Книга Кафедра. Содержание - И. ГРЕКОВА КАФЕДРА. Кафедра книга


Кафедра (Ирина Грекова) читать онлайн книгу бесплатно

И.Грекова сразу стала знаменитым и любимым прозаиком, а ее роман "Кафедра" зачитывали буквально до дыр. Секрет обаяния ее книг в том, что они всегда "про людей и обстоятельства жизни". Ее герои - успешные (или не очень) - любят, страдают, бывают счастливы и несчастны и всегда заняты делом. На университетской кафедре, в студенческой аудитории, "на испытаниях" кипят профессиональные страсти, проистекают тайные служебные романы - как известно, самые яркие, самые запретные... В книгу вошли роман "Кафедра" и повесть "На испытаниях".

О книге

  • Название:Кафедра
  • Автор:Ирина Грекова
  • Жанр:Современная проза
  • Серия:-
  • ISBN:978-5-17-071201-4, 978-5-271-32108-5
  • Страниц:72
  • Перевод:-
  • Издательство:АСТ, Астрель
  • Год:2011

Электронная книга

ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.

В комнате № 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай Николаевич, короче — Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя — Н.Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. «В ворота гостиницы губернского города NN…» Он тоже неизвестен, условен.

С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши...

lovereads.me

Читать книгу Кафедра »Грекова Ирина »Библиотека книг

   

Опрос посетителей
Что Вы делаете на сайте?
   
   

На нашем сайте собрана большая коллекция книг в электронном формате (txt), большинство книг относиться к художественной литературе. Доступно бесплатное скачивание и чтение книг без регистрации. Если вы видите что жанр у книги не указан, но его можно указать, можете помочь сайту, указав жанр, после сбора достаточного количество голосов жанр книги поменяется.

   

   

Грекова Ирина. Книга: Кафедра. Страница 1
КАФЕДРА

Ирина ГРЕКОВА

Анонс

Заседание кафедры было долгое, нудное. Докладывала я неудачно. Энэн спал, а потом нес обычную невнятицу. Когда он говорит, остается впечатление, будто кто-то при тебе чешет правой ногой левое ухо. Говорили и другие - каждый о своем. Никто меня, в сущности, не поддержал. Видимо, разговор о двойках, об их причинах и следствиях попросту изжил себя.

ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай Николаевич, короче - Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя - Н. Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. "В ворота гостиницы губернского города NN..." Он тоже неизвестен, условен.С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши, шевелящиеся вставные зубы, пегие щетинистые усы - все это делает его внешность странноватой, если не страшноватой. Впрочем, привыкнуть к ней можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает наружность Энэна по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается - чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно "не заводить".Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель Энэна доцент Кравцов - круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на модную, современную тему "Методы системотехники в теории самонастраивающихся систем". Он твердо рассчитывает после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает) занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще заманчивее: член-корреспондент, возможно - академик. Торопиться не надо, он еще молод.Помещение кафедры - узкое, продолговатое - половина какой-то парадной приемной прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками уходят ввысь, на пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка еще не начата, но ремонтировать старое здание уже перестали.По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры - доценты и ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину ректорат ("Мало работаете над выращиванием кадров"). Первым, по-видимому, будет выращен Кравцов.На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак, богатырь-бородач в вельветовых брюках, которого на кафедре зовут "тучный-звучный". Он не тучен, а просто громоздок и занимает много места. Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой воротник на морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый рот. Семен Петрович в целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на вид. Студентки по нем обмирают, несмотря на его возраст (около пятидесяти) и репутацию великого двойкостава. На железном ящике он сидит из принципа, с тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним рухнуло кресло. Семен Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил, привел неотразимый довод, трах! - и готово. "Нельзя так переживать!" - упрекала его делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре, кому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании стульев.Новая мебель - низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин, не то рыболовных вершей - была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли ее безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со своим столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал: новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели, "прошла уже период полураспада" - у стола дверцы не закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался ремонтировать, говоря: "Дрова!" А стол Энэна с прибором каслинского литья (чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.Недалеко - от двери - Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный, с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы.За одним столом рядышком две подруги - Элла Денисова и Стелла Полякова. Элла - лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей - по праву считается первой красавицей кафедры ("Мисс Кибернетика", - называет ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много значит, ибо женщин на кафедре раз-два - и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим лицом, но, что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив ее боком из-под стола.Прямо за ними - ассистент Паша Рубакин, мутногла-зый, долговолосый, рваные джинсы "под хиппи", папироса за ухом. Голос у него как из подполья, разговор всегда не по существу, но чем-то интересный.Рядом с ним как будто для контраста - Дмитрий Сергеевич Терновский, один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело- и густоволосый, из тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а посреди головы, чеховское пенсне на цепочке, безукоризненный черный костюм, после каждой лекции чищенный щеточкой. Кроме Терновского, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. "Все мы одним мелом мазаны", - говорит Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и спину.За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке стула, сидит Радий Юрьев - узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых темно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные желтые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима ("проникающая радиация" - говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.Докладывает Нина Игнатьевна Асташова - смуглая стреловидная женщина, не очень-то красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью по-своему привлекательная. Что-то в ней от дикого животного - серны или косули.Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда - экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. "Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало", - выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. "Нецеленаправленная", - говорит о ней Кравцов.Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова говорит громко, на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с четкой дикцией, выделяющей концы слов, - хоть сейчас записывай. Опытные преподаватели часто так говорят - громко, складно и авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное. Просто профессиональная выучка.Такова обстановка. Идет доклад.- Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду в ступе. У этого вопроса нет решения. "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань". Что нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент хороших и отличных оценок неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент двоек падал. И ведь возрастает, и ведь падает! Дважды в год мы участвуем в унизительной процедуре - слушаем доклад о ходе борьбы за успеваемость. Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы... И как не стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?- Правильно говорит! - крупным басом одобрил Спивак.- Вам будет предоставлено слово, - сказал Кравцов. (Энэн молчал, загадочный за очками.) - Продолжайте, Нина Игнатьевна.- Продолжаю. Мечта деканата - чтобы все студенты учились отлично. Явный абсурд, ибо само слово "отличный" значит "отличающийся от других". Пятерка немыслима без фона. Это не эталон метра, хранящийся в палате мер и весов. Экзаменатор, ставя оценку, мерит знания студента не по абсолютной, а по относительной шкале.- Эх, не то! - сказал, страдая, Спивак. - Дело не в пятерке, а в двойке.Кравцов постучал карандашом по столу:- Прошу докладчика продолжать, а остальных - воздержаться от замечаний.- Продолжаю. С одной стороны деканат, с другой - мы. Им нужно формальное благополучие, нам - неформальные знания. Конечно, проще всего было бы пойти им навстречу: двоек не ставить совсем, троек - минимум, четверок и пятерок - по требованию. Жизнь будет легкая, никто нас не попрекнет, кроме нашей совести...- "Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть", - услужливо подсказал Маркин.- Да, совесть, - подчеркнула Асташова, потемнев лицом. - А это, как учит жизнь, опора хрупкая, ненадежная. Поведение человека диктует не совесть, а объективная обстановка. Эта обстановка, хотим мы или нет, толкает нас в мир фикций. Фиктивных оценок, фиктивных достижений, фиктивной отчетности...- Не замахиваетесь ли вы слишком широко, Нина Игнатьевна? - осторожно спросил Кравцов.- Напротив, замах чисто местного масштаба: я говорю о наших вузовских делах. Как учитывается наша работа? По среднему баллу, по проценту двоек. Это же курам на смех! Кто как не мы сами ставим себе эти оценки? Давайте сравним с другими областями производства. Где это слыхано, чтобы работа завода, фабрики, мастерской оценивалась по отметкам, которые они сами себе выставили? А у нас получается именно так! Формальные критерии, -> не[Author:C] подкрепленные объективными способами контроля, неизбежно порождают очковтирательство.Услышав "очковтирательство", Кравцов насторожился и подал голос:- Я возражаю. Голословное обвинение.- Не голословное. Давайте будем честными. Пусть каждый спросит себя, сколько двоек он бы выставил, если б не давление сверху?- Я? Столько же, сколько сейчас, - сказал Спивак.- Верю. Но вы исключение. Правило известно: три пишем, два в уме.- Не согласен, - сказал Кравцов. - Я ставлю оценки без всякого давления.- Вы тоже исключение, - нелюбезно ответила Асташова, оскалив косенький зуб.- Нина Игнатьевна права, - сказал Терновский. - Прежде чем поставить двойку, трижды задумаешься. Поставишь - всем хуже: студенту, тебе самому, кафедре, факультету... А толку что? Ты ему двойку, а он к тебе же вернется пересдавать, как бумеранг. А время на пересдачи в нагрузке не предусмотрено, идет прямехонько в перегрузку. Ну ладно, к перегрузкам нам не привыкать. Главное, приходит он, чаще всего зная не лучше, а хуже, чем в прошлый раз. Опять двойка. А деканат его еще раз пришлет. И еще, и еще. По действующим правилам нельзя пересдавать больше двух раз - на третий ставится вопрос об отчислении. А деканат, как известно, боится отсева. Вот и присылает "в порядке исключения" раз за разом. Капля долбит камень. Учтешь все это, подумаешь-подумаешь - и поставишь тройку. Все равно этим кончится.- Нет, не все равно! - загремел Спивак. - Кому все равно, пусть убирается вон из вуза!- Позвольте, товарищи, мы, кажется, перешли к обсуждению, не дослушав доклада, - вмешался Кравцов. - Нина Игнатьевна, мы слышали ваши критические замечания. Но критика без конструктивных предложений бесплодна. Что, в конце концов, вы предлагаете?- Неужели не ясно? Предлагаю прекратить практику оценки работы преподавателей, кафедр, института в целом по успеваемости студентов. Ликвидировать дутые отчеты о ходе борьбы за успеваемость. Избавить нас от мелочной опеки деканата...- Ну, это невозможно, - солидно сказал Кравцов. - В нашем обществе...- Именно в нашем обществе это и возможно. В частности, в вузе. Пусть нашу работу оценивают по выходу, по качеству работы наших выпускников.- Утопия. Еще предложения?- Только самые общие. Подбирать людей тщательнее, доверять им больше, контролировать меньше. И, главное, контроль должен быть квалифицированным.Кругом зашумели. Кравцов застучал по столу костяшками пальцев:- Товарищи, товарищи, вы не даете докладчику кончить.- Да у меня, пожалуй, все. То, что я говорю, одним известно, другим неприятно, а третьим просто неинтересно. Недаром профессор Завалишин спит.Все поглядели на Энэна - он и в самом деле спал. Такая уж у него была особенность: длящаяся речь одного человека действовала на него неодолимо. Что-то на него наваливалось, мягко давило, он погружался в сон, как в огромный, размером с мир, пуховик. Правда, спал он непрочно, все время сохраняя какой-то контакт с происходящим и отдаленно понимая, о чем речь. Как только упоминалось его имя, он просыпался. Вот и сейчас он приподнял голову, открыл глаза, дернул дважды щекой и, дважды заикнувшись, сказал:- Я не сплю. Я все слышу.- Значит, мне показалось. У вас были закрыты глаза.- Веки тяжелы, - сказал Энэн, снова закрыл глаза и опустил голову.- Тоже мне Вий, - шепнула Элла.

Все книги писателя Грекова Ирина. Скачать книгу можно по ссылке

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

   

   

Поиск по сайту
   
   

   

Теги жанров Альтернативная история, Биографии и Мемуары, Боевая Фантастика, Боевики, Военная проза, Детектив, Детская Проза, Детская Фантастика, Детские Остросюжетные, Детское: Прочее, Другое, Иронический Детектив, Историческая Проза, Исторические Любовные Романы, Исторические Приключения, История, Классическая Проза, Классический Детектив, Короткие Любовные Романы, Космическая Фантастика, Криминальный Детектив, Любовные романы, Научная Фантастика, Остросюжетные Любовные Романы, Полицейский Детектив, Приключения: Прочее, Проза, Публицистика, Русская Классика, Сказки, Советская Классика, Современная Проза, Современные Любовные Романы, Социальная фантастика, Триллеры, Ужасы и Мистика, Фэнтези, Юмористическая Проза, Юмористическая фантастика, не указано

Показать все теги

www.libtxt.ru

Читать онлайн книгу Кафедра - И. Грекова бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Назад к карточке книги

И. ГРЕКОВАКАФЕДРА

ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.

В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай Николаевич, короче – Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя – Н.Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. «В ворота гостиницы губернского города NN…» Он тоже неизвестен, условен.

С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши, шевелящиеся вставные зубы, пегие щетинистые усы – все это делает его внешность странноватой, если не страшноватой. Впрочем, привыкнуть к ней можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает наружность Энэна по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается – чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно «не заводить».

Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель Энэна доцент Кравцов – круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на модную, современную тему «Методы системотехники в теории самонастраивающихся систем». Он твердо рассчитывает после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает) занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще заманчивее: член-корреспондент, возможно – академик. Торопиться не надо, он еще молод.

Помещение кафедры – узкое, продолговатое – половина какой-то парадной приемной прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками уходят ввысь, на пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка еще не начата, но ремонтировать старое здание уже перестали.

По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры – доценты и ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину ректорат («Мало работаете над выращиванием кадров»). Первым, по-видимому, будет выращен Кравцов.

На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак, богатырь-бородач в вельветовых брюках, которого на кафедре зовут «тучный-звучный». Он не тучен, а просто громоздок и занимает много места. Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой воротник на морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый рот. Семен Петрович в целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на вид. Студентки по нем обмирают, несмотря на его возраст (около пятидесяти) и репутацию великого двойкостава. На железном ящике он сидит из принципа, с тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним рухнуло кресло. Семен Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил, привел неотразимый довод, трах! – и готово. «Нельзя так переживать!» – упрекала его делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре, кому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании стульев.

Новая мебель – низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин, не то рыболовных вершей – была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли ее безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со своим столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал: новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели, «прошла уже период полураспада» – у стола дверцы не закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался ремонтировать, говоря: «Дрова!» А стол Энэна с прибором каслинского литья (чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.

Недалеко – от двери – Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный, с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы.

За одним столом рядышком две подруги – Элла Денисова и Стелла Полякова. Элла – лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей – по праву считается первой красавицей кафедры («Мисс Кибернетика», – называет ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много значит, ибо женщин на кафедре раз-два – и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим лицом, но, что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив ее боком из-под стола.

Прямо за ними – ассистент Паша Рубакин, мутноглазый, долговолосый, рваные джинсы «под хиппи», папироса за ухом. Голос у него как из подполья, разговор всегда не по существу, но чем-то интересный.

Рядом с ним как будто для контраста – Дмитрий Сергеевич Терновский, один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело– и густоволосый, из тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а посреди головы, чеховское пенсне на цепочке, безукоризненный черный костюм, после каждой лекции чищенный щеточкой. Кроме Терновского, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. «Все мы одним мелом мазаны», – говорит Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и спину.

За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке стула, сидит Радий Юрьев – узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых темно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные желтые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима («проникающая радиация» – говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.

Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.

Докладывает Нина Игнатьевна Асташова – смуглая стреловидная женщина, не очень-то красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью по-своему привлекательная. Что-то в ней от дикого животного – серны или косули.

Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда – экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. «Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало», – выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. «Нецеленаправленная», – говорит о ней Кравцов.

Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова говорит громко, на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с четкой дикцией, выделяющей концы слов, – хоть сейчас записывай. Опытные преподаватели часто так говорят – громко, складно и авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное. Просто профессиональная выучка.

Такова обстановка. Идет доклад.

– Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду в ступе. У этого вопроса нет решения. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Что нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент хороших и отличных оценок неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент двоек падал. И ведь возрастает, и ведь падает! Дважды в год мы участвуем в унизительной процедуре – слушаем доклад о ходе борьбы за успеваемость. Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы… И как не стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?

– Правильно говорит! – крупным басом одобрил Спивак.

– Вам будет предоставлено слово, – сказал Кравцов. (Энэн молчал, загадочный за очками.) – Продолжайте, Нина Игнатьевна.

– Продолжаю. Мечта деканата – чтобы все студенты учились отлично. Явный абсурд, ибо само слово «отличный» значит «отличающийся от других». Пятерка немыслима без фона. Это не эталон метра, хранящийся в палате мер и весов. Экзаменатор, ставя оценку, мерит знания студента не по абсолютной, а по относительной шкале.

– Эх, не то! – сказал, страдая, Спивак. – Дело не в пятерке, а в двойке.

Кравцов постучал карандашом по столу:

– Прошу докладчика продолжать, а остальных – воздержаться от замечаний.

– Продолжаю. С одной стороны деканат, с другой – мы. Им нужно формальное благополучие, нам – неформальные знания. Конечно, проще всего было бы пойти им навстречу: двоек не ставить совсем, троек – минимум, четверок и пятерок – по требованию. Жизнь будет легкая, никто нас не попрекнет, кроме нашей совести…

– «Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть», – услужливо подсказал Маркин.

– Да, совесть, – подчеркнула Асташова, потемнев лицом. – А это, как учит жизнь, опора хрупкая, ненадежная. Поведение человека диктует не совесть, а объективная обстановка. Эта обстановка, хотим мы или нет, толкает нас в мир фикций. Фиктивных оценок, фиктивных достижений, фиктивной отчетности…

– Не замахиваетесь ли вы слишком широко, Нина Игнатьевна? – осторожно спросил Кравцов.

– Напротив, замах чисто местного масштаба: я говорю о наших вузовских делах. Как учитывается наша работа? По среднему баллу, по проценту двоек. Это же курам на смех! Кто как не мы сами ставим себе эти оценки? Давайте сравним с другими областями производства. Где это слыхано, чтобы работа завода, фабрики, мастерской оценивалась по отметкам, которые они сами себе выставили? А у нас получается именно так! Формальные критерии, не подкрепленные объективными способами контроля, неизбежно порождают очковтирательство.

Услышав «очковтирательство», Кравцов насторожился и подал голос:

– Я возражаю. Голословное обвинение.

– Не голословное. Давайте будем честными. Пусть каждый спросит себя, сколько двоек он бы выставил, если б не давление сверху?

– Я? Столько же, сколько сейчас, – сказал Спивак.

– Верю. Но вы исключение. Правило известно: три пишем, два в уме.

– Не согласен, – сказал Кравцов. – Я ставлю оценки без всякого давления.

– Вы тоже исключение, – нелюбезно ответила Асташова, оскалив косенький зуб.

– Нина Игнатьевна права, – сказал Терновский. – Прежде чем поставить двойку, трижды задумаешься. Поставишь – всем хуже: студенту, тебе самому, кафедре, факультету… А толку что? Ты ему двойку, а он к тебе же вернется пересдавать, как бумеранг. А время на пересдачи в нагрузке не предусмотрено, идет прямехонько в перегрузку. Ну ладно, к перегрузкам нам не привыкать. Главное, приходит он, чаще всего зная не лучше, а хуже, чем в прошлый раз. Опять двойка. А деканат его еще раз пришлет. И еще, и еще. По действующим правилам нельзя пересдавать больше двух раз – на третий ставится вопрос об отчислении. А деканат, как известно, боится отсева. Вот и присылает «в порядке исключения» раз за разом. Капля долбит камень. Учтешь все это, подумаешь-подумаешь – и поставишь тройку. Все равно этим кончится.

– Нет, не все равно! – загремел Спивак. – Кому все равно, пусть убирается вон из вуза!

– Позвольте, товарищи, мы, кажется, перешли к обсуждению, не дослушав доклада, – вмешался Кравцов. – Нина Игнатьевна, мы слышали ваши критические замечания. Но критика без конструктивных предложений бесплодна. Что, в конце концов, вы предлагаете?

– Неужели не ясно? Предлагаю прекратить практику оценки работы преподавателей, кафедр, института в целом по успеваемости студентов. Ликвидировать дутые отчеты о ходе борьбы за успеваемость. Избавить нас от мелочной опеки деканата…

– Ну, это невозможно, – солидно сказал Кравцов. – В нашем обществе…

– Именно в нашем обществе это и возможно. В частности, в вузе. Пусть нашу работу оценивают по выходу, по качеству работы наших выпускников.

– Утопия. Еще предложения?

– Только самые общие. Подбирать людей тщательнее, доверять им больше, контролировать меньше. И, главное, контроль должен быть квалифицированным.

Кругом зашумели. Кравцов застучал по столу костяшками пальцев:

– Товарищи, товарищи, вы не даете докладчику кончить.

– Да у меня, пожалуй, все. То, что я говорю, одним известно, другим неприятно, а третьим просто неинтересно. Недаром профессор Завалишин спит.

Все поглядели на Энэна – он и в самом деле спал. Такая уж у него была особенность: длящаяся речь одного человека действовала на него неодолимо. Что-то на него наваливалось, мягко давило, он погружался в сон, как в огромный, размером с мир, пуховик. Правда, спал он непрочно, все время сохраняя какой-то контакт с происходящим и отдаленно понимая, о чем речь. Как только упоминалось его имя, он просыпался. Вот и сейчас он приподнял голову, открыл глаза, дернул дважды щекой и, дважды заикнувшись, сказал:

– Я не сплю. Я все слышу.

– Значит, мне показалось. У вас были закрыты глаза.

– Веки тяжелы, – сказал Энэн, снова закрыл глаза и опустил голову.

– Тоже мне Вий, – шепнула Элла.

– Хорошо, что спит, – ответила Стелла. – Не дай бог, проснется, начнет говорить… На заре ты ее не буди.

– Может быть, есть вопросы к докладчику? – спросил Кравцов, пытаясь ввести заседание в русло. Маркин поднял руку:

– Позвольте вопрос. Тут как будто упоминались два персонажа: конь и трепетная лань. Как это понимать?

– Деканат и мы, – пояснил Спивак.

– Кто конь и кто лань?

– Конь – деканат, а трепетная лань – мы.

– Как раз наоборот, – сверкнула глазом Асташова. – Трепетная лань – деканат. Трепещет-то он, а не мы. Если бы мы трепетали, давно бы не было двоек.

– А нельзя ли, – не унимался Маркин, – рассмотреть эту конфликтную ситуацию как парную игру с нулевой суммой?

– Глупо, – ответила Нина.

– Товарищи, товарищи, не будем оскорблять друг друга, – вмешался Кравцов. – Нам еще предстоят прения по докладу. Кто хочет выступить?

Поднялся Спивак, расправил плечи, грудь колесом. Брюки его торжественно струились, не свисали – ниспадали.

– Все это чушь собачья, сотрясение воздуха. «Абсолютная шкала, относительная…» Двойка есть двойка, я ее нутром чувствую. Сам был двоечником. Двоечник – это жизнелюб, сибарит. Если его вовремя не огреть двойкой, он так и будет кейфовать. По себе знаю. Если бы не профессора нашего университета, щедро ставившие мне двойки, я так бы и кейфовал до сих пор. Низкий им поклон за эти двойки. Правда, тогда были другие нравы, ставить двойки никто не боялся. Вот если бы я учился сейчас, в нашем институте, я так бы и не превратился в человека.

– Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны, – вставила Стелла, играя ногой.

– Вот именно! Труд, труд и еще раз труд! А не эти, как их, вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Мы, педагоги, должны бороться за свое святое право на двойку. Нас гнут, а мы не гнемся. Нас толкают, а мы упираемся. Итак, да здравствует двойка!

– Двойка, птица-двойка, кто тебя выдумал? – спросил Маркин, но смехом поддержан не был.

Кравцов раздумывал, сразу ли давать отпор демагогическому выступлению Спивака или повременить. Решил повременить. Могучего темперамента Семена Петровича он побаивался.

– Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке дня, без лирических отступлений. Элла Борисовна, может быть, вы?

Элла заговорила неохотно:

– Двоек, конечно, много. Борьба за успеваемость – это в принципе хорошо. Но надо и о студентах подумать. Какие там вздохи на скамейке! Им и на стуле вздохнуть некогда. Задания, задания… Даже списать и то надо время, а его нет…

Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на преподавательскую точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще не угасла классовая вражда угнетенного к угнетателю.

– Им созданы все условия для работы, – заметил Кравцов, разглядывая свои ногти.

– Все условия?! А в общежитие номер два вы ходили?

– Пока нет.

– То-то что нет. Там не условия, а один кошмар. На днях трубы полопались, буквально нечем мыться. Ходят с чайниками на колонку. Парням-то ничего, они не страдают, а девчонкам трудно… Жаловались мне как куратору – женщина женщину всегда поймет. За исключением коменданта. Ходила я к ней – этакая скифская баба, только курган вокруг нее строить. Ничего делать не хочет…

– Естественно, – сказал Маркин. – Человек, уровень благополучия которою не зависит от количества и качества его работы, ничего никогда делать не хочет.

– А мы? – крикнул Спивак. – Наш с вами уровень благополучия если и зависит от количества и качества работы, то в обратном смысле. Меньше работаешь – лучше живешь.

– Опять преувеличение, – кисло заметил Кравцов. – Но продолжим заседание кафедры. Кто еще хочет высказаться?

Поднял руку Радий Юрьев. Встал, заразительно улыбаясь. Всем сразу стало казаться, что все хорошо.

– Товарищи, – сказал Радий, – надо искать необходимые компромиссы. Здесь многие стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из нас, дай ему волю, таких бы дров наломал! Не надо, будучи преподавателем вуза, пытаться решать государственные вопросы. У каждого своя специальность. И только в двух вещах каждый считает себя компетентным – в медицине и в управлении государством. Нина Игнатьевна, ваши конструктивные предложения, простите, наивны. Они на уровне самолечения или, еще хуже, знахарства. Я, например, знаю одного хорошего математика, который вдруг свихнулся и занялся иглоукалыванием; возможно, это прекрасная вещь, по пусть ею занимаются врачи, а математики – своими делами. На наш век их хватит.

– Могу только солидаризоваться, – одобрил Кравцов. Радий поблагодарил его поклоном и сел. Нина Асташова сверкнула на него гневным взглядом. Встал Паша Рубакин и глухим, подпольным голосом заговорил:

– По поводу последнего выступления я вспомнил один анекдот. Можно, я его расскажу?

– Только в пределах регламента, две-три минуты, – сказал Кравцов, взглянув на часы.

– Не беспокойтесь, я мигом. Этот анекдот немецкий, но я буду переводить. Приходит домой муж и застает приятеля со своей женой, а она очень некрасива. Муж говорит приятелю: «Ich muss, aber du?» (я должен, но ты?). У меня все. Уложился я в регламент?

– Уложились, – с неудовольствием сказал Кравцов, – но анекдот ваш никакого отношения к делу не имеет. Прошу остальных товарищей беречь свое и чужое время и не уклоняться от темы. Кто еще хочет высказаться?

Он зевнул.

Преподаватели вставали один за другим, отчитывались за итоги сессии. Те, у кого процент двоек был выше среднего, нервничали, ссылались на объективные причины (чаще всего упоминалась картошка). Исключение составил все тот же Паша Рубакин: он заявил, что единственная причина плохой успеваемости в его группе – низкое качество преподавания.

– Разве я преподаватель? Такой человек, как я, только по недоразумению может работать в вузе. У меня развитие лягушки. Даже ниже – лягушачьего эмбриона. Обещаю к следующей сессии подтянуться и повысить свое развитие хотя бы до уровня курицы.

К парадоксам Рубакина все уже привыкли и внимания на них до обидного не обратили. Один Кравцов сказал:

– Вашу самокритичность можно только приветствовать. Но какой пример вы подаете студентам своим внешним видом? Мы боремся с длинными волосами…

Тут отворилась дверь и вошла высокая, белокурая, баскетбольного роста девушка в замшевой юбочке до середины бедра. Робко остановилась, держась за дверную ручку. Ноги у нее были такие длинные, статные, туго обтянутые, что вся мужская часть кафедры (кроме Энэна, который спал) не без удовольствия уперлась в них глазами.

– Что вам нужно, девушка? – опоминаясь, спросил Кравцов.

– Матлогику сдать.

– А в сессию почему не сдали?

– Двойку получила…

– Вот перед нами, – сказал Кравцов, картинно протянув руку, – одна из тех двоек, о которых сегодня шел разговор. Причем типичная. Вот что, девушка. У нас идет заседание кафедры. Если б не такие, как вы, оно бы кончилось много раньше. Подождите-ка в коридоре, пока мы кончим.

Девушка вышла.

– «Матлогика», – иронически повторил Терновский (он был на кафедре главным ревнителем чистоты языка). – Некогда сказать «математическая логика». Матлогика, мат-статистика, матанализ – сплошной мат…

– Веяние времени. Они и бездельничая торопятся, – сказал Спивак.

Элла, которая сама говорила «матлогика», обиделась:

– А почему нельзя? Говорите же вы «сопромат», а не «сопротивление материалов», «комсомол», а не «коммунистический союз молодежи»?

– Ну, это уже вошло в традицию.

– Но для того, чтобы вошло в традицию, кто-то должен был начать. И ему, наверно, доставалось от консерваторов.

– Вообще вопрос о чистоте языка спорный, – сказал Спивак. – В таких спорах не бывает правых. Старые люди обычно отстаивают нормы своей молодости.

– Я не так уж стара, но говорить «матлогика» не буду, – сказала как откусила Нина.

– Нет, я за новаторство во всем, – заявила Стелла, – в моде, в языке, в поведении… Что же, по-вашему, так и носить длинные юбки? Надо упрощать, укорачивать.

– А как же макси? – спросил Маркин.

– Не привьются, – категорично ответила Стелла.

– Не знаю, как с юбками, а в языке нужна позиция разумного консерватизма, – сказал Терновский. – Если студентов не поправлять, они бог знает до чего докатятся. Этот чудовищный жаргон, помесь английского с нижегородским… Квартира у них «флетуха», девушка – «гирл»…

– А иной раз и по-русски такое отмочат – закачаешься, – заметил Маркин. – На днях один новатор обогатил меня на экзамене термином… в смешанном обществе не решаюсь его повторить.

– А бывает и интересно, – вступилась Элла. – Вот у меня студент вместо «мощность» сказал «могущество». Разве не хорошо? «Могущество множества»…

Тут усы Энэна зашевелились, и он произнес нараспев:

– А что даст тебе знать, что такое ночь могущества?

– Николай Николаевич, вы хотите выступить? – спросил Кравцов.

– Боже упаси. Это я про себя. Продолжайте, пожалуйста.

– Что же, по-вашему, не надо поправлять студентов, когда они делают ошибки? – вскинув пенсне, сказал Терновский.

– Поправлять надо, но только кричащие ошибки, явно противоречащие духу языка, – сказала Нина не очень уверенно.

Тут Энэна прорвало – он заговорил. Сначала тяжко, с запинками, усердно помогая себе щекой и усами, а потом все бойчее и глаже. Так, бывает, расходится хромающий человек.

– Зачем исправлять? Подавать пример. Помню, когда я учился, у нас читал лекции профессор X. Он нас прямо околдовывал своей речью. Слушали мы его развесив уши. Абсолютная художественная культура слова. Мы подражали ему не только в лексиконе – в интонации. Был у него один особый коротенький крик вроде клекота ястреба, им он выражал торжество правды – «что и требовалось доказать». И мы за ним, доказав теорему, вскрикивали по-ястребиному. Тогда из университета пачками выходили студенты, говорившие, как X., писавшие, как X. Еще теперь иногда, встретив старого человека, я вдруг у него спрашиваю: «А вы тоже учились у X.?»

Когда Энэн говорил, он так отвлекался от всего окружающего, что чужой речи уже не слышал. Привыкшие к этому преподаватели перебрасывались словами, почти не понижая голоса.

– Ну, пошли воспоминания, пиши пропало, – вздохнула Элла. – Минимум на полчаса. А мне Витьку из садика брать, после семи не держат. Дома обеда нет – кошмар!

– А главное, – ответила Стелла, – когда он разговаривает, я просто не могу на него смотреть! Все шевелится – усы, зубы… Зубная техника на грани фантастики.

– Поглядите на цветущую липу, – говорил Энэн, усердно работая лицом. – Вас никогда не поражало, что все эти цветы, в сущности, обречены? В лучшем случае одно семечко из тысячи даст росток, один росток из сотни разовьется в дерево…

– Как это он на липу перескочил? – спросила Элла.

– Поток сознания, – пояснила Стелла.

– Правильность языка, его здоровье, – говорил тем временем Энэн, – создается коллективными усилиями людей, которым не все равно. Страсти, бушующие вокруг языка, – здоровые страсти. Губит язык безразличие. Каждый из спорящих в отдельности может быть и не прав. Творческая сила – в самих спорах. Может быть, одно из тысячи слов, как семечко липы, даст росток… Достоевский гордился тем, что ввел в русский язык новый глагол «стушеваться». Кажется, он ошибся – это слово употреблялось и до него. Но уже несомненно Карамзин выдумал слово «промышленность» – самое живое сегодняшнее слово…

– От двойки до Карамзина, – сказал Маркин, – и все по повестке дня.

– Помолчите, – одернула его Нина, слушавшая Энэна со складкой внимания между бровей. – Как раз когда заходит речь о самых важных вещах…

– О самых важных вещах лучше не рассуждать публично.

– Пошлость, – спокойно сказала Нина.

– Благодарю, – поклонился Маркин.

– И как это он терпит? – тихо сказала Элла. – Я бы на его месте обиделась. А нашей Нине только бы порассуждать, да еще публично. Ей хорошо, у нее старший, Сашка, и покупает и варит. Все равно что бездетная.

Энэн продолжал бормотать все невнятнее:

– Да, семечко липы… О чем это я? Надо так преподавать, чтобы выходила собачка…

– Какая собачка? – спросил Спивак.

– Долго рассказывать. В другой раз, – сказал Энэн и умолк.

– Товарищи, – сказал Кравцов, вставая и одергивая пиджак на выпуклой талии, – мы работаем свыше трех часов. Разрешите мне подвести итоги дискуссии.

Все радостно зашевелились. Итоги – значит, будет все же конец.

– Мы слышали здесь ряд темпераментных выступлений: Нины Игнатьевны, Семена Петровича и других. Жаль, не все в этих выступлениях было по существу. Кое-что было преувеличено, излишне заострено. Конечно, критика и самокритика необходимы, но они не должны переходить в демагогию. Позиция деканата правильная. Нас отнюдь не призывают к снижению требовательности, как здесь некоторые пытались представить. Наоборот! Требовательность надо повышать, одновременно добиваясь повышения успеваемости за счет методической работы, мобилизации резервов… Гимн двойке, который тут пропел Семен Петрович, был в высшей степени неуместен…

Спивак выразил протест каким-то гневным междометием, похожим на хрюканье вепря. Кравцов заторопился дальше:

– Да, неуместен. Не воспевать надо двойку, а бороться с нею, изжить это позорное явление. На повышенные требования ответим повышенной отдачей. В условиях вуза борьба за успеваемость равносильна борьбе за качество. Задача подготовки высококвалифицированных специалистов…

И так далее, и так далее. Речь его была как галечник: много, кругло, обкатанно. Преподаватели томились, привычно скучая. Эта скука входила в ритуал собраний, ее терпели, ловя вожделенный момент, когда голос говорящего чуть-чуть повысится: значит, идет к концу. И в самом деле, голос повысился. Кравцов закончил умеренно-патетической, приличной масштабу собрания фразой и вежливо спросил спящего Энэна:

– Разрешите закрыть заседание, Николай Николаевич?

– Да-да, конечно.

Все начали вставать, одеваться. Женщины натягивали теплые сапоги, прятали туфли в ящики столов. Стелла в безумно расшитой дубленке красила перед зеркалом зеленые веки. Мужчины, выходя за дверь, жадно закуривали. Тут и там от группы к группе перекидывался смех.

В коридоре, грустно ожидая, стояла на своих нескончаемых ногах давешняя блондинка в замшевой юбочке. Увидев выходящих с кафедры людей, она робко выдвинулась вперед. Бледное голодное личико выражало мольбу.

– Матлогика… – сказала она еле слышно.

– Лев Михайлович, договоритесь о пересдаче, – распорядился Кравцов и заспешил по коридору об руку со своим пузатым портфелем.

– Какой предмет? – спросил Маркин.

– Матлогика…

– Да-да, я и забыл. По поводу этой матлогики у нас на кафедре была дискуссия. Большинство (Нина Игнатьевна в том числе) считает, что надо говорить «математическая логика».

– Математическая логика, – покорно повторила девушка. На полголовы выше Маркина, она глядела на него, как кролик на льва.

– Кстати, на дворе Крещение, – сказал Маркин. – Я хочу задать вам классический вопрос. Как ваше имя?

– Люда…

– Этого мало. Фамилия?

– Величко.

– Отлично. Люда Величко. – Он вынул записную книжку. – Буду иметь честь. Вторник, в два часа пополудни. Устраивает это вас?

– Устраивает. Спасибо. До свидания, – поспешно сказала Люда и на рысях двинулась прочь.

– Что это значит? – спросила Нина.

– Я осуществлял свою воспитательную роль, стоя на позиции разумного консерватизма.

– Не консерватизма, а идиотизма. И почему нельзя было договориться с ней раньше?

– Вы же слышали, Кравцов приказал ей обождать в коридоре.

– Кравцов прикажет ей ходить на голове – вы и это будете приветствовать?

– Еще бы! С такими-то ножками!

– Хватит пошлостей!

Она быстро пошла по коридору мимо черных, уличными огнями умноженных окон. Маркин шел следом, слегка прихрамывая. На ходу становилось заметно, что у него одна нога короче.

– Нина, не торопитесь. Позвольте, я вас провожу.

– Не надо.

– Что изменилось со вчерашнего дня? Вчера вы меня терпели.

– Вы мне надоели своим паясничеством.

Пошли молча, она впереди, он за ней.

– Нина, это нечестно, – сказал он вдруг сломанным голосом. – Вы пользуетесь… Ну да что говорить. Она хмуро смягчилась:

– Ладно, идите.

…Лестница мраморная, перила широкие, в три ладони. Как прекрасно было бы кататься на таких перилах в детстве. Вжик – и внизу. Студенты до сих пор катаются…

Она шла легко, чуть скользя по этим перилам перчаткой.

Назад к карточке книги "Кафедра"

itexts.net

Читать книгу Кафедра И. Грековой : онлайн чтение

И. ГРЕКОВА

КАФЕДРА

ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.

В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай Николаевич, короче – Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя – Н. Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. «В ворота гостиницы губернского города NN…» Он тоже неизвестен, условен.

С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши, шевелящиеся вставные зубы, пегие щетинистые усы – все это делает его внешность странноватой, если не страшноватой. Впрочем, привыкнуть к ней можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает наружность Энэна по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается – чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно «не заводить».

Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель Энэна доцент Кравцов – круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на модную, современную тему «Методы системотехники в теории самонастраивающихся систем». Он твердо рассчитывает после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает) занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще заманчивее: член-корреспондент, возможно – академик. Торопиться не надо, он еще молод.

Помещение кафедры – узкое, продолговатое – половина какой-то парадной приемной прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками уходят ввысь, на пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка еще не начата, но ремонтировать старое здание уже перестали.

По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры – доценты и ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину ректорат («Мало работаете над выращиванием кадров»). Первым, по-видимому, будет выращен Кравцов.

На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак, богатырь-бородач в вельветовых брюках, которого на кафедре зовут «тучный-звучный». Он не тучен, а просто громоздок и занимает много места. Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой воротник на морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый рот. Семен Петрович в целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на вид. Студентки по нем обмирают, несмотря на его возраст (около пятидесяти) и репутацию великого двойкостава. На железном ящике он сидит из принципа, с тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним рухнуло кресло. Семен Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил, привел неотразимый довод, трах! – и готово. «Нельзя так переживать!» – упрекала его делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре, кому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании стульев.

Новая мебель – низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин, не то рыболовных вершей – была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли ее безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со своим столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал: новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели, «прошла уже период полураспада» – у стола дверцы не закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался ремонтировать, говоря: «Дрова!» А стол Энэна с прибором каслинского литья (чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.

Недалеко – от двери – Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный, с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы.

За одним столом рядышком две подруги – Элла Денисова и Стелла Полякова. Элла – лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей – по праву считается первой красавицей кафедры («Мисс Кибернетика», – называет ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много значит, ибо женщин на кафедре раз-два – и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим лицом, но, что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив ее боком из-под стола.

Прямо за ними – ассистент Паша Рубакин, мутногла-зый, долговолосый, рваные джинсы «под хиппи», папироса за ухом. Голос у него как из подполья, разговор всегда не по существу, но чем-то интересный.

Рядом с ним как будто для контраста – Дмитрий Сергеевич Терновский, один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело– и густоволосый, из тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а посреди головы, чеховское пенсне на цепочке, безукоризненный черный костюм, после каждой лекции чищенный щеточкой. Кроме Терновского, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. «Все мы одним мелом мазаны», – говорит Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и спину.

За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке стула, сидит Радий Юрьев – узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых темно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные желтые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима («проникающая радиация» – говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.

Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.

Докладывает Нина Игнатьевна Асташова – смуглая стреловидная женщина, не очень-то красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью по-своему привлекательная. Что-то в ней от дикого животного – серны или косули.

Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда – экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. «Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало», – выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. «Нецеленаправленная», – говорит о ней Кравцов.

Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова говорит громко, на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с четкой дикцией, выделяющей концы слов, – хоть сейчас записывай. Опытные преподаватели часто так говорят – громко, складно и авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное. Просто профессиональная выучка.

Такова обстановка. Идет доклад.

– Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду в ступе. У этого вопроса нет решения. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Что нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент хороших и отличных оценок неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент двоек падал. И ведь возрастает, и ведь падает! Дважды в год мы участвуем в унизительной процедуре – слушаем доклад о ходе борьбы за успеваемость. Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы… И как не стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?

– Правильно говорит! – крупным басом одобрил Спивак.

– Вам будет предоставлено слово, – сказал Кравцов. (Энэн молчал, загадочный за очками.) – Продолжайте, Нина Игнатьевна.

– Продолжаю. Мечта деканата – чтобы все студенты учились отлично. Явный абсурд, ибо само слово «отличный» значит «отличающийся от других». Пятерка немыслима без фона. Это не эталон метра, хранящийся в палате мер и весов. Экзаменатор, ставя оценку, мерит знания студента не по абсолютной, а по относительной шкале.

– Эх, не то! – сказал, страдая, Спивак. – Дело не в пятерке, а в двойке.

Кравцов постучал карандашом по столу:

– Прошу докладчика продолжать, а остальных – воздержаться от замечаний.

– Продолжаю. С одной стороны деканат, с другой – мы. Им нужно формальное благополучие, нам – неформальные знания. Конечно, проще всего было бы пойти им навстречу: двоек не ставить совсем, троек – минимум, четверок и пятерок – по требованию. Жизнь будет легкая, никто нас не попрекнет, кроме нашей совести…

– «Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть», – услужливо подсказал Маркин.

– Да, совесть, – подчеркнула Асташова, потемнев лицом. – А это, как учит жизнь, опора хрупкая, ненадежная. Поведение человека диктует не совесть, а объективная обстановка. Эта обстановка, хотим мы или нет, толкает нас в мир фикций. Фиктивных оценок, фиктивных достижений, фиктивной отчетности…

– Не замахиваетесь ли вы слишком широко, Нина Игнатьевна? – осторожно спросил Кравцов.

– Напротив, замах чисто местного масштаба: я говорю о наших вузовских делах. Как учитывается наша работа? По среднему баллу, по проценту двоек. Это же курам на смех! Кто как не мы сами ставим себе эти оценки? Давайте сравним с другими областями производства. Где это слыхано, чтобы работа завода, фабрики, мастерской оценивалась по отметкам, которые они сами себе выставили? А у нас получается именно так! Формальные критерии, не подкрепленные объективными способами контроля, неизбежно порождают очковтирательство.

Услышав «очковтирательство», Кравцов насторожился и подал голос:

– Я возражаю. Голословное обвинение.

– Не голословное. Давайте будем честными. Пусть каждый спросит себя, сколько двоек он бы выставил, если б не давление сверху?

– Я? Столько же, сколько сейчас, – сказал Спивак.

– Верю. Но вы исключение. Правило известно: три пишем, два в уме.

– Не согласен, – сказал Кравцов. – Я ставлю оценки без всякого давления.

– Вы тоже исключение, – нелюбезно ответила Асташова, оскалив косенький зуб.

– Нина Игнатьевна права, – сказал Терновский. – Прежде чем поставить двойку, трижды задумаешься. Поставишь – всем хуже: студенту, тебе самому, кафедре, факультету… А толку что? Ты ему двойку, а он к тебе же вернется пересдавать, как бумеранг. А время на пересдачи в нагрузке не предусмотрено, идет прямехонько в перегрузку. Ну ладно, к перегрузкам нам не привыкать. Главное, приходит он, чаще всего зная не лучше, а хуже, чем в прошлый раз. Опять двойка. А деканат его еще раз пришлет. И еще, и еще. По действующим правилам нельзя пересдавать больше двух раз – на третий ставится вопрос об отчислении. А деканат, как известно, боится отсева. Вот и присылает «в порядке исключения» раз за разом. Капля долбит камень. Учтешь все это, подумаешь-подумаешь – и поставишь тройку. Все равно этим кончится.

– Нет, не все равно! – загремел Спивак. – Кому все равно, пусть убирается вон из вуза!

– Позвольте, товарищи, мы, кажется, перешли к обсуждению, не дослушав доклада, – вмешался Кравцов. – Нина Игнатьевна, мы слышали ваши критические замечания. Но критика без конструктивных предложений бесплодна. Что, в конце концов, вы предлагаете?

– Неужели не ясно? Предлагаю прекратить практику оценки работы преподавателей, кафедр, института в целом по успеваемости студентов. Ликвидировать дутые отчеты о ходе борьбы за успеваемость. Избавить нас от мелочной опеки деканата…

– Ну, это невозможно, – солидно сказал Кравцов. – В нашем обществе…

– Именно в нашем обществе это и возможно. В частности, в вузе. Пусть нашу работу оценивают по выходу, по качеству работы наших выпускников.

– Утопия. Еще предложения?

– Только самые общие. Подбирать людей тщательнее, доверять им больше, контролировать меньше. И, главное, контроль должен быть квалифицированным.

Кругом зашумели. Кравцов застучал по столу костяшками пальцев:

– Товарищи, товарищи, вы не даете докладчику кончить.

– Да у меня, пожалуй, все. То, что я говорю, одним известно, другим неприятно, а третьим просто неинтересно. Недаром профессор Завалишин спит.

Все поглядели на Энэна – он и в самом деле спал. Такая уж у него была особенность: длящаяся речь одного человека действовала на него неодолимо. Что-то на него наваливалось, мягко давило, он погружался в сон, как в огромный, размером с мир, пуховик. Правда, спал он непрочно, все время сохраняя какой-то контакт с происходящим и отдаленно понимая, о чем речь. Как только упоминалось его имя, он просыпался. Вот и сейчас он приподнял голову, открыл глаза, дернул дважды щекой и, дважды заикнувшись, сказал:

– Я не сплю. Я все слышу.

– Значит, мне показалось. У вас были закрыты глаза.

– Веки тяжелы, – сказал Энэн, снова закрыл глаза и опустил голову.

– Тоже мне Вий, – шепнула Элла.

– Хорошо, что спит, – ответила Стелла. – Не дай бог, проснется, начнет говорить… На заре ты ее не буди.

– Может быть, есть вопросы к докладчику? – спросил Кравцов, пытаясь ввести заседание в русло. Маркин поднял руку:

– Позвольте вопрос. Тут как будто упоминались два персонажа: конь и трепетная лань. Как это понимать?

– Деканат и мы, – пояснил Спивак.

– Кто конь и кто лань?

– Конь – деканат, а трепетная лань – мы.

– Как раз наоборот, – сверкнула глазом Асташова. – Трепетная лань – деканат. Трепещет-то он, а не мы. Если бы мы трепетали, давно бы не было двоек.

– А нельзя ли, – не унимался Маркин, – рассмотреть эту конфликтную ситуацию как парную игру с нулевой суммой?

– Глупо, – ответила Нина.

– Товарищи, товарищи, не будем оскорблять друг друга, – вмешался Кравцов. – Нам еще предстоят прения по докладу. Кто хочет выступить?

Поднялся Спивак, расправил плечи, грудь колесом. Брюки его торжественно струились, не свисали – ниспадали.

– Все это чушь собачья, сотрясение воздуха. «Абсолютная шкала, относительная…» Двойка есть двойка, я ее нутром чувствую. Сам был двоечником. Двоечник – это жизнелюб, сибарит. Если его вовремя не огреть двойкой, он так и будет кейфовать. По себе знаю. Если бы не профессора нашего университета, щедро ставившие мне двойки, я так бы и кейфовал до сих пор. Низкий им поклон за эти двойки. Правда, тогда были другие нравы, ставить двойки никто не боялся. Вот если бы я учился сейчас, в нашем институте, я так бы и не превратился в человека.

– Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны, – вставила Стелла, играя ногой.

– Вот именно! Труд, труд и еще раз труд! А не эти, как их, вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Мы, педагоги, должны бороться за свое святое право на двойку. Нас гнут, а мы не гнемся. Нас толкают, а мы упираемся. Итак, да здравствует двойка!

– Двойка, птица-двойка, кто тебя выдумал? – спросил Маркин, но смехом поддержан не был.

Кравцов раздумывал, сразу ли давать отпор демагогическому выступлению Спивака или повременить. Решил повременить. Могучего темперамента Семена Петровича он побаивался.

– Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке дня, без лирических отступлений. Элла Борисовна, может быть, вы?

Элла заговорила неохотно:

– Двоек, конечно, много. Борьба за успеваемость – это в принципе хорошо. Но надо и о студентах подумать. Какие там вздохи на скамейке! Им и на стуле вздохнуть некогда. Задания, задания… Даже списать и то надо время, а его нет…

Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на преподавательскую точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще не угасла классовая вражда угнетенного к угнетателю.

– Им созданы все условия для работы, – заметил Кравцов, разглядывая свои ногти.

– Все условия?! А в общежитие номер два вы ходили?

– Пока нет.

– То-то что нет. Там не условия, а один кошмар. На днях трубы полопались, буквально нечем мыться. Ходят с чайниками на колонку. Парням-то ничего, они не страдают, а девчонкам трудно… Жаловались мне как куратору – женщина женщину всегда поймет. За исключением коменданта. Ходила я к ней – этакая скифская баба, только курган вокруг нее строить. Ничего делать не хочет…

– Естественно, – сказал Маркин. – Человек, уровень благополучия которою не зависит от количества и качества его работы, ничего никогда делать не хочет.

– А мы? – крикнул Спивак. – Наш с вами уровень благополучия если и зависит от количества и качества работы, то в обратном смысле. Меньше работаешь – лучше живешь.

– Опять преувеличение, – кисло заметил Кравцов. – Но продолжим заседание кафедры. Кто еще хочет высказаться?

Поднял руку Радий Юрьев. Встал, заразительно улыбаясь. Всем сразу стало казаться, что все хорошо.

– Товарищи, – сказал Радий, – надо искать необходимые компромиссы. Здесь многие стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из нас, дай ему волю, таких бы дров наломал! Не надо, будучи преподавателем вуза, пытаться решать государственные вопросы. У каждого своя специальность. И только в двух вещах каждый считает себя компетентным – в медицине и в управлении государством. Нина Игнатьевна, ваши конструктивные предложения, простите, наивны. Они на уровне самолечения или, еще хуже, знахарства. Я, например, знаю одного хорошего математика, который вдруг свихнулся и занялся иглоукалыванием; возможно, это прекрасная вещь, по пусть ею занимаются врачи, а математики – своими делами. На наш век их хватит.

– Могу только солидаризоваться, – одобрил Кравцов. Радий поблагодарил его поклоном и сел. Нина Асташова сверкнула на него гневным взглядом. Встал Паша Рубакин и глухим, подпольным голосом заговорил:

– По поводу последнего выступления я вспомнил один анекдот. Можно, я его расскажу?

– Только в пределах регламента, две-три минуты, – сказал Кравцов, взглянув на часы.

– Не беспокойтесь, я мигом. Этот анекдот немецкий, но я буду переводить. Приходит домой муж и застает приятеля со своей женой, а она очень некрасива. Муж говорит приятелю: «Ich muss, aber du?» (я должен, но ты?). У меня все. Уложился я в регламент?

– Уложились, – с неудовольствием сказал Кравцов, – но анекдот ваш никакого отношения к делу не имеет. Прошу остальных товарищей беречь свое и чужое время и не уклоняться от темы. Кто еще хочет высказаться?

Он зевнул.

Преподаватели вставали один за другим, отчитывались за итоги сессии. Те, у кого процент двоек был выше среднего, нервничали, ссылались на объективные причины (чаще всего упоминалась картошка). Исключение составил все тот же Паша Рубакин: он заявил, что единственная причина плохой успеваемости в его группе – низкое качество преподавания.

– Разве я преподаватель? Такой человек, как я, только по недоразумению может работать в вузе. У меня развитие лягушки. Даже ниже – лягушачьего эмбриона. Обещаю к следующей сессии подтянуться и повысить свое развитие хотя бы до уровня курицы.

К парадоксам Рубакина все уже привыкли и внимания на них до обидного не обратили. Один Кравцов сказал:

– Вашу самокритичность можно только приветствовать. Но какой пример вы подаете студентам своим внешним видом? Мы боремся с длинными волосами…

Тут отворилась дверь и вошла высокая, белокурая, баскетбольного роста девушка в замшевой юбочке до середины бедра. Робко остановилась, держась за дверную ручку. Ноги у нее были такие длинные, статные, туго обтянутые, что вся мужская часть кафедры (кроме Энэна, который спал) не без удовольствия уперлась в них глазами.

– Что вам нужно, девушка? – опоминаясь, спросил Кравцов.

– Матлогику сдать.

– А в сессию почему не сдали?

– Двойку получила…

– Вот перед нами, – сказал Кравцов, картинно протянув руку, – одна из тех двоек, о которых сегодня шел разговор. Причем типичная. Вот что, девушка. У нас идет заседание кафедры. Если б не такие, как вы, оно бы кончилось много раньше. Подождите-ка в коридоре, пока мы кончим.

Девушка вышла.

– «Матлогика», – иронически повторил Терновский (он был на кафедре главным ревнителем чистоты языка). – Некогда сказать «математическая логика». Матлогика, мат-статистика, матанализ – сплошной мат…

– Веяние времени. Они и бездельничая торопятся, – сказал Спивак.

Элла, которая сама говорила «матлогика», обиделась:

– А почему нельзя? Говорите же вы «сопромат», а не «сопротивление материалов», «комсомол», а не «коммунистический союз молодежи»?

– Ну, это уже вошло в традицию.

– Но для того, чтобы вошло в традицию, кто-то должен был начать. И ему, наверно, доставалось от консерваторов.

– Вообще вопрос о чистоте языка спорный, – сказал Спивак. – В таких спорах не бывает правых. Старые люди обычно отстаивают нормы своей молодости.

– Я не так уж стара, но говорить «матлогика» не буду, – сказала как откусила Нина.

– Нет, я за новаторство во всем, – заявила Стелла, – в моде, в языке, в поведении… Что же, по-вашему, так и носить длинные юбки? Надо упрощать, укорачивать.

– А как же макси? – спросил Маркин.

– Не привьются, – категорично ответила Стелла.

– Не знаю, как с юбками, а в языке нужна позиция разумного консерватизма, – сказал Терновский. – Если студентов не поправлять, они бог знает до чего докатятся. Этот чудовищный жаргон, помесь английского с нижегородским… Квартира у них «флетуха», девушка – «гирл»…

– А иной раз и по-русски такое отмочат – закачаешься, – заметил Маркин. – На днях один новатор обогатил меня на экзамене термином… в смешанном обществе не решаюсь его повторить.

– А бывает и интересно, – вступилась Элла. – Вот у меня студент вместо «мощность» сказал «могущество». Разве не хорошо? «Могущество множества»…

Тут усы Энэна зашевелились, и он произнес нараспев:

– А что даст тебе знать, что такое ночь могущества?

– Николай Николаевич, вы хотите выступить? – спросил Кравцов.

– Боже упаси. Это я про себя. Продолжайте, пожалуйста.

– Что же, по-вашему, не надо поправлять студентов, когда они делают ошибки? – вскинув пенсне, сказал Терновский.

– Поправлять надо, но только кричащие ошибки, явно противоречащие духу языка, – сказала Нина не очень уверенно.

Тут Энэна прорвало – он заговорил. Сначала тяжко, с запинками, усердно помогая себе щекой и усами, а потом все бойчее и глаже. Так, бывает, расходится хромающий человек.

– Зачем исправлять? Подавать пример. Помню, когда я учился, у нас читал лекции профессор X. Он нас прямо околдовывал своей речью. Слушали мы его развесив уши. Абсолютная художественная культура слова. Мы подражали ему не только в лексиконе – в интонации. Был у него один особый коротенький крик вроде клекота ястреба, им он выражал торжество правды – «что и требовалось доказать». И мы за ним, доказав теорему, вскрикивали по-ястребиному. Тогда из университета пачками выходили студенты, говорившие, как X., писавшие, как X. Еще теперь иногда, встретив старого человека, я вдруг у него спрашиваю: «А вы тоже учились у X.?»

Когда Энэн говорил, он так отвлекался от всего окружающего, что чужой речи уже не слышал. Привыкшие к этому преподаватели перебрасывались словами, почти не понижая голоса.

– Ну, пошли воспоминания, пиши пропало, – вздохнула Элла. – Минимум на полчаса. А мне Витьку из садика брать, после семи не держат. Дома обеда нет – кошмар!

– А главное, – ответила Стелла, – когда он разговаривает, я просто не могу на него смотреть! Все шевелится – усы, зубы… Зубная техника на грани фантастики.

– Поглядите на цветущую липу, – говорил Энэн, усердно работая лицом. – Вас никогда не поражало, что все эти цветы, в сущности, обречены? В лучшем случае одно семечко из тысячи даст росток, один росток из сотни разовьется в дерево…

– Как это он на липу перескочил? – спросила Элла.

– Поток сознания, – пояснила Стелла.

– Правильность языка, его здоровье, – говорил тем временем Энэн, – создается коллективными усилиями людей, которым не все равно. Страсти, бушующие вокруг языка, – здоровые страсти. Губит язык безразличие. Каждый из спорящих в отдельности может быть и не прав. Творческая сила – в самих спорах. Может быть, одно из тысячи слов, как семечко липы, даст росток… Достоевский гордился тем, что ввел в русский язык новый глагол «стушеваться». Кажется, он ошибся – это слово употреблялось и до него. Но уже несомненно Карамзин выдумал слово «промышленность» – самое живое сегодняшнее слово…

– От двойки до Карамзина, – сказал Маркин, – и все по повестке дня.

– Помолчите, – одернула его Нина, слушавшая Энэна со складкой внимания между бровей. – Как раз когда заходит речь о самых важных вещах…

– О самых важных вещах лучше не рассуждать публично.

– Пошлость, – спокойно сказала Нина.

– Благодарю, – поклонился Маркин.

– И как это он терпит? – тихо сказала Элла. – Я бы на его месте обиделась. А нашей Нине только бы порассуждать, да еще публично. Ей хорошо, у нее старший, Сашка, и покупает и варит. Все равно что бездетная.

Энэн продолжал бормотать все невнятнее:

– Да, семечко липы… О чем это я? Надо так преподавать, чтобы выходила собачка…

– Какая собачка? – спросил Спивак.

– Долго рассказывать. В другой раз, – сказал Энэн и умолк.

– Товарищи, – сказал Кравцов, вставая и одергивая пиджак на выпуклой талии, – мы работаем свыше трех часов. Разрешите мне подвести итоги дискуссии.

Все радостно зашевелились. Итоги – значит, будет все же конец.

– Мы слышали здесь рад темпераментных выступлений: Нины Игнатьевны, Семена Петровича и других. Жаль, не все в этих выступлениях было по существу. Кое-что было преувеличено, излишне заострено. Конечно, критика и самокритика необходимы, но они не должны переходить в демагогию. Позиция деканата правильная. Нас отнюдь не призывают к снижению требовательности, как здесь некоторые пытались представить. Наоборот! Требовательность надо повышать, одновременно добиваясь повышения успеваемости за счет методической работы, мобилизации резервов… Гимн двойке, который тут пропел Семен Петрович, был в высшей степени неуместен…

Спивак выразил протест каким-то гневным междометием, похожим на хрюканье вепря. Кравцов заторопился дальше:

– Да, неуместен. Не воспевать надо двойку, а бороться с нею, изжить это позорное явление. На повышенные требования ответим повышенной отдачей. В условиях вуза борьба за успеваемость равносильна борьбе за качество. Задача подготовки высококвалифицированных специалистов…

И так далее, и так далее. Речь его была как галечник: много, кругло, обкатанно. Преподаватели томились, привычно скучая. Эта скука входила в ритуал собраний, ее терпели, ловя вожделенный момент, когда голос говорящего чуть-чуть повысится: значит, идет к концу. И в самом деле, голос повысился. Кравцов закончил умеренно-патетической, приличной масштабу собрания фразой и вежливо спросил спящего Энэна:

– Разрешите закрыть заседание, Николай Николаевич?

– Да-да, конечно.

Все начали вставать, одеваться. Женщины натягивали теплые сапоги, прятали туфли в ящики столов. Стелла в безумно расшитой дубленке красила перед зеркалом зеленые веки. Мужчины, выходя за дверь, жадно закуривали. Тут и там от группы к группе перекидывался смех.

В коридоре, грустно ожидая, стояла на своих нескончаемых ногах давешняя блондинка в замшевой юбочке. Увидев выходящих с кафедры людей, она робко выдвинулась вперед. Бледное голодное личико выражало мольбу.

– Матлогика… – сказала она еле слышно.

– Лев Михайлович, договоритесь о пересдаче, – распо-рядился Кравцов и заспешил по коридору об руку со своим пузатым портфелем.

– Какой предмет? – спросил Маркин.

– Матлогика…

– Да-да, я и забыл. По поводу этой матлогики у нас на кафедре была дискуссия. Большинство (Нина Игнатьевна в том числе) считает, что надо говорить «математическая логика».

– Математическая логика, – покорно повторила девушка. На полголовы выше Маркина, она глядела на него, как кролик на льва.

– Кстати, на дворе Крещение, – сказал Маркин. – Я хочу задать вам классический вопрос. Как ваше имя?

– Люда…

– Этого мало. Фамилия?

– Величко.

– Отлично. Люда Величко. – Он вынул записную книжку. – Буду иметь честь. Вторник, в два часа пополудни. Устраивает это вас?

– Устраивает. Спасибо. До свидания, – поспешно сказала Люда и на рысях двинулась прочь.

– Что это значит? – спросила Нина.

– Я осуществлял свою воспитательную роль, стоя на позиции разумного консерватизма.

– Не консерватизма, а идиотизма. И почему нельзя было договориться с ней раньше?

– Вы же слышали, Кравцов приказал ей обождать в коридоре.

– Кравцов прикажет ей ходить на голове – вы и это будете приветствовать?

– Еще бы! С такими-то ножками!

– Хватит пошлостей!

Она быстро пошла по коридору мимо черных, уличными огнями умноженных окон. Маркин шел следом, слегка прихрамывая. На ходу становилось заметно, что у него одна нога короче.

– Нина, не торопитесь. Позвольте, я вас провожу.

– Не надо.

– Что изменилось со вчерашнего дня? Вчера вы меня терпели.

– Вы мне надоели своим паясничеством.

Пошли молча, она впереди, он за ней.

– Нина, это нечестно, – сказал он вдруг сломанным голосом. – Вы пользуетесь… Ну да что говорить. Она хмуро смягчилась:

– Ладно, идите.

…Лестница мраморная, перила широкие, в три ладони. Как прекрасно было бы кататься на таких перилах в детстве. Вжик – и внизу. Студенты до сих пор катаются…

Она шла легко, чуть скользя по этим перилам перчаткой.

iknigi.net

Кафедра. Содержание - И. ГРЕКОВА КАФЕДРА

И. ГРЕКОВА

КАФЕДРА

ЗАСЕДАНИЕ КАФЕДРЫ

Короткий зимний день кончается, чуть позолоченный солнцем. Паутинка, на которой он повис, вот-вот оборвется. За окном в институтском саду ветер колеблет промерзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотаются два-три уцелевших листа.

В комнате No 387 (третий этаж главного корпуса) идет заседание кафедры. За массивным старомодным столом в углу у окна сидит заведующий кафедрой профессор Завалишин Николай Николаевич, короче — Энэн, так его зовут все за глаза, а некоторые и в глаза. Он не обижается: хорошее имя — Н.Н. В прошлом веке так обозначалось нечто неизвестное, условное. «В ворота гостиницы губернского города NN…» Он тоже неизвестен, условен.

С виду это низенький старичок с желтой конической лысиной, обрамленной снизу и сзади венчиком белых волос. Стекла очков толщиной чуть ли не в палец прикрывают его глаза, сообщая им выражение непостижимое. Седые уши, шевелящиеся вставные зубы, пегие щетинистые усы — все это делает его внешность странноватой, если не страшноватой. Впрочем, привыкнуть к ней можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает наружность Энэна по-своему милой, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж кукольного спектакля. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается — чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно «не заводить».

Несколько поодаль, храня четкую самостоятельность, сидит заместитель Энэна доцент Кравцов — круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на модную, современную тему «Методы системотехники в теории самонастраивающихся систем». Он твердо рассчитывает после смерти Энэна (или ухода его на покой, зла он ему не желает) занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы еще заманчивее: член-корреспондент, возможно — академик. Торопиться не надо, он еще молод.

Помещение кафедры — узкое, продолговатое — половина какой-то парадной приемной прежнего, дореволюционного здания. Потолки со ржавыми потеками уходят ввысь, на пятиметровую высоту; под ними затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в полуаварийном состоянии. Институту давно уже обещано новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка еще не начата, но ремонтировать старое здание уже перестали.

По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры — доценты и ассистенты. Профессоров, кроме Энэна, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину ректорат («Мало работаете над выращиванием кадров»). Первым, по-видимому, будет выращен Кравцов.

На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом электрическом стуле, сидит Семен Петрович Спивак, богатырь-бородач в вельветовых брюках, которого на кафедре зовут «тучный-звучный». Он не тучен, а просто громоздок и занимает много места. Ноги его расставлены в стороны, ботинки (размер сорок шесть) зашнурованы невпопад. Черная борода вокруг рта обметана серебряной белизной, как меховой воротник на морозе. Среди этой белизны ярко выделяется большой влажногубый рот. Семен Петрович в целом красив, хотя излишне массивен и агрессивен на вид. Студентки по нем обмирают, несмотря на его возраст (около пятидесяти) и репутацию великого двойкостава. На железном ящике он сидит из принципа, с тех пор как однажды во время заседания кафедры под ним рухнуло кресло. Семен Петрович, вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорил, привел неотразимый довод, трах! — и готово. «Нельзя так переживать!» — упрекала его делопроизводительница Лидия Михайловна, единственный человек на кафедре, кому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании стульев.

Новая мебель — низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин, не то рыболовных вершей — была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли ее безропотно, один Энэн наотрез отказался расстаться со своим столом-мастодонтом изготовления тридцатых годов. И, как видно, не прогадал: новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели, «прошла уже период полураспада» — у стола дверцы не закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался ремонтировать, говоря: «Дрова!» А стол Энэна с прибором каслинского литья (чернильница в форме головы витязя) как стоял десятилетиями, так и стоит.

Недалеко — от двери — Лев Михайлович Маркин, полуседой, взъерошенный, с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы.

За одним столом рядышком две подруги — Элла Денисова и Стелла Полякова. Элла — лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей — по праву считается первой красавицей кафедры («Мисс Кибернетика», — называет ее Маркин). Это, впрочем, не слишком много значит, ибо женщин на кафедре раз-два — и обчелся. Стелла постарше ее, некрасива, с овечьим лицом, но, что называется, стильная, модно одетая и, главное, обутая. Сейчас на ней туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив ее боком из-под стола.

Прямо за ними — ассистент Паша Рубакин, мутноглазый, долговолосый, рваные джинсы «под хиппи», папироса за ухом. Голос у него как из подполья, разговор всегда не по существу, но чем-то интересный.

Рядом с ним как будто для контраста — Дмитрий Сергеевич Терновский, один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело- и густоволосый, из тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор не сбоку, а посреди головы, чеховское пенсне на цепочке, безукоризненный черный костюм, после каждой лекции чищенный щеточкой. Кроме Терновского, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. «Все мы одним мелом мазаны», — говорит Спивак. Он-то ухитряется измазать мелом не только перед и рукава, но и спину.

За Терновским, опершись подбородком о кисти рук, скрещенные на спинке стула, сидит Радий Юрьев — узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых темно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные желтые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима («проникающая радиация» — говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступает в роли буфера.

Кажется, только эти перечисленные и слушают докладчика, остальные просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман.

Докладывает Нина Игнатьевна Асташова — смуглая стреловидная женщина, не очень-то красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью по-своему привлекательная. Что-то в ней от дикого животного — серны или косули.

Речь идет о двойках. Только что свалилась зимняя страда — экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. «Не вся еще рожь свезена, но сжата. Полегче им стало», — выразил это Маркин словами Некрасова. Он вообще по уши набит цитатами, поминутно вставляет их в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. «Нецеленаправленная», — говорит о ней Кравцов.

Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Асташова говорит громко, на всем лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с четкой дикцией, выделяющей концы слов, — хоть сейчас записывай. Опытные преподаватели часто так говорят — громко, складно и авторитетно, оставляя впечатление высокомерия, в общем-то ложное. Просто профессиональная выучка.

Такова обстановка. Идет доклад.

— Вопрос о двойках не нов. Каждую сессию мы его обсуждаем, толчем воду в ступе. У этого вопроса нет решения. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Что нужно деканату? Казенное благополучие. Чтобы процент хороших и отличных оценок неуклонно возрастал от сессии к сессии, а процент двоек падал. И ведь возрастает, и ведь падает! Дважды в год мы участвуем в унизительной процедуре — слушаем доклад о ходе борьбы за успеваемость. Высчитываются проценты, доли процентов, строятся диаграммы… И как не стыдно такой ерундой отнимать время у занятых людей?

www.booklot.ru

Кафедра Странников (книга) | Тиградком вики

Кафедра Странников

Авторы

Вадим Панов

Год выпуска

2004 год

Предыдущая книга

Следующая книга

«Кафедра Странников» - девятая книга Вадима Панова о Тайном Городе. Издана в 2004 году.

Загадочная Атлантида оставила человечеству не только легенды. Трон владыки морей Посейдона — источник магической энергии — не погиб вместе со своими создателями. Случайно обнаруженный в сибирской тайге, он оказался в центре противостояния между Странниками, возвратившимися на родную планету, и обитателями Тайного Города, последними представителями древних рас, правивших Землёй задолго до появления первого человека. Люди, много веков назад отказавшиеся от магии, сумели отыскать более могущественные силы, открывающие дорогу во Внешние миры. И Трон Посейдона стал своеобразной стартовой площадкой у истока этого Пути…

Главные персонажиПравить

Отмена Сохранить

ru.t-grad.wikia.com

Книга: И. Грекова. Кафедра

И. ГрековаКафедраИ. Грекова сразу стала знаменитым и любимым прозаиком, а ее роман "Кафедра" зачитывали буквально до дыр. Секрет обаяния ее книг в том, что они всегда "про людей и обстоятельства жизни" . Ее герои … — Астрель, Редакция Елены Шубиной, АСТ, (формат: 84x108/32, 512 стр.) Проза: женский род Подробнее...2010284бумажная книга
Андрей ЖитковКафедраМолодой, не лишенный таланта, честолюбивый и предприимчивый аспирант пытается найти свое место в науке. Однако циничная криминальная реальность университетской жизни заставляет его принять жесткие… — Вагриус, (формат: 84x108/32, 352 стр.) Сделано в России Подробнее...2000280бумажная книга
Татьяна СоломатинаКафедра А&Г«Кафедра А&Г» не книга «о врачах». Нет здесь боли и крови пациентов – зато есть кровь простодушной Дуси Безымянной, которая в один из дней поняла, что все свое у нее уже было, и больше ничего своего… — Автор, (формат: 60x84/16, 272 стр.) электронная книга Подробнее...2010149электронная книга
Татьяна СоломатинаКафедра А&Г«Кафедра А&Г» не книга «о врачах». Нет здесь боли и крови пациентов – зато есть кровь простодушной Дуси Безымянной, которая в один из дней поняла, что все свое у нее уже было, и больше ничего своего… — Татьяна Соломатина, (формат: 84x108/32, 352 стр.) Подробнее...2010бумажная книга
И. ГрековаКафедраВ книгу известной писательницы И. Грековой вошли четыре повести: "Маленький Гарусов", "Хозяйка гостиницы", "Кафедра" и "Дамский мастер" . В повести "Кафедра" перед читателем проходит целая галерея… — Советский писатель. Москва, (формат: 84x108/32, 544 стр.) Подробнее...1983310бумажная книга
И. ГрековаКафедраВ книгу известной писательницы вошли три повести - "Кафедра", "Хозяйка гостиницы", "Маленький Гарусов" . В повести "Кафедра" перед читателем проходит галерея ученых. Проблемы науки, воспитания… — Советский писатель. Москва, (формат: 60x90/16, 464 стр.) Подробнее...1980330бумажная книга
Грекова И.КафедраИ. Грекова сразу стала знаменитым и любимым прозаиком, а ее роман "Кафедра" зачитывали буквально до дыр. В чем секрет неувядаемого обаяния ее книг? Да в том, что они всегда "про людей и… — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 507 стр.) Подробнее...2010336бумажная книга
Кафедра клинической андрологии РУДНКафедра клинической андрологии. В клинике принимают урологи-андрологи. Клиника находится в 7 мин. от станции метро Люблино и в 11 мин. от станции метро Волжская — (формат: Твердая бумажная, 507 стр.) Подробнее...2000бумажная книга
Виктор БрагинКафедра революции. РоманРоман «Кафедра революции» описывает возможный сценарий начала гражданской войны в Латвии. Какие потрясения могут заставить обычного человека превратиться из обывателя в террориста? Перед вами… — Издательские решения, (формат: 84x108/32, 352 стр.) электронная книга Подробнее...60электронная книга
Виктор БрагинКафедра революции. РоманРоман «Кафедра революции» описывает возможный сценарий начала гражданской войны в Латвии. Какие потрясения могут заставить обычного человека превратиться из обывателя в террориста? Перед вами… — Издательские решения, (формат: 84x108/32, 352 стр.) Подробнее...бумажная книга
Кафедра. На испытанияхИ. Грекова сразу стала знаменитым и любимым прозаиком, а ее роман 'кафедра' зачитывали буквально до дыр. В чем секрет неувядаемого обаяния е — АСТ, (формат: Твердая бумажная, 507 стр.) Подробнее...2011229бумажная книга
Кафедра факультетской терапии Военно-медицинской академииКнига посвящена истории кафедры факультетской терапии - первой терапевтической кафедры Военно-медицинской академии и одной из старейших в России. Представлены биографические данные о начальниках… — Издательство Военно-медицинской ордена Ленина академии им. С. М. Кирова, (формат: 60x90/16, 234 стр.) Подробнее...200680бумажная книга
Ю. Ф. БычковКафедра физических проблем материаловедения. Годы, люди, событияКнига посвящена 60-летию кафедры физических проблем ма­териаловедения МИФИ. Изложены особенности учебно-научной деятельности, освещены этапы развития кафедры, хроника важ­нейших событий с 1942 г. до… — МИФИ, (формат: 60x84/16, 272 стр.) Подробнее...200260бумажная книга
Касперская О.В.Кафедра русского языка. Система работы с одаренными детьмиПособие содержит необходимый для учителей русского языка теоретический и практический материал по работе с одаренными учащимися. Представленные методические рекомендации по использованию различных… — Учитель, (формат: 60x84/16, 272 стр.) Методическая работа в школе Подробнее...201164бумажная книга

dic.academic.ru