Читать бесплатно книгу Богомол 03 - Биргер Алексей. Книга богомол


Читать книгу Богомол 04 »Биргер Алексей »Библиотека книг

из комнаты. Когда они выходили, Курослепов сидел неподвижно, но, не успели они закрыть дверь, как услышали скрип отодвигаемого кресла…

— К телефону кинулся, — тихо прокомментировал Игорь. — Все как заказано.

— Звонит своим чеченцам? — спросил Андрей.

— Да. Будет у них узнавать, не было ли у них конфликта с группировкой Зараева. И сразу попросит их избавить его от подлеца. Ведь к нам с такой просьбой не обратишься…

— То есть, начнется война…

— В которой многие сложат головы, — кивнул Игорь. — В дыму сражения у Беркутова будет шанс уйти. А Повар потом спокойно прищучит и обескровленного Курослепова, и его обескровленных противников. Можно считать, мы с честью выпутались из этой передряги.

— Да, но… — начал Андрей.

— Что «но»? — осведомился Игорь.

— Хотел сказать, что нам ещё надо найти похищенные орхидеи…

— Скорей всего, боевики, с которыми сотрудничает Курослепов, найдут их в оранжереях Зараева, — пробормотал Игорь, глядя во «французское» окно на участок и оранжереи Курослепова. — И либо отобьют их с боем, либо «геройски падут»… Так?

— Гм… — Андрей с сомнением покачал головой.

— По-твоему, все не так просто? — с интересом осведомился Игорь.

— Не знаю, не знаю… — ответил Андрей. — Мне кое-что мерещится… Но надо ещё раз все продумать. Скажи лучше, как ты вышел на Зараева и узнал о драгоценном манускрипте?

— Благодаря другу, внезапно обвалившемуся из Парижа, — криво усмехнулся Игорь. — С подачи этого друга я некогда оказался в органах, да и с Поваром познакомился.

— Я его знаю?

— Возможно. Он учился на нашем отделении, но был на три или четыре года старше. Я с ним познакомился через других старшекурсников. В общем, история вышла такая…

И Игорь рассказал Андрею все, что считал нужным — умолчав о подозрениях относительно роли самого Гитиса, но не скрыв сомнений, которые вызвала у него личность Зараева: его почти дворянская обходительность, отсутствие охраны, трепетная любовь к книгам и близкие к энциклопедическим знания…

— Впрочем, — подытожил Игорь, — мне не раз приходилось убеждаться, что такие «культурные» мафиози — самые опасные. Так что бойня может произойти ещё та…

— Твой друг, разумеется, примчался в Москву по приказу Повара, а не по каким-то киношным делам, — заметил Андрей, обдумав услышанное.

— Это и ежику понятно, — буркнул Игорь.

— Тогда возникает вопрос, зачем нам была дана наводка на Зараева? Наводка, которую ещё Богомол изящно обозначила…

— Тоже предельно очевидно, — ответил Игорь. — Повар хочет войны между Курослеповым и Зараевым. Войны на истребление.

— А мы этого хотим?

— Это решает все наши проблемы.

— Кроме одной, — сказал Андрей. — Что нам делать с этим Кибиревым? Ведь мы не можем позволить Курослепову убить его.

— Врач в игре, — вздохнул Игорь. — Богомол действует на руку Повару, так? Мы никогда не узнаем, в «штате» она у него и получает прямые приказы, или он нашел рычаги, чтобы время от времени использовать её — к их взаимной выгоде… Но суть в том, что, раз Кибирев оказался в этом доме — значит, Повару это зачем-то нужно. Мы не будем портить ему игру. Не будем вызволять Кибирева и не допустим его смерти, пока не получим от Повара достаточно внятные указания, как следует разыгрывать эту карту… Так что пусть сидит в бильярдной.

— Кстати, насчет Богомола, — сказал Андрей. — Мне пора двигаться, встречать её.

— Поезжай. Ты тут больше не нужен. Я один управлюсь. По раскладу, сегодня должно обойтись без дальнейших происшествий.

— Трижды сплюнь через плечо! — ответил Андрей.

И направился к своей машине.

По пути его перехватил тот охранник, вместе с которым они обнаружили снайперскую винтовку.

— Послушайте… у меня срок дежурства кончается. Не подбросите до авторемонтной мастерской? Тут недалеко, на самом въезде за кольцевую. Мне там надо машину забрать.

— Подброшу, конечно, — ответил Андрей.

Охранник сидел молча, пока они не выехали за ворота поселка и не проехали ещё какое-то расстояние. Когда они уже выворачивали на шоссе, он в вдруг проговорил:

— Слушай… Ты извини, что я сперва тебя недооценил, ты парень башковитый. Можешь ответить на один вопрос?

— Попробую, — сказал Андрей.

— Как по-твоему, когда хозяина шлепнут?

— Почему ты решил, что его обязательно шлепнут? — удивился Андрей.

— Ладно, не пыли, — ответил охранник. — У меня и голова есть на плечах, и опыт имеется. Всем ясно, что хозяин влез в такие игры, из которых живыми не выходят, и даже вы не сумеете его вытащить. Я всегда честно исполнял свой долг, и готов ходить под пули, но ведь хозяин, получается, нас подставил… Сам посуди, какой смысл охранять человека, который своими руками подписал себе смертный приговор, и который только в могилу тебя вместе с собой утянет, если попытаешься его заслонить? Тут слинять надо вовремя, и вся недолга, чтобы не быть говном опущенным.

— Что тебе сказать? — Андрей тщательно продумывал ответ: ведь, очень возможно, это была провокация Курослепова — этакая подлая проверочка. Но и жить с сознанием того, что, соврав, ты отправил человека на верную смерть, тоже не хотелось. — Ситуация сложная, но мы все-таки постараемся его вытащить. Мы для клиентов всегда свое отрабатываем. Хотя…

— Что «хотя»? — жадно спросил охранник.

— Это, понимаешь, из тех вывернутых ситуаций, когда Курослепову было бы намного безопасней в тюрьме, чем на свободе. Сесть по любому поводу, потом с помощью хорошего адвоката доказать незаконность задержания, поднять шум в газетах, что его посадили те, кого он сам попытался уличить в воровстве и коррупции… Схема знакомая. Ну, и со следствием договориться, чтобы все было сделано, как надо: и на бумаге все выглядело бы грозно, и рассыпались бы на самом деле эти бумажные обвинения от малейшего ветерка, и в тюрьме за ним был надзор хороший… Месяца три-четыре все равно посидит, а за это время его враги остынут. Конечно, успеют оттяпать кусок его бизнеса, но лучше потерять часть, чем все, с жизнью вместе.

— Гм… Хорошо писано, но хозяин из тех людей, кто в тюрьму ни за какие коврижки не пойдет, гонор не позволит, — хмуро заметил охранник. — Вот ты бы посоветовал ему такой вариант?

Андрей пожал плечами.

— Советовать такие варианты — не мое дело. Этим Игорь занимается. Как он решит, так и будет.

— А мне лучше не ждать, пока он посоветует или не посоветует, так? — спросил охранник.

— Ну, это твое дело. Мы-то останемся с Курослеповым до конца, до хорошего или плохого. Знали, на что подписывались. А у тебя есть круг обязанностей, которые ты должен исполнять, и если от тебя требуют больше — то ты в своем праве уйти. Но я бы на твоем месте не совершал пока резких движений.

— Оно и понятно, — кивнул охранник. — Утекать надо плавно и тихо, чтобы на тебя потом всех собак не понавешали. В общем, спасибо тебе… Останови вон там, вон она, моя мастерская.

Андрей высадил охранника и в задумчивости поехал дальше.

По пути ему попался оптовый рынок и, притормозив у обочины, он позвонил домой.

— Надо что-нибудь купить? — спросил он у Ольги. — Я возле рынка, могу загрузиться.

— Торжество отменяется, — сообщила Ольга. — Звонила твоя родственница, извинилась, что на неё обрушилась куча неотложных дел и она к нам просто не успеет. Завтра она собирается уезжать, и мы договорились, что перенесем все на её следующий приезд в Москву.

— Что ж, может, оно и к лучшему, — вполне искренне сказал Андрей. — Я ведь все равно освободил этот вечер, так что проведем его вместе.

— Кстати, у неё была к тебе просьба. Забрать какую-то рассаду у цветовода, он должен был приготовить эту рассаду к завтрашнему или послезавтрашнему дню, а она уже не успеет забрать. Все, мол, оплачено, тебе только позвонить от её имени некоему Садовникову. Адрес и телефон она продиктовала.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Уж это проблем не составит. Так ничего не надо покупать?

— Можешь поглядеть что-нибудь для нас, на ближайшие дни. А вообще, приезжай поскорее.

— Лечу как на крыльях, — ответил Андрей.

Он быстренько пробежался по оптовому рынку и поехал домой. По пути он старался заново проанализировать все, ему известное.

То, что Богомол отказалась от попыток влезть в его семейную жизнь — это хорошо. Но это также означало, что ситуация резко изменилась. Как?

Он попытался поставить себя на её место. Вот она отправилась к Садовникову. Договорилась с ним о какой-то рассаде — это, так сказать, был правдоподобный предлог для её визита. То, что визит этот был достаточно поздним, она объяснила краткостью своего пребывания в Москве: мол, дни загружены под завязку, и она только сейчас нашла время вырваться. Красивая, богатая, экстравагантная любительница орхидей, считающая, что за свои деньги она имеет право и посреди ночи поднять человека… Приблизительно так её, надо полагать, поначалу воспринял Садовников. Потом подпал под её обаяние и многое ей выложил. Сумела ли она найти через него ниточку к Беркутову?

То, что Беркутов позвонил Курослепову, на самом деле означало одно: Беркутов выходит из игры. И «засвечивается» перед Курослеповым, чтобы Курослепов бросил все силы на строительство редутов от Беркутова и не ждал удара с другой стороны. С той, откуда на самом деле придет его погибель. То есть, Беркутов знал, что Богомол начинает действовать, и он должен как можно скорее выманить для неё Курослепова на открытое пространство. И для того, чтобы это знать наверняка, Беркутов должен был встретиться с Богомолом.

Но Беркутов мог выйти из игры только в одном направлении — в смерть. Так было все запрограммировано, запрограммировано настолько жестко, что переиграть ничего нельзя. Значит, Беркутов знал — или был готов к тому — что его часы, и даже минуты, сочтены. Для того, чтобы это знать, ему, опять-таки, надо было свидеться с Богомолом и убедиться, что она не подведет.

Итак, что получается? Богомол навещает Садовникова, через Садовникова находит Беркутова. После их встречи и объяснения Беркутов звонит Курослепову. С тех пор прошло больше двух часов. По всему выходит, что Беркутов уже мертв, а Богомол — на охотничьей тропе.

И, естественно, у неё сейчас нет времени на званые обеды. Естественно?..

Когда они натравливали Курослепова на Зараева, чтобы дать Беркутову шанс уйти — они, скорее всего, старались в пользу мертвеца.

Остается один вопрос. Как умер Беркутов? Покончил с собой или предпочел принять смерть от рук Богомола? Андрей склонялся ко второму. Основной довод в пользу второго варианта выглядел настолько нелогичным, что его и доводом назвать было нельзя — во всяком случае, люди, не слишком знакомые с Богомолом и её повадками, над этим доводом посмеялись бы. Но для Андрея этот довод был весомей всех самых логичных и обоснованных.

Богомол отказалась от приглашения на обед.

Она по натуре была хищником — и никогда бы не отказалась от возможности лишний раз увидеть Андрея, приглядеться к его семье, чтобы понять, какие тайные струны Андрея сумела затронуть Ольга, «приворожив» его, если бы Богомол с прежней силой мечтала заполучить Андрея для себя.

Раз она расслабилась, раз в ней нет прежнего голода по Андрею — значит, она утолила этот голод как-то иначе. Напилась свежей крови — только что напилась — и пока что сыта…

И кровью только одного человека она могла напиться так, чтобы почувствовать временное удовлетворение — Беркутова.

Если бы Беркутов сам наложил на себя руки — Богомол не испытывала бы сейчас эту дремотную сытость утоленной страсти, заставившую её лениво отмахнуться от приглашения.

Знай Андрей от и до, что произошло между Богомолом и Беркутовым, он бы почувствовал себя ещё спокойней: пережив с Беркутовым совершенно новый для неё опыт, Богомол ощутила, как внутри неё что-то сломалось — будто она уничтожила драгоценную частицу себя самой, в тот момент, когда нанесла смертоносный удар Беркутову — и этот легкий надлом, нисколько не сказавшийся на работе механизма этой идеальной «машины для убийства», сказывался в новом взгляде на мужчин, который в ней возник. Она поняла, что есть мужчины, к которым лучше не приближаться, чтобы этот надлом не углубился и не стал опасным, она научилась нюхом распознавать таких мужчин (она ведь пережила настоящий шок, когда, закурив сигарету Беркутова, на секунду почувствовала себя перевоплотившейся в него, ей показалось, что её пальцы меняют форму и превращаются в чьи-то чужие, по мере того, как в них все больше проникает запах крепкого мужского табака, и от ощущения причастности себя ко крепким мужским рукам, к этой грубоватой смолистой силе, она испытала и острое блаженство, заново ощутив то, что Беркутов сотворил с ней за секунду до своей смерти, и острую тоску: до конца жизни она будет жалеть о том, что эти пальцы больше не коснутся её, не стиснут её плечи, и от этого бесплодного сожаления становилось страшно, будто вся её жизнь у неё на глазах ухнула в черную бездонную пустоту) — и, научившись распознавать таких мужчин нюхом, она тут же поняла, что Андрей — один из них, что лучше ей держаться от него подальше, если она не хочет обжечься так, как не обжигалась никогда в жизни; что то, что было с Беркутовым, окажется лишь слабым подобием того, что может быть с Андреем Хованцевым, и этого усиленного удара она просто не переживет…

Не зная всего этого, Андрей все-таки чувствовал себя сколько-то спокойно. Завтра Богомол улетает — во Франкфурт, надо полагать — и неизвестно, когда она возникнет снова и возникнет ли вообще. Его занимало другое: если Беркутов погиб, то его тело должно в скором времени обнаружиться. Вряд ли на нем найдут следы убийства — скорей всего, все будет списано на несчастный случай…

Несчастный случай, да…

Как это согласовывается со всем тем, о чем он догадался — и о чем не стал пока рассказывать Игорю, потому что ему надо было внутренне привыкнуть к мысли, что

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 03 »Биргер Алексей »Библиотека книг

на старого петуха — даже я не думал, что это может обернуться так опасно! Но ты держись! Буквально ещё часик — и мы не подведем! Через час я буду иметь полное право вступить в бой, сославшись на обстоятельства! И, клянусь тебе, я лично на части разорву всех убийц, если не успею вас выручить!»

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Андрей Хованцев открыл глаза — и поразился чистой белой постели, в которой лежал, и полосе солнечного света, падавшего на неё наискось из большого окна.

Сознание возвращалось медленно и трудно. Мелькали какие-то несвязные обрывки, и лишь потом достаточно ясно возникла из них охваченная огнем балка потолочного перекрытия. Проседающая с тяжелым скрипом, словно нехотя, а потом летящая ему на голову.

А что же было перед этим?

Они находились в подвале… Да, в подвале. Грибов, Ленька и он сам, Андрей. Андрей как мог подбадривал других заложников, а когда все засыпали, снова и снова думал и анализировал всю ситуацию. Он ухватил тогда несколько очень важных вещей, и кое-что восстанавливалось теперь в памяти, но, казалось, самое главное он забыл. Он ещё вспомнит, ничего…

Он вспомнил, как в очередной раз поглядел на часы. Было около четырех часов дня, тридцатого января. Меньше двух суток с того момента, когда позвонили похитители Леньки, но Андрей уже начал терять счет времени и, если б не часы, легко мог бы вообразить, будто они сидят почти неделю. Правда, кормили их по часам, три раза в день, но кормежки уже начинали путаться…

Утром Андрея отозвали в сторонку от других заложников, и в дверях подвала с ним провел беседу здоровенный «братан», к которому сопровождающие относились с большим уважением. Один из «братанов» помельче назвал его «Катером», и тут же осекся под угрюмым взглядом этого Катера — заложники должны были знать как можно меньше, даже клички нельзя было употреблять.

— Ты слыхал про такого Шипова? — спросил Катер.

— Слыхал, — ответил Андрей.

— Слыхал, что он погиб?

— Да.

— И адвокат, к которому он ехал, был после этого убит…

Андрей только молча поглядел на Катера.

— Говорят, адвоката пришила какая-то баба, — сообщил Катер. — Но нас это не очень волнует. Нам отступать некуда. И в этом — ваше счастье. Потому что если б нас не обложили со всех сторон, мы бы шлепнули вас, и вся недолга. А сейчас можно поторговаться, чтобы менты защитили нас от наезда в обмен на вашу жизнь. Но мы можем и передумать.

— При каких условиях? — спросил Андрей.

— Если ты не напишешь записку жене или своему компаньону, чтобы нам выдали сто тысяч, за тебя и за мальчишку. Плюс те двадцать, что мы уже получили. Все вместе будет нормально.

— Я напишу компаньону, — сказал Андрей. — Жена точно не соберет таких денег.

Ему тут же вручили шариковую ручку и листок бумаги.

— А вы много обо мне знаете… — заметил он, составляя записку.

Катер хмыкнул.

— Мы здесь тоже не лыком шиты. Не думай, будто только в Москве умники сидят.

— Зря Шипов с Сизовыми убили того, кто их надоумил насчет меня, — сказал Андрей. Он кинул быстрый взгляд на лицо Катера, чтобы убедиться, что его замечание попало в цель. — Они вам об этом не рассказали? Это они крупно вас подставили, крупнее не бывает… И поэтому, кстати, мы вам тем более нужны живыми.

— Объясни, — коротко потребовал Катер. Да, информация Андрея оказалась для него полной неожиданностью.

— Я думаю, лучше объяснит кто-нибудь из них — если кто-нибудь остался, — сказал Андрей. — Ведь Шипов мертв, и ни одного из братьев Сизовых тоже сейчас не достать…

— С кого спросить, мы найдем! — заявил Катер. — А ты выкладывай то, что тебе известно.

— На них наехали какие-то мощные люди, из Самары. Знали, чем занимаются Сизовы и Шипов, и требовали процент с каждого выкупа. Потом к ним приехал «проверяющий». Он раскопал, как крупно они не доплачивают. Тут бы им и каюк, но в это время самарские мощные люди получили известия, что на след Сизовых вышли очень крутые силы. Из тех, кто бульдожьей хваткой берет за горло. К счастью, сообщают они, у одного из детективов, идущих по следу, есть родственники в Самаре. Надо быстро схватить мальчишку — и начать торговлю. При этом ни в коем случае никого не убивать. Все это проверяющий передал Сизовым и Шипову — и кто ещё там был вместе с ними? — и сообщил, что самарские «акулы» готовы всех отмазать, но это будет стоить дополнительных денег. Шипов… Ведь головой всему Шипов был, так?.. Он рассудил по-своему. Об этом детективе, племянника которого им надо похитить, им известно достаточно, так что обойдемся, мол, без посторонней помощи. И они убивают «проверяющего», а потом идут к вам, искать в вас «крышу». Узнав, какие деньжищи на кону, вы беретесь им помочь. А в это время на Сизовых начинается охота. И они решают выйти из игры, свалив все на вас, — Андрей помолчал. Наблюдая за выражением лица Катера, он с удовлетворением убеждался, что тот все понимает как надо. Катер от природы был не дурак, хотя его мозги и не получили должного развития. Будь совсем дураком — не смог бы держать под началом довольно крупную банду. Выдержав паузу, Андрей выложил последний довод. — Ты знаешь фамилию адвоката, к которому ехал Шипов?

— Ну, знаю.

— И ты ведь знаешь, что этот Задавако был личным адвокатом всех самарских «крестных отцов»? Вот и сопоставь.

— Сука!.. — пробормотал Катер. Судя по всему, это восклицание относилось к Шипову.

— Вот-вот. Что он хотел сказать адвокату, представить легко. Он бы поклялся, что он и братья Сизовы решили выйти из игры, передав всех заложников и все основные деньги вам. Что это вы убили проверяющего, потому что ни с кем не хотите делиться. Собственно, он лишь подтвердил бы самарским «волкам» все то, что они и сами предполагали, исходя из событий последних дней. Шипов спас бы свою шкуру, а против вас началась бы война на уничтожение. И вот Шипов погибает… Если только не они сами его прибрали, решив, что им и так известно достаточно, и Шипов им больше не нужен, то что они подумают? Что его прибрали вы, чтобы он не успел вас заложить! И это ещё не все…

— Ну, что еще? — спросил Катер.

— Перед смертью проверяющий успел поставить «жучки» в доме Сизовых. Если Сизовы об этом догадывались, то специально могли вести такие разговоры, чтобы себя обелить, а вас очернить. Пусть ваш человек, тот, который приезжал, чтобы вместе с Шиповым переправить Грибова сюда, и при котором застрелили второго из братьев, припомнит, какие разговоры велись в тот вечер. Наверняка Шипов раскручивал разговор так, чтобы для постороннего уха именно вы выглядели кругом виноватыми.

Катер кивнул.

— Это был не совсем наш человек… — угрюмо пробормотал он. — Мы его потрясем. А ты откуда знаешь о «жучках»?

— Я знаю, что один «жучок» нашли во время обыска в доме Сизовых. Предполагают, что их могло быть несколько. Продолжают искать.

— Ладно, давай сюда записку, — буркнул Катер.

И удалился.

— О чем вы так долго беседовали? — спросил Грибов, когда заложники опять остались одни.

— Я ещё раз втолковал ему, почему нас нужно беречь как зеницу ока, — ответил Андрей.

И подумал, что, если Катер правильно отреагирует на его слова, то он, Андрей, сильно облегчил Богомолу её задачу. Что за «баба» убила Задавако, он не сомневался. А значит, помощь совсем близка.

Скорей всего, Катер возьмется лично поехать в Москву с полученной запиской. Если ему удастся получить деньги — он уйдет в бега не «пустым». Не удастся — он по крайней мере окажется подальше от бойни, которая здесь произойдет. Но Андрей сомневался, что Катер успеет удрать, «кинув» своих «братков». Он знал скорость, с которой действует Богомол.

— Дядя Андрей, нас скоро отпустят? — спросил Ленька.

— Уже совсем скоро, — ответил Андрей. — Я думаю, часа два-три.

— Нравится мне ваша уверенность… — пробормотал Грибов.

— Переговоры идут очень успешно и уже завершаются, — сказал Андрей. — Я написал записку, что мы живы-здоровы… А значит, сейчас не наши похитители диктуют условия, а им диктуют, требуя доказательств, что с нами все в порядке…

Он достал сигареты — в пачке оставалось всего две. Закурил предпоследнюю, и стал медленно вышагивать туда и сюда, размышляя над несколькими странными моментами, промелькнувшими в разговоре с Катером.

Кто убил Шипова? И что значили слова «не совсем наш человек»?

После промаха с «родословной» Леньки Андрей боялся делать любые выводы, пока оставалась хоть доля сомнения.

И в тот момент когда, вроде бы, все начало сходиться в цельную картинку, без сучка и задоринки, в дверь раздался стук, и Андрей услышал голос, которого так ждал, и которого там боялся.

— Эй, вы там? Отзовитесь!

— Мы здесь! — крикнул Андрей.

— Отойди, дочка, — произнес старческий голос. — Попробую замок отстрелить.

Грянул выстрел, многократно усиленный эхом, потом дверь распахнулась. На пороге стояли двое — Богомол и незнакомый Андрею старик.

— Выходите, быстро! — сказала Богомол.

— Кто это? — растерянно спросил Грибов.

— Спасение! — ответил Андрей. — Вперед! Ну же!..

Грибов, суетливо оглядевшись, не забыл ли он чего, поспешил к выходу из подвала.

— Пойдем, Ленька! — Андрей взял мальчика за руку и пошел навстречу странной паре, освободившей их.

— Поспешите, — сказал старик, нюхая воздух. — По-моему, дымком пахнет… Ведь предупреждал я тебя, дура! — рявкнул он на Богомола.

К огромному удивлению Андрея, Богомол вполне спокойно снесла этот выпад, и только ответила:

— Да ладно, дед. Выберемся. Живей!

«Дед» вдруг хлопнул себя по лбу.

— Слушай, мне ведь директора надо выпустить, а то заживо сгорит!.. Выводи этих, я сейчас! Где встретимся?

— В женском туалете. Там на окне нет решетки, и выходит оно на зады.

— Предусмотрела… — хмыкнул старик и заспешил вверх по лестнице, сильно хромая.

Богомол взяла мальчика за руку.

— Пойдем, Леонид. Сейчас здесь будет слишком жарко.

Андрей и Грибов двинулись вслед за ними.

Запах дыма становился все сильнее. Они прошли по нескольким коридорам, и у дверей женского туалета им навстречу появился «дед», весь в копоти.

— Не могу пробиться к гаду! — прохрипел он. — Они как раз с той комнаты поджог начали, плеснули бензином в разбитое стекло и спичку кинули! Там стена огня перед запертой дверью, не подступишься!

— Ну и хрен с ним! — жестко бросила Богомол.

— Лютая смерть… — горестно вздохнул старик.

— Заходите! — Богомол распахнула дверь туалета.

Окно в помещении и правда было без решетки. Правда, оно было очень высокое и маленькое, но протиснуться должны были все, даже Грибов.

Богомол встала на скамеечку и распахнула окошко. И тут же раздался выстрел, пуля просвистела возле её руки, лежавшей на ручке запора.

— Вот гады!.. — сказал старик.

— Идиоты! — ответила Богомол. — Если бы они подождали, пока один из нас полез бы, они бы его уложили насмерть, а его тело закупорило бы окно, и тогда нам вообще некуда было бы деться.

— Подсади-ка меня, сынок, — попросил старик Андрея.

Андрей подставил старику спину, и тот, с помощью Грибова и Богомола, взобрался к окну.

— Вижу их, — сказал он. — Ну, держитесь!

Он выстрелил два раза — и удовлетворенно прищелкнул языком.

— Двоих наповал! Сейчас проверим, свободен ли путь.

Помещение стало заполняться дымом.

— Пустите воду! — крикнула Богомол Грибову и Леньке. — Подоткните под дверь половые тряпки и поливайте их из ведер… — в углу, около рукомойников, стояло два ведра. — На дверь и стены тоже лейте!..

Тем временем старик извлек из кармана пальто ношеную шапку и приподнял её над краем окна. Тут же раздались два выстрела.

— Ну, погодите… — пробормотал старик. И выстрелил несколько раз. Потом опять приподнял шапку. Ответных выстрелов не последовало. — Кажись, путь свободен.

— Мне надо выпрыгивать! — сказала Богомол. — Я буду принимать всех вас.

— Если они затаились, то как раз тебя и подстрелят! — возразил старик.

— А если мы не выберемся за пять минут, то все мы задохнемся или сгорим. Быстрее надо, пока другие не подбежали…

Без дальних слов она подтянулась к окну, высунулась, перевалилась наружу, раздался глухой шлепок, она приземлилась в сугроб.

И почти сразу раздались выстрелы — это, вместо подстреленных «дедом», подошли те, кто стерег другую сторону дома.

— Под окном Катер лежит, пристреленный! — раздался голос Богомола. — Так что «профсоюз» перебит без нас, за нас взялись другие, покруче!

— Я тебя прикрою! — откликнулся старик.

— Не высовывайся, дед! — закричала Богомол снаружи. — Я их сниму!

Она выстрелила два или три раза, и наступила тишина.

— Вот теперь путь действительно свободен! — сообщила она. — Давайте! Быстро, пока другие на эту сторону не переместились!

— Грибов! Давай! — крикнул Андрей. — Первым! Потом Ленька!..

И тут он услышал жуткий треск. Повернул голову — и внутри все оборвалось от ужаса. Потолок над дверью стал осыпаться, штукатурка летела на Грибова и Леньку, смотревших, оцепенело разинув рты, как на них медленно проседает объятая пламенем и посередине почти прогоревшая потолочная балка.

Андрей заорал и кинулся к ним, забыв, что на нем стоит «дед». Старик полетел кувырком, Андрей успел отпихнуть в сторону Грибова и Леньку, и последнее, что он видел — как балка рушится прямо на него…

Андрей закрыл глаза, потом снова открыл. Дальнейшие воспоминания были совсем бессвязными. Вроде, он очнулся, когда его сильно трясло — то ли волокли его куда-то, то ли в машине везли по бездорожью. Во всяком случае, вокруг было темно. Но ведь сумерки наступили уже тогда, когда они добрались до окна туалета…

Старик бил без промаха в темноте, почти вслепую…

Не даром Богомол выбрала его в напарники.

Потом — вроде бы, над ним склонялись озабоченные лица… Полковник, старик, Ленька, тетя Таня, Богомол… Или ему это мерещилось в бреду?.. И песенка какая-то все время лезла в уши…

Нет, песенка не мерещится, она и сейчас звучит.

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 04 »Биргер Алексей »Библиотека книг

АЛЕКСЕЙ БИРГЕРВОЙНА ОРХИДЕЙ (БОГОМОЛ-4)

…Там же, где семя быка и кентавра, от похоти бешеной пьяного,

Каплями пало на землю, рождался цветок всех прекраснее.

Орхидеей зовут его люди, и мощью кентавра любовною

Клубни его и цветы наделяют мужей, а всех более

Та, что на череп похожа — сей род орхидей, по преданию,

Родился из семени Зевса, когда он предстал пред Европою

В грозном обличьи быка, страстью горя ненасытною…

Из апокрифов Аммония Сакса, учителя Плотина.

Гойя — дьявольский шабаш, где мерзкие хари

Чей-то выкидыш варят, блудят старики,

Молодятся старухи, и в пьяном угаре

Голой девочке бес надевает чулки.

(Бодлер.* *Перевод В. Левика)

ПРОЛОГ

Это был типичный южный дом, какие можно встретить на всем Кавказе: с квадратным внутренним двором, с балконами-галереями, окольцовывающими все этажи, кроме первого — со второго по четвертый. На галерее этого последнего, четвертого, этажа, и устроился человек, отвечавший за безопасность старика. И все документы старика находились при нем: и внутрироссийский, и загранпаспорт, оба на фамилию Зараев. Его подопечный должен был воспользоваться этими документами только в Москве — из Чечни он выбирался под другой фамилией. Точнее — под другими фамилиями: им уже трижды приходилось обновлять документы, и не было гарантии, что их не выследят в четвертый раз, несмотря на все предосторожности. Кто знает, возможно, их путь проследили до предпоследней остановки, и вышли на нужного торговца паспортами, и уже прочесали всех тех, кто в последние дни приобретал у него паспорта… Паспорт для Зараева (на данный момент, Асанова) приобретал человек очень верный, который и под пытками вряд ли заговорит, но ведь, кроме пыток, есть и другие методы воздействия — психотропные средства, например, лишающие человека воли и заставляющие автоматически отвечать на любой заданный вопрос… И даже если схваченный успеет покончить с собой, чтобы не выдать ненароком путь главы клана, этот путь все равно не так трудно вычислить. Выбраться в Москву — а потом и далее — Зараев-Асанов (его настоящим именем человек на балконе даже в мыслях боялся его называть) может через один из трех небольших районов, которые контролируют верные ему люди, готовые жизнь отдать за своего священного патриарха. В горы преследователи, конечно, не сунутся — в горах и малая горстка людей может оборонять родное селение так, что оно окажется непроходимым для любого вооруженного до зубов и знающего горы как свои пять пальцев отряда головорезов. В горах можно устроить засаду на любой тропе или, наоборот, невидимками пройти рядом с преследователями. Можно все, что угодно, когда эти определенные горы — твои. А вот в маленьких городках приграничных районов хорошо вооруженному и подготовленному отряду не составит трудностей затравить любую добычу. Поэтому надо перекрывать самые уязвимые места.

И их враги хорошо с этим справлялись. В двух предыдущих случаях Зараева удалось отбить и вывезти дальше просто чудом. Были вполне практические объяснения, почему это чудо происходило, но…

Но с тех пор человек, которому был доверен столь ценный подопечный, предпочитал ночевать на галереях. Находясь на галерее, сразу заметишь и попытку проникнуть с крыши, и попытку прорваться сквозь ворота внутреннего двора. Уже несколько лет, как эти ворота не стояли нараспашку днем и ночью, этаким пережитком старины, который не убирают только потому, что глаза не мозолит, да и лень снимать с петель, а всегда запирались теперь на ночь, и — очень часто — днем.

И было ещё одно… На галерее он оставался в одиночестве и мог позволить себе скинуть маску бесстрастия, хладнокровия и полной уверенности в своих силах — хотя бы на несколько минут. Когда его лицо искажалось от тоски и боли, ему становилось немного легче, будто заноза начинала выходить чуть полегче из расслабившихся мускулов души. Хотя такая заноза не выскочит никогда…

В такие моменты он не переставал видеть и слышать все вокруг, различать малейший шорох и малейшую тень, и реакция его не подвела бы, если бы пришлось принимать мгновенное решение, но все его чувства и весь мир, воспринимаемый этими чувствами, казались чем-то таким далеким, почти нереальным… Реальностью была только боль, и его тело, превратившееся в сгусток боли, уже не вмещало никаких иных ощущений. Он с изумлением видел, как здорово продолжают работать его мускулы и мозг, реагируя на внешние раздражители — такие тренированные мускулы, такой тренированный мозг, которым мало найдется равных. Пальцы все так же идеально сгибались и разгибались, голова поворачивалась на шее, повинуясь чуткому слуху — словно все это не было вместилищем боли, словно боль не сочилась сквозь кончики пальцев и не пульсировала в шейной артерии. Но это хорошо. Когда он покончит с нынешним заданием, то его безотказное тело — этакая разумная управляемая торпеда — станет работать только на него самого, а боль станет тем компьютером, тем пультом управления, который направит это страшное оружие точнехонько в цель, и горе его врагам, даже если он сам взорвется вместе с ними!

Он не повернул головы, когда из темноты рядом с ним возник другой человек. Этот человек — тоже ас своего дела — подошел неслышно как призрак, но самая неслышная поступь не спасла бы его, если бы он был чужаком. Но это был не чужак — это был племянник Зараева (кажется, не родной, а двоюродный, но, в любом случае, «самая близкая кровь», по понятиям Кавказа), начальник его личной охраны, беззаветно преданный главе рода. Именно он ездил в Москву, чтобы подготовить промежуточную «посадочную площадку» и заодно навестить семью своего кровного брата (они породнились кровью два месяца назад) — и именно он привез жуткие вести. Поэтому ему не составило труда понять, о чем думает человек на галерее, и почему он так нуждается в одиночестве, хотя бы мимолетном.

— Дядя хочет поговорить с тобой, — негромко сообщил он, присаживаясь рядом.

— Я не могу, — ответил бдящий. — Нельзя оставить свой пост.

— Я подежурю за тебя пять минут. Ты ведь знаешь, я не подведу. Он хочет поговорить о тебе… Я ему все рассказал.

— Это ты зря, — заметил его собеседник.

— Я так не считаю. И сейчас — единственное время, когда дядя может поговорить с тобой с глазу на глаз.

Ничего не ответив, его собеседник встал и прошел внутрь дома. А что можно было ответить? Его кровный брат и не мог поступить иначе — с близким человеком произошла одна из тех трагедий, за которые всем виновным в них требуется объявлять кровную месть — и бросать на осуществление этой мести все силы рода, иначе позором себя покроешь, иначе о тебя все будут вправе ноги вытирать. Еще странно, что он крепился два дня, прежде чем рассказать главе рода о том, что стало ему известно. Ему пришлось выбирать между успешным завершением важнейшей операции и собственной честью, которая навеки оказалась бы запятнана, если бы спасение главы рода было куплено ценой предательства кровного брата — ведь умолчание в данном случае равнялось предательству. Более того, честь самого Зараева оказалась бы навеки осквернена косвенным соучастием в этом предательстве. И пусть другие поняли бы его и простили — сам Зараев вовеки бы этого себе не простил.

Да, для многих нынешних чеченцев понятия предков о чести уже ничего не значили. Но Зараев, последний патриарх древнейшего рода, с молоком матери впитал, что лучше смерть, чем позор, и что первый позор — это уклонение от помощи близким людям и неотомщенные близкие.

— Я все знаю, Василий, — сказал Зараев, откладывая в сторону старинный фолиант, который постоянно был при нем и который он постоянно изучал. — Мы никуда не поедем, пока не поможем тебе в Москве разобраться с твоими врагами.

Прежде, чем ответить, Василий несколько секунд разглядывал красочную иллюстрацию в фолианте. Когда Зараев откладывал на стол драгоценный манускрипт, несколько страниц перевернулось, и вместо ночных созвездий, соединенных сложными схемами — Зараев больше всего времени проводил над разделом, посвященным древней арабской математической астрологии — теперь перед глазами было изображение редкой орхидеи, выполненное так тщательно и красочно, как лишь средневековые художники-миниатюристы умели украшать страницы книг. Человек, которого звали Василием, невольно залюбовался формами и расцветкой чудесного цветка, как будто случайно выроненного на землю из райских садов зазевавшимся ангелом. Около рисунка виднелись алгебраические формулы и геометрические построения, описывающие высшую, математическую сущность растения — ту сущность, благодаря которой его высшим выражением стали именно такие цветы.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец. — Задержка составит не меньше трех месяцев. Три месяца в Москве — это для вас смертельно опасно. Кто-то, знавший, что вы не бросите меня сражаться с могущественными врагами в одиночку, мог специально подстроить эту… эту задержку. Чтобы, как только я засвечусь при первом акте мести, через меня выйти на вас.

— Я и это учитываю, — спокойно сказал Зараев. — И мне это представляется тем более вероятным, что среди виноватых в твоей трагедии имеются мои соотечественники. Вполне допустимо, из тех, кто охотится в первую очередь за мной. Но тогда нам тем более необходимо в этом разобраться. И, кроме того… — он помедлил. — Эта трагедия вернулась к тебе как бумеранг, ведь так? Страшно думать, что ты предотвратил подобную трагедию в Чечне, а она настигла тебя в Москве, чтобы ударить по тебе лично. Есть в этом невыносимая подлость — судьбы, людей, кого угодно. Словом, я принял решение. А что до опасности, угрожающей мне… Я ведь сменил внешность, и у охотников осталась одна примета: вот этот манускрипт, с которым я никогда не расстаюсь. Что ж, я готов расстаться с этим манускриптом и сплавить его в руки другого человека — подсадной утки, которую мы сами выберем. Мы десять раз успеем решить все проблемы, пока охотники будут идти по ложному следу. Но все это — вопросы технические. Мы будем решать их по обстоятельствам.

Василий заколебался, возразить ему ещё раз или нет. Он понимал, что решение Зараева окончательное и обжалованию не подлежит, но обязан был возразить против этого безумия. Ведь то была вполне очевидная ловушка, и без Зараева он бы лучше разобрался, кто её поставил и почему. Хоть его сознание и было поражено болью, он все равно оставался одним из лучших людей особого элитного отдела, и боль, заглушавшая другие способности, лишь обостряла его способность верно и быстро анализировать самые сложные ситуации и совершать неожиданные для противника ходы.

И все же, ему оставалось только принять все как есть. (Потом он солжет — и Повару, и Богомолу, и другим, перед которыми ему придется держать ответ, что это он сам посвятил во все Зараева и уговорил его на долгую задержку в Москве…)

Но тут снизу донесся рев моторов и встревоженные голоса. Василий выскочил на галерею. Снеся ворота, во внутренний двор прорвались два крытых грузовика с вооруженными людьми. А жители всех этажей уже были на галереях, с ружьями на изготовку.

Именно так все было и в два предыдущих раза. Даже облегчение наступило, что враги действуют по стандарту и в который раз наступают на одни и те же грабли… Преследователи, выследившие их, пытались прорваться к ним силой — и оказывались в ловушке внутреннего двора, удобными мишенями для всех жильцов, давно уже не расстающихся с оружием. Если бы кто-нибудь попробовал выскочить из грузовика — ему бы разнесли череп. И дело кончалось тем, что грузовики, как побитые собаки, пятясь задом отползали на улицу, с которой ворвались.

Такой дружной защите было несколько причин. Конечно, кавказский закон запрещал выдавать гостя, укрывшегося в твоем доме. Конечно, кто-то мог догадываться, кто такой Зараев, и вступать в бой из почтения перед ним. Но главное было в другом: жильцы знали, что если они хоть раз дадут слабину, то весть об этом разойдется сразу и повсюду, и все залетные банды будут считать их своей законной добычей. Поэтому надо было без раздумий кидаться на защиту своей территории — пусть даже ради чужака, на которого всем наплевать — чтобы потом не пришлось по-настоящему и кроваво отстреливаться по десять раз на дню.

Но эта же логика требовала, чтобы чужак, накликавший такие неприятности, не подставлял больше хозяев, а побыстрее убрался, едва стихнет тревога. Что ж, маленький отряд Зараева и к этому был готов. Они незаметно ускользнут в предрассветный час и уже сегодня пересекут границу — там, где для них держат коридор — и для них откроется прямой и гладкий путь на Москву…

…А Москву Зараев не покинул ни через неделю после прибытия, ни через две недели, ни через три…

Задержка Зараева в несколько месяцев заставила переиграть многие планы, которые строились вокруг его фигуры. Строились такими могущественными людьми и в интересах таких могущественных людей, что всякий хоть косвенно причастный к сбоям в этих планах мог заранее прощаться с головой — если, конечно, не представит достаточно убедительных объяснений, почему эти планы пришлось поменять.

У генерала Пюжеева такие объяснения нашлись. И он сумел убедить «там, наверху» в правильности вносимых изменений — хотя впервые за многие годы службы почувствовал нечто похожее на страх. Если бы его систему доказательств, такую стройную и прочную на вид, тряханули хоть немного покрепче — сгорел бы старый лис синим пламенем! Но обошлось — во всяком случае на время. А время, по глубокому убеждению генерала Пюжеева, значило больше, чем полагали люди, отдавшие ему приказ о проведении этой особой операции. На дворе стоял конец марта, а уже к маю — по аналитическим выкладкам генерала Пюжеева Григория Ильича — в составе правительства должны будут произойти такие изменения, после которых нынешние «высшие лица» лишатся всякой возможности отомстить генералу за его

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 02 »Биргер Алексей »Библиотека книг

ходуном, она обвила торс американца ногами, прижимаясь промежностью к его животу, стараясь вдавиться в его живот так, чтобы её самое сокровенное место как можно полнее вобрало тепло его тела. — Ооо… Еще… еще…

— Ммм… — мычал американец, стараясь как можно глубже втянуть губами её сосок, дать ощутить этой падкой до наслаждений красной ягоде не только кончик, но и корень своего языка.

Лариса вдруг заорала, ещё крепче прижимая к себе его голову, и по ней будто судорога прошла.

— Ой… — выдохнула она. — Я уже… Что ты сделал?.. А теперь я хочу еще… Еще…

— Уже?.. — американец отнял голову от её груди и потянулся к пластиковому пакету. — За такой успех надо выпить! А потом продолжим… Ведь я-то ещё нет…

Он хлопнул пробкой очередной бутылки шампанского и стал опять наполнять чашку, одновременно расстегивая ремень своих брюк. Увидев это, Лариса быстро стянула трусики.

— За что выпьем? — спросила она.

— За твою ненасытность! — ответил мистер Джонсон. — Я хочу, чтобы ты была ненасытной, потому что сегодня, с тобой, я буду ненасытен как никогда, уж это я тебе обещаю!

И тут… Пока Лариса окончательно избавлялась от блузки и снимала юбку и не глядела, что он делает, он мгновенным и незаметным для неё движением влил в чашку шампанского жидкость из какой-то ампулки!

Я оцепенел. Что происходит? Неужели, начав с невинного задания по отслеживанию неверности, я опять сейчас влечу в какое-нибудь крутое уголовное дело?

Или это всего-навсего какой-то стимулятор сексуального желания, который он хочет тайком ей подсунуть, чтобы она и впрямь сделалась ненасытной? Возможно, он сам такой стимулятор уже принял…

Как хотелось надеяться, что это так, и ничего более страшного не происходит!

Но мои надежды очень быстро развеялись в прах.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Держи! — американец преподнес шампанское своей пассии. — Пей до дна!

Пока она пила, он быстро избавился от ещё не снятой одежды. Она отдала ему пустую чашку, он плеснул в неё шампанского и шутливо прыснул на Ларису, оросив ей бедра, грудь и живот. Она расхохоталась. Для нее-то это было любовной игрой, но я понял: американец на всякий случай ополоснул чашку, чтобы ни капли того препарата, которым он напичкал Ларису, не досталось случайно ему.

Я ждал с тоскливым отчаянием, что будет дальше. Ясно — что-то очень нехорошее. И почему мне так везет? Вот уж влип… Становиться свидетелем очередного преступления мне совсем не хотелось.

Американец торжественно осушил чашку до дна, а потом прямо-таки обрушился на Ларису. Она захрипела, застонала, их обнаженные тела переплелись на столе начальника, ягодицы американца мерно задвигались вверх и вниз: он вошел в свою партнершу.

Лариса, как ни странно, стонала все тише и слабее, и все слабее «подмахивала» американцу, вместо того, чтобы наращивать обороты — что было бы самым естественным ожидать. Через несколько минут её руки, обвивавшие шею американца, разомкнулись и бессильно упали на стол. Американец внимательно поглядел на неё и, деловито высвободив свой член из её влагалища, аккуратно, стараясь лишний раз её не потревожить, с неё слез. Он даже не дал себе труда кончить. И, самое главное, лицо его вдруг изменилось, оно стало хмурым и суровым, спала маска дурашливого сластолюбия, в резко похолодевших глазах засверкал живой и острый ум.

Он с минуту постоял возле Ларисы, потом пощупал её пульс, и, удовлетворенно кивнув самому себе, отошел от стола.

Одеваться он не стал. Как был, нагишом, он сел за компьютер, стоявший на видном месте у стены, и включил этот компьютер. Засветился монитор, американец стал быстро щелкать «мышью»…

Я перевел видео на предельное увеличение, чтобы разглядеть, что же его так интересует в этом компьютере. Но все равно добиться четкости не мог. Мог лишь разглядеть, что американец проглядывает столбцы каких-то данных. И, судя по всему, слева шли имена, а в последующих колонках — цифры и данные.

На всякий случай я на секунду перевел видеокамеру на Ларису. В сильном приближении мне удалось разглядеть, что её грудь слегка вздымается и опускается, губы чуть шевелятся. Американец дал ей не яд, а сильное снотворное. Я перевел дух. Ведь если бы он убил её на моих глазах, мне оставалось бы только одно: звонить Повару. Не Игоря ж тревожить этой проблемой и не местное отделение милиции вызывать, чтобы потом долго с ними объясняться, кто я такой и почему следил за «сладкой парочкой»… Кроме того, от Повара никак нельзя было бы скрывать, что я оказался свидетелем убийства. Словом, каша заварилась бы ещё та… Но теперь я получал паузу на раздумья. Раз Лариса жива — мне нет необходимости совершать резкие действия.

Но что за странная игра здесь ведет? Чего хочет этот американец?

И действительно ли этой француженке надо уличить его в неверности? Может, она преследует совсем другие цели?

А если эта «француженка» — Богомол? — подумал я, цепенея от ужаса. Богатая и очень красивая блондинка, по словам портье, не захотела встречаться с нами лично… У той француженки, которой мы сунули визитную карточку (или, как сейчас порой говорят, бизнес-карточку) в аэропорту, не было никаких причин избегать встречи с нами, на самом-то деле…

Да брось ты, внутренне прикрикнул я на себя, перестань давать волю своему воображению! Пуганая ворона и куста боится — вот и тебе всюду чудится Богомол… Если нас с Игорем наняла Богомол, то, значит, вся эта история как-то связана с убийством Дурманова. Но… но это вряд ли может быть.

Тем временем американец нашел данные, нужные ему, и вглядывался в них.

— Shit! — пробормотал он. — Holy shit! What's that fuckin' son-o'bitch meant?

(«Говно! Святое говно!» — интересно, почему американцы в свои ругательствах так любят называть говно «святым»? — «Что этот гребаный санобич имел в виду?»)

Он пристально вглядывался в экран, будто стараясь точно, до последнего значка, запомнить то, что было сейчас перед его глазами. Потом, пробормотав несколько нечленораздельных ругательств, он опять стал возить «мышью» и щелкать клавиатурой, вытягивая из компьютера какие-то новые сведения.

Доил он компьютер основательно, где-то минут сорок. Меня удивило, что он не хочет вывести так нужные ему данные на бумагу, через принтер. К компьютеру был подключен лазерный принтер последнего поколения, работающий практически бесшумно, и спящую мертвецким сном Ларису он бы точно не разбудил, а уж карманов, куда можно спрятать два или три листочка, в разбросанной вокруг одежде мистера Джонсона было предостаточно. Но, видимо, мистер Николас Джонсон был из тех людей, которые предпочитают не иметь при себе ничего, на чем хотя бы с ничтожной долей вероятности можно быть пойманным за руку.

А еще, похоже, он очень полагался на свою память. Не исключено, она была у него специально тренирована.

Так кто же он такой, черт возьми?

Тем временем мистер Джонсон взялся заметать следы. Он выключил компьютер, наполнил чашку очередной порцией шампанского, порылся в кармане своего брошенного в угол пиджака, извлек оттуда скляночку, из которой капнул в шампанское несколько капель, убрал скляночку назад и подошел к столу, на котором покоилась Лариса. С некоторой озабоченностью он поглядел на свой член, обмякший за время умственных трудов, и улыбнулся, увидев, что тот опять начинает напрягаться, приоткрыл рот Ларисе, влил в неё шампанского, потом улегся на неё и как ни в чем не бывало опять в неё вошел…

Когда Лариса открыла глаза, он уже трудился вовсю…

— О… — слабо простонала она. — Что это было?

— Это… — прохрипел он в изнеможении страсти… — Это было… и есть…

Видно, он вкатил ей какое-то сильнодействующее средство, потому что Лариса быстро полностью очнулась, вошла во вкус и принялась усердно помогать ему. Ее бедра бились под ним, виляли из стороны в сторону, она изгибалась дугой, приподнимая на животе его мощное тело, а он и стонал, и покряхтывал, и тискал её грудь…

Потом они одновременно закричали. Надо полагать, не так сильно, чтобы разбудить кого-то за стенами в доме, но наушник в моем ухе завибрировал.

Они растянулись на столе рядом друг с другом, тяжело дыша.

— Ты знаешь… — несколько растеряно проговорила Лариса. — Мне показалось, что я на какой-то миг потеряла сознание…

— Я, кажется, тоже побывал в отключке… — пробормотал мистер Джонсон. — Это было… Да… — и дальше он произнес фразу, которую я должен воспроизвести в оригинале. — I blacked out for a while, I mean it. You, peppery chicken, you've sucked me dry, really. Me thinking no problems to work you into creamy comes, and you got my balls blue before I got your ashes hauled! — и, рассмеявшись, он ласково потрепал Ларису по щеке.

(«Я полностью вырубился, честное слово. Ах ты, ядреная курочка, ты выжала меня досуха. Я думал, у меня не будет проблем довести тебя до таких оргазмов, чтобы ты сливками изошла, но у меня яйца посинели, прежде чем мне удалось проволочь твой пепел!»)

Лариса, как и я, поняла не все, но достаточно, чтобы польщено рассмеяться.

А я сначала напряг память (достаточно тренированную и прежним моим профессиональным изучением языков и нынешним родом моих занятий), чтобы запомнить все от слова до слова, от звука до звука — но потом сообразил, что ведь все равно эта фраза останется в записи, которую ведет подключенный к подслушивающему устройству магнитофончик.

Одно я понял несомненно: американец сделал мне бесценный подарок. Выражение про «проволакивание» (или «взвеивание против ветра») чьего-то пепла являлось крутым американским жаргоном, «непосредственно относящимся к сексуально-телесному низу», как выражались наши профессора. И, как у всякого образного выражения, у этого должен быть свой особый смысл, мало похожий на буквальный. По всему, получалось, что значение у этого выражения — «крепко оттрахать кого-то», «доставить кому-то крупное удовольствие»…

Но ведь Повар это знал!

Он попросил меня перевести странную фразу, и сказал мне, что я перевел её «нормально». То есть, его устраивало, что я не понимаю её истинного смысла. Во-вторых, он велел мне передать Богомолу эту фразу дословно, и не по-русски, а по-английски! Выходит, за истинным, матерным значением этой фразы скрывался какой-то тайный смысл, который был отлично понятен Повару и Богомолу, и не доступен мне! И Повара очень устраивало, что я в этот истинный смысл не врубаюсь…

Но когда не знаешь истинный смысл послания, которое тебе велено передать, то очень легко влипнуть хуже некуда. Угодить в любую ловушку…

Я уже говорил, по-моему, что боялся Повара до одури, боялся как никого в мире, несмотря на все его ласковое и «отеческое» обращение. Я-то понимал, насколько могуществен этот человек — и насколько он может быть безжалостен.

И сейчас я всей кожей, всеми порами чувствовал, что, благодаря американцу, избежал какой-то очень серьезной опасности. Теперь я знал, что не должен передавать Богомолу это послание, пока сам не разберусь, хотя бы более-менее, что оно может значить. И откуда, следовательно, можно ожидать удара…

— …У нас осталась последняя бутылка шампанского, — сказал американец, нежно поглаживая Ларису по животу. — Давай выпьем её — и продолжим где-нибудь в другом месте, после новой загрузки.

— Можно переместиться ко мне домой, — сказала Лариса. — Я сейчас одна.

— Вот и отлично! — американец потянулся за бутылкой и чашкой, продолжая одной рукой ласкать Ларису. Она застонала, чуть прикусив губу, и, слегка раздвинув ноги, направила его пританцовывавшие пальцы к рыжеватому треугольничку волос…

Собственно, мне больше было делать нечего. Я уже отснял две видеокассеты, меняя их на ходу, и один раз пришлось поменять аудиокассету в магнитофончике. Материала у меня было достаточно — хотя вопрос, что делать с этим материалом и можно ли его отдавать нашей заказчице, становился все насущней.

Дождавшись, когда пройдет через двор и скроется в своем подъезде какая-то поздняя супружеская пара, я спустился вниз, сел в машину и выехал со двора. Выехав на Ленинский, я подал машину задом метров на двадцать назад и, предварительно убедившись, что здесь нет запрета на стоянку, остановился, держа выход со двора в поле зрения. Мистер Джонсон и Лариса никуда от меня не денутся, хотя я сомневался, стоит ли продолжать наблюдение. Все требуемые материалы и улики были мной собраны.

Положив руки на руль, я задумался.

Теперь, когда я знал, что выражение про пепел относится к числу крепких американских матюгов, странная фраза про «Лезущего на стену Богомола» получала у меня два толкования.

Первое. «Лезть на стену» подразумевает «преодолевать трудности». Тогда получалось так: «Богомол преодолевает все трудности, а в итоге её отдерут». То есть проще: «Богомол сама лезет на неприятности».

Второй. Ведь и у нас есть выражение «на стенку лезть», в смысле «беситься от очень сильного желания», «безумно сильно чего-то хотеть». Интересно, американцы употребляют выражение «лезть на стенку» в таком же смысле? Если да, то перевод получается такой: «Богомол буквально на стенку лезет, чтобы испытать оргазм». «Чтобы наверняка достичь желаемого», если переводить в более широком смысле.

Суть перевода в первом значении такова: «Богомол в опасности».

Суть перевода во втором значении такова: «Богомол на правильном пути».

В зависимости от того, какой вариант перевода правилен, мне надо так или иначе строить всю свою дальнейшую линии действий, всю свою игру. Потому что в зависимости от того, какой вариант перевода правилен, меня будут подстерегать удары в спину либо с одной, либо с другой стороны.

Если Повар направляет меня к Богомолу, чтобы я, не ведая того, предупредил её о серьезной опасности, то это одно. Тогда, выходит, Повар не хочет, чтобы Богомол сложила голову, пытаясь убрать Пиньони, и просит её отказаться от этого «заказа», потому что рассчитывает прибрать её к рукам и как-то использовать в

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 03 »Биргер Алексей »Библиотека книг

Алексей БИРГЕРИГРА С ДЖОКЕРОМ (БОГОМОЛ-3)

У Черного дьявола стать неплоха,

И в бою он будет хорош,

Но я на Красного петуха

Истратил последний грош!..

И в этой земной юдоли греха

Позвольте вам дать совет:

Ставьте на Красного петуха —

Надежнее ставки нет!..

Александр Галич.

— Вы всегда курите перед сном, старый петух?

— Всегда, молодой бойцовый петушок.

Чарльз Диккенс. Посмертные записки Пиквикского клуба.

ПРОЛОГ

Это было одно из тех видений, которые преследуют всю жизнь, возвращаясь и во сне, и наяву — яркое воспоминание, захлестывающее разум, словно резкой волной прибоя: обрушивается, накрывает с головой, волочет куда-то по мелкому щебню, и теряешь всякую ориентацию в пространстве…

Две детали одновременно виделись крупным планом: лицо паренька, падающего на заточку, нацеленную в нижнюю часть его живота, и сама заточка, невообразимо крупная в этом приближении, в этом сдвиге памяти, заново охваченной все тем же ужасом — будто опять ей было четырнадцать лет, и опять она видела все происходящее из-за сложенных друг на друга бетонных плит и труб, которым предстояло лечь в основание нового дома, возводимого на этом пустыре…

Лицо и заточка заполняли весь экран памяти: так в кино порой, при быстром монтаже чередующихся крупных деталей, тебя начинает затягивать в иной мир, мир чудовищно искаженных пропорций и объемов, которые благодаря искусству режиссера становятся для тебя реальнее реально существующего мира. Ей припомнился какой-то фильм про самураев, который она смотрела приблизительно тогда же, в четырнадцатилетнем возрасте; «дети до шестнадцати лет» не допускались, но она умудрилась просочиться, ведь ей было очень интересно все, связанное с Японией, она уже начала заниматься в секции восточных единоборств — так тогда именовались секции карате, ещё не разрешенного окончательно после запретов на излете Советской власти… Был в этом фильме потрясающий кадр: огромный, во весь широкоформатный экран, глаз, в который вонзалась стрела, и глаз вытекал вместе с кровью… Она тогда ахнула и вжалась в кресло.

Да, она тогда была непривычна к убийствам, к насилию и жестокости. Теперь она этого и в жизни наелась досыта, так что киношной кровью её тем более не прошибешь. Но в то время…

Невысокий, ладно скроенный, вихрастый паренек (его волосы были такими светлыми, что в определенном освещении казалось, будто в них есть седые пряди — у него и в школе была кличка «Седой») опять и опять падал на заточку, и она опять и опять подавляла свой крик, потому что знала: если её обнаружат за бетонными плитами, ей не поздоровится.

Убившие паренька были на все способны. Они нарушили правила честной игры. Паренек вышел в круг, встал напротив их главаря, вынул самодельную финку. Паренек был рукаст, и рукоятка его финки была не обмотана изолентой, а аккуратно набрана из полупрозрачных разноцветных колечек, отлично подогнанных друг к другу. То, что у паренька была финка, вовсе не значило, что он тоже был из отпетой шпаны: в те времена в их районе, заводском предместье Самары (тогда ещё Куйбышева), считалось хорошим тоном иметь при себе «туристские» или, ещё лучше, самодельные ножи. В «землю» (или в «город» — эта игра называлась по-разному) ими играли намного чаще, чем дрались.

Это не значит, что паренек не мог за себя постоять. Он был ловок и жилист, и фамилию Жилин носил недаром, у него были те врожденные ловкость и быстрота реакций, против которых даже у Гузкина, ставшего к своим двадцати годам матерым уголовником, шансы против семнадцатилетнего Леонида Жилина были невелики.

Но в тот момент, когда Ленька мог покончить с Гузкиным одним стремительным выпадом, ему дали подсечку сзади, и он полетел на нож.

Как описать то, что в этот момент пережила она? В человеческом языке для подобных потрясений есть лишь невыразительное слово «шок». Для этой смеси невыносимого холода и невыносимого жара, когда тебя будто окунают в ледяную прорубь и одновременно поджаривают твои внутренности на раскаленной сковороде, для этого комка тошноты, подступающего к горлу, для ватных ног и внезапно сработавшего мочевого пузыря… Хорошо, назовем это просто шоком.

Верней было бы назвать это болезненной, но неизбежной операцией, которую порой учиняет над нами природа. В этот момент словно лопнула её прежняя оболочка, исчезла скромная и не слишком разговорчивая девочка Люда, отличница и спортсменка, и родилась Богомол, которой предстояло стать легендой, самой страшной и неуловимой женщиной-киллером нашего времени.

Она не соврала Андрею Хованцеву, рассказывая ему, что свою карьеру начала с истребления всех, причастных к убийству его двоюродного брата. Всех, кроме Гузкина, который получил срок и был вне пределов её досягаемости. Ей было всего лишь пятнадцать, когда отточенным ударом, который она тренировала в своей секции карате, она убила первого из этих здоровых лбов — подонка, давшего Леониду Жилину подножку сзади…

И очень скоро её нашли и оценили…

Она соврала в другом. Хотя можно ли назвать враньем некоторые умалчивания и неточности, возникающие тогда, когда язык просто не поворачивается говорить правду? Во-первых, её разговор с Ленькой за несколько минут до его убийства, не был наивным девчоночьим объяснением в любви с её стороны. Она сказала ему другое… Но Ленька принял это и, сложись все не так трагично, она бы в любом случае носила бы сейчас не свою нынешнюю фамилию, а фамилию Жилина… Во-вторых, она не ушла домой сразу после разговора, как он ей велел: она осталась за бетонными плитами, и видела все…

В главном — в том, что для неё было главным — она Андрею не соврала: Ленька пообещал ей, что не умрет, что бояться ей нечего. И он бы сдержал обещание, если бы схватка происходила по тем «законам чести», которые были приняты среди местных ребяток для разборок на ножах.

Она встала, поглядела на часы. Четыре часа утра, и сна ни в одном глазу. Еще одна бессонная ночь — ночь стискивающих горло ярких воспоминаний, не потерявших своей остроты. Она подошла к двери балкона, отворила её. Сразу стал слышнее шум на улицах: вечером «Барселона» одержала свою очередную победу, уверенно продвигаясь к общей победе в чемпионате Испании, и самые преданные болельщики, которых было немало, готовы были гулять до утра, окрасив город в сине-красные тона. На неё повеяло зябкой ночной прохладой, но она даже не поежилась, прохлада была ей приятна. Каждая клеточка, каждая пора её обнаженного тела с удовольствием откликалась на нее… Она всегда спала обнаженной, если только не приходилось облачаться в роскошные соблазнительные пеньюары ради очередной «заказанной» ей жертвы. Она любила давать свободу своему телу, такому прекрасному, без малейшего изъяна, и любила мимоходом подмечать в полутемных зеркалах, как грациозно она движется, как работают её скрытые под нежной кожей мускулы, мощные, гибкие и пластичные, как у леопарда или снежного барса.

И ещё она любила северный климат, холод и снег. Даже в Испании ей было не очень уютно, хотя из всех южных стран Испания была ей ближе всего. Испанцы чем-то очень похожи на русских…

Но иногда не приходится выбирать страну. Дело есть дело.

Она села в кресло, раскурила сигарету, несколько раз сжала пальцы в кулак и разжала их, любуясь, как здорово и четко они работают…

Да, Гузкин… До него она не добралась. Из лагерей Гузкин отправился в Молдавию, не заезжая в родной город. Когда она его отыскала, года через три после того, как он вышел из лагерей, он был уже больше года, как мертв.

Кому понадобилось его убивать?

И почему Гузкин с компанией, при всей их подлости — «отмороженности», как говорят теперь — рискнул нарушить правила честного поединка на ножах? Такого среди местной шпаны не прощалось — сподличавший становился изгоем, которого надо самого прирезать, как бешеную собаку. В те времена законы уголовной чести ещё были очень суровы.

И Гузкин не пошел бы против этих законов, если бы не ощущал за собой мощную поддержку.

Вроде бы, Жилин и Гузкин не поладили из-за девахи, которая сначала «крутила» с Гузкиным, а потом забеременела от Жилина.

Но ради женщины Гузкин не противопоставил бы себя всем отчаянным ребятам района.

И он получил всего три года — смешной срок. А когда отсидел эти три года, его прибрали…

Кто-то, убивший Леньку руками Гузкина, заметал следы.

Кто-то, для которого и двенадцать лет спустя разоблачение оказалось бы смертоносным.

И это разоблачение могло грянуть в любой момент.

Если для тех, кто стоял за спиной Гузкина, наступит пора неприятностей, они постараются нанести удар через двенадцатилетнего Леньку-младшего, сына Леонида Жилина.

Богомолу судьба мальчика была не безразлична. И через Андрея она знала, как складывается его жизнь. Если с мальчиком что-то случится, Андрей сразу пошлет ей сигнал.

Это будет значить, что кто-то растревожил старую тайну, и наступило время действовать.

Но даже Богомол, знавшая очень многое, до конца не представляла себе, насколько эта тайна уникальна и страшна.

ГЛАВА 1

— Ну, благословясь!.. — Игорь Терентьев в последний раз проверил, удобно ли пристроен пистолет у него под мышкой. — Честное слово, если развяжемся с этим делом, большущую свечку поставлю в первой попавшейся церкви, хотя я, как ты знаешь, по церквям не ходец!

— Да нормально все будет… Тьфу-тьфу-тьфу! — Андрей Хованцев изобразил тройной плевок через плечо и постучал по деревянному краю стола.

Может, и глупый ответ — но любые другие слова прозвучали бы ещё глупее. Все, что можно было сказать, уже было сказано — и Андреем, и Игорем. Все сто раз взвешено и продумано. Игорь считал, что на в данном случае без крайних мер не обойтись — и, наверно, думалось Андрею, он был прав.

Андрей вспомнил заплаканную женщину, несколько дней назад сидевшую здесь, в просторном и светлом офисе детективного бюро. Это бюро считалось общей собственностью обоих партнеров, но, вообще-то, принадлежало Игорю, который сумел организовать собственное дело, опираясь на наработанные за много лет связи. И Андрей, и Игорь были по образованию филологи-германисты, но Игоря почти сразу после института затянуло в ту организацию, название которой тогда, в советские времена, произносилось чуть ли не шепотом. Понадобилась консультация по датировке легенд на старинных, вручную исполненных, географических картах, которые кто-то оформлял к вывозу за границу — и Игорь так хорошо разобрался в хитросплетениях средневекового немецкого языка, которыми были сделаны все надписи (а среди них были даже, как он рассказывал, рифмованные двустишия, цветисто описывающие достопримечательности нанесенных на карты городов и областей), что ему предложили пойти в штат. Он сделал неплохую карьеру, а года три назад ушел на вольные хлеба, не порывая связей с бывшими коллегами, ко взаимной выгоде. А Хованцева он привлек как старого друга, которому можно доверять — когда Хованцев в своем гуманитарном НИИ окончательно готовился положить зубы на полку. Со свойственной ему размашистой щедростью он записал Андрея не в сотрудники, а в компаньоны — но Андрей не обольщался на этот счет. Без Игоря все дело мигом развалилось бы…

Впрочем, и Андрею удалось доказать, что он чего-то стоит — особенно когда партнерам в первый раз довелось пересечься с Богомолом, «киллершей всех времен и народов», неуловимой и беспощадной. К счастью, у них и Богомола оказались общие враги — чем Андрей и воспользовался, когда Игорь уже валялся в реанимации с несколькими огнестрельными ранениями, а часы самого Андрея, казалось, тоже сочтены.

О втором пересечении с этой потрясающей красавицей — и законченной психопаткой, которая, насколько Андрей мог судить, от убийства испытывала такое же наслаждение, которое другие испытывают в любви, хотя, возможно, здесь все было не так просто — Андрей предпочитал не вспоминать. Произошло это пересечение в Италии, и совсем не по его воле, и тогда…

Что он понял тогда — об этом поговорим попозже, когда придет время. А пока достаточно рассказанного, чтобы вы представили ситуацию. Можно лишь добавить, что к миру, в который Андрей попал с подачи Игоря и по воле финансовых обстоятельств (точнее, полного отсутствия таковых), душа у него совершенно не лежала, и он мечтал лишь об одном: найти момент, чтобы уйти, не подводя Игоря. И с каждым днем чувствовал, что сделать это будет все труднее, потому что два старых институтских товарища все больше срастались в единое целое — слишком часто приходилось подставлять друг другу плечо или прикрывать спины.

Итак, эта женщина… Жена солидного коммерсанта, которого, как сухо пишут в газетах «похитили с целью выкупа». Партнерам и прежде доводилось сталкиваться с такими делами, и одно они могли бы сказать — те, кого эта беда миновала, и понятия не имеют о том, как это страшно, когда кто-то из твоих близких оказывается в заложниках. Наверно, неопределенность страшнее всего, и в каком-то смысле даже лучше, когда просто знаешь, что человек мертв — внутри что-то обрывается и отпускает, будто тебя отдачей откидывает назад, когда обрывается бадья в глубоком колодце. Но когда не знаешь, жив человек или мертв, а если жив, то что с ним происходит… Врагу не пожелаешь…

Когда она вошла, то казалась подтянутой и спокойной. Но даже Андрей, при небольшом своем опыте, научился различать это особенное мнимое спокойствие, это внешнее бесстрастие подавленных эмоций, когда человек весь натянут как струна, и в любой момент надорвется. И партнеры сразу внутренне напряглись.

— Здравствуйте, — ровным голосом начала она. Женщина средних лет, которая, наверно, в молодости была необыкновенно красива, да и сейчас выглядела бы немногим хуже, если бы не её лицо, превратившееся в чуть сползшую маску. — Меня зовут Мария Аркадьевна Грибова. Я жена Николая Александровича Грибова, владельца небольшого завода по производству силикатного кирпича. Мне рекомендовали вас как

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 03 »Биргер Алексей »Библиотека книг

женщина-киллер, забравшаяся к нему в доверие… И в постель.

— Ну!? — Андрей сразу подумал о Богомоле. — Ее приметы известны?

— Красивая брюнетка. С теплыми, просто золотистыми, карими глазами. Но все это можно подделать.

«Богомол — блондинка, — подумал Андрей. — Но то, что она для пользы дела может надеть черный парик и вставить контактные линзы — бесспорно».

— А ещё что-нибудь о ней известно? — спросил он.

— Выглядела очень богатой, почему и не вызвала подозрений. Назвалась женой известного испанского миллионера. При проверке оказалось что такого миллионера просто не существует!.. А что ты так расспрашиваешь?

— Мне вообще интересны женщины-киллеры. То есть, интересно, как женщина приходит к этому. Ведь для женщины это довольно… скажем так, необычно.

Федор пожал плечами.

— Частый случай в практике… Настолько же частый, насколько отвратительный.

— Но многие видят в этом… Как бы это определить? Ну, для многих, читающих про таких исполнительниц в желтой прессе, есть в этом привкус романтики. Или, может, какой-то смертоносной привлекательности? Потрясающие красавицы, которые… — Андрей задумался, ища нужные слова.

— Мерзость, — Федор словно выплюнул это слово, скривившись от гадливости. Немногословный, он умел в короткие реплики вкладывать максимум эмоций и информации.

— Ты не веришь в «гибельную красоту»? — спросил Андрей.

— В каком смысле?.. Верю, конечно, что такие твари существуют. Как видишь, не верить нет причин, когда очередная такая стерва нам подгадила. А вот романтический ореол, который некоторые любят создавать вокруг них… «Хищная красота», «смертоносная красота», «кайф любовных игр со смертью»… — Федор пожал плечами. — Дешевка. Такая же дешевка, как всякая блатная романтика… и блатная истерика.

— Весь антураж — дешевка?

— Да. И закваска тоже.

— То есть?

— «Не верю я в мужество юных, Не бреющих бороды…» — процитировал Федор. (А он не так прост, как кажется, если знает Стивенсона, подумал Андрей). — А в мужество тех, кому бороду брить по природе пола не положено — тем более.

— По-твоему, такие роковые красавицы в любой момент могут струсить и предать?

— Угу. Только не называй их «роковыми». Они опасны точно так же, как опасна мелкая шпана, о которой мы говорили — из мелкой злобы. Таких гадин надо давить.

— И ты смог бы?

— Смог бы, — спокойно ответил Федор.

Андрей задумался.

— По-твоему, настоящее мужество есть только в стариках — как в балладе Стивенсона?

— Я уважаю стариков, — задумчиво проговорил Федор. — Я знаю, что может выдержать человек, жизнью потертый и потрепанный… «Тертый калач», так? Они — как старые бойцовые петухи, которые любого молодого, полного сил задиру заклюют и забьют за счет опыта.

— Интересно… — Андрей рассмеялся. — И, если, скажем, представить себе ситуацию… Блистательная красавица, убийца-профессионал, подготовленная по всем статьям, прошедшая выучку в спецслужбах и где там еще… Если её путь пересечется с таким старым петухом, умеющим за себя постоять…

— Старый петух выиграет, — кивнул Федор. — За счет того житейского опыта, которого никакая выучка не заменит и который позволяет по-иному видеть все мелочи нашей будничной жизни. Его постелью не возьмешь, и не размякнет он до того, чтобы ему можно было всадить нож в спину. Ведь все эти «профессионалки» только этим и берут — сначала «женским местом» обессилят мужчину, а потом приканчивают обессиленного, трусливо и подло… Я бы, во всяком случае, поставил на старого петуха — и думаю, что не ошибся бы.

— А если бы такие люди оказались союзниками?

— Если бы у бабушки была борода, она была бы дедушкой.

— А все-таки?..

— Любопытный ты очень, — усмехнулся Федор. — Может, у тебя есть на примете такая амазонка, мать ее?..

Он так остро взглянул на Андрея, что Андрею стало не по себе.

— Мне просто стало интересно, — проговорил он. — Я никогда об этом не задумывался… И для меня это звучит вроде как парадоксом… в котором хочется разобраться.

— Никакого парадокса, — ответил Федор. — Если таких людей впрячь в одну упряжку, то «смертоносная красотка» либо наберется ума-разума от «замшелого старикана», либо в какой-то момент даст слабину и попробует увильнуть из игры, предав при этом партнера. Второе вероятнее.

Похоже, Федора не слишком тянуло обсуждать эту тему, и Андрею пришлось удовлетвориться услышанным.

— Вот и подъехали, — сказал Федор. — Иди к родственникам. И, коли моя помощь будет нужна, узнай, кому мне позвонить, чтобы тебя допустили до архивов. Но мой тебе совет — не лезь в это дело. У меня нюх хороший, и я чую, что это дело смердит…

— Я на рожон не полезу, — ответил Андрей, вылезая из машины. — А ты чем будешь заниматься?

Федор хмыкнул.

— Тем как раз, о чем мы говорили — ставить на петуха. Так что если есть на примете красотка-киллерша, которую ты готов выставить против моего подопечного — милости прошу! А если та, что в Испании порезвилась — тем более!

И машина уехала, оставив Андрея слегка ошарашенным.

Что Федор имел в виду? И знал ли он о контактах Андрея с Богомолом, или судил вел весь разговор чисто теоретически, исходя из собственного опыта? Нет, о Богомоле он знать не мог — все данные по этой «твари», как Федор скопом определил всех женщин, проливающих чужую кровь, были хорошо засекречены Поваром… А Игорь проговориться Федору никак не мог, исключено… И тем более никто не мог ведать и знать, что Андрей на всякий случай подготовился к тому, чтобы через совершенно неожиданный и особый канал вызвать Богомола к месту событий — хотя и надеялся, что это не понадобится… И что за «старый петух», на которого Федор возлагает такие надежды?

… — Забавный получился разговор, — проговорил шофер, вырулив на широкую улицу.

— Будет ещё забавней, если мой незваный помощничек что-нибудь напортачит, — проворчал Федор. — Ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Пока он будет рыться по архивам, он вряд ли сунет нос куда не надобно и натворит бед…

Шофер понимающе хмыкнул, и на том разговор был исчерпан.

…Увидев Андрея, тетя Таня обрадовано всплеснула руками. («Как же она постарела!» — подумал Андрей.)

— Надо же! А Ленька буквально пять минут назад в школу убежал! Вот бы он обрадовался!

— Ничего, — сказал Андрей. — Устроим ему сюрприз. Давайте я пока сумку разберу.

Тетя Таня провела его на кухню.

— Может, чайку сообразить?

— С удовольствием, — ответил Андрей, вынимая из сумки то, что он успел прихватить: наборы конфет фабрики «Красный Октябрь» и полицейскую машину с «мигалкой» для Леньки.

— Да что ты!.. — опять заахала тетя Таня. — стоило ли так тратиться?

— Это пустяки! — махнул рукой Андрей. — Я знаю, что настоящий московский шоколад редко до вас добирается, все больше импортный, а наш все-таки — высший класс!.. Ну, а машина… Я просто не знал, чем Ленька увлекается. Боялся, что он мог и перерасти машины — я-то в десять лет…

— Леньке уже двенадцать, — поправила тетя Таня.

— Надо же, как время летит! — поразился Андрей. — Видите, уже и со счета его лет сбился. Впрочем, я и в двенадцать лет в машины играл. Но сейчас у ребят другие увлечения — так что не знаю…

— Он счастлив будет! — заверила тетя Таня.

— Будем надеяться… И вот это вам, — Андрей вручил тете Тане пухлую пачку банкнот, перехваченную резинкой.

— Ну, это уж ты совсем… — растерялась тетя Таня.

— Не от меня одного, — ответил Андрей. — И тут на долгое время. Ведь кто знает, когда опять удастся деньги собрать или оказия подвернется.

— И сколько тут? — тетя Таня с опаской взяла пухлую пачку.

— Восемь тысяч, если я не ошибся. Только ничего не говорите и не благодарите меня.

— Ну, уж… — тетя Таня отвернулась. — А вот и чайник закипел!

Она налила Андрею и себе по чашке чаю, уселась вместе с ним за стол.

— Ты надолго к нам?

— Не знаю. На насколько дней. Пристроите?

— Разумеется! У нас ведь и комната свободная есть… — тетя Таня и Ленька так и жили в трехкомнатной квартире, полученной ещё дядей Семой.

— Вот и отлично! Я вас особо не обременю.

— Да ты вообще нам только в радость!.. По делу приехал, или просто так?..

— Можно считать, что просто так. Подвернулась возможность командировки в Самару, и, хотя я мог и не ехать, но решил прокатиться, повидаться с вами за казенный счет. Дел у меня немного, раз-два — и обчелся… Да, я ваш телефон оставил, так что вы не удивляйтесь, если мне будут звонить.

— Это и так понятно, мог и не предупреждать… Рассказывай, как родители.

— Ну, как… — и Андрей стал рассказывать о всех по порядку, как водится в таких случаях.

За разговорами время летело незаметно, и Андрей даже изумился, когда позвонил Федор. Лишь потом взглянул на часы — два часа прошло.

— Запиши мои телефоны, — сказал Федор. — И вот ещё что. Я уже навел справки, в какое отделение милиции тебе нужно обращаться, и туда по моей просьбе уже звякнули, предупредили, что ты можешь появиться, и просили оказывать тебе всяческое содействие.

— Спасибо огромное! — с чувством сказал Андрей.

— Чего уж там! — буркнул Федор и повесил трубку.

— По работе звонили? — спросила тетя Таня.

— Да. Мне надо выйти на какое-то время. Вернусь где-то после обеда…

— Мы обедаем в четыре, когда Ленька из школы приходит.

— Значит, и к обеду могу успеть. Только специально меня не ждите.

Выйдя на улицу, Андрей порадовался, что в дорогу одел все самое теплое. Мороз крепчал, а континентальный мороз на средней Волге — это не шутки! По ощущениям, могло и за тридцать градусов зашкаливать, хотя, скорее, было восемнадцать-двадцать. Ветерок добавлял зябкости.

Отделение милиции Андрей нашел довольно быстро — до него было не так далеко. Хованцева принял сам начальник отделения, полковник Ившин Алексей Александрович.

— Нам звонили насчет вас, — сказал он. — Сказали, вы почти наш коллега…

— Это преувеличение, — усмехнулся Андрей. — Я работаю в частном детективном бюро, но попал в него как кур в ощип, особенных подвигов за мной не числится. Так что просто глупо равнять меня с вами. И вообще, я здесь по частному делу.

— Какое-то давнее дело, связанное с вашими родственниками, насколько я понял?

— Да. Меня интересуют обстоятельства смерти Леонида Жилина. Он был убит ударом ножа, и дело, надо полагать, было довольно простым, но кое-какие неясности оставались.

— И вы надеетесь, что сможете разрешить эти неясности сейчас, спустя столько лет? — несколько иронически поинтересовался полковник.

— Ну… Видите ли, некоторое время назад я познакомился с человеком, который утверждает, будто был свидетелем происшествия, но в милицию обращаться не стал — не хотел лишних сложностей. Я надеюсь хотя бы понять, мог ли этот человек и впрямь оказаться свидетелем трагедии, или он врет, по каким-то своим причинам.

— Ясненько, — кивнул полковник. — Этот человек пробует тянуть с вас деньги за информацию, да?

— Не совсем. Скорей можно сказать, набивается в друзья. И мне надо разобраться, можно ли ему хоть в чем-нибудь доверять или лучше держать на большом расстоянии.

— Это как-то связано с вашей профессиональной деятельностью?

— В общем, да.

— Понятно… Что ж, давайте посмотрим. Вряд ли у нас найдется многое — думаю, основная часть материалов ушла в центральный архив. Но, может, что-нибудь и откопаем.

Это «что-нибудь» оказалось тоненькой папкой, в которой содержались основные сведения по делу. Андрею очистили место за столом в углу, где он был несколько отделен от всей суеты, и он погрузился в чтение.

Он впервые узнал, что убийцу Леньки звали Сергеем Макаровичем Гузкиным, и было этому убийце в то время двадцать лет. Похоже, Гузкина допрашивали, были ли у него сообщники, но он стоял на том, что схватился с Ленькой один на один. Получил он не так много — семь лет. В качестве свидетельницы была допрошена девушка с экзотическим для России именем Лиана — Лиана Наумовна Некрасова, семнадцати лет. Эта Лиана Наумовна показала, что ждет от Леньки ребенка, и что Гузкин её ревновал, потому что сам за ней ухаживал…

Андрей выписал себе оба имени, а также адреса, указанные в протоколах, и задумался, оперев голову на руки. Ему надо было сообразить, что делать дальше. Вряд ли он многое узнает, если попробует лопатить эту историю. Найти бы тех, кто мог поведать, с кем якшался Гузкин, какие были у него дружки и как сложилась судьба этих дружков… А то, что Лиана Некрасова давно не живет по прежнему адресу — это Андрей готов был поспорить…

— Какие-то трудности?

Это полковник заглянув в его уголок и кинул взгляд на раскрытое досье.

— Не то, чтобы… — ответил Андрей. — Так, несколько вопросов, не относящихся к делу.

— Может, я смогу вам помочь, — сказал полковник. — Я припомнил этот случай. В то время я был замначальника отдела уголовного розыска в нашем отделении, и расследование попало в мои руки. Как вы сказали, каким делом интересуетесь — так в голове что-то щелкнуло и я начал вспоминать.

— Тогда, может, вы объясните, почему этому Гузкину в момент преступления было двадцать лет?

— То есть? — не понял полковник.

— Ну, я имею в виду, что с восемнадцати до двадцати ребята служат в армии — вряд ли Гузкин учился в институте, дающем право на отсрочку… Получается, преступление он должен был совершить сразу же по возвращении из армии. Но вот тут Некрасова показывает, что Гузкин ухаживал за ней около года, прежде чем она окончательно его отвергла. Как же это Гузкин в девятнадцать лет оказался на гражданке?

— Очень просто, — ответил полковник. — Гузкин был на условном сроке, с него ещё не была снята судимость. С судимостью в армию не берут. Его должны были призвать после того, как кончится его условный срок.

— Тогда непонятно другое! — живо сказал Андрей. — Смотрите — Гузкин получает семь лет. За убийство почти всегда давали больше, и, кроме того, если

www.libtxt.ru

Читать книгу Богомол 04 »Биргер Алексей »Библиотека книг

у Повара. И, возможно, была его «ценным кадром» всю жизнь. Еще во время нашей первой с ней встречи, — заметил Андрей.

— По всему раскладу выходит только так, — пожал плечами Игорь.

— Но почему она тогда взяла копию кассеты для себя? И почему она решила продолжить расследование и разыскать гинеколога Коревой?

— Всему можно найти объяснение, — спокойно сказал Игорь. — В конце концов, жизнь не стоит на месте. Возможно, выполнив одно задание, ей сразу надо браться за следующее: разбираться с мафиями, контролирующими московских проституток. А что до гинеколога… Спорить готов, она найдет его убитым — и, конечно, с орхидеей «мертвая голова» на груди — и для всех это станет последним доказательством существования «неизвестного». А для нас это станет последним доказательством, что никакого «неизвестного» не было и нет. Но, разумеется, Курослепова мы будем уверять в подлинности его существования — чтобы этот гад все время прятался под наше крылышко и мы могли глаз с него не спускать!

— Как, по-твоему, она собирается найти гинеколога Коревой? — спросил Андрей.

— Это просто, — ответил Игорь. — Не знаю, как будет действовать она, но, думаю, точно так же, как действовал бы на её месте я. Все продавщицы, особенно в престижных супермаркетах, обязаны время от времени проходить диспансеризацию. Очень часто при этом, когда доходит до всяких женских дел, удовлетворяются справкой о здоровье от личного гинеколога продавщицы, а если и нет, то в медицинской карте почти всегда фиксируется, у какого гинеколога осматриваемая наблюдается постоянно — чтоб можно было связаться с ним, в случае чего. Не думаю, чтобы у Коревой было два гинеколога, один для себя, другой для штопания девочек. У нее, надо полагать, вполне сложились отношения с личным, и он только рад был неплохому дополнительному заработку. В крайнем случае, выход на «того, другого», не брезгующего сомнительными операциями, она все равно получила через личного — и он сообщит координаты. Надо лишь добраться до этой медицинской карты — что при хитрости и обаянии Богомола особого труда не составит.

— Да, конечно… — задумчиво кивнул Андрей. Игорь выстроил все стройней и логичней некуда, и, все равно, Андрею что-то не нравилось. Излишняя стройность вызывала его смутный протест — из-за какой-то шероховатости, мелкой неувязки, которую он никак не мог уцепить, хотя ощущал её существование… Одной из тех неувязок, которые под корень разрушают любую логичную конструкцию — словно из карточного домика вытянули нижнюю карту.

Хорошо, Богомол «опоздает» к гинекологу — «неизвестный» её, мол, опередит. Тогда все ясно… А если она застанет гинеколога живым — и сдаст его компаньонам? Что это будет — очередная коварная уловка? Впрочем, главное даже не в этом…

— Как мы вернем Курослепову его коллекцию орхидей, если все разыграно с подачи Повара? — спросил он.

— Элементарно, — ответил Игорь. — Я думаю, нам её просто подкинут — теперь, когда игра окончена… А мы не обязаны раскрывать Курослепову все наши секреты… Что ещё тебя смущает?

Андрей вздохнул и покачал головой.

— Не знаю… Но не нравится мне все это.

— Ты предлагаешь предпринять ещё какие-то шаги?

— Да. Хотя бы для очистки совести.

— Какие? — осведомился Игорь.

— Побольше узнать о том человеке, которого некогда застрелил Бечтаев… Ведь мы можем определенно утверждать, что убийство совершил Бечтаев, хотя его вина и не была доказана?

— Можем, конечно, — ответил Игорь. — Некий Яманов Шараф Кирсанович. В нежном возрасте был членом одной из казанских подростковых банд. Сумел взлететь повыше, но так и остался «оторванным». Вроде бы, сначала был в подчинении у Бечтаева, а потом решил завести собственное «дело». Говорят, Бечтаев ему сначала даже помогал — так сказать, отделил Яманова на принципах франчайзинга. Но Яманов не оценил добро и обнаглел. Мурло его вылезло, когда большую деньгу почувствовал. И попробовал прибрать к рукам несколько «пятачков» и «площадок» Бечтаева, и даже сунулся в один престижный ночной клуб, в который Бечтаев монопольно запускал лишь своих девочек. Оч-чень доходное место, как ты понимаешь… Ну и прострелили ему башку. Незадолго до этого у Бечтаева видели пистолет, по характеристикам — вполне соответствующий тому, из которого был застрелен Яманов, но потом этого пистолета не нашли, как в воду канул. А Бечтаев, естественно, от всего отпирался — ничего не знаю, не было никакого пистолета, оговорили враги и завистники.

— А очная ставка со свидетелем? — спросил Андрей.

— Точнее, со свидетельницей… Какая там очная ставка! Про пистолет у неё был доверительный разговор с подружками, и она, разумеется, от всего отказалась, как только на неё вышли следователи: мол, врала не помню что, может, подвыпивши была… А тут и Бечтаев представляет свидетеля, что в момент убийства он был в Смоленске. Словом, цирк на льду, да и только.

— И следователи на этом льду поскользнулись?

— Да. Хотя, я говорю, они бы дожали это дело, если бы Бечтаева не застрелили.

— Так Бечтаеву было выгодно оказаться застреленным?

— Возвращаешься к тому, что мы уже прошли? — чуть насмешливо осведомился Игорь.

— Хочу ещё раз проверить все варианты.

— Бечтаеву было выгодно оказаться застреленным только в том случае, если бы милиция сразу обнаружила его труп, — заметил Игорь.

— Но тут Курослепов некстати вмешался, разве не так? — возразил Андрей. — Как по-твоему, раз Яманов работал под Бечтаевым, мог он участвовать в организации оргий Курослепова?

— Вряд ли. Слишком мелкой швалью был Яманов, да и эти, вышедшие из подростковых банд, слишком часто бывают несдержанны на язык. Любят похвастаться, какие крупные люди пользуются их услугами. Так сказать, комплекс волчонка, который слишком долго ждал, когда его признают взрослым волком. Сам Бечтаев был не настолько дураком, чтобы посвящать его во что-то слишком стремное. А уж Моховых точно отсеял бы Яманова.

— Но ведь Яманов мог что-то узнать? Начать шантажировать, стать опасным?

— Помнишь старую присказку, что очень трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно когда этой кошки там нет? — усмехнулся Игорь. — Впрочем, давай, выполняй свою работу «адвоката дьявола».

Игорь часто называл Андрея «адвокатом дьявола» — имея в виду одно из правил римской католической церкви: когда решается вопрос об очередной канонизации, назначается человек, именуемый «адвокатом дьявола». Он должен тщательно изучить всю биографию кандидата в святые, собрать весь «негатив» и «компромат», который удастся отыскать, и на слушании дела изо всех сил добиваться, чтобы кандидату было отказано в канонизации. Так, по мнению церкви, обеспечивается полная беспристрастность и объективность, необходимые для принятия правильного решения. Игорь поощрял Андрея, с его умом бывшего шахматиста-перворазрядника, на сомнения и придирки. Эти сомнения нередко позволяли разглядеть то, что иначе проскользнуло бы незамеченным. И вообще не давали «попасть в чужую колею глубокую».

— Ты сможешь порасспрашивать следователей? — спросил Андрей.

— Разумеется. Что ещё тебя смущает?

— Этот чеченец. Почему Богомол дала наводку именно на него?

— Потому что знала наверняка о его причастности к той мафии, которая контролирует проституцию.

— Но она подчеркнула, что, по её мнению, он не был похож на человека из преступного мира.

Игорь только рассмеялся.

— Мафиози бывают порой очень благообразны.

— И все-таки я бы его проверил.

— Пусть Повар проверяет! — отмахнулся Игорь. — Нас это не касается. В конце концов, нам за это не платят.

— Да, насчет Повара… Если мы догадались, что надо искать гинеколога Коревой, то Повар сообразит это ещё быстрее нас. Неужели он не опередит Богомола, при его-то возможностях?

— Если не опередит — значит, Богомолу дано «добро» на устранение этого гинеколога, — спокойно заметил Игорь.

— К тому все идет… — проговорил Андрей. — Но зачем? Ведь этот гинеколог — бесценный свидетель. Только он может подтвердить Курослепову, что Корева его надувала.

— Так, может, Повару вовсе не нужно, чтобы Курослепов об этом знал, — пожал плечами Игорь.

— Тогда я просто не понимаю, что нужно Повару!

— Сила Повара в том, что этого никто не понимает… пока не оказывается слишком поздно! — хмыкнул Игорь. — Будем считать, что это само прояснится в ближайшие дни. Что ещё тебя смущает?

— Садовник, — сказал Андрей.

— То есть?

— Для того, чтобы успешно разводить такие цветы, надо иметь садовника высшего класса, специалиста по орхидеям. Почему мы ни разу не встретили этого садовника? Почему Курослепов о нем не упоминал и не предложил нам с ним встретиться — ведь садовник мог бы многое рассказать об оранжереях: когда он в них работает, когда они остаются без присмотра… В силу обстоятельств, мы сразу же кинулись по следу «неизвестного», забыв обо всем. Но, в более спокойной обстановке, разве мы не начали бы с дотошных расспросов садовника?

Игорь задумался.

— С одной стороны, в этом нет ничего страшного. И в наших книгах не раз упоминается, что самые страстные любители орхидей обходились без садовников, самостоятельно холя и лелея свои обожаемые цветы — даже богатейшие люди мира. Курослепов достаточно смыслит в орхидеях и достаточно ими увлечен, чтобы обходиться без дополнительной прислуги. Но, с другой стороны… Ведь кто-то должен ухаживать за орхидеями, когда Курослепов, например, в отъезде — и абы кому такое дело не поручишь. Почему Курослепов ни словом не упомянул о таком помощнике? Скорей всего, потому что этот человек появляется редко, и вообще фигура слишком второстепенная, чтобы о ней сразу вспомнили в поднявшейся суете. Однако, ты прав, спросить стоит. И, если через два дня орхидеи не появятся, то продолжить поиски — продолжить с разговора с садовником. Кстати, таких садовников, которые ухаживают за орхидеями в отсутствие владельцев, называют «няньками». «Нянька» может знать или припомнить что-нибудь ценное. А почему ты вдруг подумал о садовнике?

— Не вдруг, — ответил Андрей. — Ведь и в нашей специальной литературе описано, что для некоторых нежных видов орхидей режим комнатной оранжереи предпочтительнее режима большой оранжереи, особенно в нашем северном климате, и что известны случаи, когда энтузиасты со скромным доходом добивались в своих малогабаритных квартирках большего, чем богатые владельцы крупных оранжерей, оборудованных по последнему слову техники… И там же приводилось несколько случаев, в разных странах, когда такие скромные любители задешево продавали результаты своей работы — чтобы заняться новыми экспериментами или ради разрешения работать в крупной оранжерее с особо редкими экземплярами… Для того, чтобы вырастить редчайшую орхидею, надо не просто все знать об этих цветах, надо их чувствовать. А Курослепов, согласись, не из тех, кто способен чувствовать цветы. Но при этом он очень тщеславен. Если все его роскошные достижения — результат чужого труда, то, конечно, он будет это тщательно скрывать. И даже возникни у него подозрения, что садовник причастен к ограблению, он ни словом нам об этом не обмолвится — потому что тогда мы узнаем, что всеми своими успехами он обязан какому-то никчемному чудаку, и, при его самолюбии, это будет для него больнее любого ограбления. Ведь украденное можно восстановить, а репутацию не восстановишь… Если существует такой садовник, то для Курослепова самая стыдная тайна — он, а не девочки… — с кривой улыбкой заключил Андрей.

— И все это ты выводишь из… — протянул Игорь.

— Из того, что Курослепов слишком тщательно молчит о своих помощниках, хотя они у него должны быть, — кивнул Андрей. — И в первую очередь детективам следовало бы говорить с ними… Вот та мелкая неувязочка, которая меня смущала. Есть и ещё кое-что…

— Да? — совсем заинтересованно спросил Игорь.

Андрей только собирался объяснить, как зазвонил телефон.

— Да? — сказал Игорь, взяв трубку. — Да, слушаю, Григорий Ильич… Да, разумеется… Понял… Тут есть одна проблема… Ах, вы знаете? Ну, да, конечно, простите… Да, все сделаем, не волнуйтесь, — он аккуратно, двумя пальцами, положил трубку и потер ухо — словно трубка обожгла ему и ухо и ладонь за время этого короткого разговора.

— Чего хочет Повар? — несколько встревожено спросил Андрей.

— Значит, так, — сумрачно проговорил Игорь. — Его «маленькая стариковская просьба», как ты понимаешь. Вручить нашу копию видеокассеты Курослепову. Сказать ему, что эту копию убийца оставил на теле Коревой — и что ты прибрал её к рукам до приезда милиции. Намекнуть про гинеколога Коревой, повернув так, что ко всем безобразиям, от ограбления оранжереи до тайной видеосъемки может быть причастен он.

— То есть, сдать гинеколога Курослепову? — осведомился Андрей. — С тем, чтобы под этим соусом вернуть Курослепову его орхидеи, так?

— Выходит, так… И вот что самое главное: гинеколог должен попасть в руки Курослепова живым и невредимым. Если он погибнет до того, как Курослепов, с нашей помощью, его схватит, Повар со всех спустит шкуру — и с нас, и с Богомола. Признаться, судьба Богомола волнует меня намного меньше нашей. Но наша — висит на волоске!..

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Подожди, — ошарашено сказал Андрей. — Откуда Повар знает, что Богомол собирается убить гинеколога? И почему, в таком случае, он сам её не остановит — ведь для него это так просто, он наверняка уже знает его имя, адрес и место работы?..

— Все вопросы — потом, — отмахнулся Игорь. — А сейчас подумай, как ты можешь срочно связаться со своей дорогой красавицей — пока она не натворила непоправимых бед?

— Если она сейчас дома, то её телефон у меня, естественно, есть, — сказал Андрей. — Есть и номер мобильного — если он не изменился за это время…

— Звони! — Игорь пододвинул к нему аппарат и поглядел на часы. — Черт! Уже три часа дня. Как бы мы не опоздали, при скорости нашей красотки…

www.libtxt.ru