Книга: Елена Коренева «Идиотка». Идиотка книга


Книга: Елена Коренева. Идиотка

Коренева ЕИдиоткаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее...2006250бумажная книга
Михаил СоболевИдиоткаОн сразу заполнил собой весь дом. И маму отобрал… Она видела, какими глазами мама на него смотрела. Мама теперь не интересовалась Танькиными оценками, о чем-то задумывалась, отвечала невпопад… — Мульти Медиа, электронная книга Подробнее...201149.9электронная книга
Елена КореневаИдиоткаЭто - мемуары Елены Кореневой. Воспоминания одной из ярких и изысканнейших актрис нашей страны. Воспоминания тонкие, остроумные - и по-хорошему эмоциональные. Воспоминания, каждая глава из которых в… — АСТ, Астрель, (формат: 60x90/16, 544 стр.) Подробнее...2001560бумажная книга
Михаил СоболевИдиоткаОн сразу заполнил собой весь дом. И маму отобрал… Она видела, какими глазами мама на него смотрела. Мама теперь не интересовалась Танькиными оценками, о чем-то задумывалась, отвечала невпопад… — Мульти Медиа, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Подробнее...бумажная книга
Елена КореневаИдиотка. Роман-биографияКнигу Елены Кореневой отличает от других актерских мемуаров особая эмоциональность, но вместе с тем - способность автора к тонкому анализу своих самых интимных переживаний. Если вы ищете подробности… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 478 стр.) Подробнее...2001560бумажная книга
Калинина Вера НиколаевнаИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Подробнее...2014243бумажная книга
Калинина ВераИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 84x108/32, 328 стр.) Возьми с собой в дорогу книжку Подробнее...2014187бумажная книга
Калинина Вера НиколаевнаИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой начинаются еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 60x90/16, 416 стр.) Возьми с собой в дорогу книжку Подробнее...2014211бумажная книга
Идиотка. Маленькая повесть о маленьком человеке: литературно-художественное изданиеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее...221бумажная книга
Идиотка. Маленькая повесть о маленьком человеке: литературно-художественное изданиеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее... 198.9бумажная книга
Андрей ИзмайловЧас трефВ наши лихие времена не всякому под силу нырнуть с головой в мир бизнеса. Но немало находится отважных мужчин и женщин... Стоп! Вот о женщине и пойдет речь в одном из романов Андрея Измайлова. Сумеет… — Локид, (формат: 84x108/32, 328 стр.) Белый лебедь Подробнее...199660бумажная книга
Шарль ЭксбрайяШпион - профессия опаснаяКриминально-авантюрные комедии "Болонская кадриль" и "Очаровательная идиотка" - произведения, которые представляют собой пародии на "шпионские страсти" . Герои "шпионских" романов Эксбрайя совсем не… — Канон, Гранд-Пресс, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Большая библиотека криминального романа Подробнее...1993310бумажная книга
Галина ЩербаковаЭмиграция по-русску…«Я знаю ее, сколько помню себя. Теперь мне даже кажется, что она появилась в моем детстве не случайно. Она своим явлением как бы запустила ход механизма осознания меня собой, с чего все и… — ФТМ, (формат: 84x108/32, 328 стр.) электронная книга Подробнее...19электронная книга
Елена КореневаНет-ленкаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 478 стр.) Подробнее...2007300бумажная книга
Елена КореневаНет-ленка. Биографическая прозаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Подробнее...2004350бумажная книга

dic.academic.ru

Елена Коренева - Идиотка - стр 1

Книгу Елены Кореневой отличает от других актерских мемуаров особая эмоциональность, но вместе с тем - способность автора к тонкому анализу своих самых интимных переживаний. Если вы ищете подробности из личной жизни знаменитостей, вы найдете их здесь в избытке. Название книги "Идиотка" следует понимать не только как знак солидарности с героем Достоевского, но и как выстраданное жизненное кредо Елены Кореневой.

Содержание:

Е. А. Коренева Идиотка: Роман-биография

Маме и отцу посвящается

1. Близкие люди

Глава 1. Без названия

Пару лет назад меня пригласил для разговора редактор одного из московских издательств: он предлагал написать книгу воспоминаний. "Мемуары нарасхват!" - подсказал он. Я знала об этом, более того, по возвращении из Америки приятель-фотограф Саша Самойлов уговаривал: "Напиши книгу - это самое ценное, что сегодня ты можешь сделать". Мысль о книге мне понравилась, но не хватало какого-то толчка, повода. "Почему сейчас? - думала я. - Может, рано? Ведь воспоминания ассоциируются с подведением итогов. Буду стоять на одной полке со всем Театром киноактера, Союзом кинематографистов, не говоря уже о Союзе писателей: все хором, вдруг, что-то вспомнили…" Но на встречу с редактором пошла. Он сказал: "Нам нужно что-нибудь поскандальнее, Елена Алексеевна! Понимаете, все пишут, как ходили в школу, в институт, женились, - если так продолжится дальше, то нашей серии придет конец". Я задумалась о его заказе и через паузу ответила: "Наверное, можно и скандальное". Он явно повеселел: "А что может быть скандального в вашей книге?" Я принялась мысленно перебирать самые "запретные" темы своей биографии. Да нет - с них давно уже было снято табу в западном мире, но в России откровения подобного рода еще были не в ходу, по крайней мере из уст популярных актеров. "Что бы ему сказать, - торопливо соображала я, - а вдруг он меня провоцирует, может, он и не редактор вовсе, а маньяк какой-нибудь?" Мы сидели с редактором в кафетерии Дома кино, и гул голосов за соседними столиками совсем не располагал к исповедальному тону. "Ну, например, - начала я, нервно сглатывая, - меня преследовало КГБ до отъезда в США…". Не договорив, я испуганно замерла. Редактору данное обстоятельство моей жизни показалось малоинтересным. "А кого, скажите, оно не преследовало…" - досадливо отмахнулся он. Спустя еще две чашки чая я заявила, что хотела бы написать книгу самостоятельно, вместо того чтобы надиктовывать ее литературному соавтору. (Я любила писать. Как-то пришел к нам в дом актер из Калинина, Петька Колбасин, и мы с ним стали на спор сочинять рассказ о семечке… Я, кажется, в восьмом классе училась. Тогда-то все и началось.) Редактор как-то сразу заскучал и, перейдя на "ты", заметил: "Попробуй сначала написать хотя бы пару глав, а там будет видно!" Распрощался он уже совсем вяло, а я и вовсе отложила писательские амбиции в долгий ящик.

Прошло еще полгода. У меня произошел конфликт с известной молодежной газетой из-за публикации моего интервью. Еще до выхода материала в печать я пыталась оспорить название как вмешательство в мою личную жизнь. Мне пообещали изменить заголовок, а потом обманули. Но более всего меня возмутила беседа с корреспонденткой и та хитрость, к которой она прибегла, дабы интервью вышло в свет без моей редакции. После опубликования этой "дружеской" беседы, которая скорее напоминала список моих любовных связей, нежели обещанный изначально разговор о творческих планах, я отправилась к главному редактору газеты. "Напечатайте мое открытое письмо, невозможно, чтобы корреспонденты так разговаривали с актерами". Он выслушал меня, отечески улыбаясь, а затем признался: "Мы сами просим наших работников подперчивать материал - этого требует время! А эту корреспондентку мы считаем талантливой, она…" Тут он сжал кулак, демонстрируя, очевидно, в чем заключаются ее способности. Мое воображение тут же нарисовало картинку: "талантливая" корреспондентка получает от "главного" медаль за храбрость после очередного нокаута, в который она послала опешившего актера. Несмотря на обильные заверения, письмо мое так и не было опубликовано. Попытки высказаться на эту тему в других газетных интервью не привели ни к какому результату. Затем названия пошли одно хлеще другого: "Ее первый режиссер был супермужчина!" и все в таком роде. (К слову, моим первым режиссером был мой отец!) А когда вышла в свет книга "Досье на звезд", я с удивлением прочитала подробности своей жизни, о которых никогда не знала. Суммируя многие опубликованные материалы, я поняла, что моя биография становится мифом, небрежно создаваемым другими. Меня уже не спрашивают - мне диктуют: что, когда и почему я делала. А одна дама как-то при встрече воскликнула: "…Такая свеженькая, а мне сказали, что ты повесилась!" В связи с этим вспоминаю эпизод, случившийся с мужем моей старшей сестры, мужчиной преклонного возраста. "Паша, ты же давно умер!" - такими словами приветствовал его приятель, которого он не видел много лет. "В таком случае - ты тоже!" - отпарировал мой родственник, по профессии литератор.

Газетчики тем временем подталкивают сделать очередной шаг: "Коренева опять учится. Что еще выкинет эта любительница эксцентрики?" "Так пусть "она" напишет воспоминания", - говорю я себе. Тем более что как-то загадала: напишу книгу и сниму фильм! Теперь не отвертишься.

Глава 2. Одна из версий

"Только не начинай книгу со слов "я родилась", - подсказывали друзья, - и вообще, не начинай рассказ с детства, это слишком банально". Я с ними соглашалась: воспоминания не обязательно должны следовать жизненной хронологии. Можно, к примеру, вести повествование от сегодняшнего дня, в обратном порядке. Тогда вступительная глава звучала бы так "Четвертого октября, отпраздновав накануне далеко не первый свой день рождения, я уселась наконец за печатную машинку. Раздавшийся тут же звонок телефона оторвал от работы. "Тьфу ты, я так никогда не закончу", - раздраженно брякнула я и, сменив интонацию, ответила в трубку: "Я вас слушаю". Женский голос предлагал приехать на "Мосфильм" для разговора о съемках в телесериале. Н-да… дела… Ведь только на днях задавала себе вопрос: почему не зовут в сериалы? И успокаивалась при мысли, что наши сериалы… Одним словом - хорошо, что не зовут. А тут позвали, и я согласилась. Какие же мы все однако. "Эй, слышишь, мне предложили работу!" - крикнула я Андрею, который смотрел в соседней комнате свою любимую передачу "Дорожный патруль".

Да, пожалуй, такое начало звучит неплохо… Я мысленно представляю свою жизнь в виде кинематографического сюжета, состоящего из множества эпизодов, и вдруг понимаю, что все в ней взаимосвязано. Каждый последующий шаг вытекает из предыдущего, и то, что я являю собой сейчас, - следствие всего, что было прежде. Значит, я неизбежно должна вернуться к началу своей памяти. И, как у всех, она уходит в детство, а точнее - к рассказам родителей. "Было солнечное октябрьское утро, мы принесли тебя из роддома и сказали твоей старшей сестренке: "А ну угадай, что мама с папой тебе сейчас подарят? Ты нас давно об этом просила". И она взвизгнула, захлопав в ладоши: "Это попугай?"

profilib.org

Читать онлайн "Идиотка" автора Коренева Елена Алексеевна - RuLit

Е. А. Коренева Идиотка: Роман-биография

Маме и отцу посвящается

1. Близкие люди

Глава 1. Без названия

Пару лет назад меня пригласил для разговора редактор одного из московских издательств: он предлагал написать книгу воспоминаний. «Мемуары нарасхват!» — подсказал он. Я знала об этом, более того, по возвращении из Америки приятель-фотограф Саша Самойлов уговаривал: «Напиши книгу — это самое ценное, что сегодня ты можешь сделать». Мысль о книге мне понравилась, но не хватало какого-то толчка, повода. «Почему сейчас? — думала я. — Может, рано? Ведь воспоминания ассоциируются с подведением итогов. Буду стоять на одной полке со всем Театром киноактера, Союзом кинематографистов, не говоря уже о Союзе писателей: все хором, вдруг, что-то вспомнили…» Но на встречу с редактором пошла. Он сказал: «Нам нужно что-нибудь поскандальнее, Елена Алексеевна! Понимаете, все пишут, как ходили в школу, в институт, женились, — если так продолжится дальше, то нашей серии придет конец». Я задумалась о его заказе и через паузу ответила: «Наверное, можно и скандальное». Он явно повеселел: «А что может быть скандального в вашей книге?» Я принялась мысленно перебирать самые «запретные» темы своей биографии. Да нет — с них давно уже было снято табу в западном мире, но в России откровения подобного рода еще были не в ходу, по крайней мере из уст популярных актеров. «Что бы ему сказать, — торопливо соображала я, — а вдруг он меня провоцирует, может, он и не редактор вовсе, а маньяк какой-нибудь?» Мы сидели с редактором в кафетерии Дома кино, и гул голосов за соседними столиками совсем не располагал к исповедальному тону. «Ну, например, — начала я, нервно сглатывая, — меня преследовало КГБ до отъезда в США…». Не договорив, я испуганно замерла. Редактору данное обстоятельство моей жизни показалось малоинтересным. «А кого, скажите, оно не преследовало…» — досадливо отмахнулся он. Спустя еще две чашки чая я заявила, что хотела бы написать книгу самостоятельно, вместо того чтобы надиктовывать ее литературному соавтору. (Я любила писать. Как-то пришел к нам в дом актер из Калинина, Петька Колбасин, и мы с ним стали на спор сочинять рассказ о семечке… Я, кажется, в восьмом классе училась. Тогда-то все и началось.) Редактор как-то сразу заскучал и, перейдя на «ты», заметил: «Попробуй сначала написать хотя бы пару глав, а там будет видно!» Распрощался он уже совсем вяло, а я и вовсе отложила писательские амбиции в долгий ящик.

Прошло еще полгода. У меня произошел конфликт с известной молодежной газетой из-за публикации моего интервью. Еще до выхода материала в печать я пыталась оспорить название как вмешательство в мою личную жизнь. Мне пообещали изменить заголовок, а потом обманули. Но более всего меня возмутила беседа с корреспонденткой и та хитрость, к которой она прибегла, дабы интервью вышло в свет без моей редакции. После опубликования этой «дружеской» беседы, которая скорее напоминала список моих любовных связей, нежели обещанный изначально разговор о творческих планах, я отправилась к главному редактору газеты. «Напечатайте мое открытое письмо, невозможно, чтобы корреспонденты так разговаривали с актерами». Он выслушал меня, отечески улыбаясь, а затем признался: «Мы сами просим наших работников подперчивать материал — этого требует время! А эту корреспондентку мы считаем талантливой, она…» Тут он сжал кулак, демонстрируя, очевидно, в чем заключаются ее способности. Мое воображение тут же нарисовало картинку: «талантливая» корреспондентка получает от «главного» медаль за храбрость после очередного нокаута, в который она послала опешившего актера. Несмотря на обильные заверения, письмо мое так и не было опубликовано. Попытки высказаться на эту тему в других газетных интервью не привели ни к какому результату. Затем названия пошли одно хлеще другого: «Ее первый режиссер был супермужчина!» и все в таком роде. (К слову, моим первым режиссером был мой отец!) А когда вышла в свет книга «Досье на звезд», я с удивлением прочитала подробности своей жизни, о которых никогда не знала. Суммируя многие опубликованные материалы, я поняла, что моя биография становится мифом, небрежно создаваемым другими. Меня уже не спрашивают — мне диктуют: что, когда и почему я делала. А одна дама как-то при встрече воскликнула: «…Такая свеженькая, а мне сказали, что ты повесилась!» В связи с этим вспоминаю эпизод, случившийся с мужем моей старшей сестры, мужчиной преклонного возраста. «Паша, ты же давно умер!» — такими словами приветствовал его приятель, которого он не видел много лет. «В таком случае — ты тоже!» — отпарировал мой родственник, по профессии литератор.

www.rulit.me

Книга: Коренева Е. Идиотка

Коренева ЕИдиоткаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее...2006250бумажная книга
Михаил СоболевИдиоткаОн сразу заполнил собой весь дом. И маму отобрал… Она видела, какими глазами мама на него смотрела. Мама теперь не интересовалась Танькиными оценками, о чем-то задумывалась, отвечала невпопад… — Мульти Медиа, электронная книга Подробнее...201149.9электронная книга
Елена КореневаИдиоткаЭто - мемуары Елены Кореневой. Воспоминания одной из ярких и изысканнейших актрис нашей страны. Воспоминания тонкие, остроумные - и по-хорошему эмоциональные. Воспоминания, каждая глава из которых в… — АСТ, Астрель, (формат: 60x90/16, 544 стр.) Подробнее...2001560бумажная книга
Михаил СоболевИдиоткаОн сразу заполнил собой весь дом. И маму отобрал… Она видела, какими глазами мама на него смотрела. Мама теперь не интересовалась Танькиными оценками, о чем-то задумывалась, отвечала невпопад… — Мульти Медиа, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Подробнее...бумажная книга
Елена КореневаИдиотка. Роман-биографияКнигу Елены Кореневой отличает от других актерских мемуаров особая эмоциональность, но вместе с тем - способность автора к тонкому анализу своих самых интимных переживаний. Если вы ищете подробности… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 478 стр.) Подробнее...2001560бумажная книга
Калинина Вера НиколаевнаИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Подробнее...2014243бумажная книга
Калинина ВераИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 84x108/32, 328 стр.) Возьми с собой в дорогу книжку Подробнее...2014187бумажная книга
Калинина Вера НиколаевнаИдиотка. Маленькая повесть о маленьком человекеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой начинаются еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — Учитель, (формат: 60x90/16, 416 стр.) Возьми с собой в дорогу книжку Подробнее...2014211бумажная книга
Идиотка. Маленькая повесть о маленьком человеке: литературно-художественное изданиеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее...221бумажная книга
Идиотка. Маленькая повесть о маленьком человеке: литературно-художественное изданиеПеред вами - автобиографическая повесть, события которой берут начало еще до Великой Отечественной войны, а завершаются в наши дни. Читатель познакомится с правдивыми и яркими картинами жизни теперь… — (формат: 60x90/16, 416 стр.) Подробнее...198.9бумажная книга
Андрей ИзмайловЧас трефВ наши лихие времена не всякому под силу нырнуть с головой в мир бизнеса. Но немало находится отважных мужчин и женщин... Стоп! Вот о женщине и пойдет речь в одном из романов Андрея Измайлова. Сумеет… — Локид, (формат: 84x108/32, 328 стр.) Белый лебедь Подробнее...199660бумажная книга
Шарль ЭксбрайяШпион - профессия опаснаяКриминально-авантюрные комедии "Болонская кадриль" и "Очаровательная идиотка" - произведения, которые представляют собой пародии на "шпионские страсти" . Герои "шпионских" романов Эксбрайя совсем не… — Канон, Гранд-Пресс, (формат: 84x108/32, 464 стр.) Большая библиотека криминального романа Подробнее...1993310бумажная книга
Галина ЩербаковаЭмиграция по-русску…«Я знаю ее, сколько помню себя. Теперь мне даже кажется, что она появилась в моем детстве не случайно. Она своим явлением как бы запустила ход механизма осознания меня собой, с чего все и… — ФТМ, (формат: 84x108/32, 328 стр.) электронная книга Подробнее...19электронная книга
Елена КореневаНет-ленкаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 478 стр.) Подробнее...2007300бумажная книга
Елена КореневаНет-ленка. Биографическая прозаЯ знаю, что не должна писать эту книгу. Сказано ведь: "Можешь не писать - не пиши!" Нет, мне как раз писать очень понравилось... "Ну закажите мне еще, - что-то такое вякалосо дна затылка. - Позвоните… — Астрель, АСТ, (формат: 60x90/16, 480 стр.) Подробнее...2004350бумажная книга

dic.academic.ru

Читать онлайн электронную книгу Идиот - II. бесплатно и без регистрации!

Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались в наем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями. В иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым, между прочим и на своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые, очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком “без лести преданным” и — куда не идет век? — даже русским и сердечным. В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества он был смешанного разумеется, во всяком случае “тузового”. Но всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было придти современем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то-есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии по утру на службе, веселое в вечеру за картами или у его сиятельства, — всё способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами.

Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не всё были розы, но было за то и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства. Да и что, какая цель в жизни важнее и святее целей родительских? К чему прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из супруги и трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, — правда и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерассчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей, которым покровительство, впрочем, ничего не стоит, согласился заинтересоваться браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру, и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было, — не пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили всё время своего долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих, генеральша умела найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде, а может быть и по личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии, при богатстве и служебном значении своего супруга, она начала в этом высшем кругу даже несколько и освоиваться.

В эти последние годы подросли и созрели все три генеральские дочери, Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место и, что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое внимание. Но и это было еще не всё: все три отличались образованием, умом и талантами. Известно было, что они замечательно любили друг друга, и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола — младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец; но об этом почти никто не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно. Одним словом, про них говорилось чрезвычайно много похвального. Но были и недоброжелатели. С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но всё же не очень. Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.

Было уже около одиннадцати часов, когда князь позвонил в квартиру генерала. Генерал жил во втором этаже и занимал помещение по возможности скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю отворил ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого начала посмотревшим на него и на его узелок подозрительно. Наконец, на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин, и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот другой человек был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.

— Подождите в приемной, а узелок здесь оставьте, — проговорил он, неторопливо и важно усаживаясь в свое кресло и с строгим удивлением посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, с своим узелком в руках.

— Если позволите, — сказал князь, — я бы подождал лучше здесь с вами, а там что ж мне одному?

— В передней вам не стать, потому вы посетитель, иначе гость. Вам к самому генералу?

Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и еще раз решился спросить его.

— Да, у меня дело… — начал было князь.

— Я вас не спрашиваю какое именно дело, — мое дело только об вас доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.

Подозрительность этого человека, казалось, всё более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но несмотря на привычку и инструкцию довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.

— Да вы точно… из-за границы? — как-то невольно спросил он наконец — и сбился; он хотел, может быть, спросить: “Да вы точно князь Мышкин?”

— Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.

— Гм… — промычал удивленный лакей.

— Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.

— Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы… Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно узнать?

— О, нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.

— Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря; сам теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь… компанейский.

— Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.

— По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы всё еще не веря ушам; — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе… чудно-с!

— О, я ведь не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем, как вам угодно и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь…

— Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится… Да вы что же у нас жить что ли намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.

— Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не останусь. Я просто познакомиться только приехал и больше ничего.

— Как? Познакомиться? — с удивлением и с утроенною подозрительностью спросил камердинер: — как же вы сказали сперва, что по делу?

— О, почти не по делу! То-есть, если хотите, и есть одно дело, так только совета спросить, но я главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжен Мышкиных, и кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.

— Так вы еще и родственник? — встрепенулся уже почти совсем испуганный лакей.

— И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники, но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже нельзя. Я раз обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне не ответила. Я всё-таки почел нужным завязать сношения по возвращении. Вам же всё это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы всё еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна будет. Примут — хорошо, не примут — тоже, может быть, очень хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша уж конечно захочет видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит, как я об ней в точности слышал.

Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком. А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачек и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае, не пришлось бы за него отвечать?

— А всё-таки вам в приемную бы пожаловать, — заметил он по возможности настойчивее.

— Да вот сидел бы там, так вам бы всего и не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало быть, вы всё еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.

— Я посетителя такого как вы без секретаря доложить не могу, а к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.

— Чиновник-то?

— Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя служит. Узелок-то постановьте хоть вон сюда.

— Я уж об этом думал; если позволите. И знаете, сниму я и плащ?

— Конечно, не в плаще же входить к нему.

Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы.

Хотя князь был и дурачек, — лакей уж это решил, — но всё-таки генеральскому камердинеру показалось, наконец, неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то, что князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.

— А генеральша когда принимает? — спросил князь, усаживаясь опять на прежнее место.

— Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.

— Здесь у вас в комнатах теплее чем за границей зимой, — заметил князь, — а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах зимой — так русскому человеку и жить с непривычки нельзя.

— Не топят?

— Да, да и дома устроены иначе, то-есть печи и окна.

— Гм! А долго вы изволили ездить?

— Да четыре года. Впрочем, я всё на одном почти месте сидел, в деревне.

— Отвыкли от нашего-то?

— И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: “а ведь я хорошо говорю”. Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня всё говорить по-русски хочется.

— Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор.)

— В Петербурге? Совсем почти нет, так только проездом. И прежде ничего здесь не знал, а теперь столько, слышно, нового, что, говорят, кто и знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь про суды теперь много говорят.

— Гм!.. Суды. Суды-то оно правда, что суды. А что, как там, справедливее в суде или нет?

— Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот опять у нас смертной казни нет.

— А там казнят?

— Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.

— Вешают?

— Нет, во Франции всё головы рубят.

— Что же, кричит?

— Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож, по машине, гильйотиной называется, тяжело, сильно… Голова отскочит так, что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины глядели.

— Не их дело.

— Конечно! Конечно! Этакую муку!… Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил — плакал, белый как бумага. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: “не убий”, так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять снилось.

Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его попрежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.

— Хорошо еще вот, что муки немного, — заметил он. — когда голова отлетает.

— Знаете ли что? — горячо подхватил князь: — вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильйотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут, всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: “ступай, тебя прощают”. Вот эдакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!

Камердинер, хотя и не мог бы так выразить всё это, как князь, но конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.

— Если уж так вам желательно, — промолвил он. — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка; там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок…

Но князь не успел сходить покурить. В переднюю вдруг вошел молодой человек, с бумагами в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.

— Это, Гаврила Ардалионыч, — начал конфиденциально и почти фамилиарно камердинер, — докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только…

Дальнейшего князь не услышал, потому что камердинер начал шептать. Гаврила Ардалионович слушал внимательно и поглядывал на князя с большим любопытством, наконец перестал слушать и нетерпеливо приблизился к нему.

— Вы князь Мышкин? — спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средневысокого роста, с маленькою наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.

“Он должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется”, почувствовалось как-то князю.

Князь объяснил всё что мог, наскоро, почти то же самое, что уже прежде объяснял камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалионович меж тем как будто что-то припоминал.

— Не вы ли, — спросил он, — изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне?

— Точно так.

— Так вас здесь знают и наверно помнят. Вы к его превосходительству? Сейчас я доложу… Он сейчас будет свободен. Только вы бы… вам бы пожаловать пока в приемную… Зачем они здесь? — строго обратился он к камердинеру.

— Говорю, сами не захотели…

В это время вдруг отворилась дверь из кабинета, и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.

— Ты здесь, Ганя? — крикнул голос из кабинета: — а пожалуй-ка сюда!

Гаврила Ардалионович кивнул головой князю и поспешно прошел в кабинет.

Минуты через две дверь отворилась снова, и послышался звонкий и приветливый голос Гаврилы Ардалионовича:

— Князь, пожалуйте!

librebook.me

О чём книга Достоевского "Идиот"?

О чем роман Федора Михайловича? Знаете, нет односложного ответа. Изначально книга задумывалась как повесть об идеальном человеке. А где ж такого взять в современном-то обществе?... Это философский роман, в котором писатель попытался чертами лучшего из лучших - Иисуса Христа - наделить простого смертного человека. И как это воспринялось другими людьми, и что из этого получилось мы можем прочесть в романе Достоевского "Идиот". Как оказалось, название романа такое потому, что люди вот так и восприняли "христосовский" характер князя Мышкина - доброго, всепрощающего, готового сострадать и помогать, понимающего каждого, мирного и неконфликтного, доверчивого до детской наивности. Он переполнен любовью к миру, он ищет гармонию во всем. <img src="//otvet.imgsmail.ru/download/875a8375f91de049494d6073098e8a2f_766792200182d615db8c47833feebc1a.jpg"> Для людей жить рядом с таким "божественным" человеком оказалось выше их сил. Не обладая сами такими светлыми качествами, люди не захотели принять их и в другом человеке. Им легче было объявить его "идиотом", чем равняться на него и делать жизнь лучше, честнее и добрее. Князь Мышкин оказался лишним человеком. Он не вписался со своим замечательным характером и отношением к людям в эту жизнь. Его любовь к людям - это есть любовь к Родине. Князь Мышкин выступает патриотом России. Потому он и хочет, чтобы все люди стали лучше.

Почему я идиот!?

Он настолько длинный что даже просто сюжет частей растягивается на пару страниц, тут тебе вкратце никак не объяснишь.

Если совсем коротко, то о том, как добрый, чистый, светлый человек попадает в чуждую ему среду. О том, какие нешуточные страсти там разгораются. О том, что "любовь" и "кровь" рифмуются. Я думаю, что хоть что-то да поймёшь.

Не думаю, что в 12 лет стоит начинать эту книгу. Достоевский сам по себе специфичен и не легок к прочтению, и тем более к пониманию даже в поздние годы, поверьте на слово... В школьной программе "Идиот" в 10-11 классе, насколько я помню... Дело конечно Ваше, но я бы не советовала)

В нете есть краткое содержание, но разве Вы читаете содержание детектива до его прочтения, а это детектив и очень интересный . Что поймете, то и Ваше . Я его читал раз десять, до сих пор не все понимаю .

Идиот - кнзяь Мышкин - Иисус Христос в интерпретации Достоевского

о князе Мышкине

О святом человеке, прототипом которого стал Иисус Христос.

Два мужика сошли с ума из-за бабы.

touch.otvet.mail.ru