Книга Врата Анубиса читать онлайн. Книга анубиса


Читать онлайн книгу «Анубис» бесплатно — Страница 1

Вольфганг Хольбайн

«Анубис»

Профессор Могенс Ван Андт ненавидел свою профессию. Так было не всегда. Были времена — объективно минуло всего лишь несколько лет, но по ощущению Могенса вечность назад, — когда он ее любил. В глубине души эта любовь все еще теплилась. Строго говоря, сказать, чтобы он ненавидел свою профессию, было бы неправильно. Он ненавидел то, чем вынужден был заниматься.

Могенс Ван Андт был по происхождению бельгийцем, точнее, фламандцем, о чем свидетельствовало уже его имя. Однако по воспитанию и образу жизни он являлся до мозга костей американцем. Так что не удивительно, что он с завидной легкостью занялся новым видом деятельности, а раз занявшись, исполнял ее с педантичной точностью, если не сказать с одержимостью. Все, кто знали его в юности, пророчили ему большое будущее, его учителя были им чрезвычайно довольны, и если бы дело пошло по предсказаниям его университетских профессоров, то самое позднее через пять лет после защиты докторской диссертации он вернулся бы на факультет равноправным коллегой, а его имя, возможно, уже сейчас значилось бы не в одном учебнике или украшало бесчисленные научные статьи в специальных изданиях и другие подобные публикации.

Но судьба распорядилась иначе.

Единственное, где красовались его имя и регалии, были визитные карточки в потрепанном бумажнике, оставшиеся от тех, лучших, времен, да замызганная табличка на двери крохотного, без окон, кабинета в подвале университета Томпсона; университета, о котором никто никогда не слышал, расположенного в городке, о котором никто, живущий в радиусе более пятидесяти миль, не ведал. Бывали дни, когда Могенс совершенно серьезно подозревал, что далеко не все обитатели Томпсона знали, как именуется их город. Не говоря уж о студентах так называемого университета.

Дрова в камине, которые, как ему казалось, он только что подложил, снова прогорели. Ван Андт поднялся, прошел к небольшой плетеной корзине возле камина и подбросил в желтый огонь новые поленья. Поднявшийся столб искр заставил Могенса прямо на корточках отползти на пару шагов и рассыпался перед ним на усеянном прожженными дырочками, но тщательно натертом полу. Профессор встал, отступил еще на шаг и бросил взгляд на старинные напольные часы возле двери. Начало седьмого. Его гость запаздывал.

В принципе, это роли не играло. Ван Андт ничего особого не планировал на вечер. В Томпсоне это было совершенно невозможно. Жалкое захолустье с тремя тысячами жителей и не могло предложить достойных мест времяпрепровождения. Разумеется, здесь имелся обязательный салун, который как по внешнему виду, так и по собиравшейся там публике определенно представлял собой реликт прошлого века. Но профессор, во-первых, чувствовал отвращение к алкоголю, а во-вторых, слыл в городе чудаком и нелюдимом — две его особенности, которые не способствовали посещению заведения, облюбованного в основном простыми рабочими и грубым крестьянским людом. Помимо салуна, в городе находились закусочная с молочным баром и кинотеатр, в котором по выходным крутили голливудские ленты полугодовой давности. Однако два последних стали местом сборищ местной молодежи, так что и то, и другое также не принимались профессором в расчет. Ну и напоследок, здесь было известного рода заведение с красными фонарями и маленькими укромными кабинетами, которые при ближайшем рассмотрении не казались такими уж укромными, к тому же определенно куда меньшими, чем они должны бы быть. А кроме прочего, его дамский персонал и приближенно не соответствовал запросам Могенса, так что он предпочитал раз в месяц отправляться за сотню миль в окружной центр, чтобы посетить тамошний пандан[1] того же толка. Короче говоря, жизнь профессора Могенса Ван Андта двигалась по накатанным, если не сказать унылым, рельсам. Телеграмма, полученная им два дня назад, явилась самым волнующим за многие месяцы событием, нарушившим однообразие его буден.

В дверь постучали. Могенс поймал себя на том, что слишком поспешно отпрянул и поднялся от камина. Сердце его учащенно билось, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы с неподобающей торопливостью не подскочить к двери и не распахнуть ее рывком, будто он не солидный профессор, а десятилетний мальчишка, которому рождественским утром не терпится выскочить в залу, посмотреть, что там положил для него Санта Клаус на каминную полку. Но с Рождества минули недели, и сам Могенс был далеко не десятилетним — ближе к сорока, чем к тридцати. Кроме того, он считал не слишком достойным показать своему гостю, как его заинтересовало «деловое предложение», о котором шла речь в телеграмме. Так что он не только изо всех сил призвал себя к спокойствию, но и помедлил лишних четыре-пять секунд, прежде чем нажать на дверную ручку.

Могенсу нелегко далось скрыть свое разочарование. За дверью стоял не незнакомец, а мисс Пройслер, его квартирная хозяйка, — «зовите меня просто Бетти, как все», — сказала она в первый же вечер его переезда, но Могенс ни разу не позволил себе этого, даже в мыслях ни разу, — и вместо тщательно продуманной фразы, которую Могенс заготовил для встречи своего гостя, у него вырвалось лишь разочарованное:

— О!

Мисс Пройслер вскинула правую руку, которой она только что намеревалась постучать в дверь, и погрозила ему пальцем. Потом протиснулась — как обычно, не спрашивая разрешения, — в его комнату.

— О? — вопросила она. — Это что, новая мода приветствовать хорошего друга, мой дорогой профессор?

Могенс предпочел вообще ничего не ответить на этот провокационный вопрос. Ему и так стоило немалых усилий претерпевать назойливость мисс Пройслер, которую она, по всей очевидности, считала за подобающее выражение расположения к нему. Но сегодня выносить это было особенно трудно.

— Разумеется, нет, — чересчур запальчиво и несколько неуклюже ответил он. — Просто…

— …просто вы ждали не меня, знаю, — перебила его мисс Пройслер, поворачиваясь к нему и при этом — что не ускользнуло от Могенса — окидывая быстрым оценивающим взглядом комнату.

Мисс Пройслер была чистюлей и аккуратисткой, каких Могенс еще не встречал в своей жизни, притом что сам он порядок ценил превыше всего. Сегодня критический взгляд хозяйки пансиона не обнаружил ни пылинки, которая заставила бы ее неодобрительно сдвинуть брови. Последние полтора часа Могенс посвятил тому, чтобы убрать комнату и отполировать до блеска обветшалую обстановку — насколько это позволяла не менее полувековой давности, видавшая виды мебель, которой было обставлено его пристанище.

— Вы ждете гостей, мой дорогой профессор? — продолжила через пару секунд свой монолог мисс Пройслер, так и не дождавшись ответа.

— Да, — буркнул Могенс. — Неожиданно дал о себе знать бывший коллега. Я, разумеется, предупредил бы вас, но известие пришло действительно внезапно. Мне не хотелось беспокоить вас по мелочам. У вас столько дел!

Обычно такой ссылки на ее работу — по отношению к мисс Пройслер это означало не что иное, как содержать пансион с одним жильцом на длительный срок и двумя другими, а также и прочие комнаты, большую часть времени простаивающие пустыми, и при этом устраивать непрерывную охоту на каждую пылинку и крошку сора, имевшие непростительное легкомыслие вторгнуться в ее приют — было совершенно достаточно, чтобы вернуть ей милостивое расположение духа. Сегодня нет. Напротив, она вдруг слегка рассердилась, потом ее взгляд на какое-то мгновение оторвался от его лица и скользнул по телеграмме, хоть и вскрытой, но лежавшей лицом вниз на письменном столе. Что Могенс в этот короткий миг прочитал в ее глазах, так это то, что содержание телеграммы ей прекрасно известно.

Ну, разумеется, она его знала. А чего он ожидал? По всей вероятности, она знала его еще до того, как он сам с ним ознакомился. Томпсон — маленький городок, в котором все всех знают и ничего не происходит без того, чтобы тут же стать достоянием общественности. И все-таки осознание этого факта так разозлило его, что ему на какое-то мгновение изо всех сил пришлось сдерживаться, чтобы не поставить свою квартирную хозяйку на место. В результате он только улыбнулся и сделал движение, которое мисс Пройслер могла принять за пожатие плечами или за то, что она там хотела.

Еще через секунду в глаза мисс Пройслер вернулась насмешливая улыбка, и она снова подняла указательный палец, чтобы шутливо погрозить ему.

— Но дорогой мой профессор. Разве это признак хорошего воспитания — обманывать старую приятельницу?

У Могенса вертелось на языке сказать, что в ее высказывании верно одно-единственное слово — «старая», но ему в самом деле помешало хорошее воспитание. Не говоря уж о том, что было бы неразумно портить хорошие отношения с мисс Пройслер, по меньшей мере, до того как он узнает, кто все-таки его таинственный гость и чего тот от него хочет. Посему он не ответил и на этот вопрос.

Мисс же Пройслер явно не была расположена так быстро сдаваться — что Могенса ничуть не удивило. Если и было в его квартирной хозяйке то, чем он — пусть и против своей воли — восхищался, так это ее настойчивость. С первого же дня мисс Пройслер не оставляла ему сомнений, что она так или иначе постарается заманить хорошо сложенного, приятной наружности долгосрочного постояльца в свою мягкую постель и, вероятно, еще более мягкие объятия — от одной только мысли об этом Могенса бросало в холодную дрожь. Предполагаемая им мягкость объятий мисс Пройслер основывалась отнюдь не на ее алебастровой коже или нежной душе, а скорее на несколько чрезмерном количестве фунтов, которые отложились на ее фигуре за те годы, на которые она опережала его. Могенс никогда не спрашивал ее о возрасте уже потому, что один этот вопрос создал бы между ними некую близость, которой он определенно не желал, но сам оценивал ее возраст приблизительно так, что она могла бы быть его матерью. Ну, может, не совсем, но приблизительно.

С другой стороны, были неоспоримые преимущества в том, чтобы не слишком отбиваться от преследований мисс Пройслер. И хотя она порядочно действовала ему на нервы, тем не менее проявляла о нем прямо-таки трогательную материнскую заботу, что отражалось в кусочке-другом особого пирога по воскресным дням, особенно большой порции в его тарелке, когда готовилось мясо, или в корзине возле камина, всегда наполненной дровами, — знаки внимания, далеко не само собой разумеющиеся для других постояльцев. Мисс Пройслер — убежденная протестантка — даже как-то примирилась с его радикальным неприятием церкви. Одобрять такое кощунство она не одобряла, но молчаливо смирилась. Одно это обстоятельство уже являлось доказательством смятения ее чувств и безответной любви к нему — если ему были нужны еще доказательства.

А Могенс… Ну не то чтобы мисс Пройслер была ему противна, но близко к тому. Он был уверен, что ее чувство к нему искренне, и даже раз или два пытался найти в себе искру симпатии — но безуспешно. То, что он тем не менее извлекал выгоду из ее расположения, приводило не только к мимолетным укорам совести — временами он себя просто презирал, что еще сильнее обостряло его неприязнь к мисс Пройслер. Люди все-таки сложные создания!

— Мисс Пройслер, — начал он, все еще раздумывая, как бы по возможности дипломатично выпроводить ее так, чтобы это не слишком отразилось на его рационе. — Не думаю, что…

Мисс Пройслер невольно сама пришла ему на помощь. Ее око Аргуса обнаружило наглого нарушителя, вторгшегося в Храм Чистоты, который она воздвигла в своем доме — хлопья золы от недавно вырвавшихся из камина искр. Не удостоив начатое Могенсом предложение ни малейшим вниманием, она развернулась через плечо в сложном тяжеловесном пируэте, одновременно приседая, так что Могенсу показалось, что она как-то растеклась, а потом снова собралась в более приземистую, но расширившуюся фигуру. С ловкостью, которая вырабатывается только долголетним упорным трудом, она выхватила из кармана фартука тряпку и молниеносно стерла с пола микроскопические частицы пепла, потом пружиной выпрямилась с почти невероятной легкостью и осияла Могенса такой сердечной улыбкой, что остаток заготовленной фразы буквально застрял у него в горле.

— Да, дорогой мой профессор? Вы хотели что-то сказать?

— Ничего, — буркнул Могенс. — Просто… ничего.

— Я вам не верю, — возразила мисс Пройслер.

Внезапно, без всякого перехода, она посерьезнела. Она приступила к нему на шаг, задрала голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, придвинулась еще ближе. В ее глазах появилось выражение, от которого в мозгу Могенса забило множество набатных колоколов. Он воззвал к небесам: только бы мисс Пройслер не выбрала как раз этот момент, чтобы изменить свою тактику и штурмом взять крепость его добродетели. Он инстинктивно замер. Если бы он мог, то отступил бы, но его спина уже упиралась в дверь.

— Я понимаю, что момент весьма не подходящий, чтобы говорить об этом, профессор… — начала мисс Пройслер.

Могенс мысленно согласился с ней. Момент действительно был неподходящим, что бы она там ни собиралась ему сказать.

— …но не могу не признать, что я ознакомилась с содержанием этой телеграммы. И я… немного испугана, честно говоря.

— Да? — сухо ответил Могенс.

— Профессор, позвольте быть с вами откровенной, — продолжала мисс Пройслер.

Она еще ближе подступила к нему. Ее колышущиеся груди почти касались груди Могенса. Он почувствовал, что она только что надушилась. Назойливый, но немного затхлый запах, отметил он.

— Вы живете здесь уже больше четырех лет. Но вы для меня с первого же дня далеко не заурядный постоялец. Мне трудно в этом признаться, но я испытываю к вам… истинную симпатию…

— Разумеется, я это заметил, мисс Пройслер, — не дал ей договорить Могенс, спрашивая себя, не совершает ли он тем самым большую ошибку. — Только дело в том, что…

— Вы же не вынашиваете мысль покинуть Томпсон? — перебила его мисс Пройслер. Слова сопровождались глубоким вздохом, который подтверждал, как тяжело они ей дались. — То есть я имею в виду: мне, конечно, ясно, что человек вашего уровня и образования не может полностью реализоваться в университете вроде нашего. У нас всего один факультет, на котором уж точно осуществляются не самые феноменальные исследования. И все-таки в Томпсоне есть свои бесспорные преимущества. Жизнь катится по размеренным рельсам, и женщина до сих пор может без страха выходить на улицу, когда стемнеет.

Могенс задался вопросом, сколько еще аргументов найдет мисс Пройслер в пользу города, в чью пользу не было вообще ни одного аргумента. С ним стало происходить что-то странное, на что мисс Пройслер явно не рассчитывала, а скорее ужаснулась бы, если бы об этом узнала: чем больше сомнительных доводов она приводила, превознося достоинства Томпсона, тем более противоположное действие оказывали ее слова. Могенсу вдруг стало, как никогда за прошедшие четыре года, ясно, в какое действительно безвыходное положение загнала его судьба. До сих пор ему с большей или меньшей убедительностью удавалось себя уговорить, что, по сути, у него здесь есть все, что надо для жизни, а теперь он внезапно осознал: под этим он подразумевал выживание, а не жизнь. И еще кое-что стало ему понятно: он, в сущности, уже решился принять то интересное деловое предложение, о котором шла речь в телеграмме.

Его мысли вернулись назад, в то время, которое казалось ему бесконечно далеким, хотя таковым и не было, когда его будущее представало пред ним таким блестящим, каким только может быть. В Гарварде он защитился в числе троих лучших своего выпуска, что, впрочем, никого не удивило, и еще накануне выпускного вечера было ясно, что ему предстоит большое будущее. И один-единственный вечер, да нет, одно-единственное мгновение все переменило! Могенс испытывал искушение винить в этом только судьбу. Он совершил ошибку, страшную, непростительную ошибку, но было просто несправедливо заставить его за это так расплачиваться!

— …Мне, конечно, понятно, — вещала в этот момент мисс Пройслер.

Могенс вздрогнул, что не укрылось от взгляда мисс Пройслер. Задним числом он сообразил, что все это время она не переставала говорить, а он не помнил ни единого слова.

— …но возможно… я имею в виду, быть может… вы примете в расчет… чтобы придать нашим отношениям более… личный характер? Я знаю, что я старше вас и по физическим признакам уже не могу равняться с теми юными дамами, которых вы время от времени посещаете в окружном городе, но, может, все-таки стоит попробовать?

Измученная, она умолкла, чуть робея в ожидании его реакции. Она, в конце концов, открылась ему внятным, а для женщины прямо-таки неслыханным образом, и, конечно, сейчас он уже не сможет делать вид, что не подозревает о ее подлинных чувствах. Могенс совершенно растерялся. То, что мисс Пройслер знала о его периодических поездках в окружной город и даже о том, что он там делал, поразило и в то же время смутило его. Но еще больше шокировало все остальное, что она высказала. Ее откровение одним ударом и бесповоротно разрушило с трудом поддерживаемый статус-кво, в котором они сосуществовали годами. В будущем все будет много сложнее, возможно, даже невыносимо. «Все повторяется, — с грустью подумал он. — Пара слов, одно необдуманное высказывание, и ясно обозримое, четко спланированное будущее срывается в бездну, полную неизвестности». На этот раз утрата была несоизмеримо меньше, и все-таки ситуация схожа. Слова могут причинить больше вреда, чем поступки.

— Ну вот, вы шокированы, да? — спросила мисс Пройслер, когда он молчал несколько секунд. Она казалась подавленной и смущенной. — Не надо было мне этого говорить. Простите меня. Я просто старая глупая женщина, которая…

— Мисс Пройслер, — прервал ее Могенс, — дело не в этом.

Он попытался вложить в свой голос столько мягкости и спокойствия, сколько мог, а потом сделал нечто, о чем наверняка знал, что лучше этого не делать, и чего почти со страхом избегал все четыре года: он протянул руку и нежно коснулся руки мисс Пройслер. Она затрепетала под его прикосновением, а Могенс, с чувством мимолетного удивления, констатировал, что ее кожа и в самом деле мягкая и приятная на ощупь.

— Я рад, что вы это сказали, — промолвил он. — Разумеется, ваши чувства ко мне не были для меня тайной. Уверяю вас, что вы тоже мне не безразличны. Просто дело в том, что… что есть кое-что, чего вы обо мне не знаете…

— Ну, это мне и так ясно, мой дорогой профессор!

— Как это? — Могенс заморгал. Почти неосознанно он отпустил ее руку.

— Вы вправду полагаете, я не знаю, что человек с вашим образованием не будет без веских оснований скрываться в таком городе, как Томпсон? — спросила мисс Пройслер. — У вас должны быть свои причины, чтобы не преподавать в каком-нибудь большом университете, где, по-моему, вам самое место. Но не беспокойтесь. Если не хотите говорить, я пойму это. И никогда не задам ни единого вопроса.

К дому подъехала машина. Звук не был особенно громким, потому что Могенс закрыл окна, чтобы сохранить тепло камина, но он его расслышал: поднял голову и посмотрел в том направлении. Опасный огонек в глазах мисс Пройслер погас. Она поняла, что драгоценный момент потерян и, возможно, никогда не повторится вновь. Могенс почувствовал облегчение, но в то же время и глубокое сочувствие. Мисс Пройслер со вздохом повернулась, подошла к окну и выглянула на улицу.

— А вот и ваш гость, — сказала она. И через секунду добавила слегка изменившимся тоном: — У него довольно дорогой автомобиль, должна вам сказать. Я открою ему.

Быстрым шагом она устремилась из комнаты, а Могенс, в свою очередь, направился к окну. Расстояние, на котором они держались друг от друга, было гораздо больше, чем требовалось.

Мужчину, о котором говорила мисс Пройслер, Могенс не смог рассмотреть — тот как раз исчез из поля его зрения — но у него осталось мимолетное впечатление о стройной фигуре в элегантном костюме. А вот что касалось автомобиля, мисс Пройслер оказалась абсолютно права: это был очень большой, очень изящный и, прежде всего, очень дорогостоящий автомобиль. Темно-синий «бьюик» с кремовым верхом, который, несмотря на низкую температуру, был откинут; для полного комплекта он имел шины с белыми боковинами и сиденья с кожаной обивкой. Такой автомобиль стоил больше, чем Могенс заработал за последние два года. Ему стало еще любопытнее, чем прежде, встретиться с отправителем таинственной телеграммы.

Поэтому не удивительно, что теперь ему стоило еще большего самообладания, чтобы в спешке не броситься навстречу своему гостю. Вместо этого он чуть приоткрыл дверь. Он слышал, как внизу, в передней, мисс Пройслер беседует с посетителем, слишком долго, по его мнению, и слишком свободно. Затем стремительные шаги застучали вверх по лестнице, Могенс быстро и бесшумно закрыл дверь и поспешил к своему креслу. Ему еще хватило времени усесться, как в дверь постучали. Могенс положил ногу на ногу, поправил костюм и твердым голосом крикнул:

— Войдите.

Он сидел спиной к входу и намеренно не стал оборачиваться сразу на звук открываемой двери.

Некто подошел на два шага, а потом послышался голос, который показался Могенсу странным образом знакомым:

— Профессор Ван Андт? Могенс Ван Андт?

— Совершенно верно, — ответил Могенс и повернулся в кресле. — Чем могу быть вам…

Он сам почувствовал, как отхлынула от лица кровь. На какое-то мгновение у него перехватило дыхание.

— Джонатан?!

Перед ним стояла его судьба. Человек, который нес полную ответственность за то, что он кис в этой забытой богом и людьми дыре, вместо того чтобы быть признанным и купаться в роскоши, как ему и подобало. Его персональная Немезида.

Тот изменился. Прошедшие девять лет и для него не прошли бесследно. Он набрал несколько фунтов, и на его лице время оставило свой отпечаток, словно за эти годы он прожил по меньшей мере вдвое больше, чем другие. Под глазами лежали черные круги, лишь обозначенные, но явные; на щеках — серый нездоровый налет, хоть он и был чисто выбрит. Его лицо выглядело… каким-то отжившим. И, несмотря на дорогой костюм, весь его облик производил… потертое впечатление.

Тем не менее не оставалось ни малейшего сомнения — перед ним стоял человек, которого он ненавидел больше всего на свете и чье лицо он надеялся никогда в жизни не видеть: доктор Джонатан Грейвс.

— Прекрасно, что ты еще помнишь мое имя, Могенс, — улыбнулся Грейвс, сделал третий шаг и ногой захлопнул за собой дверь. — А я уж боялся, что ты меня забыл. В конце концов, столько лет прошло.

Могенс глядел на него во все глаза. Его руки так вцепились в подлокотники ветхого кресла, что дерево затрещало. Он хотел что-то произнести, но голос отказал ему. А даже если бы и не так, в его мозгах царил такой хаос, что у него буквально не было слов. Он не мог ухватить ни одной мысли. Вид Грейвса поразил его, как пощечина.

Грейвс, скаля зубы, воздвигся перед его креслом:

— Только не надо слишком бурно, профессор. Могу понять, как ты рад меня видеть, но твой энтузиазм, можно сказать, ставит меня в неловкое положение.

— Чего… чего тебе от меня надо? — прохрипел Могенс. Звук собственного голоса испугал его.

— Но, Могенс, дружище, — ухмыльнулся Грейвс, — не может быть, чтобы ты не получил моей телеграммы. Это было бы крайне неприятно. Хотя теперь уже не играет никакой роли. Мы ведь встретились. — Он отступил на шаг, бесцеремонно огляделся в комнате и с наигранным удивлением поднял телеграмму со стола. — М-м, ты, наверное, просто забыл время свидания. Все тот же рассеянный профессор, как раньше, а?

— Чего… тебе… надо… Джонатан? — сдавленно повторил Могенс. Ему пришлось каждое слово выдавливать из себя. Все его мускулы сводила судорога. Таким напряженным он еще никогда себя не чувствовал. Он сам не понимал своих реакций. — Ты пришел, чтобы насладиться своим триумфом?

Его слова были смешными. Они так и звучали — не гневно или хотя бы язвительно — а нелепо и дешево, как цитата из бульварного романа, какие с наслаждением читает мисс Пройслер и парочку из которых он бегло пролистал, чтобы понять природу их привлекательности, но, само собой, безуспешно. Однако он не опустится до фривольного тона своего противника, хотя бы из соображений самоуважения.

— Разве ты не прочел моей телеграммы, профессор? — спросил Грейвс с наигранным удивлением и поднял бровь.

— Прочел, — ответил Могенс. — В третий раз спрашиваю, чего тебе от меня надо, Грейвс?

Грейвс еще несколько мгновений поухмылялся и, похоже, наконец удовлетворился этим, поскольку он неожиданно стал серьезен, пододвинул стул и сел на него без приглашения:

— Ладно, Могенс, оставим этот театр. Могу себе представить, что ты чувствуешь. Даю тебе слово, что я так же боялся этого момента, как и ты. Но сейчас он уже позади, да?

Ничего не было позади, совершенно ничего. В мыслях и чувствах Могенса все еще царило неописуемое смятение, но малая часть его сознания оставалась совершенно невозмутимой, и эта часть профессора Ван Андта не понимала его собственных реакций. Он полагал, что, по меньшей мере, постепенно успокоился, после того как пережил внезапное новое вторжение Грейвса в свою жизнь, но на деле все оказалось иначе. Сумбур в его голове не утихал, напротив, даже усиливался, как будто вид Грейвса вызывал в нем такое сильное чувство, против которого он был бессилен.

Могенс никогда не был мужчиной грубой силы, более того, на протяжении всей своей жизни он испытывал глубокое отвращение к насилию. А сейчас он был просто рад, что его парализовал страх, иначе он просто набросился бы на Грейвса с кулаками. Так что он не мог предпринять ничего иного, как только сидеть и смотреть на человека, который разрушил всю его жизнь.

И то, что он увидел, при других обстоятельствах несказанно удивило бы его, потому как Джонатан Грейвс представлял собой удивительное зрелище. Одежда его была элегантна, если не сказать роскошна, и в безупречном состоянии. Башмаки, стоящие куда больше, чем Могенс мог позволить себе за всю свою жизнь, были отполированы до блеска. Стрелки на брюках остры, как нож, а на отворотах модного двубортного пиджака не осело ни малейшей пылинки. Драгоценная цепочка карманных часов украшала жилет, и он носил дорогой шелковый галстук с булавкой, на которой красовался рубин почти что с ноготь — Могенс ничуть не сомневался, что настоящий.

Сам по себе этот наряд не удивил Могенса. Джонатан всегда слыл тщеславным щеголем и воображалой. Что Могенса привело в глубокое замешательство и даже трудно объяснимым образом ужаснуло, так это сам Грейвс. Он не мог облечь в слова те чувства, которые он испытал при виде Грейвса, но были они невероятно… интенсивными. Будто созерцаешь нечто неправильное. И не только неправильное, но нечто, что вообще не имеет права на существование, потому что оно противоестественно и кощунственно.

Он постарался отогнать эту мысль и привести в порядок сумятицу в голове. В противоречивые чувства, вызванные видом Грейвса, постепенно подмешивалась злость на себя самого. Его реакция была не только не адекватна, но и просто не достойна ученого.

В конце концов, он умел брать в расчет факты, а не эмоции. А то, что он испытал при виде Грейвса, могло быть только эмоциями. У него появилось ощущение, будто он рассматривает опустившегося субъекта, нет, скорее, звероподобного. А это нечто уже не имело права называться человеком и вызывало только отвращение, омерзение.

То, с чем не справилось сознательное усилие, свершили иррациональные чувства: ярость Могенса в момент испарилась, он почувствовал, как расслабилась его мускулатура, даже сердцебиение успокоилось. Возможно, потому что он понял, что с ним происходит. Джонатан Грейвс никогда не был приятным человеком, но виновником этой утрированной реакции оказался он сам. В течение прошедших девяти лет он пытался более или менее успешно вычеркнуть из своей памяти не только имя «Джонатан Грейвс», но и даже само существование обладателя этого имени, а теперь ему стало ясно, что в действительности эта попытка не увенчалась ни малейшим успехом. Он никогда не забывал Грейвса, ни на секунду. Совсем наоборот. Что-то в нем в каждый момент разочарования и в каждый день горечи за эти бесконечные девять лет перекладывало вину на Грейвса, так что он уже больше был не в состоянии рассматривать его как человеческое существо.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

www.litlib.net

Читать онлайн книгу «Врата Анубиса» бесплатно — Страница 1

Тим ПАУЭРС

ВРАТА АНУБИСА

Моей жене Серене посвящается

Нельзя войти дважды в одну и ту же реку...

Гераклит

...Плыли они сквозь тьму – и сквозь древность мира...

Так моряки, некогда полные жизни,

Видя, что гибнет корабль,

Ими ведомый,

Не верят, что неизбежно бегут мгновенья.

Так морякам

Больше по вкусу править

Своим долгожданным, желанным паденьем во тьму,

Утопленьем неполным.

Так морякам по душе продлевать стремленье,

Биться упрямо с потоком

Полночной глуби.

Движутся к бездне – от бездны,

Видят утес бессветный,

Ищут – уже без надежды – к нему восхожденья.

Путь их неспешный распался на сотни осколков.

Так моряками

Утрачена воля к свету – к живому дыханью.

Отныне

Станут искать они лишь глубины могил,

Лежащих вдали почти что забытого солнца...

Вильям Эшблес. «Двенадцать Часов Тьмы»

КНИГА ПЕРВАЯ

ЛИЦО ПОД ШЕРСТЬЮ

ПРОЛОГ

2 февраля 1802 г.

Хоть много отнято, но многое сбылось,

И нет уже той силы, что в былые дни

Землею двигала и небом...

Альфред, лорд Теннисон

На гребне холма, между двух деревьев, стоял древний старик и смотрел вниз. Там, внизу, у подножия холма собирались в обратный путь последние из приехавших в тот день на пикник. Они складывали корзины, седлали коней и один за другим удалялись к югу. Всадники заметно спешили – до Лондона шесть миль, а солнце уже клонится к закату, четко рисуя черные силуэты на фоне предвечернего неба.

Старик дождался, пока скроется из виду последний всадник, и повернулся лицом к заходящему солнцу. Ладья Вечности, думал он, неотрывно глядя на медленно заходящее светило, – ладья, несущая по небосклону умирающего божественного Ра-Гелиоса. Ладья Солнца – ты движешься от начала времен по Небесному Нилу, с востока на запад, вечно и неизменно – к верховьям реки тьмы. И там, в подземном мире, проходишь свой путь с запада на восток – через двенадцать часов тьмы, к дальнему восточному пределу, дабы явиться вновь и, как было определено, от начала времен до последнего дня перевозить через реку времен обновленное и вечно юное царственное Солнце.

Или, подумал он горько, бесконечно удаленный от нас Космос не может вместить необъятное и неподвижное небесное тело из раскаленного газа, вокруг которого бессмысленно вращается этот маленький шарик планеты, подобно шарику из навоза, который толкает куда-то жук-скарабей.

Он осознал, что утратил прежний дар. Ну же, возьми себя в руки, приказал он себе и начал медленно спускаться с холма, – и да будут даны тебе силы принять смерть по собственной воле, ибо время пришло и выбор сделан – так пусть же свершится то, чему должно свершиться.

Ему пришлось идти осторожно, старательно выбирая, куда поставить ногу: японские сандалии на деревянной подошве – не самая подходящая обувь для спуска с холма по кочкам и скользкой траве.

Среди шатров и повозок уже горели костры. Прохладный вечерний ветерок доносил едкий первобытный запах табора: привычный запах пасущихся ослов, запах дыма, запах жарящихся ежей – блюда, к которому его народ имел особое пристрастие. У него перехватило дыхание, когда он почувствовал едва уловимый запах, исходивший от ящика, доставленного в полдень, – зловоние, как от извращенных приправ, призванных вызывать скорее отвращение, нежели аппетит, – запах тем более неуместный, когда его приносит чистый и свежий ветерок с холмов. У шатров его встретили две собаки. Они подбежали, обнюхали его и успокоились. Потом одна бросилась вприпрыжку к ближайшему шатру – сообщить хозяину, другая с явной неохотой побрела вслед за Аменофисом Фике в табор.

На лай из шатра вышел смуглый человек в полосатом пальто и решительно направился к Фике. Он, как и собаки, хорошо знал старика.

– Добрый вечер, руа, будешь какой обед? У них на огонь есть хочевичи, пахнут очень кусно.

– Так кусно, как всегда пахнут хочевичи, надо думать, – отсутствующе пробормотал Фике. – Но нет, благодарю. Вы все берите сами.

– Я – нет, руа. Моя Бесси готовила кусно хочевичи. С тех пор как она умирать, я их никогда не кушать.

Фике кивнул, хотя совершенно очевидно, что ничего не слышал.

– Очень хорошо, Ричард... – Он помедлил, словно надеясь, что его прервут, но этого не произошло. – Когда солнце зайдет совсем, возьми несколько чели. Снесите ящик вниз, по берегу, к шатру доктора Ромени.

Цыган подергал себя за усы и начал хитрить и изворачиваться.

– Та самый ящик, что моряк принести сегодня?

– А какой еще ящик, по-твоему? Разумеется, тот самый.

– Чели сказали, этот ящик – плохой. Там что-то мертвый, много-много лет.

Аменофис Фике нахмурился, посмотрел неодобрительно и поплотнее закутался в плащ. Последние лучи солнца остались там, на вершине холма, и сейчас, среди сумеречных теней, лицо его казалось не более живым, чем дерево или камень.

– Ну ладно, – произнес он наконец, – в ящике – прах. И безусловно, уже много-много лет.

Он одарил оробевшего цыгана улыбкой, которая производила примерно такое же впечатление, как если бы обрушилась часть холма и обнажила древний известняк.

– Но не мертвый. Я... я надеюсь. Во всяком случае, не совсем.

Это объяснение не произвело должного впечатления на цыгана, который отнюдь не выглядел успокоенным. Он собрался было открыть рот и произнести очередную почтительную тираду, но Фике повернулся и величаво удалился в сторону реки. Его плащ развевался по ветру, как надкрылья гигантского жука.

Цыган вздохнул и, неуклюже переваливаясь, пошел к шатру – он старательно изображал хромоту, которая, как он надеялся, позволит избежать участия в переноске такого гадкого и страшного ящика.

Фике неторопливо шел вдоль по берегу к шатру доктора Ромени.

Вечер был странно безмолвен – только лошадь вздыхала на ветру. Казалось, цыгане поняли: сегодня вечером должно произойти нечто очень важное – и ходили крадучись, ступая бесшумно, как собаки. Даже ящерицы перестали резвиться в прибрежном тростнике.

Шатер доктора Ромени стоял на отшибе, растянутый на веревках меж деревьями. Во всей этой оснастке он походил на огромный корабль.

Ко множеству распорок крепились канаты. Сооружение было многослойным и беспорядочным. Этот шатер, подумал Фике, напоминает молящуюся монахиню в зимнем облачении, в страхе припавшую к земле близ реки. Ныряя под бесчисленные веревки, Фике пробрался ко входу. Он откинул полог и ступил в шатер, щурясь от яркого света. Мерцающие светильники озаряли роскошное убранство, пестрые восточные ковры, расшитые золотом драпировки.

Доктор Ромени встал из-за стола, и Фике испытал безнадежную зависть. «Почему я? – мысленно вопрошал Фике. – Почему не Романелли?» Он вспомнил встречу в Каире в сентябре прошлого года.

Фике стянул с себя плащ и шляпу и отшвырнул их в угол. Голова Ромени, лысая, как бильярдный шар из слоновой кости, отражала мерцание светильников. Доктор Ромени, нелепо подскакивая на пружинящих подошвах, направился к вошедшему и изобразил дружеское рукопожатие.

– То, что мы... то, что вы намерены предпринять сегодня ночью... Это будет великое свершение, – сказал он приглушенным басом. – Единственное, чего бы я хотел – присутствовать здесь лично.

Фике слегка нетерпеливо пожал плечами.

– Мы оба – слуги. Мой пост в Англии, ваш – в Турции. Я полностью отдаю себе в этом отчет и понимаю, почему вы можете присутствовать здесь не лично, а как «реплика».

– Не говоря уже о... – Ромени заговорил нараспев, пытаясь вызвать эхо в задрапированном мягкими тканями шатре. – Если вы сегодня умрете, можете мне поверить, ваше тело будет набальзамировано и погребено с исполнением всех надлежащих обрядов и пением молитв.

– Если меня постигнет неудача, – ответил Фике, – то молиться будет некому.

– Я не сказал «неудача». Может случиться так, что вы добьетесь успеха и откроете врата, но умрете, так и не завершив начатого, – невозмутимо уточнил Ромени. – В таком случае вы должны бы желать исполнения надлежащих обрядов.

– Очень хорошо, – устало кивнул Фике. – Хорошо, – добавил он.

У входа послышались шаркающие шаги.

– Руа, – раздался взволнованный голос, – куда лучше поставить эти врата? Поспеши. По-моему, духи уже выходят из реки, чтобы посмотреть.

– Очень может быть, – пробормотал доктор Ромени, глядя на то, как Фике дает указания цыганам.

Те торопливо внесли предмет в шатер, опустили его на пол и быстро попятились к выходу, не забывая, однако, о почтительности.

Два очень старых человека стояли и в молчании смотрели на ящик. Молчание длилось. Наконец Фике стряхнул оцепенение и заговорил:

– Я велел цыганам, чтобы в случае моего... отсутствия они почитали вас, как руа.

Ромени кивнул, склонился над ящиком и начал отдирать доски.

Отшвырнув мятую бумагу, он осторожно извлек маленький деревянный ящик, перевязанный бечевкой, и поставил его на стол. Затем отодрал от упаковочного ящика оставшиеся доски и, кряхтя, выудил бумажный сверток, который тоже положил на стол. Сверток был почти квадратным – три фута с каждой стороны, шесть дюймов толщиной. Ромени поднял глаза.

– Книга, – сказал он.

Явно ненужное замечание: Аменофис Фике и без того знал, что это такое.

– Если только он смог это сделать там, в Каире, – прошептал Фике.

– Сердце Британского Королевства, – напомнил доктор Ромени. – Или, может быть, вы вообразили, что он способен перемещаться?

Фике кивнул и вытащил из-под стола стеклянный шар с выдвижной секцией, который положил рядом со свертком. Он начал развязывать бечевку на ящичке. Тем временем Ромени раскрыл сверток, и взору его предстала шкатулка черного дерева, инкрустированная слоновой костью. Поверхность шкатулки покрывали древние иероглифы. Крышку придерживал кожаный ремешок, такой ветхий, что от одного прикосновения рассыпался в прах. Ромени открыл шкатулку. Внутри находился потемневший от времени серебряный ларец с такими же иероглифами. Он откинул крышку ларца и увидел золотой ящичек филигранной работы; поверхность засверкала в свете светильников. Фике открыл деревянный ящичек и показал закупоренный стеклянный сосуд, бережно завернутый в бархатистую ткань. Фиал содержал в себе унцию густой темной жидкости, в которой виднелся осадок.

Доктор Ромени сделал глубокий вдох и откинул крышку золотого ящичка...

* * *

И свет померк... Ромени почудилось, будто в шатре разом погасли все светильники. Он оглянулся – светильники горели все так же, но почти весь свет ушел из шатра, и очертания предметов утратили четкость линий. Ромени видел все, но как сквозь закопченное стекло. Он зябко поежился и поплотнее запахнул пальто. И тепло ушло, безнадежно отметил он.

И впервые за весь этот вечер ему стало по-настоящему страшно. Ромени заставил себя посмотреть на книгу, которая покоилась в ящичке. Книгу, вобравшую в себя и свет, и тепло. На древнем папирусе сияли иероглифы – сияли не светом, но непроглядностью тьмы, которая высасывала из глаз его душу. И значения иероглифов ясно и действенно отпечатывались в его мозгу, словно они были созданы так, чтобы быть понятными любому, даже тому, кто не может прочесть древнеегипетский манускрипт. Их начертал бог Тот – отец и дух языка – в те далекие времена, когда мир был юным.

Ромени отвел благоговейный взгляд, но чувствовал, что слова эти навеки запечатлелись в его душе, как огненные знаки, как крещение кровью.

– Кровь, – с трудом выдавил он. И даже способность воздуха передавать звук, казалось, ослабла. – Кровь нашего Мастера, – повторил он, обращаясь к туманной фигуре, которая была Аменофисом Фике. – Помести это в сферу.

Словно в тумане он увидел, как Фике открывает стеклянную сферу, берет фиал, подносит его к отверстию и вынимает пробку. Темная жидкость забурлила, поднялась и окрасила верхушку стеклянного шара. Луна уже должна взойти, осознал внезапно Ромени. Капля упала на ладонь Фике, зашипела и обожгла кожу.

– Вы... вы сами... – отрывисто бросил доктор Ромени и неверной походкой направился к выходу. Ночной воздух показался теплым в сравнении с могильным холодом шатра. Ромени начал отступать к берегу реки. Он по-прежнему двигался ощупью, пошатываясь и подпрыгивая. Он в ужасе залег за пригорком ярдах в пятидесяти вверх по течению и оглянулся на шатер.

Ромени отдышался, сердце перестало, как бешеное, колотиться о ребра. Он вспомнил о Книге Тота и содрогнулся. На протяжении последних восемнадцати веков если что-либо и давало возможность изменения привычного порядка вещей, так только эта Книга. Ромени никогда ранее не видел ее, но знал, что когда Сетнау-эм-Васт тысячи лет назад спустился в гробницу Птахнеферка в Мемфисе, с тем чтобы вновь обрести Книгу, погребальную камеру заливало сияние, исходившее от Книги.

И это заклинание, печально думал он, этот великий шаг, который попытаются сделать сегодня вечером... Ведь это было смертельно опасным еще тогда, в те времена, когда магия не давалась таким трудом и не назначала столь высокую цену. Ведь даже если четко выполнять все указания, результат все равно остается непредсказуемым. Даже в те дни, думал он, никто, кроме наихрабрейших и наиболее искушенных жрецов, не осмелился бы обратиться к этому заклинанию и произнести «хекау» – слова, дающие власть и могущество. Слова, которые Фике собирается произнести сегодня. Слова, являющиеся заклинанием и приглашением к обладанию. Слова, обращенные к псоглавому богу Анубису – или к тому, что от него осталось ныне, чем бы оно ни было. К Анубису, который во времена могущества Египта владел подземным миром и вратами из его мира в мир иной.

Доктор Ромени оторвал пристальный взгляд от шатра и посмотрел на противоположный берег реки. Там простиралась череда холмов, поросших вереском. Северный пейзаж, подумал он. Ночной ветер донес странный имбирный запах.

Чужой ветер. Чужие холмы. И он вспомнил путешествие в Каир. Четыре месяца назад Мастер призвал их – его и Аменофиса Фике. Мастер никогда не путешествовал: его пугали неудобства. Он предпочитал пользоваться услугами тайных посредников. Он поставил перед собой цель – очистить Египет от порчи, как мусульманской, так и христианской. И у него были возможности сделать это. Он обладал огромным могуществом и готов был использовать любой удобный случай. Кроме того, Мастер хотел избавить страну от турецкого паши и иностранных наемников и возродить великий Египет. Битва при Пирамидах четыре года назад – тогда казалось, что это поражение. Но вышло так, что это был первый реальный прорыв к осуществлению задуманного. Итак, французы в Египте. Ромени прищурился, словно глядя в то далекое время, и вновь услышал треск французских мушкетов, эхом отражавшийся от глади Нила в тот жаркий июльский полдень. Услышал грохот барабанов перед кавалерийской атакой мамелюков... С наступлением ночи армии египетских правителей Ибрагима и Мурад-бея были разбиты. Французы под предводительством молодого тогда генерала Наполеона овладели страной.

Доктор Ромени вскочил на ноги – дикий, рвущий душу вой заполнил все пространство, эхом отдаваясь от речной глади. Вой длился и длился. Прошло, должно быть, всего несколько коротких мгновений, но они показались доктору Ромени вечностью. И когда звук наконец затих, он услышал, как цыгане испуганно бормочут охраняющие заклинания. Из шатра не доносилось ни звука. Ромени перевел дыхание и опять залег за пригорком. «Удачи тебе, Аменофис, – подумал он. – Я хотел бы сказать сейчас: “Да пребудут с тобой наши боги”, но я не могу сказать этого. Пока. Ибо это и есть то, что ты делаешь».

Когда французы обрели господство над Египтом, это выглядело как конец всякой надежды на возрождение старого порядка в стране. И тогда их Мастер использовал заклинания, которые управляют ветром и морскими течениями. И тогда адмирал Нельсон выиграл сражение и уничтожил французский флот менее чем через две недели после того, как французы заняли Египет. Но затем оказалось, что французская оккупация – Египет все равно остался французским – пошла на пользу планам Мастера. Французы укротили надменную власть мамелюкских беев и в 1800 году выдворили душивших страну турецких наемников. И генерал, который принял командование войсками в Каире, – это случилось, когда Наполеон уже вернулся во Францию, – генерал Клебер не вмешивался в политические интриги Мастера и не препятствовал его попыткам обратить мусульманское и коптское население в истинную веру и возродить культ Озириса, Изиды, Гора и Ра.

Французская оккупация фактически сделала для Египта то, что прививка коровьей оспы делает для человеческого тела, – внесла инфекцию управляемую, которую легко устранить, вместо смертельной, от которой может избавить только смерть организма.

Потом, конечно, как всегда, все пошло не так. Сумасшедшие сторонники какого-то движения из Алеппо убили Клебера на улице Каира ударом кинжала. Смятение и замешательство длилось несколько месяцев. Тем временем Британии удалось собраться с силами, и в сентябре 1801 года незадачливый преемник Клебера капитулировал в Каире и Александрии. Английские войска вступили в страну и менее чем за неделю арестовали добрую дюжину посредников Мастера. Новый британский губернатор нашел повод, чтобы закрыть храмы, посвященные древним богам, – те самые храмы, которые Мастер воздвиг в окрестностях города.

Охваченный отчаянием, Мастер послал за двумя самыми старыми и самыми могущественными помощниками – Аменофисом Фике из Англии и доктором Романелли из Турции. Мастер посвятил их в свой план. На первый взгляд могло показаться, что это не более чем бредни выжившего из ума старика. Но Мастер утверждал, что не видит иного способа стереть Британию с политической карты мира и восстановить мощь Египта.

Они нашли Мастера в огромной сводчатой зале, где тот пребывал в обществе «ушабти» – четырех восковых фигур, заменявших ему слуг и собеседников. Мастер, возлежа на своем необычном ложе, напоминавшем скорее выступ в стене, начал речь с замечания о том, что христианство – безжалостно палящее солнце, чьи лучи выпарили самую суть реальности и оставили лишь сухую оболочку магии. Но ныне это солнце затмила пелена облаков сомнения, поднимающихся от писаний людей, подобных Вольтеру, Дидро и Годвину.

Романелли, нетерпеливый к пространным метафорам древнего мага – так же, впрочем, как и ко всему остальному, прервал Мастера, прямо спросив, каким образом все вышеизложенное может помочь изгнать британцев из Египта.

– Это процесс магический... – начал было Мастер.

– Хм, магия! – тут же прервал его Романелли так презрительно и насмешливо, как только посмел. – Ныне это солнце затмила... ну и так далее. Позволю себе заметить, что «ныне», как вы изволите выражаться, у нас разваливается голова и двоится в глазах – не говоря уже о потере пяти фунтов веса, – если мы пытаемся напустить чары на свору уличных собак и прогнать их с дороги. Но при всем при этом собаки попросту дохнут на месте. А отнюдь не убегают. Куда как проще кричать и размахивать палкой. Я полагаю, вы не забыли своих страданий после того, как поиграли три года назад с погодой у мыса Абукир[1]. Ваши глаза слезились и болели, а ваши ноги...

– Как вы говорите, я не забыл, – холодно сказал Мастер, глянув из-под полуприкрытых век на Романелли. Тот привычно затрепетал под ненавидящим взором. – Если это случится... Заклинание должен произнести не я, а один из вас. Место следует выбрать вблизи сердца Британской Империи, то есть в окрестностях Лондона. Мое состояние не позволяет мне путешествовать. Но я защищу вас самыми сильными заклинаниями из тех, что остались, и обеспечу вас охраняющими амулетами. Работа сопряжена с определенным риском – она может изменить самого мага. Сейчас каждый из вас вытянет по соломинке из циновки на том столе, и тот, кому достанется короткая, и совершит эту работу.

Фике и Романелли посмотрели на две соломинки, торчавшие из неровного края циновки, потом – друг на друга.

– И что это за заклинание? – осведомился Фике.

– Вы ведь знаете, наши боги ушли. Они пребывают ныне в подземном мире, врата которого не открывались вот уже восемнадцать веков. Их и нельзя было открыть – их удерживала некая сила. Я сам не понимаю, каким образом, но уверен, что это связано с христианством. Анубис – бог того мира, бог врат – уже не имеет воплощения, чтобы явиться здесь. – Ложе Мастера покачнулось, и он на мгновение прикрыл глаза от боли. – Это заклинание, – с трудом проговорил он наконец, – из Книги Тота. Призыв к Анубису вступить в обладание чародеем. Оно позволит богу обрести тело – ваше тело. И еще, когда вы произнесете это заклинание, вы одновременно будете писать другое, составленное мною. Чтобы открыть новые врата между двумя мирами. Врата, которые разрушат не только стену смерти, но и стену времени. Если заклинание сработает, они откроются из подземного мира сорок три века назад, когда боги – и я – стояли у истоков мира.

Наступило молчание, достаточно продолжительное для того, чтобы ложе Мастера сдвинулось еще на пару дюймов. Наконец Фике заговорил:

– И дальше что?

– А дальше, – еле слышно прошептал Мастер, и эхо подхватило и усилило его голос, – боги Египта ворвутся в современную Англию. Живой Озирис и Ра утреннего неба, Гор и Хонсу обратят в прах христианские храмы и изменят своей божественной силой ход событий. И чудовища Сет и Себек пожрут всех, кто посмеет противиться! Египет возродится к высшей власти, и мир вновь станет чистым и юным.

«И каковы же наши роли в этом чистом и юном мире?» – с горечью подумал Романелли.

– Да?.. – с сомнением протянул Фике. – Вы что, правда думаете, что такое возможно? В конце концов, мир уже был однажды юным. Старик не сможет вновь стать жизнерадостным юношей. Никогда. И вино никогда не станет виноградным соком. – Мастер начал проявлять признаки недовольства. – Может, нам лучше попробовать приспособиться к новым богам? Или нам вообще не позволено об этом заговаривать? Может, мы цепляемся за тонущий корабль?

Мастера охватил такой припадок гнева и бессильной ярости, что он даже не смог произнести ничего вразумительного, но лишь издавал нечленораздельные звуки. Поэтому восковой ушабти задергался и задвигал челюстями.

– Приспособиться? – вскричал ушабти голосом Мастера. – А может, еще и окреститься желаете? А вы знаете, что с вами сделает христианское крещение? Оно уничтожит вас. Вы просто перестанете существовать. Идиоты! Вы тут же погибнете, как мотылек в пламени свечи. – От неистовых воплей Мастера губы ушабти треснули. – Тонущий корабль? Вы, вши смердящие! А что, если он должен утонуть... Сейчас идет ко дну... Уже утонул! Да я лучше буду кормчим затонувшего корабля, чем... в загоне для скота на новом корабле! Неужели я должен... к... к... к-ха... – Губы восковой фигуры раскололись. Несколько мгновений Мастер и ушабти невнятно бормотали хором. Наконец Мастеру удалось взять себя в руки, и статуя замолчала. – Мне освободить тебя, Аменофис? – спросил Мастер.

Романелли вспомнил, слишком отчетливо, что однажды уже видел очень старого слугу Мастера, внезапно освобожденного от магических уз. Этот человек на глазах поблек, усох, умер, развалился на части и, наконец, обратился во прах. Но куда хуже, чем картина смерти и распада, было воспоминание о том, что человек этот все время находился в сознании, и его мучения были ужаснее, чем смерть в пламени.

Молчание длилось, не прерываемое ничем.

– Нет, – сказал наконец Фике, – нет.

– Ты один из корабельной команды и должен повиноваться. – Мастер махнул искалеченной рукой в направлении стола. – Выбирай соломинку.

Фике посмотрел на Романелли. Тот вежливо поклонился и отступил: «После вас». Фике покорно подошел к циновке и вытянул соломинку. Разумеется, короткую.

* * *

Мастер отправил их к развалинам Мемфиса скопировать с тайного камня иероглифы – его подлинное имя. И здесь-то они испытали сильнейшее потрясение. Фике и Романелли уже видели однажды, много веков назад, камень с именем Мастера. Два иероглифа – огонь на блюде и сова в круге, перечеркнутые крест-накрест, – Тохача-эм-Анкх, что означало «власть над жизнью». Но сейчас на древнем камне были высечены другие письмена. Три иероглифа в форме зонтика, маленькая птичка, сова, нога, опять птица и над строкой – рыба. «Кхаибиту-эм-Бету-Таф», – прочитали они и мысленно произнесли: «Тени мерзости».

И несмотря на зной раскаленной пустыни, Романелли внезапно ощутил леденящий холод. Он захотел произнести это вслух, но, вспомнив того, кто на его глазах обратился во прах, усилием воли заставил себя сомкнуть уста и не назвал тайного имени. «Кхаибиту-эм-Бету-Таф», – покорно повторил он.

Фике и Романелли возвратились в Каир. Мастер не сразу отпустил Романелли в Турцию – ему требовалось время, чтобы сделать копию Романелли или, как они предпочитали говорить, «реплику». Мастер создал из магической субстанции двойника и вдохнул в него жизнь. Оживший дубликат, «ка», был отправлен вместе с Фике в Англию, чтобы ассистировать в таинстве призывания Анубиса. Но только трое знали, что его основная задача состоит совсем в другом. На него возлагалась обязанность проследить за неукоснительным выполнением всех инструкций Мастера. В противном случае он должен был принять соответствующие меры. С этого часа двойник должен жить с цыганами Фике, ожидая прибытия Книги и фиала с кровью Мастера. Фике назвал «ка» доктором Ромени. Ромени – слово, которое используют цыгане, когда говорят о своем языке, обрядах и обычаях.

* * *

Из шатра донеслось очередное завывание. На сей раз звуки напоминали скрежет металла о стекло – невероятно, чтобы такое могло исходить из горла живого существа. Вой нарастал, заполняя собой все. Воздух вибрировал, как натянутая струна. В следующее мгновение Ромени с изумлением обнаружил, что вода в реке неподвижна, как стекло. Все застыло. Невыносимый звенящий звук достиг верхней точки и тоже застыл, наполняя собой окрестности. Наконец – словно что-то разбилось – Ромени явственно ощутил, как лопнула окружавшая его тонкая оболочка. Страшный вой оборвался. Отдельные звуки, подобно осколкам стеклянного шара, падали в пустоту, отдаваясь в ушах безумными, безнадежными стонами. Ромени почувствовал, что воздух разжимается, как пружина. И в этот момент шатер загорелся ярким желтым пламенем. Ромени опрометью бросился вниз по берегу – бежать было легко, все вокруг заливало ослепительное сияние. Он подбежал к шатру. Обжигая пальцы, Ромени откинул полог и прыгнул внутрь. Дым разъедал глаза. Стоны и жалобные всхлипывания... Какая-то груда старого тряпья в углу... и тут Ромени понял, что это Фике. Или то, что от него осталось.

Ромени захлопнул Книгу Тота, убрал ее в золотой ящичек, прижал к себе, укрывая от огня, и, спотыкаясь, стал пробираться к выходу. Удалившись на безопасное расстояние, он услышал позади тявканье и подвывание. Ромени обернулся.

Около шатра, пытаясь потушить тлеющую одежду, каталось по земле нечто.

– Аменофис! – заорал Ромени, перекрывая шум пожара.

Фике встал и обратил на Ромени бессмысленный отсутствующий взгляд, затем запрокинул голову и завыл на луну, как шакал.

Ромени не раздумывая выхватил из карманов пальто два кремневых пистолета, прицелился... Раздался выстрел. Фике подскочил, тяжело осел на землю и стал быстро улепетывать на четвереньках. Он удалялся в темноту, опираясь на руки и колени – на двух ногах... на всех четырех ногах...

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

www.litlib.net

Книга Врата Анубиса читать онлайн Тим Пауэрс

Тим Пауэрс. Врата Анубиса

 

Моей жене Серене посвящается

 

Нельзя войти дважды в одну и ту же реку...

Гераклит

 

...Плыли они сквозь тьму – и сквозь древность мира...

Так моряки, некогда полные жизни,

Видя, что гибнет корабль,

Ими ведомый,

Не верят, что неизбежно бегут мгновенья.

Так морякам

Больше по вкусу править

Своим долгожданным, желанным паденьем во тьму,

Утопленьем неполным.

Так морякам по душе продлевать стремленье,

Биться упрямо с потоком

Полночной глуби.

Движутся к бездне – от бездны,

Видят утес бессветный,

Ищут – уже без надежды – к нему восхожденья.

Путь их неспешный распался на сотни осколков.

Так моряками

Утрачена воля к свету – к живому дыханью.

Отныне

Станут искать они лишь глубины могил,

Лежащих вдали почти что забытого солнца...

 

Вильям Эшблес. «Двенадцать Часов Тьмы»

 

КНИГА ПЕРВАЯ

ЛИЦО ПОД ШЕРСТЬЮ

 

ПРОЛОГ

2 февраля 1802 г.

 

 

Хоть много отнято, но многое сбылось,

И нет уже той силы, что в былые дни

Землею двигала и небом...

 

Альфред, лорд Теннисон

 

На гребне холма, между двух деревьев, стоял древний старик и смотрел вниз. Там, внизу, у подножия холма собирались в обратный путь последние из приехавших в тот день на пикник. Они складывали корзины, седлали коней и один за другим удалялись к югу. Всадники заметно спешили – до Лондона шесть миль, а солнце уже клонится к закату, четко рисуя черные силуэты на фоне предвечернего неба.

Старик дождался, пока скроется из виду последний всадник, и повернулся лицом к заходящему солнцу. Ладья Вечности, думал он, неотрывно глядя на медленно заходящее светило, – ладья, несущая по небосклону умирающего божественного Ра‑Гелиоса. Ладья Солнца – ты движешься от начала времен по Небесному Нилу, с востока на запад, вечно и неизменно – к верховьям реки тьмы. И там, в подземном мире, проходишь свой путь с запада на восток – через двенадцать часов тьмы, к дальнему восточному пределу, дабы явиться вновь и, как было определено, от начала времен до последнего дня перевозить через реку времен обновленное и вечно юное царственное Солнце.

Или, подумал он горько, бесконечно удаленный от нас Космос не может вместить необъятное и неподвижное небесное тело из раскаленного газа, вокруг которого бессмысленно вращается этот маленький шарик планеты, подобно шарику из навоза, который толкает куда‑то жук‑скарабей.

Он осознал, что утратил прежний дар. Ну же, возьми себя в руки, приказал он себе и начал медленно спускаться с холма, – и да будут даны тебе силы принять смерть по собственной воле, ибо время пришло и выбор сделан – так пусть же свершится то, чему должно свершиться.

Ему пришлось идти осторожно, старательно выбирая, куда поставить ногу: японские сандалии на деревянной подошве – не самая подходящая обувь для спуска с холма по кочкам и скользкой траве.

Среди шатров и повозок уже горели костры. Прохладный вечерний ветерок доносил едкий первобытный запах табора: привычный запах пасущихся ослов, запах дыма, запах жарящихся ежей – блюда, к которому его народ имел особое пристрастие. У него перехватило дыхание, когда он почувствовал едва уловимый запах, исходивший от ящика, доставленного в полдень, – зловоние, как от извращенных приправ, призванных вызывать скорее отвращение, нежели аппетит, – запах тем более неуместный, когда его приносит чистый и свежий ветерок с холмов. У шатров его встретили две собаки. Они подбежали, обнюхали его и успокоились. Потом одна бросилась вприпрыжку к ближайшему шатру – сообщить хозяину, другая с явной неохотой побрела вслед за Аменофисом Фике в табор.

knijky.ru

Книга "Анубис" автора Хольбайн Вольфганг

 
 

Анубис

Автор: Хольбайн Вольфганг Жанр: Ужасы Язык: русский Год: 2007 Издатель: Мир книги ISBN: 978-5-486-01543-4 Город: Москва Переводчик: Любовь Ведерникова Добавил: Admin 9 Сен 12 Проверил: Admin 9 Сен 12 Формат:  FB2 (819 Kb)  RTF (965 Kb)  TXT (682 Kb)  HTML (806 Kb)  EPUB (916 Kb)  MOBI (3473 Kb)  JAR (615 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Новый роман знаменитого немецкого писателя Вольфганга Хольбайна написан в жанре фантастического триллера и отмечен динамичным сюжетом, острохарактерными героями, непредсказуемым финалом. «Вольфганг Хольбайн — это уже культ» — говорят в Германии, и увлекательный, стилистически точный роман «Анубис» — еще одно тому подтверждение. Любители фэнтези получат огромное удовольствие, с напряжением следя за опасными приключениями профессора археологии Могенса и его сокурсника Грейвса, которые находят пещеру, где царствует Анубис — бог мертвых. Удастся ли им найти выход из этого запутанного, смертельно опасного лабиринта?..

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Хольбайн Вольфганг

Похожие книги

Комментарии к книге "Анубис"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Книга: Анубис

Вольфганг ХольбайнАнубисРоман знаменитого немецкого писателя Вольфганга Хольбайна написан в жанре фантастического триллера и отмечен динамичным сюжетом, острохарактерными героями, непредсказуемым финалом. "Вольфганг… — Мир книги, (формат: 60x90/16, 544 стр.) Подробнее...2007500бумажная книга
WS-183 Статуэтка "Анубис на троне" (1147326)Материал: Полистоун; Страна: Гонконг; Длина: 11 см; Ширина: 13. 5 см; Высота: 25. 5 см; Вес: 1. 7 кг.; Страна-изготовитель: Китай — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...8960бумажная книга
Подарочный сертификат Квест Анубис: Забытая гробницаРаскройте все секреты гробницы анубиса и найдите золотой саркофаг — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...4200бумажная книга
Подарочный сертификат Квест Анубис: Забытая гробницаРаскройте все секреты гробницы анубиса и найдите золотой саркофаг — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...4000бумажная книга
Ws-183 статуэтка 'анубис на троне' — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...5600бумажная книга
Тамара АлексееваВесенний шабашЕсли Вы устали жить, Вас больше ничего не вдохновляет и не радует – почитайте и послушайте книги Тамары Алексеевой. Вселенная вновь наполнит Вас удивительным волшебством и непостижимой тайной. Магия… — ИД Равновесие, аудиокнига можно скачать Подробнее...2011140аудиокнига
Роджер ЗилазниПорождения Света и ТьмыДиковинный мир, где рядом с величайшими достижениями технократической цивилизации соседствует волшебство, где оживают боги Древнего Египта - Анубис, Гор, Тифон, Сет - создает Роджер Зилазни — Северо-Запад, Подробнее...1992220бумажная книга
Андрей ЛавинВойна АссасинаШад Ассасин, хозяин неприступного Технозамка, величайшей постройки Аномальных земель… Но так ли уж неприступен Технозамок? Чтобы оборонять его, нужно развивать шахты и карьеры, создавать свою армию… — Автор, Эпик электронная книга Подробнее...201369.9электронная книга
Лавин, АндрейЭпик. Война Ассасина: фантастический романШад Ассасин, хозяин неприступного Технозамка, величайшей постройки Аномальных земель... Но так ли уж неприступен Технозамок? Чтобы оборонять его, нужно развивать шахты и карьеры, создавать свою… — Эксмо, (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) litrpg Подробнее...2013195бумажная книга
Андрей ЛавинВойна АссасинаШад Ассасин, хозяин неприступного Технозамка, величайшей постройки Аномальных земель… Но так ли уж неприступен Технозамок? Чтобы оборонять его, нужно развивать шахты и карьеры, создавать свою армию… — Андрей Лавин, (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) LitRPGЭпик Подробнее...2013бумажная книга
Александр Викторович КрыловХроники ларгов: НекромантКнига вторая. Задолго до того как на Этриус прилетели ларги, а генерал Ларгиндии Александр Рид уничтожил гильдию воров, банду грабителей и разбил орду орков, на Этриусе родился Куззола, сын бога… — ЛитРес: Самиздат, (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) электронная книга Подробнее...2012199электронная книга
Александр Викторович КрыловХроники ларгов: НекромантКнига вторая. Задолго до того как на Этриус прилетели ларги, а генерал Ларгиндии Александр Рид уничтожил гильдию воров, банду грабителей и разбил орду орков, на Этриусе родился Куззола, сын бога… — ЛитРес: Самиздат, (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...2018бумажная книга
Карты игральные U. S. Games "Pharaoh", 55 картИгральные карты Bicycle "Pharaoh" стандартного размера выполнены из многослойного картона с пластиковым покрытием и превосходно подойдут как для игры, так и для личной коллекции. Новая колода… — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...2484бумажная книга
Виктория Кэмпбелл ("Торговец криминалом"), Адам Липски, Дон Сэндин в фильме ужасов Дэвида Канна "Страж тьмы". Давно известно, что игры с черной магией смертельно опасны. Забыв об этом, пятеро молодых… — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...200899бумажная книга
Статуэтки VeroneseСтатуэтка ''Анубис на троне''. Сезон: круглогодичный. Состав: полистоун 100%. ширина 13. 5 см. высота 25. 5 см — (формат: 207.00mm x 132.00mm x 26.00mm, 413 стр.) Подробнее...5600бумажная книга

dic.academic.ru