, о невозможной любви и бесполезном возмездии. Действие разворачивается в сегодняшней Москве и ее пригородах.

Читать онлайн Текст

 

скачать книгу    /   читать онлайн

Любите читать книги? На нашем книжном портале вы можете скачать бесплатно книги в формате fb2, rtf или epub. Для любителей чтения с планшетов и телефонов у нас есть замечательный ридер.

О книге

Социальная инженерия давно стала инструментом, которым пользуется немалое количество преступников. В самом деле, что может быть более восхитительным, чем возможность оказаться в роли совершенно другого человека, жизнь которого устроена намного лучше собственной? В повседневной жизни намного легче примерить на себя подобную ипостась с помощью мобильных устройств, персональных компьютеров, а так же общения со знакомыми, которые лишь слышали о человеке, но не встречались с ним воочию.

Что же делать, если хочется выдать себя за другого и при этом не пытаться скрыться? Выход есть и его нашел небезызвестный Дмитрий Глуховский, дебютный роман которого сначала был опубликован совершенно бесплатно на специальном веб-ресурсе. Лишь после признания читателями, на писателя обратили внимание авторитетные издания. Последовавшие следом книги лишь укрепили мнение о том, что автор обладает уникальным талантом создать романы с удивительной атмосферой и небывалой актуальностью для нашего времени. О чем рассказывается в новой книге и, причем тут социальная инженерия?

Презентация книги Текст

2016 год. Главный герой возвращается из мест лишения свободы, отсидев семь лет за запрещенные средства, которые были ему подкинуты во время полицейского рейда. Кажется, что не такой большой срок, но, тем не менее, мир успел измениться. Каждый встреченный прохожий не отрывает взгляда от экрана мобильного телефона, в котором, сосредоточена вся человеческая жизнь: социальные сети с множеством друзей, скаченные приложения, делающие жизнь комфортной, файлы с ценной информацией. Можно посчитать, что общество сошло с ума, раз взамен живого общения предпочло виртуальное, обезличенное.

Для самого Ильи лишь родной город остался прежним. Кто-то из знакомых больше не испытывает желания общаться, кто-то скончался, а некоторые искренне полагают, что общение с бывшим заключенным не приведет ни к чему хорошему. Парню ничего не остается, как успешно адаптироваться под изменившие обстоятельства жизни. Илья находит в популярной социальной сети страницу полицейского, который способствовал его заключению и принимается следить за жизнью недруга. Ему удается заполучить мобильное устройство, позволяющее выдать себя за другого человека. Как же воспользуется главный герой появившимся шансом? Станет ли активно проживать жизнь своего врага, контактировать с его близкими или же прислушается к голосу совести и попытается найти собственный путь в этом безумном мире, поглощенном высокими технологиями? Есть ли вообще у человечества надежда на спасение или будущее за устройствами, благодаря которым люди начнут все меньше времени размышлять, проявлять фантазию, упиваясь комфортными условиями и удовлетворением физиологических потребностей?

Заключение: Глуховский обратился к, до безумия актуальной, на сегодняшний день теме. Ему удалось настолько беспощадно обнажить все раны нашего времени в виде отсутствия понимания друг друга, человеческого доверия, деградации эмоционального и нравственного развития, недостатка эмоционального интеллекта, что становится жутко. Произведение не только содержит в себе традиционные для творчества автора элементы фантастики, но и прежде всего, философские мотивы, заставляющие задуматься над каждым поступком, способным привести к необратимым последствиям.

Рекомендуется к прочтению не только поклонникам знаменитого автора, но и всем, интересующимся серьезной литературой. Можно сказать, что Глуховский расписал вариант нашего самого ближайшего будущего, которое способно возникнуть, если мы не перестанем доверять виртуальному пространству личные данные, проводить все свободное время в Интернете, который не заменит простых человеческих радостей, а в особенности, следования вечным ценностям, составляющим счастье.

fantasywiki.ru

Спорная книга: Дмитрий Глуховский, «Текст»

Дмитрий Глуховский. Текст М.: АСТ, 2017

О чем новая книга Дмитрия Глуховского, рассказывает Николай Александров в очередном своем обзоре «Книжечки» («Эхо Москвы»): «Роман Дмитрия Глуховского “Текст”, выпущенный издательством АСТ, первый не фантастический (если иметь в виду жанр) роман писателя. Илья, в прошлом студент МГУ, невинно осужденный (полицейские подбросили наркотики) и отсидевший семь лет, возвращается в Москву. Его возлюбленная вышла замуж, а мать умирает в день его приезда. Илья решает найти полицейского, из-за которого он и попал в тюрьму. Встреча завершается убийством. У Ильи остается мобильный телефон убитого. Ну и вся сосредоточенная в телефоне жизнь: связи, знакомые, родственники. В эту жизнь он и погружается».

Лиза Биргер в обзоре «10 книг для отпуска» («The Village») напоминает о прежних заслугах автора, если кто позабыл: «Дмитрий Глуховский — один из немногих российских авторов, которому удалось обзавестись верной армией фанатов. Его серия научно-фантастических романов “Метро” стала и субкультурой, и франшизой, и, в общем, умеет человек брать современность за хвост. “Текст” — это первый реалистический роман Глуховского, доказывающий, что таланты у него не только менеджерские, а именно хватать современность за хвост он умеет и в нежанровой литературе — про столкновение отцов и детей и про то, как легко, страшно и необратимо потерять себя во время, когда весь ты и твоя история — в почте, в чатах, в истории браузера».

Константин Мильчин в рецензии «Книга на выходные» (ИТАР ТАСС) объясняет, в чем заключается принципиальная новизна этой книги: «“Текст” важен именно потому, что Глуховский снова вернулся туда, где когда-то его ждал успех. Перед нами снова обычный человек, даже не человек, а человечек. У него нет прошлого, потому что детство и юность забылись сами, а семь лет в колонии хочется забыть.

У него нет настоящего и будущего, нет друзей, родных и привязанности, все что у него есть — это сперва месть, а потом чужая жизнь, в которую он влезает и начинает ей жить. Илья — никто, Илья — ничтожен, Илья начинает отвечать за жизни других, как за репутацию мертвых, так и за судьбу живых. И вдруг он начинает в этой ситуации вести себя крайне достойно, хотя даже самый строгий судья не стал бы от него этого требовать. <...>

В новом романе неестественно звучат диалоги, но их тут почти и нет: исключительно переписка по почте и в мессенджерах. И, конечно же, бесконечный внутренний монолог главного героя, который Глуховский умеет писать очень хорошо. Как и строить сюжет. Но это в тексте не главное. Главное — это достоинство ничтожного человечка, который в экстремальной ситуации оказался на высоте».

Галина Юзефович в материале «Дмитрий Глуховский становится большим писателем, а Ольга Брейнингер — надеждой русской литературы» (сайт «Медуза») горячо рекомендует «Текст» читателям: «Тем, кто привык считать Дмитрия Глуховского сноровистым и прагматичным производителем подростковой постапокалиптической фантастики и только, после “Текста” определенно придется пересмотреть свою точку зрения. <...>

Написанный с барочной цветистостью роман, тем не менее, нигде не переходит границу хорошего вкуса, ловко балансируя на самом его краешке. Просчитанно душераздирающий (читатель гораздо раньше героя понимает, что ничего хорошего из этого погружения в чужую телефонную жизнь не выйдет, нечего и надеяться, и дальше как сквозь стекло наблюдает за обреченными метаниями Ильи), он в то же время нигде не пересекает незримый рубеж, за которым читательские сопереживание и боль сменяются снисходительным равнодушием. Умный и сложный по мысли, “Текст” остается в то же время тем, чем и должен быть, — захватывающим психологическим триллером системы “не дочитал — не уснешь”».

Борис Алиханов в рецензии «Новый Глуховский: “Текст” как роман “за жизнь”» (сайт «Литературно»), напротив, в хорошем вкусе Глуховского не без оснований сомневается: «Развлекательным книгам не дают литературных премий. Как быть? Все просто: нужно написать канонический роман. И Дмитрий Глуховский крепко взялся за дело. Какое впечатление должно серьезное произведение производить на читателя? По всем меркам современной российской прозы, это должно быть что-то тягостное и безысходное, причем, желательно, с первых строк. Пускай главным героем будет бывший осужденный, Илья. Вот такой, чтобы лучшие годы жизни прошли у него в тюрьме, чтобы он оттуда вышел, а все вокруг ему чужие. И чтоб он всем чужой. За что Илья сидел? Лучше всего, конечно, чтобы ни за что. Чтоб милицейский произвол и человеческая жизнь, загубленная ради внеочередной звездочки на погонах. Мать героя... Тут следует остановиться.

На литературных форумах популярен термин “сабачька”, который означает, что если в произведении (имеется в виду современное произведение “за жизнь”) есть какое-нибудь милое, трогательное существо, щенок там или кто-то подобный, оно обязательно погибнет ради одной-единственной цели — вышибить из жесткосердечного читателя слезу покрупнее. Ну и накрутит до максимума и так предельный уровень безысходности. <...> Дмитрий Глуховский пошел дальше — на роль “сабачьки” утвердил мать Ильи».

Елена Макеенко в обзоре «Новая русская проза: конец июня» (сайт «Горький») размышляет о естественности перехода Дмитрия Глуховского в ряды писателей-реалистов: «Переход Глуховского на новое литературное поле оказывается закономерным: российская реальность в романе — уже сбывшаяся антиутопия. Превратиться в этих условиях из фантаста в реалиста — путь естественный. “Вроде все и правильно сделал, а все равно — в ад, — рассуждает главный герой «Текста», пытаясь «дозвониться» до Бога в церкви. — На земле жизнь так организована, чтобы все люди непременно в ад попадали. Особенно в России”. Да, вам не показалось, это довольно беспросветный по тональности роман. Но это беспросветность того отрезвляющего качества, которая при грамотном сюжете и психологически достоверных персонажах может стать и читательским удовольствием, и поводом подумать о жизни».

И, наконец, Игорь Бондарь-Терещенко в статье «Новинки худлита: шапка в серванте, милиционеры без штанов и киевская нечисть» (сайт «Фраза.юа») выражает сомнение в том, что писатель выбрал верное направление: «Говорят, что Дмитрий Глуховский “проломил наконец сковывавшую его жанровую скорлупу и не без блеска вышел в пространство, именуемое «большой литературой»”. Что сказать по этому поводу? Выйти-то он вышел, да что толку? Хотя нет, что вы, толк, безусловно, есть, только не цеховое это преимущество, не гамбургский счет и прочий честный бокс в туалете. Дело в том, что из “большой литературы” нынче как раз бегут, уж больно она почвеннической, что ли, становится. <...>

Так вот, современная как раз бежит туда, откуда Глуховский, “проломив скорлупу”, вышел — в бытовую фантастику, именуемую нынче “русской готикой”. Там может быть все что угодно — от тоскующих по народу интеллигентов вроде Антона Секисова до народных мстителей, охотящихся на интеллигентов вроде Бориса Лего, и только “большой литературы” там нет, поскольку в мире “маленького человека” она попросту не нужна. Для премий и государственных заказов — нужна, а в жизни — не очень. Всем хочется, чтобы необычно, как было раньше у Глуховского — в “Сумерках” или “Метро”. Да он и сам в своем новом романе чуток фантастики подпускает — как маленькую собачку у Кузмина — чтобы не было так тоскливо от узнаваемости сюжетов о возвращении с того света на этот, с малой зоны на большую, как писал Солженицын».

 

Ранее в рубрике «Спорная книга»:

• Майкл Шейбон, «Лунный свет»

• Сборник «В Питере жить», составители Наталия Соколовская и Елена Шубина

• Владимир Медведев, «Заххок»

• Ю Несбе, «Жажда»

• Анна Козлова, «F20»

• Хелен Макдональд, «Я» — значит «ястреб»

• Герман Садулаев, «Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях»

• Галина Юзефович. «Удивительные приключения рыбы-лоцмана»

• Лев Данилкин. «Ленин: Пантократор солнечных пылинок»

• Юрий Коваль, «Три повести о Васе Куролесове»

• Андрей Рубанов, «Патриот»

• Шамиль Идиатуллин, «Город Брежнев»

• Фигль-Мигль, «Эта страна»

• Алексей Иванов, «Тобол. Много званых»

• Владимир Сорокин, «Манарага»

• Елена Чижова, «Китаист»

krupaspb.ru

Читать книгу «Текст» онлайн полностью — Дмитрий Глуховский — MyBook.

1

Окно показывало смазанные ели, белый шум ноябрьской пурги; телеграфные столбы мельтешили, как поползшие рамки кадра в черно-белом кино. Показывали в окне Россию, которая от самого Соликамска вот вся такая была: елки, снег, столбы, потом прогалина с пришибленными избами, потом вокзал с силикатными авитаминозными двухэтажками, и опять – елок миллион густо и непроходимо натыкано вдоль путей – как колючкой обвито, не продерешься. Но в этой нескончаемости и одинаковости природной застройки заоконной России и были вся ее мощь, величие и красота. Красотища, бляха!

– И что будешь делать?

– Жить буду. А ты что бы сделал?

– Убил бы его.

– Ну вот. А я его простил. Я пожить теперь хочу. Можно мне еще телефон на секунду? Мать не подходит что-то.

* * *

Ярославский вокзал шибал свежестью и тепловозной гарью. После прокисшего плацкартного пара, после прокуренного железа тамбуров, подслащенного мочой, – тут воздух был слишком огромный: кислорода чересчур, и он сразу чифирем бил в голову.

Москвы тоже было слишком, после елочных коридоров она приезжим распахивалась как космос. Укутанные люди прыгали из вагонов через ров на платформу, выгружали перехваченные липкой лентой сине-клетчатые китайские баулы, хватали их в обе руки и разгонялись по перронам в перспективу, как штурмовики на взлет по аэродромным полосам. Перспектива была дымной, и в дымке приехавшим людям брезжили дворцы, замки и высотки.

Илья больше других не спешил, в потоке не греб – давал себя нести. Нюхал московское небо, присматривался отвыкшими глазами к дали, удивлялся молча. Было ярко, как в детстве. Тусклая ноябрьская Москва резала глаза.

Приехать он в Москву приехал, но попасть еще не попал. Вокзал был еще пока территорией окружной, просоленной и засаленной России. Как бангладешское посольство является во всех смыслах территорией государства Бангладеш.

В конце платформы было сделано сито. Илья его уже издалека привычно разглядел поверх чужих голов. Серая форма, отъеденные морды, глаза рыщущие, цепкие. Наметанные. Раз, раз, раз. И даже собака служебная на цепи: полное сходство. Тут, понятно, она не для того. Тут она просто нюхает себе наркотики, взрывчатку, наверное. Но ведь она и страх может унюхать.

Илья стал смотреть в пустоту, чтобы мимо цепких глаз, чтобы не примагнититься к ним. Стал думать ни о чем, чтобы ничем не пахнуть.

– Молодой человек!

Он тут же застыл послушно. Как они его узнали? По оттенку кожи? По ссутуленной спине? По голове пригнутой? Как собака зверя узнает?

– Подойдите. Документы.

Он отдал паспорт. Листнули на прописку, цыкнули.

– Откуда возвращаетесь?

Врать или правду говорить? Не будут же они проверять. Ездил… Ездил куда-нибудь. Отдыхать. К бабке. В командировку. Как они проверят?

– Отбывал. Наказание.

– Справку об освобождении.

Сразу другим тоном с ним. Хозяйским.

Достал ему справку. Лейтенант отвернулся с ней, побурчал в рацию, послушал, что ему в ответ побурчали; Илья стоял молча, не спорил. Все у него было чисто. От звонка до звонка: в УДО отказано.

– Перевоспитался, Илья Львович? – лейтенант наконец обернулся к нему, но справку не возвращал, зачем-то складывал ее пополам.

Москва отъезжала вдаль за его спиной, кукожилась, небо ее мелело и сворачивалось; гам людей и рык машин глохли. Лейтенант своим пузом, своей пятнистой грудиной, своей харей замещал всю Москву. Илья вроде бы знал: ничего он ему не сделает. Просто нужно сейчас ему дать, позволить почувствовать власть. И его тогда отпустит, а он отпустит Илью. Он тут за этим стоит, за этим на службу пошел.

– Так точно, гражданин начальник.

– Следуешь к месту проживания?

– В Лобню.

– Адрес по прописке?

– Деповская, дом шесть.

Лейтенант сверился с паспортом, смяв без необходимости попутные страницы. Был он, наверное, такого же возраста, как и Илья, но погоны делали его старше. Хотя это Илье, а не ему, последние семь лет каждый год за три шел.

– Домой едешь. Имеешь право, – хмыкнул он. – Двести двадцать восьма-ая, – прочитал он. – Точка один. Это что? Точка один. Напомни.

– Приготовление. И сбыт. У меня только подготовка к сбыту, гражданин начальник.

Илья смотрел ему чуть пониже подбородка – есть такая особая точка, куда следует смотреть сотрудникам во время разговора. Не в глаза и не в пол.

Мусор тянул время, ему нравилось, что он может время гнуть, как проволоку.

Тут собака вдруг взлаяла на загнанного таджика с клетчатой, как у всех, сумкой.

– Ладно. На учет не забудь встать. – Лейтенант сунул Илье его справку. – И не торгуй больше.

Илья кивнул, отошел в сторону, убрал бумаги во внутренний теплый карман, где и сам отсиживался, пока допрос длился. Лейтенант уже увлекся таджиком, таджик был более перспективный.

Просеялся.

Контуженный мир помаленьку пришел в чувство, начал разговаривать.

Но теперь, подойдя к Москве поближе, Илья видел в ней везде только то, чего издалека, из поезда было не разглядеть: ментов. На вокзальной площади, у входа в метро, в павильонах и на станциях. Стаями, все с овчарочьими глазами. Хотя, может, это не в Москве было дело, а в Илье.

* * *

Забирали его из лета, выпустили в самый конец осени. И Москва, в которую его выпустили, не была похожа на ту, из которой его забирали.

Москва стояла сейчас как голое ноябрьское дерево – влажная, темная; раньше вся она была обросшая яркими вывесками, киосками для торговли чем попало – а теперь посуровела, стряхнула с себя разноцветицу, разделась до гранита.

А Илья обожал ее раньше, когда она притворялась сплошным галдящим базаром – ему казалось, что на этом базаре он сможет купить себе любое будущее. Он приезжал тогда в Москву из своей Лобни электричкой – в университет, в клубы, на концерты – и каждый раз воображал себе себя москвичом. Надо было только доучиться, найти работу в центре и снять с друзьями квартиру. В Москве земля была волшебная, удобренная гормонами роста: ткни в нее свои желания – вырастут и работа денежная, и модные друзья, и девушки самые красивые. Москва и сама была от себя пьяная, и всех своим хмелем угощала. В ней все было возможно. И от Москвы не убыло бы, если б Илья отщипнул от ее пухнущего сладкого теста свой кусочек счастья.

А сейчас она как будто ему снилась – она ведь часто снилась ему там, на зоне. Она стала строже и прилизанней, серьезней, официальнее – и выглядела от этого по-понедельничному похмельной. Он узнавал ее и не узнавал; чувствовал себя в ней чужим, туристом. Туристом из Соликамска, и еще из прошлого.

Немного постоял на площади трех вокзалов: среди других обалдевших иногородних его, приезжего из зоны, тут было не так заметно. Можно было сделать вдох и проморгаться.

Проморгался и пошел.

Он ступал по Москве осторожно, чтобы она от слишком широких взмахов и слишком уверенных шагов и в самом деле не оказалась бы сном и не рассеялась бы; чтобы не очнуться от нее в масляной серой тюремной хате, в зябкой духоте, среди шконок и тычущихся в тупик жизней, в запахе носков и вечном страхе ошибиться.

Но Москва стояла надежно. Она была взаправду и навсегда.

Его освободили. Точно освободили.

Илья купил на предпоследние деньги билет в метро и поехал под землю. Ему навстречу конвейером вынимало из недр московских людей – и тут можно было посмотреть им на лица. Люди за семь лет успели приодеться, даже таджики. Вперед и вверх они глядели решительно, многие взбирались по ступеням, не могли дотерпеть полминуты: наверху безотлагательные дела. Москвичи очень спешат жить, вспомнил Илья. А колония безвременью учит.

Из всех встречных – а там были и обнимающиеся любовно старики, и поп в телефоне, и не сдающийся возрасту панк – Илья запинался только о женщин. Так он за эти годы отвык от них. Так забыл, до чего они на людей не похожи, до чего их прекрасней!

И если вдруг одна из них отвечала Илье на его взгляд своим взглядом, то он за эту ее блесну цеплялся, и она рвала и тащила его в свой противоток – за собой, на поверхность.

Потом какая-то поморщилась, фыркнула неслышно, и Илья сразу осел, сжался: ведь они в нем могут понять недавнего арестанта. У него на лбу это написано сизым, бритвой вырезано на землистой коже. Куртка на нем сидит как роба. Женщины чуют опасность в мужчине, чуют голод и ненадежность – это в них звериное, безошибочное.

Дальше Илья за ними подглядывал исподтишка, стеснительно, чтобы больше никто его не разоблачил. Подглядывал – и в каждой искал сходство с Верой. Само собой так получалось.

Вере он решил ни за что не звонить.

Простить ей все и не звонить ей. Разговор этот ничего не даст ему, даже если она и согласится на разговор. Голос ее услышать только? Зачем. Он сам с собой уже столько раз все за нее проговаривал по ролям: и вопросы, и ответы. Уговоры, упреки. Воображаемая Вера всегда ускользала.

Настоящая Вера все ему разъяснила одним звонком, на второй уже год. Извинилась, как могла покаялась. Сказала, что не хочет врать. Что встретила человека. Что имеет право быть счастливой. Повторила это, как будто Илья с ней спорил. А он с ней при людях спорить не мог.

Не навещала его ни разу.

Поэтому он спорил с Верой воображаемой – еще пять лет. Но и воображаемую Веру не мог переубедить.

В вагоне метро он мог людей разглядывать безбоязненно, даже сидящих ровно напротив. В вагоне он никому не был нужен: все утопли в своих телефонах. Тетки крашеные крашеными ногтями, раскосые гастарбайтеры – мозолями, школьники своими пальчиками-спичками, все разгребают в экранах что-то, у всех какая-то внутри стеклышек другая более настоящая и интересная жизнь. Раньше смартфоны были только у продвинутых, у молодых. А пока Илья сидел, сделали и басурманский интернет, и для стариков свой какой-то, и для молокососов.

У них на хате был один только телефон. Конечно, не у Ильи. Илье приходилось выторговывать себе секунды звонков и минуты во Вконтакте за сигареты из маминых передач. Деньги бы отобрали сразу, а сигареты только ополовинивали, когда потрошили посылку: пошлина. И связь была дорогая. Так что и секунд маминого голоса, и минут на Вериной страничке оставалось – в обрез. Хотя Вера туда фотографий почти не выкладывала, одни ссылки на клипы какие-то, на личностные тесты, на бессмысленную дрянь. Может, понимала, что Илья из тюрьмы смотрит на нее, и не хотела, чтобы видел.

И все-таки Илья иногда выкраивал себе немного времени, чтобы на Суку посмотреть. Как там у него. Как жизнь идет. Как звания растут. Как он в Тае отдыхает. Как в Европе. Какой «Инфинити» он себе купил. Каких девушек обнимает.

Жизнь у Суки шла парадно. У Ильи горло крючьями драло, когда он Сучьи фотографии разглядывал; сердце ножом скоблило. Не мог смотреть на это – и не смотреть не мог: как человек вместо него живет.

А на остальную часть мира Илье уже трафика не хватало. В долг на зоне попадать было нельзя, там вся жизнь была только в дебет.

Ничего, привык без телефона. Хотя до посадки только о нем и мечтал, матери за год на день рождения заказывал, в универе на парту выкладывал сразу, как приходил на пару, чтобы девчонки восторгались диагональю экрана.

Это не самое еще такое, к чему там привыкать пришлось.

Вышел на Савеловской.

Опять менты. Всюду менты.

Через Третье кольцо медленно проворачивали миллион автомобилей, фары горели днем, грязь из-под колес была взвешена в воздухе, люди выкипали из подземных переходов, Москва ворочалась и дышала. Живая. Илье хотелось трогать ее, трогать все подряд, гладить. Он семь лет хотел потрогать ее, Москву.

– Мне до Лобни.

Электрички поменялись сильно.

Он их помнил замызганными, зелеными, с исцарапанными стеклами, с изрисованными боками, с деревянными общими скамейками, пол в подсолнечной шелухе, пиво пролитое испаряется медленно, и все этим пивом пропахло. А теперь: белые новые поезда с желтыми стрелами на бортах, сиденья мягкие: каждому – свое. Пассажиры сидели чинно. Белые поезда их облагородили.

– Не хочешь со мной на Навку сходить? Ледовое шоу, – говорила одна ухайдоканная тетка другой. – Я тот раз была, феерия.

– Может и сходила бы. Навка-то за этого выскочила, с усами, ну? Который путинский секретарь. Ничего мужчина, – отвечала та, более чем пятидесятилетняя, оштукатуренная поверх измождения. – Импозантный.

– Да ну его, – отмахивалась первая. – Навка и получше бы себе могла. Мне вот знаешь, кто нравится? Лавров. Лавров хороший. Я бы с Лавровым лично. Он и порешительней твоего усатого будет.

Илья слушал и ничего не понимал. Поезд медлил. Пустые кишки урчали, под ложечкой сосало. На привокзальный чебурек он денег пожалел: цены в ларьке были московскими, а транспортные ему выдавали соликамскими. Зачем тратиться на чебурек, когда скоро мамины щи горячие?

Очень захотелось этих щей. Трехдневных. Со сметанкой. Хлеба туда сухого покрошить, как в детстве, как дед показывал. Баланду навести. Притопить корки в супе, но не до мякиша, а чтобы чуть-чуть еще хрустко было, подышать щами – и, обжигаясь, ложку в рот.

Слюна пошла.

А мать будет сидеть углом к нему за их полуметровым столиком – и реветь, небось. Столько не виделись.

Первые четыре года она ездила к нему каждые шесть месяцев: все, что могла отложить со своей зарплаты, тратила на дорогу до Соликамска, на гостинцы к свиданиям. Потом стало шкалить давление, Илья в колонии вроде как обжился – и стал отговаривать ее от этих поездок. Стали обходиться звонками, хотя мать все порывалась приехать.

А последний год разговоры часто ее слезами кончались. Хотя чего уж было плакать, когда всего ничего оставалось, в сравнении с отбытым. А что он может ей сказать, когда рядом или вертухай, или, хуже, блатной, у которого Илья свою маму на минуту откупил? Так что, как только она – в слезы, Илья сразу отбой давал. Нельзя было иначе. Понимает она это?

Ничего, сегодня пускай наплачется. Сегодня можно. Все кончилось.

* * *

– Станция Лобня!

На одном пути остановилась электричка, другой был по горизонт занят товарным составом: заиндевевшие цистерны с нефтепродуктами. Поверх инея шла роспись пальцем – «Крым наш», «Обама чмо», «14/88», «Виталик + Даша», «Мая радзiма – Мiнск», и что-то еще. Илья читал механически, пока шагал к переходу. Крым случился, когда Илья был на зоне, и случился как-то мимо него. Зэки к Крыму были равнодушны, завоевания вертухайского государства их не колыхали. Зэки – оппозиция по определению. Поэтому колониям на выборах и голоса не дают.

До дома от станции решил пройти ногами. Нужно было все это в первый раз ногами пройти. Хотелось. Да и быстрей получится, чем маршрутку ждать.

В Лобне погода была другая. Это Москва жаром дышала, растопленная машинной гарью. В Лобне воздух был прозрачней, морозней; с неба тут сыпало холодной солью, секло щеки. Тротуары не протаяли, вместо асфальта был всюду утоптанный снег. Облепленные машины месили колесами бурую смесь. Блочные дома швами наружу стояли обветренные, невеселые. Люди были настороже. Накрашенные бледные женщины чесали с решимостью куда-то, студя обтянутые колготками ноги.

Полчаса всего электричкой от Москвы, а казалось – в Соликамск приехал.

Москва за семь лет постарела, а Лобня вот не изменилась ничуть: та же, что и когда забирали Илью. Та же, что и в его детстве. И Илья в Лобне был родной.

mybook.ru

Читать книгу Текст. Глава 1 Дмитрия Глуховского : онлайн чтение

Дмитрий ГлуховскийТекст. Глава 1

1

Окно показывало смазанные ели, белый шум ноябрьской пурги; телеграфные столбы мельтешили, как поползшие рамки кадра в черно-белом кино. Показывали в окне Россию, которая от самого Соликамска вот вся такая была: елки, снег, столбы, потом прогалина с пришибленными избами, потом вокзал с силикатными авитаминозными двухэтажками, и опять – елок миллион густо и непроходимо натыкано вдоль путей – как колючкой обвито, не продерешься. Но в этой нескончаемости и одинаковости природной застройки заоконной России и были вся ее мощь, величие и красота. Красотища, бляха!

– И что будешь делать?

– Жить буду. А ты что бы сделал?

– Убил бы его.

– Ну вот. А я его простил. Я пожить теперь хочу. Можно мне еще телефон на секунду? Мать не подходит что-то.

* * *

Ярославский вокзал шибал свежестью и тепловозной гарью. После прокисшего плацкартного пара, после прокуренного железа тамбуров, подслащенного мочой – тут воздух был слишком огромный: кислорода чересчур, и он сразу чифирем бил в голову.

Москвы тоже было слишком, после елочных коридоров она приезжим распахивалась как космос. Укутанные люди прыгали из вагонов через ров на платформу, выгружали перехваченные липкой лентой сине-клетчатые китайские баулы, хватали их в обе руки и разгонялись по перронам в перспективу, как штурмовики на взлет по аэродромным полосам. Перспектива была дымной, и в дымке приехавшим людям маячили дворцы, замки и высотки.

Илья больше других не спешил, в потоке не греб – давал себя нести. Нюхал московское небо, присматривался отвыкшими глазами к дали, удивлялся молча. Было ярко, как в детстве. Тусклая ноябрьская Москва резала глаза.

Приехать он в Москву приехал, но попасть еще не попал. Вокзал был еще пока территорией окружной, просоленной и засаленной России. Как бангладешское посольство является во всех смыслах территорией государства Бангладеш.

В конце платформы было сделано сито. Илья его уже издалека привычно разглядел поверх чужих голов. Серая форма, отъеденные морды, глаза рыщущие, цепкие. Наметанные. Раз, раз, раз. И даже собака служебная на цепи: полное сходство. Тут, понятно, она не для того. Тут она просто нюхает себе наркотики, взрывчатку, наверное. Но ведь она и страх может унюхать.

Илья стал смотреть в пустоту, чтобы мимо цепких глаз, чтобы не примагнититься к ним. Стал думать ни о чем, чтобы ничем не пахнуть.

– Молодой человек!

Он тут же застыл послушно. Как они его узнали? По оттенку кожи? По ссутуленной спине? По голове пригнутой? Как собака зверя узнает?

– Подойдите. Документы.

Он отдал паспорт. Листнули на прописку, цыкнули.

– Откуда возвращаетесь?

Врать или правду говорить? Не будут же они проверять. Ездил… Ездил куда-нибудь. Отдыхать. К бабке. В командировку. Как они проверят?

– Отбывал. Наказание.

– Справку об освобождении.

Сразу другим тоном с ним. Хозяйским.

Достал ему справку. Лейтенант отвернулся с ней, побурчал в рацию, послушал, что ему в ответ побурчали; Илья стоял молча, не спорил. Все у него было чисто. От звонка до звонка: УДО не дали.

– Перевоспитался, Илья Сергеевич? – лейтенант наконец обернулся к нему, но справку не возвращал, зачем-то складывал ее пополам.

Москва отъезжала вдаль за его спиной, кукожилась, небо ее мелело и сворачивалось; гам людей и рык машин глохли. Лейтенант своим пузом, своей пятнистой грудиной, своей харей замещал всю Москву. Илья вроде бы знал: ничего он ему не сделает. Просто нужно сейчас ему дать, позволить почувствовать власть. И его тогда отпустит, а он отпустит Илью. Он тут за этим стоит, за этим на службу пошел.

– Так точно, гражданин начальник.

– Следуешь к месту проживания?

– В Лобню.

– Адрес по прописке?

– Деповская, дом шесть.

Лейтенант сверился с паспортом, смяв без необходимости попутные страницы. Был он, наверное, такого же возраста, как и Илья, но погоны делали его старше. Хотя это Илье, а не ему, последние семь лет каждый год за три шел.

– Домой едешь. Имеешь право, – хмыкнул он. – Двести двадцать восьма-ая, – прочитал он. – Точка один. Это что? Точка один. Напомни.

– Приготовление. И сбыт. У меня только подготовка к сбыту, гражданин начальник.

Илья смотрел ему чуть пониже подбородка – есть такая особая точка, куда следует смотреть сотрудникам во время разговора. Не в глаза и не в пол.

Мент тянул время, ему нравилось, что он может время гнуть, как проволоку.

Тут собака вдруг взлаяла на загнанного таджика с клетчатой, как у всех, сумкой.

– Ладно. На учет не забудь встать, – лейтенант сунул Илье его справку. – И не торгуй больше.

Илья кивнул, отошел в сторону, убрал бумаги во внутренний теплый карман, где и сам отсиживался, пока допрос длился. Лейтенант уже увлекся таджиком, таджик был более перспективный.

Просеялся.

Контуженный мир помаленьку пришел в чувство, начал разговаривать.

Но теперь, подойдя к Москве поближе, Илья видел в ней везде только то, чего издалека, из поезда было не разглядеть: ментов. На вокзальной площади, у входа в метро, в павильонах и на станциях. Стаями, все с овчарочьими глазами. Хотя, может, это не в Москве было дело, а в Илье.

* * *

Забирали его из лета, выпустили в самый конец осени. И Москва, в которую его выпустили, не была похожа на ту, из которой его забирали.

Москва стояла сейчас как голое ноябрьское дерево – влажная, темная; раньше вся она была обросшая яркими вывесками, киосками для торговли чем попало – а теперь посуровела, стряхнула с себя разноцветицу, разделась до гранита.

А Илья обожал ее раньше, когда она притворялась сплошным галдящим базаром – ему казалось, что на этом базаре он сможет купить себе любое будущее. Он приезжал тогда в Москву из своей Лобни электричкой – в университет, в клубы, на концерты – и каждый раз воображал себе себя москвичом. Надо было только доучиться, найти работу в центре и снять с друзьями квартиру. В Москве земля была волшебная, удобренная гормонами роста: ткни в нее свои желания – вырастут и работа денежная, и модные друзья, и девушки самые красивые. Москва и сама была от себя пьяная, и всех своим хмелем угощала. В ней все было возможно, от Москвы не убыло бы, если б Илья отщипнул от ее пухнущего сладкого теста свой кусочек счастья.

А сейчас она как будто ему снилась – она ведь часто снилась ему там, на зоне. Она стала строже и прилизанней, серьезней, официальнее – и выглядела от этого по-понедельничному похмельной. Он узнавал ее и не узнавал; чувствовал себя в ней чужим, туристом. Туристом из Соликамска, и еще из прошлого.

Немного постоял на площади трех вокзалов: среди других обалдевших иногородних его, приезжего из зоны, тут было не так заметно. Можно было сделать вдох и проморгаться.

Проморгался и пошел.

Он ступал по Москве осторожно, чтобы она от слишком широких взмахов и слишком уверенных шагов и в самом деле не оказалась бы сном и не рассеялась бы; чтобы не очнуться от нее в масляной серой тюремной хате, в зябкой духоте, среди шконок и тычущихся в тупик жизней, в запахе носков и вечном страхе ошибиться.

Но Москва стояла надежно. Она была взаправду и навсегда.

Его освободили. Точно освободили.

Илья купил на предпоследние деньги билет в метро и поехал под землю. Ему навстречу конвейером вынимало из недр московских людей – и тут можно было посмотреть им на лица. Люди за семь лет успели приодеться, даже таджики. Вперед и вверх они глядели решительно, многие взбирались по ступеням, не могли дотерпеть полминуты: наверху безотлагательные дела. Москвичи очень спешат жить, вспомнил Илья. А колония безвременью учит.

Из всех встречных – а там были и обнимающиеся любовно старики, и поп в телефоне, и не сдающийся возрасту панк – Илья запинался только о женщин. Так он за эти годы отвык от них. Так забыл, до чего они на людей не похожи, до чего их прекрасней!

И если вдруг одна из них отвечала Илье на его взгляд своим взглядом, то он за эту ее блесну цеплялся, и она рвала и тащила его в свой противоток – за собой, на поверхность.

Потом какая-то поморщилась, фыркнула неслышно, и Илья сразу осел, сжался: ведь они в нем могут понять недавнего арестанта. У него на лбу это написано сизым, бритвой вырезано на землистой коже. Куртка на нем сидит как роба. Женщины чуют опасность в мужчине, чуют голод и ненадежность – это в них звериное, безошибочное.

Дальше Илья за ними подглядывал исподтишка, стеснительно, чтобы больше никто его не разоблачил. Подглядывал – и в каждой искал сходство с Верой. Само собой так получалось.

Вере он решил ни за что не звонить.

Простить ей все и не звонить ей. Разговор этот ничего не даст ему, даже если она и согласится на разговор. Голос ее услышать только? Зачем. Он сам с собой уже столько раз все за нее проговаривал по ролям: и вопросы, и ответы. Уговоры, упреки. Воображаемая Вера всегда ускользала.

Настоящая Вера все ему разъяснила одним звонком, на второй уже год. Извинилась, как могла покаялась. Сказала, что не хочет врать. Что встретила человека. Что не виновата. Повторила, что не виновата, как будто Илья с ней спорил. А он с ней при людях спорить не мог.

Поэтому он спорил с Верой воображаемой – еще пять лет.

Но и воображаемую Веру переубедить не мог.

В вагоне метро он мог людей разглядывать безбоязненно, даже сидящих ровно напротив. В вагоне он никому не был нужен: все утопли в своих телефонах. Тетки крашеные крашеными ногтями, раскосые гастарбайтеры оспяные мозолями, школьники своими пальчиками-спичками, все разгребают в экранах что-то, у всех какая-то внутри стеклышек другая более интересная и настоящая жизнь. Раньше смартфоны были только у продвинутых, у молодых. Пока Илья сидел, сделали и басурманский интернет, и для стариков свой какой-то, и для молокососов.

У них на хате был один только телефон. Конечно, не у Ильи. Илье приходилось выторговывать себе секунды звонков и минуты во Вконтакте за сигареты из маминых передач. Деньги бы отобрали сразу, а сигареты только ополовинивали, когда потрошили посылку: пошлина. И связь была дорогая. Так что и секунд маминого голоса, и минут на Вериной страничке оставалось – в обрез. Хотя Вера туда фотографий почти не выкладывала, одни ссылки на клипы какие-то, на личностные тесты, на бессмысленную дрянь. Может, понимала, что Илья из тюрьмы смотрит на нее, и не хотела, чтобы видел.

И все-таки Илья иногда выкраивал себе немного времени, чтобы на Суку посмотреть. Как там у него. Как жизнь идет. Как звания растут. Как он в Тае отдыхает. Как в Европе. Какой «Инфинити» он себе купил. Каких девушек обнимает. Жизнь у Суки шла парадно. У Ильи горло крючьями драло, когда он Сучьи фотографии разглядывал; сердце ножом скоблило. Не мог смотреть на это – и не смотреть не мог: как человек вместо него живет.

А на остальную часть мира Илье уже трафика не хватало. В долг на зоне попадать было нельзя, там вся жизнь была только в дебет.

Ничего, привык без телефона. Хотя до посадки только о нем и мечтал, матери за год на день рождения заказывал, в универе на парту выкладывал сразу, как приходил на пару, чтобы девчонки восторгались диагональю экрана.

Это не самое еще такое, к чему там привыкать пришлось.

Вышел на Савеловской.

Опять менты. Всюду менты.

Через Третье кольцо медленно проворачивали миллион автомобилей, фары горели днем, грязь из-под колес была взвешена в воздухе, люди выкипали из подземных переходов, Москва ворочалась и дышала. Живая. Илье хотелось трогать ее, трогать все подряд, гладить. Он семь лет хотел потрогать ее, Москву.

– Мне до Лобни.

Электрички поменялись сильно.

Он их помнил замызганными, зелеными, с исцарапанными стеклами, с изрисованными боками, с деревянными общими скамейками, пол в подсолнечной шелухе, пиво пролитое испаряется медленно, и все этим пивом пропахло. А теперь: белые новые поезда с желтыми стрелами на бортах, сиденья мягкие, каждому – свое. Пассажиры сидели чинно. Белые поезда их облагородили.

– Не хочешь со мной на Навку сходить? Ледовое шоу, – говорила одна ухайдоканная смуглявая тетка другой. – Я тот раз была, феерия.

– Может и сходила бы. Навка-то за этого выскочила, с ус

...

конец ознакомительного фрагмента

iknigi.net

Книга: Глуховский Дмитрий Алексеевич. Текст

В этой статье не хватает ссылок на источники информации. Информация должна быть проверяема, иначе она может быть поставлена под сомнение и удалена. Вы можете отредактировать эту статью, добавив ссылки на авторитетные источники. Эта отметка установлена 13 мая 2011.
В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Глуховский.

Дми́трий Алексе́евич Глухо́вский (род. 12 июня 1979) — российский корреспондент, журналист, радиоведущий, телеведущий и писатель.

Биография

Дмитрий Алексеевич Глуховский родился в Москве в районе Строгино. Получил начальное образование в московской школе им. В. Д. Поленова с углублённым изучением французского языка на Спасопесковской площадке. Четыре с половиной года жил и учился в Израиле, работал в Германии и во Франции. Был корреспондентом в Израиле и Абхазии, работал на «Радио России», в телерадиокомпании «Deutsche Welle», на каналах «Euronews» и «Russia Today» в статусе корреспондента кремлёвского пула. С 2008 года радиоведущий станции «Маяк». С марта 2009 года был ведущим научно-популярной передачи «Фантастический завтрак» на интернет-канале PostTV.

Владеет пятью языками. Дебютировал как сетевой писатель с постапокалиптическим романом «Метро 2033», главы которого регулярно выкладывались в Интернете на сайте m-e-t-r-o.ru, получив, таким образом, оценку у самого широкого круга читателей. Текст романа также был размещён в нескольких крупных сетевых библиотеках и в Живом журнале автора.

В 2005 году его роман, получивший в окончательной редакции название «Метро 2033», был опубликован в издательстве «Эксмо», а в 2007 году переиздан издательством «Популярная литература». Дмитрий Глуховский также является автором опубликованных в сети сборников рассказов «Ночь», «Рассказы о животных» и пьесы «INFINITA TRISTESSA»[1].

В 2007 году вышел новый роман автора — «Сумерки». Как пишет сам Глуховский, он постарался сделать это произведение как можно более непохожим на дебютное для того, чтобы показать, что он не автор одного произведения. В итоге мы имеем дело с романом-метафорой, мистификацией, по словам автора, замаскированной под триллер.

10 марта 2009 года Дмитрий выпустил свою новую книгу «Метро 2034»[2]. По его словам эта книга — не продолжение «Метро 2033», а параллельная история с другими героями.

Летом 2009 года Тимур Бекмамбетов пригласил Дмитрия принять участие в адаптации мультбастера «9» для российского зрителя. Помимо закадрового текста, Дмитрий написал предысторию к фильму[3].

В 2010 году Глуховский стал одним из колумнистов программы «Инфомания» на телеканале «СТС»[4].

Вёл весной 2010 года передачу «Пресс-клуб XXI»[5].

В 2010 году в издательстве АСТ вышла новая книга Глуховского — «Рассказы о Родине». Как сказал автор, «эта история началась с журнала „Русский пионер“, куда главный редактор Андрей Колесников пару лет назад пригласил меня в качестве колумниста»[6].

Женат, есть дочь.

Библиография

  • Ночь (сборник рассказов) (1998)
  • Рассказы о животных (сборник рассказов) (1998)
  • Метро 2033 (2005)
  • Метро:Предыстория (2005)
  • Infinita Tristessa (2005)
  • Конец дороги (2006)
  • Сумерки (2007)
  • Похолодание (2008)
  • Оттепель (2008)
  • Эволюция (2008)
  • Метро 2034 (2009)
  • Дневник учёного. Предыстория к мультфильму 9 (2009)
  • Рассказы о Родине (2010)
  • Возвращение в Кордову (2010)
  • Евангелие от Артёма (2011)
  • Будущее (2012)[источник не указан 186 дней]

Награды и премии

  • Eurocon (ESFS Awards) / Encouragement Awards / Лучший дебют (2007)

Примечания

Ссылки

в социальных сетях  

Произведения Дмитрия Глуховского

dic.academic.ru

Книга Текст - читать онлайн бесплатно без регистрации, Дмитрий Алексеевич Глуховский

Язык: Русский

Год издания: 2017 год

Отрывок: скачать бесплатно в a4.pdf, a6.pdf, epub, fb2.zip, fb3, html, html.zip, ios.epub, mobi.prc, rtf.zip, txt, txt.zip

Другой носитель:

Функции для работы с книгой

Аннотация:

«Текст» – первый реалистический роман Дмитрия Глуховского, автора «Метро», «Будущего» и «Сумерек». Эта книга на стыке триллера, романа-нуар и драмы, история о столкновении поколений, о невозможной любви и бесполезном возмездии. Действие разворачивается в сегодняшней Москве и ее пригородах. Телефон стал для души резервным хранилищем. В нем самые яркие наши воспоминания: мы храним свой смех в фотографиях и минуты счастья – в видео. В почте – наставления от матери и деловая подноготная. В истории браузеров – всё, что нам интересно на самом деле. В чатах – признания в любви и прощания, снимки соблазнов и свидетельства грехов, слезы и обиды. Такое время. Картинки, видео, текст. Телефон – это и есть я. Тот, кто получит мой телефон, для остальных станет мной. Когда заметят, будет уже слишком поздно. Для всех.

Читать онлайн «Текст»

Следующая страница

Другие книги автора:

www.kuchaknig.ru

Книга на выходные: "Текст" Дмитрия Глуховского

После успеха романа "Метро 2033" от Дмитрия Глуховского ждут новых фантастических книг. Но он написал реалистический роман про наши дни под названием "Текст". Герою достается мобильный телефон врага и он начинает жить его жизнью. Однако интересен роман совсем не этим.

Илья, простой парень из подмосковной Лобни, загремел в колонию на 7 лет. На дискотеке он повздорил с наркополицейским и тот подкинул ему пакетик с кокаином.

Но любой срок рано или поздно заканчивается. И вот Илья возвращается в Москву, где его никто не ждет. Мать умерла, бывшая любимая ждет ребенка от другого, бывший лучший друг смотрит настороженно.

Все, что у Ильи осталось, это жажда мести. Имя обидчика известно — некто Петр Хазин. Выследить человека через соцсети несложно. Илья находит плохого наркополицейского, убивает его, прячет труп, а телефон забирает.

В мобильном много грязного белья Петра. Там и переписка с девушкой, и сомнительные сообщения сомнительным подругам, и тягостные ссоры с отцом, и долгие объяснения с матерью, письма от коллег и бандитов, записи переговоров, намеки на торговлю наркотиками, интимные фотографии и эротическое видео.

Сперва Илья просто тянет время: пока мертвый Петя отвечает на сообщения, его не будут искать. А значит Илью не арестуют за убийство. Так что нужно отвечать и чужой маме, и чужой девушке, и чужим коллегам, и даже человеку с загадочным именем "Магомед-дворник", который явно не дворник. Илья втягивается и начинает жить чужой жизнью.

Дмитрий Глуховский появился в русской литературе в середине нулевых. Его роман "Метро 2033" со второй попытки стал бестселлером, принес ему федеральную известность, армию преданных поклонников и клеймо фантаста.

У отечественных критиков это почти приговор. Вот и сейчас, даже те, кто хвалят "Текст", неизменно подчеркивают: "Надо же, думали, что фантаст, а оказался приличным писателем". "Метро 2033" действительно имело фантастическую основу: будущее, мир уничтожен ядерным апокалипсисом, остатки человечества с горем пополам выживают на станциях и в туннелях московского метро, главный герой отправляется в долгое путешествие, чтобы спасти свою станцию и всех людей. Но фантастических романов пишется много, а полумиллионные тиражи бывают далеко не у всех.

Так вот, "Метро 2033" имело успех потому что это был роман воспитания. Главный герой не просто путешествовал по станциям и не просто выживал в столкновениях с монстрами и плохими людьми. Герой превращался из мальчика во взрослого, а роман взросления — это всегда круто, если он написан честно и искренне.

Глуховский писал книгу долго — почти 8 лет — и параллельно переживал все этапы взросления. От того "Метро" вышло искренним и тем подкупало читателя. Но это еще не все. Это был роман об обычном человеке, который не герой, не храбрец и не мудрец, который вдруг становится ответственным за судьбу всего человечества. У него нет ни образования, ни подготовки, ни моральных сил для того, чтобы решать чью-то судьбу, однако он берет на себя такую ответственность и уверенно ползет к цели.

Потом Глуховский написал еще четыре романа, два самостоятельных и два в рамках вселенной "Метро 2033", но там этого маленького, прекрасного в своей ничтожности героя не было. Там были как раз вполне готовые к свершениям "решатели".

"Текст" важен именно потому, что Глуховский снова вернулся туда, где когда-то его ждал успех. Перед нами снова обычный человек, даже не человек, а человечек. У него нет прошлого, потому что детство и юность забылись сами, а семь лет в колонии хочется забыть.

У него нет настоящего и будущего, нет друзей, родных и привязанности, все что у него есть — это сперва месть, а потом чужая жизнь, в которую он влезает и начинает ей жить. Илья — никто, Илья — ничтожен, Илья начинает отвечать за жизни других, как за репутацию мертвых, так и за судьбу живых. И вдруг он начинает в этой ситуации вести себя крайне достойно, хотя даже самый строгий судья не стал бы от него этого требовать.

Роман не фантастический, хотя лет 20 назад такое произведение отнесли бы к жанру киберпанка. Никто не мог поверить, что в мобильный может уместиться вся жизнь человека, однако теперь это вполне обыденная реальность.

В новом романе неестественно звучат диалоги, но их тут почти и нет: исключительно переписка по почте и в мессенджерах. И, конечно же, бесконечный внутренний монолог главного героя, который Глуховский умеет писать очень хорошо. Как и строить сюжет. Но это в тексте не главное. Главное — это достоинство ничтожного человечка, который в экстремальной ситуации оказался на высоте.

tass.ru