Текст книги "Калейдоскоп. Расходные материалы". Калейдоскоп книги


Читать книгу Калейдоскоп. Расходные материалы Сергея Кузнецова : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 35 страниц]

Сергей КузнецовКалейдоскоп: расходные материалы

© Кузнецов С. Ю., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Мы подписали не мир, а двадцатилетнее перемирие.

Фердинанд Фош, 1919

Я счастлив, что дожил до конца этой катастрофы; но я бы хотел умереть до начала следующей.

Арпад Гёнц, 1989

12013 годНовогоднее

Миша не спит и думает: что же ему подарят на этот раз? Проснется – и сразу смотреть! Наверно, подарки будут на тумбочке у кровати, ведь елки здесь нет.

Ух, как интересно, что же это будет!

На прошлый Новый год папа подарил Мише калейдоскоп. То есть считалось, что подарки – от Деда Мороза, но Костя из детского сада еще прошлой весной рассказал, что на самом деле подарки дарят родители, а Дед Мороз их только развозит.

От мамы была игрушечная машина с дистанционным пультом управления, а калейдоскоп, конечно, от папы. К латунной, пахнущей кислым металлом трубке приделаны два вращающихся диска, в каждом – восемь кружков, залитых разноцветным пузырящимся стеклом. Стоило повернуть диски – и во тьме тоннеля закрутились симметричные узоры, багрово-кобальтово-изумрудные, раскрывались, как цветы, вертелись, как японские мультяшные зонтики. Миша подбежал к маме – смотри, смотри! – и мама сказала: да, красиво – таким скучным голосом, что разноцветные зонтики сразу сложились, а цветы – увяли.

Тогда Миша понял: это – подарок от папы. Напоследок он еще раз вдохнул въевшийся в ладошку кислый запах и сунул калейдоскоп на дно коробки, к старым, полузабытым игрушкам.

И снова достал только той ночью, когда мама сказала, что папа теперь будет жить отдельно.

Окно в еловых ветках, пьяные немцы за соседним столиком, гирлянда разноцветными огнями вспыхивает и гаснет. Полчаса до Нового года.

– Понимаете, Лиза, – говорит Александр, – что во всей этой свистопляске по-настоящему противно? Пятнадцать лет назад нам всем казалось, что вопрос закрыт: можно ходить в церковь, медитировать, заниматься йогой, верить в Бога, в мировую гармонию, закон кармы, хоть во Временную Волну Нуля – неважно. Важно было одно – был у тебя трансцендентный опыт или нет? Ну, то есть мистический, без разницы, каким словом обозвать. Вы же понимаете, что я имею в виду?

Лиза поспешно кивает. Она уже немного пьяна и не очень внимательно слушает. Александр такой милый, чуть полноватый, с седеющей острой бородкой, похожий не то на морского котика, не то просто на толстого довольного кота, хоть сейчас в «Фейсбук». Ах, почему мне всегда нравились мужчины старше меня? – думает Лиза и на всякий случай кивает еще раз.

– И в этом смысл всех здешних мистериальных заходов. Здесь, в Обераммергау, раз в десять лет – а когда-то вообще каждый год – все жители собираются, чтобы совместно пережить – ну, попытаться пережить – мистический опыт Евангелия, историю смерти и воскрешения Бога, случившуюся две тысячи лет назад. Может ли такое быть в России сегодня? Еще пять лет назад казалось – почему нет? А сегодня всё, что связано с церковью, с официальной религией, вдруг оказалось отброшено в какой-то XIX или даже XVIII век, на уровень атавистических дискуссий. Я же вижу ссылки, которые вы все постите в «Фейсбуке»! «Может ли быть нравственность без веры?», «Патриарх украл у Навального наночасы», «Суд принял к рассмотрению уложение Трулльского Собора VII века», «Пережившие клиническую смерть видели Бога»… Я все жду, когда кто-нибудь напишет: «А вот космонавты в космос летали и Бога не нашли!» Будто не было, я не знаю, ни Достоевского, ни Честертона, ни Шестова, ни Ницше, в конце концов…

– Ага, – кивает Лиза, – папа говорит: это всё из-за семидесяти лет советской власти. Мы были отрезаны от европейского опыта и теперь…

– При чем тут это? – немного раздраженно говорит Александр. – Поверьте мне, Лиза, в Европе примерно то же самое, только выглядит чуть поприличней. Мне кажется, мир не выдержал всей этой глобализации, либерализма, свободы… повсюду тот же фундаменталистский откат – что у мусульман, что у европейцев, что у русских. Это только изнутри России кажется, будто мы такие уникальные, – а на самом деле мы все живем в конце эпохи, которая началась в 1885 году, когда Ницше провозгласил смерть Бога – и этим открыл возможность невероятного поиска, индивидуального и группового поиска трансцендентных ценностей, который теперь подходит к концу. Ему на смену приходят фундаментализм и консервативные ценности – и нам всё приходится начинать заново: опять учиться говорить о Боге, о мистическом опыте, о трансцендентном прорыве – как в первый раз, словно не было этих ста с лишним лет.

– Да-да, – Лиза радостно улыбается. – Я читала недавно, что в России всё идет по кругу. Как будто ничего не было. Циклы лет по тридцать. Типа революция-реакция-застой и потом снова… и, значит, у нас скоро опять будет какая-нибудь революция, анархия и все такое… где-то к концу десятилетия…

Вот они, двое русских, отмечают Новый год посреди городка, где много веков жили только немецкие католики. Сейчас раз в десять лет местные жители изображают Страсти Христовы, раньше – каждую Пасху. Между прочим, говорят, что кое у кого дипломы гитлерюгенда до сих пор висят дома в рамке. А что такого? У нас в России тоже на антресолях валяются дипломы из пионерлагеря!

А еще прошлой зимой папа подарил Мише снежинку.

– Все снежинки – похожи, – сказал папа, – но каждая – уникальна и неповторима. Вот, смотри!

На темно-синюю Мишину варежку опустилось гексагональное фрактальное чудо, во все шесть сторон распушенное расходящимися веточками.

– Смотри, – повторил папа, – такой снежинки никогда не было и больше никогда не будет.

Миша нагнулся и вгляделся: снежинка была такой же, как все другие, – красиво-симметричной, прозрачно-ажурной и очень непрочной. Никогда больше не будет, повторил про себя Миша и, высунув язык, слизнул снежинку.

– Что ты делаешь! – засмеялся папа, но Миша ничего не сказал, только подумал, что теперь, хотя снежинка исчезла, ее частичка навсегда сохранится у него внутри – во рту, пищеводе, желудке, в расходящемся переплетении кровеносных жил, – и он вспомнил картинку в детском атласе, где красные и розовые линии ветвились бесконечным снежиночным узором.

Потом папа посадил Мишу на санки и побежал, потащил за собой, помчался так, что дух захватывало, – быстро-быстро, весело-весело – так, как никто не умеет, даже мама.

– Нет, Лиза, это не круг, – говорит Александр, – и нет у России никакой своей специфики. В смысле есть, но это как у каждого из нас: мы все уникальны и все похожи, все живем по одним и тем же законам: рождаемся, страдаем, влюбляемся, умираем и все такое. Вот и с историей та же история…

Лиза хихикает: история с историей, каламбур. Боже, думает Александр, как она похожа на Ингу. Ингу пятнадцать лет назад. Не нынешнюю, а ту, с которой я познакомился под скретчи и лупы московского эсид-хауса. Подпрыгивающая светлая челка, подчеркнутый помадой изгиб губ, татуировка на левом плече, большие серые глаза, сверкающие отраженным светом: давним светом огней танцпола, сегодняшних бенгальских огней или елочных гирлянд.

Той далекой ночью все еще было впереди. Рождение Яны, эмиграция в Германию, появление Клауса и те слова – ничего у нас с тобой не вышло, – после которых только развод.

Ну да, мне нравится смотреть на эту девочку, в первый раз выбравшуюся в Европу из своей украинской провинции, потому что ее белокурые волосы, изумленные глаза, трогательная манера улыбаться в ответ на любую глупость дают мне забыть – пусть на мгновение, – что давным-давно нет ни той Инги, ни той Москвы, ни того меня.

История с историей, каламбур.

– Всё повторяется, – продолжает он, – и вместе с тем – не повторяется ничего. Да и вообще – исторические события не существуют сами по себе: они только точки в потоке времени, звенья в цепи причин и следствий. Не замкнутый круг, даже не диалектическая марксистская спираль – это просто бесконечное развитие одних и тех же мотивов, как в музыке. Мотивы те же, а мелодия разная, аранжировки разные, всё разное. У истории ограниченное количество сюжетов и инструментов. Вот рассказ про прекрасный город свободы и анархии, он же – город соблазна и порока. Могут быть разные финалы, но в любом случае город исчезает. Его поглотит пучина, как Атлантиду. Захватят враги. Разрушат внутренние распри. В конце концов, он просто изменится до неузнаваемости – без всяких катастроф. Короче, города не останется – и тогда сквозь ностальгическую дымку он увидится не таким, каким был когда-то, а Вечным Городом из мифа о расцвете, падении и гибели. А может быть, не у истории мало инструментов – у нас мало сюжетов, которые мы можем уложить у себя в голове.

Боже мой, что я несу! – думает Александр. – И зачем? Всего лишь потому, что она похожа на Ингу?

Мы так трогательно встретились, думает Лиза. А я так напугалась, когда Даша в последний момент заболела. Вот те на: собирались вчетвером, Дашка с дочкой, я с сыном, а тут – что, я две недели вдвоем с Мишкой буду? Хотела уже билеты сдавать, хорошо – мама отговорила.

И вот здесь мы и встретились. Так романтично: двое соотечественников в немецком отеле. Занесенный снегом городок, затерянный в Альпах, – и мы вдвоем.

Он-то ездит сюда каждый Новый год, уже пять лет. От Мюнхена час с небольшим, ему удобно. Похоже, знает каждый дом – тем более что дома разрисованные, словно в сказке, – говорит, еще со Средних веков.

И традиции здесь старые, неизменные. Все-таки Европа, обошлось без революций и всякого прочего. Вот перед Новым годом по городу ходят дети со свечами – и мы вчетвером, конечно, тоже пошли. Его дочка взяла моего сына за руку, старше на год, почти взрослая, мы им свечи зажгли. Мы шли, и огоньки были как звезды, где-то далеко пели что-то на немецком, а может, на латыни, я прижималась к Александру и думала, что здесь, наверное, совсем мало местных, все приезжие, как мы.

– Столько народу… – прошептала я. – Представляешь, каковы без туристов все эти… ландшафты?

Он улыбнулся, я крепче прижалась к нему и посмотрела на сына: в трепетном свете Мишино лицо казалось таким серьезным и взрослым, что у меня сжалось сердце.

И все это – как сказка, настоящая рождественская сказка.

Папа говорил: миром управляют цифры. В столетии – сто лет, но в часе не сто минут, а шестьдесят. В году 365 дней, а раз в четыре года – 366. А у майя был еще год в 260 дней. И еще какие-то длинные годы, в тысячи и десятки тысяч дней. Поэто му майя отмечали разные Новые года – какой-то раз в год, как мы, какой-то два раза в год, а какие-то – совсем редко. И только раз в пять с чем-то тысяч лет все эти Новые года совпадают – вот как сейчас, в декабре 2012-го. Конечно, древние майя устроили бы по этому поводу большой праздник – вот и всё. Так, во всяком случае, говорил Мише папа. А еще он говорил: только дураки боятся, что может случиться конец света.

Миша, конечно, не дурак, но ему немножко страшно: все-таки сейчас последний день 2012 года. Вдруг кончится год – и все, ничего больше не будет? Ни мамы, ни папы, ни самого Миши.

Страшно, да? К тому же Костя в детском саду говорил, что те, на ком нету крестика, точно погибнут. Их проглотит огромный зверь, который приплывет из моря. Косте так объяснил батюшка.

У Миши, конечно, есть крестик, но совсем маленький. Вдруг зверь его в темноте не разглядит? Что тогда?

Жалко, папы нет рядом. Папа бы сразу что-нибудь придумал. Сказал бы, например, что до моря далеко и морской зверь так высоко в горы не заберется. Или что-нибудь еще. Когда папа рядом, совсем не страшно – не то что сейчас, в пустой темной комнате.

Миша закрывает глаза и пытается уснуть. Как учит мама, он представляет овечек – они одна за другой прыгают через ограду. Он считает их: раз, два, три, четыре… – и тут видит, что по ту сторону ограды плещется море, овечки падают туда и тонут.

Миша открывает глаза и садится в кровати.

– Мама! – тихо зовет он.

* * *

– Прозит! – говорит хозяин, чокаясь с Александром.

Прадед хозяина родился в Кёнигсберге и во время войны вместе с другими немцами отступил в Германию. Потому хозяин считает Россию своей исторической родиной и бесплатно поит русских туристов новогодней ночью. Тем более он знает – там-то уже наступил Новый год.

– Прозит! – отвечает Александр, перекатывая на языке терп кий вкус хозяйской настойки.

Лиза тоже опрокидывает стопку – ну, с наступающим! – и морщится: складочки разбегаются от переносицы к круглым серым глазам и раскрасневшимся щекам – получается очень мило.

– Это главное, что мы поняли за последние сто лет, – продолжает Александр. – Не будет не только вечного повторения, но и никакого конца света. Ни новых небес и новой земли, ни нового человека, ни конца истории – ничего не будет, только череда мотивов и их рекомбинация. Казалось, что вместе с Советским Союзом умерла последняя утопия, – а через десять-пятнадцать лет выяснилось, что исчезли не утопии, а возможность отметить их смерть как важное событие. Любой способ описать историю утратил смысл – в том числе подход к истории как к бессмыслице. Совсем недавно думали: если сказать «история не имеет смысла» – от этого-то смысл и появится. А ведь слова «не имеет смысла» ничем не лучше других слов! Все равно что сказать: история – Божья воля, или несчастный случай, вечное возвращение, заговор, предопределенность, да что угодно! Все это больше не работает. Можно повторять любые слова – все они потеряли смысл. На самом деле история просто есть.

Лиза кивает, хлопая ресницами.

– История просто есть, – повторяет она.

Просто есть, думает Александр. Вот и мы так же: просто есть. Можно сказать любую пошлость: соотечественники на чужбине, бывшие соотечественники на чужбине, бывшая соотечественница на моей новой родине… родственные души в новогоднем безвременье… да хоть просто встретились два – как их? – одиночества. Что угодно.

На самом деле мы просто есть: сидим за столом, ждем, пока в Германии наступит 2013 год, пьем хозяйскую настойку. Интересно, если бы моих предков выгнали из родного города, я бы тоже рад был встретить нынешних его жителей?

(перебивает)

Есть у меня приятель, калифорнийский вьетнамец. Успешный, социализированный раскованный красавец. Его отец был сайгонским генералом. В последний момент сбежал вместе с американцами от Хо Ши Мина. Настоящий военный.

Однажды на полном серьезе он сказал сыну:

– Я в твоем возрасте уже полком командовал!

Мне-то казалось, так только в советском кино говорят. Или советские родители, насмотревшиеся такого кино. Оказывается, сайгонские генералы тоже… Но и сын не растерялся. Ответил, что зато он к своему возрасту ни одного человека не убил. И очень этим доволен.

И вот однажды этот приятель решил съездить на родину. Поселился в отеле, взял рикшу. Назвал адрес, где когда-то жил с родителями. Приехал – стоит старый дом, в колониальном стиле, тот самый, который он помнит с детства. Там, конечно, уже давно живут другие люди.

Мой приятель вышел из коляски, посмотрел на этот дом – и зарыдал.

Рикша спросил его:

– Что случилось?

Тот объяснил, что здесь прошло его детство. Давно, еще до того, как он уехал из Вьетнама. А рикша ему и говорит:

– Наверное, такая у меня карма. Полгода назад я вез сюда очень старого француза. Так он тоже плакал и говорил, что здесь прошло его детство.

Потому что до того, как коммунисты выгнали сайгонцев в Америку, вьетнамцы выгнали французов во Францию.

Приятель угощал нас вьетнамским обедом в своем сан-францисском лофте. Рассказал эту историю. А потом спросил:

– Ну и как должна выглядеть историческая справедливость? Кому должен принадлежит дом по совести? Нынешним обитателям? Моей семье? Французским колонизаторам? Вьетнамским строителям?

Пройдет много лет, и Миша – тогда уже Михаил, а возможно, Михаэль, Майк или Мишель – будет вспоминать эту ночь.

Ему было шесть лет, он впервые поехал отдыхать вдвоем с мамой, без папы. Поехали в Германию – тоже впервые. Сначала на поезде из родного Днепропетровска в Киев, потом с вокзала на такси в аэропорт, потом на самолете, потом мама взяла напрокат машину, и они поехали в отель.

Первые два дня Мише было с мамой очень весело, а потом появился дядя Саша с дочкой Яной, вредной девочкой, плохо говорившей по-русски, и мама совсем забыла Мишу, ходила с этим Сашей под ручку – и каждый раз, видя их вместе, Миша думал о папе. Он смотрел на цветные огни гирлянд и вспоминал о подаренном калейдоскопе, а когда шел снег – о том, что все снежинки разные.

Новогодней ночью они отметили русский Новый год, мама отправила Мишу спать, сама пообещала скоро прийти, но все не шла, и Миша даже хотел заплакать, потому что был совсем один – без папы, без мамы, даже без дедушки, – но потом вспомнил, что у него есть мобильный, подарок дедушки Сережи, и, наверно, это тот самый крайний случай, когда можно позвонить, хотя он и знал, что звонить по телефону заграницей очень дорого.

Он влез в тапки, дошел до джинсов, сваленных на стуле, и достал из кармана мобильный. Всего два номера – мамы и бабушки, даже папы не было. Миша подумал, что, когда вернется, обязательно возьмет у папы номер.

Сделал бы он это раньше – позвонил бы папе сейчас. Папа бы его утешил, сказал бы что-нибудь смешное или что-нибудь умное. А мама… мама, наверно, будет ругаться, что он не спит. Миша хлюпает носом, за окном взрывается петарда, и он от испуга тычет пальцем в зеленую кнопку.

Так Миша и будет вспоминать эту ночь через много лет: пустой гостиничный номер, маленький мальчик с дешевой старомодной «нокией», снег за окном, яркие вспышки фейерверков – и кажется, что он совсем один во всем мире.

Он будет вспоминать… если только конца света не случится.

– Некоторые христиане верят, что Христа распинают ежечасно, – говорит Александр, – не раз в десять лет, как здесь, а каждое мгновение, каждый миг, пока длится время и существует вечность. Точно также мы можем сказать, что конца света не будет, но мир кончается все время, каждое мгновение гибнет и появляется уже новенький. Перманентный конец света, этакий непрерывный суицид.

Раздаются Jingle Bells, навязчивая рождественская трель. Лиза, смущаясь, лезет в сумочку, достает старый айфон, говорит: Аллё, ты почему не спишь?

Значит, мальчик не спит, думает Александр. Наверно, даже хорошо. Ведь если идти куда-то вдвоем – то к ней в номер, она ведь даже намекнула, что собиралась ехать с подругой, номер взяла большой, оказался чуть ли не двухкомнатный, сын, мол, спит отдельно.

Лет десять назад Александр бы с радостью, да. На Ингу похожа и вообще… челочка, губки, глаза эти распахнутые… точно бы не удержался. По молодости был большой ходок. После развода, в тоске и бессоннице, как-то ночью попытался сосчитать, сколько у него было, – сбился со счета и уснул. Несколько раз повторял – сподручней, чем овец считать, лучше любого снотворного.

Может, оно и неправильно, что всех не упомнишь, – но, с другой стороны, с каждой ведь была любовь. Маленькая, но любовь.

Еще пару лет назад он так думал, про любовь. А теперь почему-то вспомнил, как еще до Яниного рождения был с Ингой в Гоа и повстречал там Митю с молодой женой. Инга тогда была та еще оторва, вечно его дразнила, стала строить Мите глазки, потом убежала в ночь, к морю, Митя рванул за ней, и пока они там говорили о чем-то в полосе прибоя, он как раз все с Митиной женой успел… как же ее звали? Совсем вылетело из головы, да и вообще почему-то стыдно вспоминать.

Совсем немножко, но стыдно.

Нет, думает Александр, никуда я с этой Лизой не пойду. Еще по одной – и к себе. Там спит в своей кроватке Яна – маленький белокурый ангел. Небось, раскрылась, как всегда, раскинула руки, разметала волосы по всей подушке… укрою получше – и спать.

Хорошо, что Инга ее со мной отпустила.

Доченька моя. Моя Яна. Вырастет – будет говорить по-немец ки, прощай, русский язык. Станет небось называть своим отцом этого Клауса, будь он неладен.

Александр вздыхает.

– Миша никак не уснет, – говорит Лиза с виноватой улыбкой, – но мы ведь никуда не спешим, правда?

Большие серые глаза смотрят с надеждой. Александр пожимает плечами:

– Да я уже закончил, если честно. К тому же я все это выложил у себя на странице в Интернете. Называется «Крах коммунизма и существование истории» – там всё, что я рассказывал, только подробней.

– Я обязательно прочту, – говорит Лиза, – а вы скажите: как вы думаете, что же все-таки будет дальше? Я имею в виду – с Россией. С Путиным, с этими девочками, с Навальным, со всеми нами? Вам ведь отсюда должно быть видней, правда?

– Я же сказал, – грустно улыбается Александр, – будет то же самое. Всё как в первый раз – и ничего нового.

Миша открывает глаза. За окном – заснеженные склоны далеких гор, прозрачное до синевы альпийское небо. Если выйти на улицу – увидишь пряничные домики с нарисованными человечками в сказочных одеждах, высокие сугробы, следы ночных фейерверков. Увидишь, что наступил 2013 год, новый, ни на что не похожий год, такой же, как все другие, год новых любовей, рождений и смертей, причин и следствий, надежд и разочарований.

Но Миша уже не смотрит за окно – перед ним на прикроватной тумбочке лежат два запакованных в цветную бумагу подарка. Стараясь не разбудить маму, он тихонько разрывает обертку…

Конец света так и не случился.

2012 год прошел.

* * *

От волнения мальчик чуть высовывает язык, с усилием открывает книгу – непривычно большую, как у древних волшебников. Он уже умеет читать – не просто разбирать буквы и складывать слова, но читать по-настоящему, как взрослые! – но читать сейчас не будет, только посмотрит картинки.

Ох, никогда таких не видел! Краски яркие-яркие, кажется – фигуры стронутся с мест, побегут со страницы на страницу, перемешаются…

Что там, на картинках?

Диковинные звери – люди-кошки, люди-овцы – красивые и страшные.

Хрустальный корабль на изумрудных волнах, а дальше – чудесный город уходит под воду, а потом – город сияет огнями афиш, неоновый свет, зарницы реклам, а вот и часы, на них без пяти двенадцать – а может, без шести, без семи – так ли важно?

Город, объятый пламенем, город, подернутый дымкой, город, скрытый туманом, неразличимый, словно папиросная бумага намертво прилипла к странице… а вот два рыцаря у запертых ворот высокой башни.

Двери закрыты – и двери распахнуты.

Вот двое сомкнули объятья – а вот отвернулись: все те же… а может, другие?

А вот берег моря, где-то дымится вулкан, впереди – мужчина в смешном, причудливом наряде… что он здесь делает?

Страница шуршит за страницей, и запах бумаги, и краски, и все это – как обещанье.

Когда-нибудь мальчик прочтет эту книгу. Когда-нибудь – но не сегодня.

Он улыбается и перелистывает страницу.

iknigi.net

Читать книгу Калейдоскоп Даниэлы Стил : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Даниэла СтилКалейдоскоп

Danielle Steel KALEIDOSCOPE

Copyright © 1987 by Benitreto Productions, Ltd.

© Лепилин Г. Г., перевод на руський язык, 2009

© Издание на русаком языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Посвящаю эту книгу трем необыкновенным сестричкам: Саманте, Виктории и Ванессе, очаровательным маленьким дамам; их милой старшей сестре Беатрисе; их замечательным старшим братьям Тревору, Тодду и Ники и младшему братику Максу. Пусть каждого из вас судьба одарит благополучием, удачей, добрым сердцем, любящими людьми. Будьте всегда сильны духом, счастливы и неразлучны! Пусть каждый поворот калейдоскопа жизни приносит вам радость! Нам калейдоскоп подарил вас – дражайшие, бесценные создания. А вам он пусть дарит любовь, цветы… улыбки… Держитесь вместе, милые, поддерживайте друг друга, побольше смейтесь, старайтесь не растерять ту любовь, которую мы вам привили. В знак любви к вам и вашему папе, в знак тех чувств, которые мы питаем друг к другу и к вам, искренне

Д. С. 

Момент бытия, мерцающий миг, бриллиант в морских волнах, светящийся живой огонь, драгоценный луч, но вот, вдруг, поворот – и меркнет свет, и целый мир во мрак одет, будто в первый раз, а после – песни, рифмы вновь, опять любовь, опять мерцанье это – лучей рассвета и темноты; и, снова тень на свет сменив, так прихотлив и так неведом каждый шаг надежды в нас, так резко свет сменяет тьма, тоски и радости мерцанье, и вновь назавтра ожиданье превратится вдруг в лихой галоп… лишь незримый поворот руки – и вновь событий искр слепящий сноп… ведь наша жизнь – всегда большой калейдоскоп.

Перевод Татьяны Лепилиной

Часть IСОЛАНЖ
Глава 1

24 декабря 1943 года северо-западнее Неаполя шли проливные дожди. Сэм Уокер, съежившись в окопе, зябко кутался в плащ-палатку. До войны он не бывал в Европе. Но участие в военных действиях далеко не лучший способ знакомства с миром – Сэм повидал то, чего никогда не хотел бы видеть.

Он находился по эту сторону океана с ноября 1942 года: сражался в Северной Африке, принимал участие в операции «Факел» и считал, что хуже Африки, с ее страшной жарой и ослепляющими песчаными бурями, ничего нет, но теперь понимал, что ошибался. Руки у него так окоченели, что пальцы едва удерживали «бычок» – подарок, полученный на Рождество от друга. О том, чтобы его раскурить, вообще не могло быть и речи.

Ветер с гор пронизывал до костей; это была худшая из зим, так по крайней мере считали итальянцы, и Сэм вдруг затосковал по зною пустыни. На Сицилию он прибыл в июле в составе 45-го пехотного полка Пятой армии Кларка, а в октябре участвовал в битве за Неаполь. Потом был бой под Термоли. Последние же два месяца они ползком, по скалам и буеракам, пробирались к Риму, сражаясь с немцами за каждую пядь земли, и каждый пройденный дюйм обильно поливали своей кровью.

– Черт! – выругался Сэм, обнаружив, что промокла последняя спичка, да и «бычок» – единственный рождественский подарок – тоже отсырел.

Сэму было всего двадцать один год; когда японцы атаковали Перл-Харбор, он учился в Гарварде. Гарвард… При мысли об университете он бы рассмеялся, если бы не чувствовал такую смертельную усталость.

Гарвард… с его кипящей событиями жизнью, старинным комплексом зданий, заполненный ясными молодыми лицами, излучающими желание когда-нибудь завоевать мир. Если бы он только знал, что его ждет… Теперь трудно поверить, что он когда-то был частью всего этого.

Сэм немало потрудился, чтобы поступить в Гарвард. Для него, обычного городского паренька из Сомервилла, поступление в этот престижный университет было мечтой всей жизни.

Сестра над ним смеялась – единственным ее желанием было выйти замуж за кого-нибудь из одноклассников, причем их пригодность к супружеской жизни она нередко проверяла в постели. Эйлен была на три года старше Сэма и, когда он наконец поступил в Гарвард, уже успела выйти замуж и развестись. Родители их погибли в автокатастрофе, когда Сэму было пятнадцать, и мальчику пришлось жить с сестрой и ее восемнадцатилетним мужем.

Но долго он с ними не выдержал, впрочем, юный супруг тоже вскоре оставил Эйлен. С тех пор Сэм ее практически не видел.

Лишь на третий день после призыва он все-таки поехал попрощаться с сестрой. Эйлен работала в баре. Она сильно изменилась, обесцветила волосы, и Сэм едва узнал ее в полумраке. Вначале она смутилась, но в ее взгляде все равно горел тот самый алчный огонек, который Сэм так ненавидел. У Эйлен на уме были только кавалеры, и младший брат никогда ее особенно не интересовал.

– Ну что ж, удачи тебе…

Эйлен нервничала – ее ждали клиенты – и не знала, что еще сказать брату. Сэм же не решался поцеловать ее на прощание.

– …Сообщи, где ты находишься.

– Да, конечно… не беспокойся…

Прощаясь с ней, Сэм снова чувствовал себя двенадцатилетним мальчиком. Ему вспомнилось все, что он не любил в сестре. Впрочем, трудно было бы назвать то, что он в ней любил. Они всегда были очень разными, словно прибыли с разных планет.

Эйлен в детстве изводила брата россказнями о том, что он якобы был усыновлен, и он верил ей, пока в один прекрасный день мать ее не выпорола и с обычной для себя пьяной откровенностью не сообщила Сэму, что все это вранье. Эйлен врала всегда и по любому поводу и при каждом удобном случае сваливала на Сэма вину за свои проделки. Отец, как правило, верил именно ей.

Все его родственники казались Сэму чужими: и могучего сложения отец, всю жизнь проработавший на рыбацкой шхуне, и мать, злоупотреблявшая спиртным, и сестра, каждую ночь пропадавшая на гулянках. Порой, лежа в кровати, он мечтал о жизни в настоящей семье, где регулярно готовится горячая пища, стелют чистые простыни, ездят на пикники, где много детей и собак, а родители часто смеются. Сэм же не мог вспомнить, чтобы его родители когда-нибудь улыбались, смеялись или держались за руки, ему казалось, что они этого вообще никогда не делали.

Втайне он ненавидел их за ту нищенскую жизнь, которую они вели и на которую обрекли и его. Он желал гораздо большего. А они, в свою очередь, ненавидели его за честолюбие, ум, первые роли в школьных спектаклях и за нежелание жить той жизнью, что устраивала их. Однажды Сэм признался отцу, что хотел бы когда-нибудь поступить в Гарвард, в ответ тот посмотрел на него как на чужака. Таким он, впрочем, и был для них всех.

Наконец мечта Сэма сбылась – его приняли в Гарвард, да еще и дали стипендию – лучший в его жизни подарок… Наступил тот самый волшебный день, ради которого пришлось так много и так долго трудиться. И вдруг через три месяца все это кончилось.

Дождь хлестал по его окоченевшим рукам. Вдруг где-то рядом раздался незнакомый голос. Сэм обернулся.

– Может, огоньку?

Рядом стоял высокий голубоглазый светловолосый солдат. Ручейки дождя стекали по его впалым щекам. Казалось, что все они плакали в эту жуткую погоду.

– Ага, спасибо… – кивнул Сэм, улыбнулся, и на мгновение его глаза вспыхнули прежним светом. Когда-то, целую вечность назад, он был веселым юношей и мечтал стать душой театральной студии Гарварда.

– Рождество что надо, а?

Блондин в ответ тоже улыбнулся. Он выглядел старше Сэма, но и Сэм казался старше своих лет. После Северной Африки и итальянской кампании все они чувствовали себя стариками, а некоторые и внешне напоминали стариков.

– Артур Паттерсон, – чинно представился он.

Сэм рассмеялся. В этот момент порыв ветра заставил их обоих прижаться к стене окопа.

– Очаровательная страна Италия, как тебе кажется? Я всегда мечтал здесь побывать. Прекрасные возможности для отдыха!

Сэм огляделся, словно кругом были пляжи с бесчисленными красотками в купальных костюмах.

Паттерсон ухмыльнулся и спросил:

– Ты здесь давно?

– По-моему, добрую тысячу лет. Прошлое Рождество я отмечал в Северной Африке. Место – лучше не придумаешь. Нас туда пригласил Роммель.

С благодарностью воспользовавшись предложением Паттерсона, Сэм раскурил свой «бычок» и даже успел два раза хорошо затянуться, прежде чем обжег себе пальцы. Он бы поделился со своим новым другом, если бы оставшиеся полдюйма окурка не затушил дождь. Сэм виновато посмотрел на своего благодетеля:

– Кстати, меня зовут Сэм Уокер.

– Откуда ты?

Он хотел сказать «из Гарварда» – просто из тоски по старым временам, но это прозвучало бы глупо.

– Из Бостона.

– А я из Нью-Йорка…

Как будто теперь это имело какое-то значение. Ничто теперь не имело значения – это лишь названия несуществующих городов. Реальными же были Палермо, Сицилия, Салерно, Неаполь и Рим – их конечная цель, до которой надо еще добраться.

Артур Паттерсон поглядел по сторонам, щурясь от ветра и дождя:

– Перед всей этой заварухой я был юристом.

В любой другой момент Сэма бы это впечатлило, но теперь кто кем был на гражданке, значило так же мало, как и то, кто где раньше жил.

– А я хотел стать актером.

Он почти ни с кем не делился своей мечтой, уж во всяком случае не с родителями и не с сестрой. Даже те немногие друзья, кого он посвятил в свои планы, смеялись над ним. Учителя же считали, что при его способностях Сэму следует заниматься чем-то более стоящим. Никто не понимал, что значила для него актерская игра, что он чувствовал, когда ступал на сцену. Магическое движение души помогало ему перевоплощаться, забыть о ненавистных родителях, нелюбимой сестре и всех своих страхах и сомнениях.

Но, похоже, никто не мог его понять, даже в Гарварде. Выпускники университета не становились актерами – они были врачами, юристами, бизнесменами, президентами корпораций и фондов, послами…

Сэм мысленно рассмеялся. Он теперь тоже был чем-то вроде посла, только с ружьем в руке и постоянно примкнутым штыком, чтобы можно было вспарывать животы врагам. Именно это он не раз и делал на протяжении последнего года.

«Интересно, сколько человек убил Паттерсон?» – подумал он. Но такие вопросы было не принято задавать, надо просто жить со своими мыслями и воспоминаниями об искаженных лицах и вытаращенных глазах в тот момент, когда вытаскиваешь штык и вытираешь его о землю…

Он взглянул на Паттерсона и подумал: удастся ли им дожить до следующего Рождества?

– Почему тебе захотелось стать актером?

– Что?

Сэма удивил интерес во взгляде парня. Они присели на камень, выступавший из грязи. На дне их окопа вода стояла по щиколотку.

– А… ты об этом… Господи, да я не знаю… Мне просто было это интересно.

Но на самом деле все было сложнее, гораздо сложнее. Только на сцене он чувствовал себя человеком, был силен и уверен в себе. Но он не мог этого объяснить Паттерсону. Смешно делиться мечтами, сидя в рождественский сочельник в окопе.

– Я в Принстоне пел в хоре…

Разговор получался абсурдный. Сэм ухмыльнулся:

– Тебе не кажется, что мы психи? Говорим о хоре и театре, о Принстоне, сидя в этом чертовом окопе! Мы же можем не дожить до следующей недели, а я рассказываю тебе, что мечтал стать актером…

Ему вдруг захотелось расплакаться. Все это было жутко, но реально, так реально, что можно было попробовать на вкус, потрогать и понюхать. В течение года Сэм чувствовал лишь запах смерти, от которого его уже мутило. Всех их мутило, а генералы тем временем планировали штурм Рима.

Но кого волновал Рим, Неаполь или Палермо? За что они сражались? За свободу Бостона или Сан-Франциско? Там и так была свобода, люди ездили на работу, ходили в кино и на танцы и абсолютно не представляли себе того, что происходило здесь.

Сэм покачал головой и грустно посмотрел на высокого светловолосого ньюйоркца. Ему ужасно захотелось домой… все равно к кому… пусть даже к сестре, которая не написала ни строчки с тех пор, как он отбыл из Бостона. Сэм два раза посылал ей письма, а потом решил, что не стоит понапрасну тратить время.

Мысли о сестре всегда злили его: будучи ребенком, а потом подростком, он чувствовал себя с ней неловко, как, впрочем, и с матерью, и с флегматичным, неразговорчивым отцом. Он всегда был к ним равнодушен. Теперь же, заговорив с незнакомым парнем, который пел в хоре Принстонского университета, он сразу почувствовал к нему симпатию.

– Где ты учился?

Казалось, что Паттерсон отчаянно цепляется за прошлое, за воспоминания, словно надеясь таким образом вернуться туда. Однако Сэм слишком хорошо понимал, что от действительности, с ее холодным дождем и грязью окопа, никуда не деться. Он криво усмехнулся, мечтая о сигарете – настоящей, а не каком-то полудюймовом «бычке», и ответил:

– В Гарварде.

Там были настоящие сигареты, когда захочешь – «Лаки Страйк»! Воспоминание об этом ничуть не улучшило его настроения.

Паттерсон удивился:

– И ты собирался стать актером?

Сэм пожал плечами:

– Вообще-то я учился на филологическом, по специальности английская литература. И стал бы, наверное, школьным учителем и от силы руководителем драмкружка для сопляков.

– Ну, это не так плохо. Я посещал Школу святого Павла, у нас там была отличная театральная студия.

Сэм в изумлении уставился на него… Принстон, Школа святого Павла… Что тут делает этот парень? Что все они тут делают?.. Почему здесь бессмысленно гибнут хорошие американские ребята?

– Ты женат? – вдруг полюбопытствовал Сэм. Он и его собеседник явно были разными людьми, но в то же время у них было кое-что общее.

Артур покачал головой:

– Я был слишком занят карьерой – работал в юридической фирме в Нью-Йорке. Поступил туда, а через восемь месяцев меня призвали.

Ему было двадцать семь лет, и глаза у него были серьезные и печальные, у Сэма же – еще светилось в них мальчишеское озорство. Черноволосый, невысокий, широкоплечий Сэм, казалось, обладал энергией, которой не хватало Артуру. Тот вообще был более сдержан, осторожен, спокоен, что, возможно, объяснялось и его возрастом.

– У меня сестра живет в Бостоне, если ее еще не укокошил в баре какой-нибудь парень…

Им казалось важным поделиться чем-то личным, словно другой возможности могло не представиться, хотелось подружиться, оставить о себе память на случай, если придется погибнуть.

– …Мы с ней никогда не ладили. Я перед отправкой зашел к ней попрощаться, а она так мне ни разу и не написала. А у тебя как? Сестры, братья есть?

Артур впервые за все время улыбнулся:

– Я единственный ребенок, и мои родители были единственными детьми в своих семьях. Отец умер, когда я учился в университете, мама так больше и не вышла замуж. Судя по письмам, ей сейчас очень тяжело.

– Я думаю…

Сэм кивнул, пытаясь представить себе, как выглядит мать Артура: высокая худощавая седая женщина, родом, возможно, из Новой Англии.

– А мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать…

Он не сказал Артуру, что не особенно горевал об их потере, что не любил их, а они никогда его не понимали. Это было бы слишком сентиментально, да и не имело теперь значения.

– …Ты что-нибудь слышал о том, куда мы отсюда двинемся?..

Пора опять думать о войне, не имело смысла долго задерживаться в прошлом. Действительность была здесь, северо-восточнее Неаполя.

– …Я вчера что-то слышал о Кассино, это где-то в горах. Весело будет туда добираться: вместо дождя получим снег.

Сэм задумался: какие еще пытки припасли им генералы – нынешние хозяева их жизней?

– Сержант что-то говорил об Анцио, это местечко на побережье.

– Великолепно. – Сэм озлобленно ухмыльнулся. – Может, хоть поплавать удастся.

Артур Паттерсон улыбнулся. Ему нравился этот разговорчивый парень из Бостона. Чувствовалось, что за горечью его слов скрываются доброе сердце и острый ум. С ним по крайней мере можно было поговорить.

Война стала для Артура во многих отношениях трудным испытанием, если не жестоким ударом. Ребенком его баловали, в подростковом и юношеском возрасте чрезмерно опекали. Души в нем не чаявшая мать особенно усердно сдувала с него пылинки после смерти отца. Артур всегда жил в комфорте, никогда не испытывал неудобств, опасности, страха, свалившихся на него после прибытия в Европу. Стойкость Сэма его восхищала.

Сэм вытащил праздничный паек, который приберег для рождественской трапезы. Конфеты он уже раздал голодным местным детям. Теперь же открыл консервы и с кислой миной произнес:

– Хочешь рождественской индейки? Соус немного жирноват, но каштаны великолепны.

Он широким жестом предложил новому приятелю жестянку, и Артур рассмеялся. Ему пришелся по душе Сэм, нравилось в нем буквально все. Он инстинктивно чувствовал, что его новый друг обладает смелостью, которой ему самому не хватало. Артуру просто хотелось выжить, вернуться домой, в теплую постель, на чистые простыни, снова флиртовать с длинноногими блондинками – выпускницами лучших колледжей Восточного побережья.

– Спасибо, я уже поел.

– М-м-м… – выразительно причмокивал Сэм, словно уплетал по меньшей мере фазана. – Изысканная кухня, не так ли? Никогда не думал, что в Италии так хорошо готовят!

– В чем дело, Уокер?..

Мимо них по окопу пробирался сержант. Он остановился и уставился на парней. С Сэмом у него не было проблем, правда, иногда приходилось его сдерживать – из-за горячности он нередко понапрасну рисковал жизнью. С Паттерсоном была другая история: храбрости мало, зато образования чертовски много.

– …Ты что, заболел?

– Нет, сержант. Я просто говорил, что здесь классная жратва. Хотите печеньице прямо из духовки?

Сэм протянул полупустую банку.

– Кончай паясничать, Уокер, – буркнул сержант. – Тут тебе не вечеринка.

– Вот черт… Значит, я неправильно истолковал приглашение.

Ничуть не смутившись сердитого вида сержанта, Сэм рассмеялся и снова принялся за еду. Тот, отойдя на несколько шагов по хлюпающей грязи, обернулся:

– Завтра, джентльмены, мы отчаливаем из этого милого местечка, если позволит напряженный график ваших светских развлечений.

– Мы сделаем все возможное, сержант… приложим максимум усилий…

Невольно улыбнувшись, сержант проследовал дальше. Его восхищало умение Сэма не терять присутствия духа в самой безнадежной ситуации и заряжать своим оптимизмом других. Именно это было им теперь так необходимо. Он знал, что предстоят еще более трудные времена. Может, даже Уокеру будет не до смеха.

– Этот парень не дает мне спуску с тех пор, как я сюда попал, – пожаловался Артур.

– Это неотъемлемая частичка его обаяния, – пробормотал Сэм, шаря по карманам в поисках какого-нибудь случайно завалявшегося «бычка».

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, Артур протянул ему почти целую сигарету.

– Бог ты мой, старина, где ты это добыл?.. – Сэм давно не видел такого богатства. Артур прикурил и отдал сигарету ему. – Я перебиваюсь «бычками» с прошлой недели, когда нашел целую сигарету в кармане убитого немца.

Артур содрогнулся при этих словах, но в то же время понимал, что Сэм способен на подобное из-за бессердечия молодости и тех тяжелых условий, в которых он находился. Вообще этот паренек казался Артуру очень смелым и хладнокровным, если он мог спокойно рассказывать в окопе непристойные анекдоты или болтать о Гарварде.

Ночью они спали рядом, бок о бок. Утром дождь утих. В мелкой стычке их подразделению удалось захватить овчарню, где они провели следующую ночь, а двумя днями позже поступил приказ следовать в направлении реки Вольтурно. Это был трудный переход, стоивший им больше дюжины человек.

К тому времени Сэм и Артур стали неразлучными друзьями; Сэм буквально тащил Артура на себе, когда тот клялся, что не может больше идти. Сэм спас товарища, когда они попали под обстрел снайпера.

Наступление на Неттуно и Анцио провалилось, главная тяжесть прорыва немецкой обороны под Кассино легла на дивизию Сэма и Артура. В этом бою Артур был ранен. Услышав свист пролетевшей рядом пули и обернувшись, Сэм сначала подумал, что Артур убит: он лежал навзничь, с окровавленной грудью и остекленевшими глазами. Разорвав гимнастерку, Сэм понял, что пуля попала в руку. Он вынес друга с передовой и, передав медикам, оставался с ним, пока не убедился, что все в порядке. Потом вернулся и сражался до момента, пока не поступил приказ отступать.

* * *

Следующие четыре месяца были настоящим кошмаром. В общей сложности под Анцио погибло пятьдесят девять тысяч человек. В условиях непрерывных дождей американские войска продвигались на север, к Риму. Сэму и Артуру казалось, что они на собственной шкуре прочувствовали каждый дюйм раскисшей от грязи земли Италии.

Артур после ранения быстро вернулся в строй, и Сэм радовался, что друг снова рядом. За время, прошедшее с момента знакомства, их связали тесные узы, о которых ни тот ни другой не говорили, но которые оба явственно ощущали. Они не сомневались, что эта дружба выдержит испытание временем, что совместно пережитые события останутся в памяти навсегда. То, что они вместе пережили, значило гораздо больше, чем все, что было в их прошлой жизни и, как им теперь казалось, ожидало в дальнейшем.

– Ну, Паттерсон, поднимай свою задницу…

Они отдыхали в одной из долин южнее Рима в ходе форсированного наступления на войска Муссолини.

– Сержант говорит, что через полчаса мы тронемся дальше…

Паттерсон только застонал, но не пошевелился.

– Тебе, лентяю, даже под Кассино драться не пришлось.

Пока Артур поправлялся, шли тяжелейшие бои за Кассино, в результате которых город превратился в руины. Массированным артобстрелом был полностью разрушен огромный монастырь, стоявший на горе. С тех пор крупных боев не было – лишь стычки с итальянцами и немцами.

Однако с 14 мая вновь предпринимались большие усилия, на этот раз совместно с Восьмой армией, по форсированию рек Гарильяно и Рапидо, и все солдаты были измотаны. Артур выглядел так, словно готов был проспать всю неделю, если бы Сэм ему разрешил.

– Ну вставай, вставай!..

Сэм продолжал тормошить друга.

– Или ты ждешь приглашения от немцев?

Артур покосился на друга одним глазом, надеясь, что удастся еще хоть чуть-чуть подремать. Рана время от времени беспокоила его, и он уставал быстрее Сэма, что, впрочем, было понятно – Артуру, выросшему в тепличных условиях, не хватало закалки. Сэм же был просто неутомим, но Артур был склонен объяснять это его молодостью и лучшей физической формой.

– Кончай, Уокер… У тебя в голосе появляются сержантские нотки.

– Какие у вас проблемы, джентльмены?

Сержант всегда вырастал как из-под земли и, казалось, шестым чувством улавливал, когда речь шла о нем, тем более с использованием не самых лестных выражений. Как обычно, он бесшумно возник за спиной Сэма, и Артур с виноватым видом тут же вскочил на ноги.

– Опять отдыхаешь, Паттерсон?

Этому человеку ничем нельзя было угодить. Их марш длился много недель, но, как и Сэм, сержант, казалось, никогда не уставал.

– Война почти закончилась, так что смотри не проспи момент нашей победы.

Сэм ухмыльнулся, сварливый сержант неодобрительно уставился на него, но промолчал. Между ними существовал некий союз и царило взаимное уважение, чего совершенно не мог понять Артур. Он считал сержанта законченным прохвостом.

– А ты, Уокер, тоже собираешься почивать, как спящая красавица, или можно надеяться, что вы с приятелем соизволите к нам присоединиться?

– Мы постараемся, сержант… мы постараемся.

Сэм подобострастно улыбнулся. Сержант наконец оставил их в покое и заорал остальным:

– Ста-а-ановись!..

Через десять минут они снова шагали на север. Артуру казалось, что этому маршу не будет конца.

Но 4 июня, до крайности измученный, он вдруг осознал, что находится на площади Венеции в Риме, а визжащие от восторга итальянки забрасывают его цветами и целуют. Кругом царил страшный шум: смех, пение, ликующие возгласы, а Сэм, с недельной щетиной на лице, радостно кричал ему и всем, кто был рядом:

– Победа! Победа! Победа!

У Сэма в глазах стояли слезы, как и у женщин, которые его целовали: толстых, худых, старых, молодых, одетых во все черное, а порой в какие-то обноски, в кожаных и тряпичных туфлях, женщин, которые в другое время могли быть красивыми, но теперь не были таковыми из-за лишений, причиненных войной. Однако Сэму все они казались очаровательными.

Какая-то римлянка воткнула в ствол его карабина большой желтый цветок, и Сэм так долго и крепко ее обнимал, что Артур смущенно отвел глаза.

В тот вечер они ужинали в небольшом ресторанчике, куда странным образом набилось множество солдат и итальянок.

Этот праздник, необыкновенное чувство ликования и восторга, обилие пищи и песен стали достойной наградой за все пережитые мучения. Лишения, раны, страдания, холод как-то потускнели в памяти.

Римские пирушки продолжались три недели, после чего сержант велел Артуру и Сэму снова собираться в путь. Часть солдат оставалась в Риме, но они в эту группу не попали. Им предстояло в районе города Кутанс во Франции пополнить Первую армию генерала Брэдли.

Назначение не казалось таким уж плохим. Стояло начало лета; как в Италии, так и во Франции природа была красивой, воздух теплым, а женщины приветливыми.

Настроение портили только немногочисленные немецкие снайперы, терпеливо поджидающие свои жертвы в укромных местах. Однажды сержант спас жизнь Сэму, вовремя заметив такого стрелка, а спустя два дня уже благодаря Сэму весь взвод избежал вражеской засады. Но в целом продвижение было не слишком утомительным.

К середине августа отступление немецких войск приняло характер настоящего бегства. Американской армии предстояло, соединившись с французской дивизией генерала Леклерка, двинуться на Париж. Узнав об этом, Сэм не мог сдержать своего восторга:

– Париж! Артур… сукин ты сын! Я всегда хотел там побывать!

Глядя на сияющего Сэма, можно было подумать, что его пригласили пожить в отеле «Ритц» и посетить Оперу и «Фоли-Бержер».

– Не строй слишком радужных надежд, Уокер. Может, ты этого не замечаешь, но пока еще идет война. Мы можем не дожить до Парижа.

– Вот это я в тебе люблю, Артур. Ты всегда такой оптимист и весельчак…

Но сбить воодушевление Сэма было невозможно. Он не мог думать ни о чем другом, как только о Париже, о котором столько читал и так давно мечтал. В его представлении там было сосредоточено все самое лучшее в мире. Сэм ни о чем, кроме Парижа, не говорил, когда они шли через города и деревни, радостно встречавшие свободу после четырех лет жестокой оккупации. Мечта всей жизни полностью овладела им, даже прежние тяготы войны были забыты.

На протяжении следующих двух дней они почти без остановок продвигались к Шартру. Немцы методично отступали в направлении Парижа, словно бы вели их к цели. Артур не сомневался, что город будет превращен в руины.

– Знаешь, Уокер, ты, по-моему, спятил. Совершенно спятил. Можно подумать, что ты отправился на экскурсию.

Артур с изумлением взирал, как его друг убивает немцев и при этом не переставая твердит про Париж. От радостного волнения Сэм забывал даже о своей привычке вечно шарить по карманам в поисках сигарет.

Ранним утром 25 августа мечта Сэма наконец-то сбылась. Париж встречал их странной тишиной, пустынными улицами и любопытными взглядами горожан, прильнувших к окнам.

Это было совсем не похоже на победное вступление в Рим. Здесь люди были испуганны, осторожны, не торопились покидать свои жилища и убежища. Лишь постепенно парижане стали появляться на улицах, и, конечно же, не обошлось без радостных приветствий, объятий и слез.

В полтретьего дня генерал фон Хольтитц капитулировал, таким образом, Париж был официально освобожден союзниками. 29 августа на Елисейских полях состоялся парад победителей, и Сэм, шагая в шеренге своих товарищей, не скрывал слез. От сознания, что они столько прошли, столько испытали, что освободили Париж – город его мечты, у Сэма захватывало дух.

Парижане восторженно приветствовали победителей, выстроившись вдоль тротуаров, а войска торжественным маршем проходили от Триумфальной арки к собору Парижской Богоматери, чтобы принять участие в благодарственной литургии. Сэм тоже был исполнен благодарности за то, что остался жив, удостоился счастья прийти в этот необыкновенный город и принести свободу его жителям.

После торжественной мессы, которая тронула Артура и Сэма до глубины души, они вышли из собора и медленно пошли по рю д'Арколь. До вечера у них была увольнительная, но Сэм даже не задумывался, чем бы себя занять, ему просто хотелось упиваться воздухом Парижа, его архитектурой и улыбаться прохожим.

Они зашли в маленькое бистро, чтобы выпить кофе. Жена владельца подала друзьям по чашечке горячего цикориевого напитка, который все здесь пили, тарелочку дешевого печенья и вдобавок каждого расцеловала в обе щеки. Когда настало время уходить, она не хотела брать с них денег, несмотря ни на какие уговоры. Артур немного говорил по-французски, Сэм же только жестами выразил благодарность и поцеловал радушную парижанку. Американцы хорошо знали, как напряженно в городе с продуктами и каким ценным подарком является скромная тарелочка печенья.

Сэма взволновало посещение бистро. «Может, война – это в конце концов не так уж плохо? – подумал он. – Может, стоило в ней участвовать?» Ему было двадцать два года, и он чувствовал себя так, словно покорил весь мир или по крайней мере его важнейшую часть.

Артур улыбался, глядя на воодушевленного друга. Ему самому почему-то больше нравился Рим. Возможно, из-за того, что до войны он уже успел в нем побывать. Рим стал для Артура чем-то особым, с ним были связаны дорогие сердцу воспоминания, а Париж для Сэма являлся воплощением его юношеской мечты.

– Мне даже не хочется возвращаться в Штаты, представляешь, Паттерсон? Глупо звучит, а?

Говоря это, Сэм обратил внимание на молодую женщину, которая шла впереди, и уже не слушал ответ Артура. Ее огненно-рыжие волосы были собраны на затылке в узел, темно-синее креповое платье от старости местами лоснилось, но подчеркивало все достоинства ее фигуры.

Своей гордой осанкой она словно говорила: «Мне некого и не за что благодарить, я пережила немецкую оккупацию и никому ничем не обязана, даже американцам и другим союзникам, освободившим Париж».

Сэм не мог оторвать глаз от ее стройных ног и покачивающихся бедер. Разговор с Артуром прервался.

– …тебе не кажется? – спросил Артур.

– А? Что?

Сэм не мог сосредоточиться на словах друга. Все его внимание обратилось на рыжие волосы, грациозную фигуру и гордую походку. Незнакомка остановилась на углу, потом пересекла мост через Сену и повернула на набережную Монтебелло. Сэм следовал за ней, словно привязанный невидимой нитью.

– Куда ты идешь?

– Еще не знаю.

Он был напряжен, словно охотник, идущий по следу, и боялся хотя бы на мгновение выпустить рыжеволосую француженку из поля зрения.

– Что ты делаешь?

– А?..

Сэм посмотрел на товарища отсутствующим взглядом и ускорил шаг. И тут Артур тоже заметил ее. Он посмотрел на нее как раз в тот момент, когда девушка обернулась к ним, словно вдруг почувствовала их за своей спиной.

iknigi.net

Читать онлайн электронную книгу Калейдоскоп. Научно-фантастические повести и рассказы - Рэй Бредбери. КАЛЕЙДОСКОП бесплатно и без регистрации!

Ракету тряхнуло, и она разверзлась, точно бок ей вспорол гигантский консервный нож. Люди, выброшенные наружу, бились в пустоте десятком серебристых рыбешек. Их разметало в море тьмы, а корабль, разбитый вдребезги, продолжал свой путь — миллион осколков, стая метеоритов, устремившаяся на поиски безвозвратно потерянного Солнца.

— Баркли, где ты, Баркли?

Голоса перекликались как дети, что заблудились в холодную зимнюю ночь.

— Вуд! Вуд!

— Капитан!

— Холлис, Холлис, это я, Стоун!

— Стоун, это я, Холлис! Где ты?

— Не знаю. Откуда мне знать? Где верх, где низ? Я падаю. Боже милостивый, я падаю!

Они падали. Падали, словно камешки в колодец. Словно их разметало одним мощным броском. Они были уже не люди, только голоса — очень разные голоса, бестелесные, трепетные, полные ужаса или покорности.

— Мы разлетаемся в разные стороны.

Да, правда. Холлис, летя кувырком в пустоте, понял — это правда. Понял и как-то отупело смирился. Они расстаются, у каждого своя дорога, и ничто уже не соединит их вновь. Все они в герметичных скафандрах, бледные лица закрыты прозрачными шлемами, но никто не успел нацепить энергоприбор. С энергоприбором за плечами каждый стал бы в пространстве маленькой спасательной шлюпкой, тогда можно бы спастись самому и причти на помощь другим, собраться всем вместе, отыскать друг друга; они стали бы человеческим островком и что-нибудь придумали бы. А так они просто метеориты, и каждый бессмысленно несется навстречу своей неотвратимой судьбе. Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ ужаса и всех сковало оцепенелое спокойствие. Пустота — огромный мрачный ткацкий станок — принялась ткать странные нити, голоси сходились, расходились, перекрещивались, определялся четкий узор.

— Холлис, я Стоун. Сколько времени мы сможем переговариваться по радио?

— Смотря с какой скоростью ты летишь в свою сторону, а я — в свою.

— Думаю, еще с час.

— Да, пожалуй, — бесстрастно, отрешенно отозвался Холлис.

— А что произошло? — спросил он минуту спустя.

— Наша ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.

— Ты в какую сторону летишь?

— Похоже, врежусь в Луну.

— А я в Землю. Возвращаюсь к матушке-Земле со скоростью десять тысяч миль в час. Сгорю, как спичка.

Холлис подумал об этом с поразительной отрешенностью. Будто отделился от собственного тела и смотрел, как оно падает, падает в пустоте, смотрел равнодушно, со стороны, как когда-то, в незапамятные времена, зимой, — на первые падающие снежинки.

Остальные молчали и думали о том, что с ними случилось, и падали, падали, и ничего не могли изменить. Даже капитан притих, ибо не знал такой команды, такого плана действий, что могли бы исправить случившееся.

— Ох, как далеко падать! Как далеко падать, далеко, далеко, — раздался чей-то голос. — Я не хочу умирать, не хочу умирать, как далеко падать…

— Кто это?

— Не знаю.

— Наверно, Стимсон. Стимсон, ты?

— Далеко, далеко, не хочу я так. Ох, господи, не хочу я так!

— Стимсон, это я, Холлис. Стимсон, ты меня слышишь? Молчание, они падают поодиночке, кто куда.

— Стимсон!

— Да? — наконец-то отозвался.

— Не расстраивайся, Стимсон. Все мы одинаково влипли.

— Не нравится мне тут. Я хочу отсюда выбраться.

— Может, нас еще найдут.

— Пускай меня найдут, пускай найдут, — сказал Стимсон. — Неправда, не верю, не могло такое случиться.

— Ну да, это просто дурной сон, — вставил кто-то.

— Заткнись! — сказал Холлис.

— Поди сюда и заткни мне глотку, — предложил тот же голос. Это был Эплгейт. Он засмеялся — даже весело, как ни в чем не бывало: — Поди-ка заткни мне глотку!

И Холлис впервые ощутил, как невообразимо он бессилен. Слепая ярость переполняла его, больше всего на свете хотелось добраться до Эплгейта. Многие годы мечтал до него добраться, и вот слишком поздно. Теперь Эплгейт — лишь голос в шлемофоне.

Падаешь, падаешь, падаешь…

И вдруг, словно только теперь им открылся весь ужас случившегося, двое из уносящихся в пространство разразились отчаянным воплем. Как в кошмаре, Холлис увидел: один проплывает совсем рядом и вопит, вопит…

— Перестань!

Казалось, до кричащего можно дотянуться рукой, он исходил безумным, нечеловеческим криком. Никогда он не перестанет. Этот вопль будет доноситься за миллионы миль, сколько достигают радиоволны, и всем вымотает душу, и они не смогут переговариваться между собой.

Холлис протянул руки. Так будет лучше. Еще одно усилие — и он коснулся кричащего. Ухватил за щиколотку, подтянулся, вот они уже лицом к лицу. Тот вопит, цепляется за него бессмысленно и дико, точно утопающий. Безумный вопль заполняет Вселенную.

«Так ли, эдак ли, — думает Холлис — Все равно его убьет Луна, либо Земля, либо метеориты, так почему бы не сейчас?»

Он обрушил железный кулак на прозрачный шлем безумного. Вопль оборвался. Холлис отталкивается от трупа — и тот, кружась, улетает прочь и падает.

И Холлис падает, падает в пустоту, и остальные тоже уносятся в долгом вихре нескончаемого, безмолвного падения.

— Холлис, ты еще жив?

Холлис не откликается, но лицо ему обдает жаром.

— Это опять я, Эплгейт.

— Слышу.

— Давай поговорим. Все равно делать нечего.

Его перебивает капитан:

— Довольно болтать. Надо подумать, как быть дальше.

— А может, вы заткнетесь, капитан? — спрашивает Эплгейт.

— Что-о?

— Вы отлично меня слышали, капитан. Не стращайте меня своим чином и званием, вы теперь от меня за десять тысяч миль, и нечего комедию ломать. Как выражается Стимсон, нам далеко падать.

— Послушайте, Эплгейт!

— Отвяжись ты. Я поднимаю бунт. Мне терять нечего, черт возьми. Корабль у тебя был никудышный, и капитан ты был никудышный, и желаю тебе врезаться в Луну и сломать себе шею.

— Приказываю вам замолчать!

— Валяй приказывай. — За десять тысяч миль Эплгейт усмехнулся. Капитан молчал. — О чем, бишь, мы толковали, Холлис? — продолжал Эплгейт. — А, да, вспомнил. Тебя я тоже ненавижу. Да ты и сам это знаешь. Давным-давно знаешь.

Холлис беспомощно сжал кулаки.

— Сейчас я тебе кое-что расскажу. Можешь радоваться. Это я тебя провалил, когда ты пять лет назад добивался места в Ракетной компании.

Рядом сверкнул метеорит. Холлис опустил глаза — кисть левой руки срезало, как ножом. Хлещет кровь. Из скафандра мигом улетучился воздух. Но, задержав дыхание, он правой рукой затянул застежку у локтя левой, перехватил рукав и восстановил герметичность. Все случилось мгновенно, он и удивиться не успел. Его уже ничто не могло удивить. Течь остановлена, скафандр тотчас опять наполнился воздухом. Холлис перетянул рукав еще туже, как жгутом, и кровь, только что хлеставшая, точно из шланга, остановилась.

За эти страшные секунды с губ его не сорвалось ни звука. А остальные все время переговаривались. Один — Леспир — болтал без умолку: у него, мол, на Марсе жена, а на Венере другая, и еще на Юпитере жена, и денег куры не клюют, и здорово он на своем веку повеселился — пил, играл, жил в свое удовольствие. Они падали, а он все трещал и трещал языком. Падал навстречу смерти и предавался воспоминаниям о прошлых счастливых днях.

Так странно все. Пустота, тысячи миль пустоты, а в самой сердцевине ее трепещут голоса. Никого не видно ни души, только радиоволны дрожат, колеблются, пытаясь взволновать и людей.

— Злишься, Холлис?

— Нет.

И правда, он не злился. Им опять овладело равнодушие, он был точно бесчувственный камень, нескончаемо падающий в ничто.

Ты всю жизнь старался выдвинуться, Холлис. И не понимал, почему тебе вечно не везет. А это я внес тебя в черный список, перед тем как меня самого вышвырнули за дверь.

— Это все равно, — сказал Холлис.

Ему и правда было все равно. Все это позади. Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, — все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть — вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное, — как пленка уже сгорела дотла и экран погас.

Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном — ему еще хотелось жить и жить Неужто перед смертью со всеми так — умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка — вздохнуть не успел, а уже все кончено? Неужто всем она кажется такой немыслимо краткой — или только ем» здесь, в пустоте, когда считанные часы остались на то. чтобы все продумать и осмыслить?

А Леспир знай болтал свое:

— Что ж, я пожил на славу: на Марсе жена, и на Венере жена, и на Юпитере. И у всех- у них были деньги и все уж так меня ублажали. Пил я сколько хотел, а один раз проиграл в карты двадцать тысяч долларов

«А сейчас ты влип, — думал Холлис — Вот у меня ничего этого не было. Пока я был жив, я тебе завидовал, Леспир Пока у меня было что-то впереди, я завидовал твоим любовным похождениям и веселому житью. Женщины меня пугали, и я сбежал в космос, но все время думал о жен шинах и завидовал, что у тебя их много, и денег много и живешь ты бесшабашно и весело А сейчас все кончено и мы падаем, и я больше не завидую, ведь и для тебя сейчас все кончено, будто ничего и не было»

Холлис вытянул шею и закричал в микрофон:

— Все кончено. Леспир!

Молчание.

— Будто ничего и не было, Леспир!

— Кто это? — дрогнувшим голосом спросил Леспир.

— Это я, Холлис.

Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло — умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь он хотел сделать больно другому. Эплгейт и пустота — оба жестоко ранили его.

— Ты влип, как все мы, Леспир. Все кончено. Как будто никакой жизни и не было, верно?

— Неправда.

— Когда все кончено, это все равно, как если б ничего и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас, сию минуту — вот что важно. А сейчас тебе разве лучше, чем мне? Лучше, а?

— Да, лучше.

— Чем это?

— А вот тем! Мне есть что вспомнить! — сердито крикнул издалека Леспир, обеими руками цепляясь за милые сердцу воспоминания

И он был прав. Холлиса точно ледяной водой окатило, и он понял: Леспир прав. Воспоминания и мечты — совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспир добился и о чем теперь вспоминает Да, так. Мысль эта терзала Холлиса неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.

— Ну а сейчас, сейчас что тебе от этого за радость? — крикнул он Леспиру. — Если что прошло и кончено, какая от этого радость? Тебе сейчас не лучше, чем мне.

— Я помираю спокойно, — отозвался Леспир. — Был и на моей улице праздник Я не стал перед смертью подлецом, как ты.

— Подлецом? — повторил Холлис, будто пробуя это слово на вкус.

Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого и низкого, копилось впрок для такого вот часа. «Подлец» — он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слезы навернулись на глаза, покатились по щекам. Наверно, кто-то услыхал, как у него захватило дух.

— Не расстраивайся, Холлис.

Конечно, это просто смешно. Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел, так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.

— Я понимаю, каково тебе, Холлис, — слабо донесся голос Леспира, теперь их разделяло уже двадцать тысяч миль, — Я на тебя не в обиде.

«Но разве мы с Леспиром не равны? — спрашивал себя Холлис — Здесь, сейчас — разве у нас не одна судьба? Что прошло, то кончено раз и навсегда — и какая от него радость? Так и так помирать». Но он и сам понимал, что рассуждения эти пустопорожние, будто стараешься определить, в чем разница между живым человеком и покойником — В одном есть какая-то искра, что-то таинственное, неуловимое, а в другом — нет.

Вот и Леспир не такой, как он: Леспир жил полной жизнью — и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы все равно что мертвый. Они шли к смерти разными дорогами — и если смерть не для всех одинакова, то, надо думать, его смерть и смерть Леспира будут совсем разные, точно день и ночь. Видно, умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти?

А через секунду ему срезало правую ступню. Он чуть не расхохотался. Из скафандра опять вышел весь воздух. Холлис быстро наклонился — хлестала кровь, метеорит оторвал ногу и костюм по щиколотку Да, забавная это штука — смерть в межпланетном пространстве. Она рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник. Холлис туго завернул клапан у колена, от боли кружилась голова, он силился не потерять сознание; наконец-то клапан завернут до отказа, кровь остановилась, воздух опять наполнил скафандр; и он выпрямился и снова падает, падает ему только это и остается — падать.

— Эй, Холлис!

Холлис сонно кивнул, он уже устал ждать.

— Это опять я, Эплгейт, — сказал тот же голос.

— Ну?

— Я тут поразмыслил. Послушал, что ты говоришь. Нехорошо все это. Мы становимся скверные. Скверно так помирать. Срываешь зло на других Ты меня слушаешь, Холлис?

— Да.

— Я соврал тебе раньше. Соврал. Ничего я тебя не проваливал. Сам не знаю, почему я это ляпнул. Наверно, чтоб тебе досадить. Что-то в тебе есть такое, всегда хотелось тебе досадить. Мы ведь всегда не ладили. Наверно, это я так быстро старею, вот и спешу покаяться. Слушал я, как подло ты говорил с Леспиром, и стыдно мне, что ли, стало. В общем, неважно, только ты знай, я тоже валял дурака. Все, что я раньше наболтал, сплошное вранье. И катись к чертям.

Холлис почувствовал, что сердце его снова забилось. Кажется, долгих пять минут оно не билось вовсе, а сейчас опять кровь побежала по жилам. Первое потрясение миновало, а теперь откатывались и волны гнева, ужаса, одиночества. Будто вышел поутру из-под холодного душа, готовый позавтракать и начать новый день.

— Спасибо, Эплгейт.

— Не стоит благодарности. Не вешай носа, сукин ты сын!

— Эй! — голос Стоуна.

— Это ты?! — на всю Вселенную заорал Холлис.

Стоун — один из всех — настоящий друг!

— Меня занесло в метеоритный рой, тут куча мелких астероидов.

— Что за метеориты?

— Думаю, группа Мирмидонян, они проходят мимо Марса к Земле раз в пять лет. Я угодил в самую середку. Похоже на большущий калейдоскоп. Металлические осколки всех цветов, самой разной формы и величины. Ох, и красота же!

Молчание. Потом опять голос Стоуна;

— Лечу с ними. Они меня утащили. Ах, черт меня подери!

Он засмеялся.

Холлис напрягал зрение, но так ничего и не увидел. Только огромные алмазы, и сапфиры, и изумрудные туманы, и чернильный бархат пустоты, и среди хрустальных искр слышится голос бога. Как странно, поразительно представить себе: вот Стоун летит с метеоритным роем прочь, за орбиту Марса, летит годами, и каждые пять лет возвращается к Земле, мелькнет на земном небосклоне и вновь исчезнет, и так сотни и миллионы лет. Без конца, и во веки веков Стоун и рой Мирмидонян будут лететь, образуя все новые и новые узоры, точно пестрые стеклышки в калейдоскопе, которым любовался мальчонкой, глядя на солнце, опять и опять встряхивая картонную трубку.

— До скорого, Холлис, — чуть слышно донесся голос Стоуна. — До скорого!

— Счастливо! — за тридцать тысяч миль крикнул Холлис.

— Не смеши, — сказал Стоун и исчез.

Звезды сомкнулись вокруг.

Теперь все голоса угасали, каждый уносился все дальше по своей кривой — одни к Марсу, другие за пределы Солнечной системы. А он, Холлис… Он поглядел себе под ноги. Из всех только он один возвращался на Землю.

— До скорого!

— Не расстраивайся!

— До скорого, Холлис, — голос Эплгейта

Еще и еще прощанья. Короткие, без лишних слов. И вот огромный мозг, не замкнутый больше в единстве, распадается на части. Все они так слаженно, с таким блеском работали, пока их объединяла черепная коробка пронизывающей пространство ракеты, а теперь один за другим они умирают; разрушается смысл их общего бытия. И, как живое существо погибает, едва выйдет из строя мозг, так теперь погибал самый дух корабля, и долгие дни, прожитые бок о бок, и все, что люди значили друг для друга. Эплгейт теперь всего лишь оторванный от тела палец, уже незачем его презирать, противиться ему. Мозг взорвался — и бессмысленные, бесполезные обломки разлетелись во все стороны. Голоса замирали, и вот пустота нема Холлис один, он падает

Каждый остался один Голоса их сгинули, как будто бог обронил несколько слов, и недолгое эхо дрогнуло и затерялось в звездной бездне Вот капитан уносится к Луне; вот Стоун среди роя метеоритов; а там Стимсон а там Эплгейт улетает к Плутону; и Смит, Тернер. Андервуд и все остальные — стеклышки калейдоскопа, они так долго складывались в переменчивый мыслящий узор, а теперь их раскидало всех врозь, поодиночке

«А я? — думал Холлис. — Что мне делать? Как чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость, она столько лет во мне копилась, а я и не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один — что можно сделать хорошего когда ты совсем один? Ничего не сделаешь А завтра вечером я врежусь в земную атмосферу

И сгорю — подумал он. — и развеюсь прахом над всеми материками. Вот и польза от меня Самая малость а все-таки прах есть прах и он соединится с Землей»

Он падал стремительно, точно пуля, точно камешек, точно гирька, спокойный теперь, совсем спокойный, не ощущая ни печали, ни радости — ничего; только одного ему хотелось: сделать что-нибудь хорошее теперь, когда все кончено, сделать хоть что-то хорошее и знать я это сделал…

«Когда я врежусь в воздух, я вспыхну, как метеор».

— Хотел бы я знать, — сказал он вслух, — увидит меня кто-нибудь?

Маленький мальчик на проселочной дороге поднял голову и закричал.

— Мама, смотри, смотри! Падучая звезда!

Ослепительно яркая звезда прочертила небо и канула в сумерки над Иллинойсом.

— Загадай желание — сказала мать. — Загадай скорей желание!

Перевод с английского Норы Галь.

librebook.me