Читать онлайн "Дивергент" автора Рот Вероника - RuLit - Страница 4. Книга читать дивергент


Четыре. История дивергента читать онлайн - Вероника Рот

Вероника Рот

Четыре. История дивергента

Моим славным и мудрым читателям

Предисловие

Вначале я писала «Дивергента» от лица Тобиаса Итона — парня из фракции Альтруизма. У Тобиаса есть некоторые проблемы с отцом, и он жаждет сбежать из своей фракции. Через тридцать страниц я достигла мертвой точки, поскольку Тобиас не вполне годился на роль главного рассказчика. Четыре года спустя, когда я вновь вернулась к этой книге, то нашла подходящего героя — девушку Трис из фракции Альтруизма, которая решила испытать себя. Но я не забывала и о Тобиасе — он вошел в мою историю под прозвищем Четыре — как инструктор, друг и парень Трис, равный ей во всем. Мне всегда хотелось раскрыть его характер, потому что Тобиас представлялся мне по-настоящему живым каждый раз, когда появлялся на страницах книги. Я считаю его сильным персонажем во многом из-за того, что он всегда старается преодолевать трудности, умудряясь даже в чем-то преуспеть.

Действие трех первых рассказов — «Перешедший», «Неофит» и «Сын» — происходит до встречи Тобиаса и Трис. Здесь же показан путь Тобиаса из Альтруизма в Лихачество и описывается то, как он развивал свою силу и стойкость. В последнем произведении — «Предатель», — хронологически пересекающемся с серединой «Дивергента», Тобиас знакомится с Трис. Мне очень хотелось описать их первую встречу, но она, к сожалению, не вписывалась в ход повествования романа «Дивергент». Зато теперь все детали можно найти в конце этой книги.

Итак, здесь появляется Трис — ее история ведется как раз с того момента, когда Трис стала контролировать свою жизнь, не забывая о собственной личности. Кроме того, на этих страницах мы можем проследить такой же путь, проделанный Тобиасом. А остальное, как говорится, уже вошло в историю.

...

Вероника Рот

Перешедший

Я выхожу из симуляции с криком. Мои губы болят, и я прижимаю к ним ладонь. Когда я подношу ее к глазам, то вижу кровь на кончиках пальцев. Должно быть, я прикусил их во время испытания.

Женщина из лихачей, следящая за моим индивидуальным испытанием, — она представилась Тори — как-то странно смотрит на меня. Потом она откидывает свои черные волосы назад и завязывает их в узел. Ее руки целиком покрыты татуировками, изображающими пламя, лучи света и крылья ястреба.

— Ты знал, что все происходило не по-настоящему? — бросает мне Тори, выключая систему.

Ее голос звучит небрежно, но ее тон — просто-напросто привычка, выработанная годами. Я сразу это понимаю. Я всегда замечаю такие вещи.

Внезапно я слышу свое сердцебиение. Отец предупреждал меня о подобной реакции. Он сказал, что меня спросят, осознавал ли я происходящее во время симуляции. И он посоветовал, как мне ответить.

— Нет, — говорю я. — Думаешь, я бы прокусил губу, будь я в сознании?

Тори сверлит меня взглядом в течение нескольких секунд, покусывает пирсинг в губе и произносит:

— Поздравляю. Твой результат — Альтруизм.

Я киваю, но слово «Альтруизм», как петля, сжимается вокруг моей шеи.

— Разве ты не рад? — произносит Тори.

— Члены моей фракции будут очень рады.

— Я спросила не о них, а о тебе, — уточняет она. Уголки губ и глаз Тори опущены вниз, будто под тяжестью веса, как будто она о чем-то грустит. — В комнате безопасно. Здесь ты можешь говорить все, что угодно.

Еще до того как я пришел сегодня в школу, я знал, к чему приведет мой выбор в индивидуальном испытании. Я предпочел еду, а не оружие. Я кинулся к злобной собаке — буквально впился в ее пасть, — чтобы спасти маленькую девочку. Я знал, что когда испытание закончится, результатом будет Альтруизм. Если честно, я до сих пор не представляю, как бы я поступил, если бы отец не посоветовал мне, что делать, и если бы он не следил за моим испытанием издалека. Что еще я мог ожидать?

В какой фракции я бы хотел оказаться?

В любой. В любой, кроме Альтруизма.

— Я рад, — твердо отчеканиваю я. Что бы Тори ни говорила — здесь вовсе не безопасно. Нигде небезопасно, нигде нельзя сказать правду или поделиться секретом.

Я по-прежнему чувствую, как зубы пса смыкаются у меня на руке, разрывая кожу. Я киваю Тори и направляюсь к двери, но она берет меня за локоть, прежде чем я успеваю уйти.

— Тебе нужно сделать свой собственный выбор, — заявляет она. — Остальные преодолеют себя, будут двигаться дальше, что бы ты ни решил. Но ты никогда не сможешь быть, как они.

Я открываю дверь и ухожу прочь.

* * *

Я возвращаюсь в столовую и сажусь за стол альтруистов рядом с людьми, которые едва меня знают. Отец не разрешает мне появляться практически ни на одном общественном мероприятии. Он утверждает, что я натворю что-нибудь и испорчу его репутацию. А я и не рвусь. Мне лучше всего затаиться у себя комнате в нашем тихом доме, а не маяться в окружении почтительных и смиренных альтруистов.

В результате моего постоянного отсутствия другие члены фракции опасаются меня, будучи уверенными, что со мной что-то не так: дескать, я больной, безнравственный или просто странный. Даже те, кто охотно кивают мне в знак приветствия, стараются не смотреть мне прямо в глаза.

Я сижу, сжимая колени и наблюдая за окружающими, пока остальные заканчивают свои испытания. Стол эрудитов завален книгами, но не все заняты чтением — многие только притворяются. Они просто болтают, утыкаясь носами в книги каждый раз, когда думают, что на них смотрят. У правдолюбов, как всегда, кипят громкие дебаты. Члены Товарищества смеются и улыбаются, доставая из карманов еду и передавая ее по кругу. Громкие и шумные лихачи качаются на стульях, толкаясь, пугая и дразня друг друга.

Я хотел попасть в любую фракцию. В любую, кроме своей, где уже давно решили, что я недостоин их внимания. Наконец в столовой появляется женщина-эрудит и поднимает руку, призывая к тишине. Фракции Альтруизма и Эрудиции тотчас замолкают, но лихачи, члены Товарищества и правдолюбы никак не угомонятся, поэтому женщина вынуждена крикнуть во всю мощь легких: «Тихо!»

— Индивидуальные испытания завершены, — произносит она, понизив голос. — Помните, что вам запрещено обсуждать свои результаты с кем бы то ни было, даже с друзьями и родственниками. Церемония выбора состоится завтра во «Втулке». Приходите как минимум за десять минут до начала. А теперь вы свободны.

Все кидаются к дверям, кроме нас — мы ждем, пока толпа разойдется, чтобы хотя бы встать из-за стола. Я знаю, куда торопятся альтруисты — они шагают по коридору, через парадные двери, на остановку. Они могут простоять там больше часа, пропуская других членов фракций. Я не уверен, что смогу вынести гнетущую тишину.

Поэтому, вместо того чтобы присоединиться к альтруистам, я выскальзываю в боковую дверь и иду по переулку, который вьется возле школы. Я бывал здесь и раньше, но обычно я медленно ползу по дороге, не желая быть замеченным или услышанным. Сегодня мне хочется бежать.

Я несусь до конца аллеи по пустой улице, перепрыгивая водосточные канавы на тротуаре. Моя свободная куртка с эмблемой Альтруизма колышется на ветру, и я снимаю ее с плеч, позволяя ей развеваться позади меня, как флаг, а затем отпускаю. На ходу я закатываю рукава рубашки до локтей и замедляю темп, когда тело устает от бешеной гонки. Кажется, что весь Город пролетает мимо меня в тумане, и здания сливаются в мутное пятно. Я слышу звук своих шагов будто издалека.

Наконец я останавливаюсь — мышцы горят. Я нахожусь в квартале изгоев, который располагается между сектором Альтруизма, штаб-квартирой Эрудиции, штаб-квартирой правдолюбов и общей территорией. На каждой встрече фракции наши лидеры — обычно в лице моего отца — убеждают нас не бояться изгоев и относиться к ним как к обычным людям, а не как к сломленным, потерянным созданиям. Но я их не боюсь — у меня даже не возникало подобных мыслей.

Теперь я бреду по тротуару и заглядываю в окна зданий. В основном я вижу только старую мебель, голые стены и пол, усыпанный мусором. Когда большая часть жителей покидала Город (а, по-видимому, именно так и было, поскольку некоторые дома до сих пор пустуют), они никуда не торопились, потому что их жилища все еще очень чистые. Но в квартирах уже не осталось ничего интересного.

Однако, минуя одно из зданий на углу, я кое-что замечаю. Комната за окном выглядит заброшенной, как и другие помещения, но в ней теплится крохотный горящий уголек.

Я щурюсь и торможу напротив окна, а потом пробую его открыть. Вначале рама не поддается, но вскоре мне удается пошевелить туда-сюда, и створка откидывается наверх. Я просовываю вперед свое тело, а затем ноги и опускаюсь на пол бесформенной кучей. Поцарапанные локти зудят от боли.

Здесь пахнет приготовленной едой, дымом и едким потом. Я медленно подхожу к угольку, вслушиваясь в тишину. Но до меня не доносятся голоса, которые могли бы свидетельствовать о присутствии изгоев.

Окна в соседней комнате закрашены краской и замазаны грязью, но блеклый лучик света просачивается сквозь стекла, и я различаю на полу сложенные тюфяки и старые консервные банки с остатками высохшей еды. В центре комнатушки установлен небольшой мангал. Практически все угли побелели, отдав свое тепло очагу, но один из них еще тлеет, а это означает, что недавно тут кто-то побывал. И, судя по запаху и обилию банок и одеял, тут обитало несколько человек.

knizhnik.org

Читать онлайн "Дивергент" автора Рот Вероника - RuLit

Моя мама рассказывала мне однажды, что мы не способны выжить в одиночку, и даже если бы могли, то не захотели бы этого. Без фракций у нас нет ни целей, ни причин, чтобы жить.

Я трясу головой. Не могу об этом думать. Я должна оставаться спокойной.

Наконец открывается дверь и внутрь заходит Тори. Я стискиваю подлокотники кресла.

— Прости, должна тебя огорчить, — говорит Тори. Она стоит у моих ног, держа руки карманах. И выглядит бледной и напряженной. — Беатрис, твой результат неокончателен, — продолжает она. — Обычно, каждый этап моделирования исключает одну или несколько фракций, но в твоем случае были отброшены только две.

Я уставилась на нее.

— Две? — спрашиваю я. У меня начинает сосать под ложечкой, и становится трудно говорить.

— Если бы ты подсознательно испытала отвращение к ножу и выбрала бы сыр, моделирование привело бы тебя к другому исходу, который подтвердил бы твою принадлежность к Дружелюбным. Этого не произошло, вот почему Дружба отпала. — Тори почесывает заднюю часть шеи. — Как правило, моделирование развивается в линейном порядке, оставляя только одну фракцию, посредством исключения остальных. Выбор, который ты сделала, исключает даже Искренность, следующую возможность, поэтому я была вынуждена «переместить» тебя в автобус. — И здесь твоя настойчивая ложь исключила Искренность. — Она слегка улыбается. — Не переживай по этому поводу. — Только Искренние могут говорить правду в подобных ситуациях.

Один из узлов в моей груди ослабевает. Может быть, я не такой ужасный человек.

— Я считаю, что это не совсем так. Люди, которые говорят правду, Искренние… и Отреченные, — говорит она. — Вот, в чем проблема.

У меня отвисает челюсть.

— С одной стороны, ты бросилась на собаку и не позволила ей напасть на девочку, что является признаком Отречения… но, с другой стороны, когда человек сказал тебе, что правда спасет его, ты все равно отказалась сообщить ее. — Что не соответствует принципам данной фракции, — замечает она. — Ты не сбежала от собаки и не выбрала нож, что предполагает Бесстрашие. — Она прочищает горло и продолжает: — Твой умный подход к собаке указывает на сильное соответствие Эрудитам. Я понятия не имею, что делать с твоей нерешительностью на первом этапе, но…

— Подождите, — прерываю ее я. — Значит, у вас нет никаких идей по поводу моей принадлежности?

— И да, и нет. Мой вывод, — объясняет она, — таков, что ты показываешь принадлежность к Отречению, Бесстрашию и Эрудиции в одинаковой степени. — Люди с таким результатом… — Она оглядывается, будто думает, что кто-то за ними следит. — Называются Дивергент [2]. — Она произносит последнее слово так тихо, что я почти не слышу его, и напряженный и обеспокоенный вид возвращается к ней. Она идет по направлению к стулу и наклоняется ко мне.

— Беатрис, — говорит она, — ни при каких обстоятельствах не следует делиться этой информацией ни с кем. Это очень важно.

— Мы не должны делиться нашими результатами, — киваю я. — Я знаю.

— Нет. — Тори стоит на коленях перед стулом и кладет свои руки на подлокотники. Наши лица почти соприкасаются. — Это другое. — Я не имею в виду, что ты не должна об этом говорить сейчас; я имею в виду, что ты не должна делиться этим ни с кем и никогда, ни при каких обстоятельствах. Дивергент крайне опасно. Ты понимаешь?

Я не понимаю, как неубедительные результаты теста могут быть опасными, но все равно киваю. В любом случае, я не хочу ни с кем делиться результатами теста.

— Хорошо. — Я отдираю руки от подлокотников и встаю. Чувствую я себя неустойчиво.

— Полагаю, — говорит Тори — ты идешь домой. Тебе нужно много о чем подумать, а ожидание с другими может тебе помешать.

— Я должна рассказать моему брату, куда иду.

— Я дам ему знать.

Я касаюсь лба и, уставившись в пол, выхожу из комнаты. Мне стыдно смотреть ей в глаза. Мне неприятно думать о завтрашней Церемонии инициации.

И сейчас это мой выбор, вне зависимости от результатов теста.

Отречение. Бесстрашие. Эрудиция.

Дивергент.

Я решаю не садиться в автобус. Если я рано приду домой, отец заметит, проверив систему управления домом, и мне придется объяснять, что случилось. Вместо этого я решаю прогуляться. Мне придется перехватить Калеба до того, как он проболтается нашим родителям; Калеб секреты хранить умеет.

Я иду посреди дороги. Автобусы, как правило, соблюдают движение, поэтому здесь безопасно. Иногда, на улицах возле моего дома, я вижу места, где ранее был тротуар для пешеходов. Нам он теперь ни к чему, на улицах так мало машин. Еще не нужны светофоры, но в некоторых местах они опасно свисают над дорогой, норовя рухнуть в любую минуту.

Реконструкция города, являющего собой мешанину новых аккуратных зданий и старых крошащихся строений, продвигается медленно. Большинство новых зданий стоят рядом с болотом, которое когда-то было озером. Общество Отреченных добровольцев, в котором работает моя мама, ответственно за большую часть этих реконструкций.

Когда я смотрю на Отречение как посторонняя, я думаю, что оно прекрасно. Когда я вспоминаю гармонию своей семьи: наши походы на званые обеды; как все вместе мы убирали после них, даже не спрашивая; то, как Калеб помогал незнакомцам нести тяжелые пакеты, — я влюбляюсь в эту жизнь снова и снова. Но когда я пытаюсь жить ею непосредственно, у меня возникает проблема. Эта жизнь не кажется мне настоящей.

Но выбор другой фракции вынудит меня покинуть свою семью. Навсегда.

Пройдя сектор Отреченных, я миную шеренгу зданий, от которых остались только голые каркасы, и иду по разбитым тротуарам. Тут есть места, где полностью разрушенная дорога оголяет канализационные системы и пустые станции метро, которые лучше обходить стороной, места, где сточные воды и мусор воняют так сильно, что мне приходится зажимать нос.

Здесь обитают афракционеры. Из-за того, что они провалили инициацию в выбранные ими фракции, они вынуждены жить в нищете и выполнять работу, за которую никто больше не хочет браться. Они сторожи, строители, уборщики мусора, они работают на фабриках, управляют поездами и водят автобусы. За свою работу они получают еду и одежду, но, как говорит моя мама, недостаточно ни того, ни другого.

Я вижу афракционера, стоящего на углу впереди. Он одет в обшарпанную коричневую одежду, и кожа на его подбородке обвисает. Он уставился на меня, а я, затрудняясь отвести взгляд, уставилась на него.

— Извините, — говорит он. Голос у него дребезжит. — Нету ли у вас чего-нибудь поесть?

Я чувствую комок в горле. Строгий голос разума говорит мне пригнуть свою голову и идти дальше.

Нет, качаю головой я. Я не должна бояться этого человека. Ему нужна помощь, и я та, которая должна ему помочь.

— Э… есть, — говорю я. Я лезу в свою сумку. Отец всегда говорит мне носить с собой еду, как раз для таких вот случаев. Я предлагаю ему небольшой пакетик сухих яблочных ломтиков.

Он протягивает за ними руку, но вместо пакетика хватает меня за запястье. Его лицо растягивается в ухмылке. Между передними зубами у него дыра.

— Ух, какие у нас тут симпатичные глазки, — говорит он. — Очень жаль, что остальные части такие плоские.

Мое сердце бешено колотится. Я пытаюсь выдернуть руку, но его хватка усиливается. Его дыхание едкое и противное.

— Дорогуша, ты выглядишь слишком молоденькой, чтобы ходить тут одной, — говорит он.

Я прекращаю дергаться и выпрямляюсь. Я знаю, что выгляжу молодо, и не нуждаюсь в напоминаниях.

— Я старше, чем выгляжу, — заявляю я. — Мне шестнадцать.

Его губы растягиваются в улыбке, оголяя серый коренной зуб с черной дыркой на боку. Я не могу определить, улыбается он или притворяется.

вернуться

Дивергент — от англ. Divergent — расходящийся, противоречивый.

www.rulit.me

Читать онлайн "Дивергент" автора Рот Вероника - RuLit

Я закрываю глаза и представляю своих мать и отца, сидящими в тишине за обеденным столом. Эта привычка самоотверженности, которая заставляет мое горло сжиматься при мысли о них? Или же это эгоизм, потому что я знаю, что я больше никогда не буду их дочерью?

— Они спрыгивают!

Я поднимаю голову. Моя шея болит. Я сидела скорчившись у стены по меньшей мере полчаса, слушая завывание ветра и наблюдая, как город пролетает мимо нас. Я выпрямляюсь. За последние несколько минут поезд сбавил скорость, и я вижу, что парень, который это прокричал, прав: Бесстрашные из передних вагонов выпрыгивают на крышу, мимо которой проезжает поезд. Железнодорожные пути находятся на высоте семи этажей.

Мысль о том, что нужно выпрыгнуть из движущегося поезда, зная, что между краем крыши и путями пропасть, вызывает тошноту. Я поднимаюсь и ковыляю к противоположной стороне вагона, где в линию стоят остальные, кто также перешел из других фракций.

— Тогда нам тоже нужно спрыгнуть, — говорит девушка из Искренних. У нее большой нос и неровные зубы.

— Замечательно, — отвечает парень из той же фракции, — отличная идея, Молли. Спрыгнуть с поезда на крышу.

— Это то, на что мы подписались, Питер, — парирует девушка.

— Ну, я не собираюсь этого делать, — говорит парень из Дружелюбных позади меня. У него оливкового цвета кожа, и он одет в коричневую рубашку. Он единственный, кто перевелся из Дружелюбия. Его щеки блестят от слез.

— Ты должен, — говорит Кристина. — Или ты провалишься. Давай, все будет в порядке.

— Нет, я не буду. Я лучше буду афракционером, чем мертвым, — парень из Дружелюбных качает головой. Паника слышится в его голосе. Он продолжает качать головой и смотреть на крышу, которая приближается с каждой секундой.

Я с ним не согласна. Я уж лучше буду мертвой, чем пустой, как афракционеры.

— Ты не можешь его заставить, — говорю я, кидая взгляд на Кристину. Ее карие глаза распахнуты, она сжимает губы так сильно, что они меняют цвет. Она предлагает мне свою руку.

— Вот, — говорит она. Я поднимаю бровь в ответ на ее руку и хочу сказать, что мне не нужна помощь, но она добавляет: — Я просто… не могу это сделать, если кто-нибудь меня не потащит за собой.

Я беру ее руку, и мы становимся на краю вагона. Как только мы достигаем крыши, я считаю:

— Один… два… три!

На счет три мы выпрыгиваем из вагона поезда. Момент невесомости, и затем мои ноги со стуком ударяются о твердую почву, что вызывает колющую боль в голенях. Неловко приземлившись, я расстилаюсь на крыше и царапаю гравием щеку. Я отпускаю руку Кристины. Она смеется.

— Это было весело, — говорит она.

Кристина отлично вольется в коллектив Бесстрашных — любителей острых ощущений. Я стряхиваю мелкие камешки со своей щеки. Все новопосвященные, кроме парня из Дружелюбия, удачно или не очень спрыгнули на крышу. Молли, девушка с кривыми зубами из Искренних, держится за лодыжку и морщится, а Питер, парень с блестящими волосами из той же фракции гордо улыбается — должно быть, он приземлился на ноги.

Внезапно я слышу вопль. Я поворачиваю голову в поисках источника звука. Какая-то девушка из Бесстрашных стоит на краю крыши, смотрит вниз на землю и кричит. Позади нее парень из Бесстрашных держит ее за талию, не давая ей упасть.

— Рита, — говорит он. Рита, успокойся. — Рита…

Я подхожу к краю и смотрю вниз. На земле под нами чье-то тело. Девушка, ее руки и ноги согнуты под неправильным углом, волосы разметаны вокруг головы. Мой желудок скручивает, и я смотрю на пути. Не все справились с прыжком. И даже Бесстрашные не застрахованы от падений.

Рита плачет и опускается на колени. Я отворачиваюсь. Чем больше я сморю на нее, тем сильнее мне хочется плакать, а я не могу плакать перед этими людьми.

Я уверяю себя, насколько это возможно, что именно так все здесь и происходит. Мы делаем опасные вещи, и люди погибают. Люди погибают, а мы движемся дальше, к следующей опасности. Чем быстрее я усвою урок, тем больше у меня шансов пережить обряд посвящения.

Только вот я совсем не уверена, что смогу пережить его.

Я говорю себе, что досчитаю до трех и все, просто забуду об этом. Один. Я представляю тело девушки на земле, и сквозь меня пробегает дрожь. Два. Я слышу рыдания Риты и успокоительные слова парня. Три.

Мои губы сжаты, и я отхожу подальше от края крыши и от Риты.

Мой локоть саднит. Я задираю рукав, чтобы его осмотреть, мои руки трясутся. Я содрала кожу, но рана не кровоточит.

— О. Скандал! Стифф показал немного кожи!

Я поднимаю голову. «Стифф» — это прозвище для Отреченных, и я здесь единственная. Питер указывает на меня, ухмыляясь. Я слышу смех. Мои щеки горят, я опускаю рукав на место.

— Внимание! Меня зовут Макс! Я один из лидеров вашей новой фракции, — кричит мужчина с другого конца крыши. С глубокими складками на его смуглой коже и сединой на висках, он выглядит старше других, и стоит на краю, как будто на тротуаре. Как будто никто только что не разбился насмерть. — Несколько этажей вниз — вход для членов фракции в наш лагерь. Если вам не хватит духу спрыгнуть, вам тут не место. Нашим новопосвященным предоставляется право стать первыми.

— Вы хотите, чтобы мы спрыгнули отсюда? — спрашивает девушка из Эрудиции. Она немного выше меня с редкими каштановыми волосами и крупными губами. Она открывает рот от удивления.

Я не знаю, почему ее это так шокирует.

— Да, — говорит Макс. Его это забавляет.

— Там на дне вода или что-то вроде?

— Кто знает? — поднимает он брови.

Толпа перед новопосвященными расступается, образуя для нас широкий проход. Я оглядываюсь вокруг. Никто не рвется прыгать с крыши дома — их глаза где угодно, кроме Макса. Некоторые из них осматривают небольшие царапины или стряхивают камешки с одежды. Я кидаю взгляд на Питера. Он сосредоточен на своей кутикуле. Пытается выглядеть небрежным.

Я заносчива. Когда-нибудь это приведет меня к неприятностям, сегодня это придает мне храбрости. Я подхожу к краю и слышу смешки позади меня.

Макс отходит в сторону, освобождая мне путь. Я подхожу к краю и смотрю вниз. Ветер пробирается сквозь одежду, заставляя ткань трепыхаться. Здание, на котором я стою, составляет одну из сторон квадрата с тремя другими зданиями. В центре квадрата огромная дыра в земле. Я не вижу, что там.

Это тактика запугивания. Я приземлюсь на дне в полной безопасности. Эта мысль — единственное, что помогает мне шагнуть к краю. Мои зубы стучат. Я не могу теперь отступить. Теперь… со всеми этими людьми позади меня, уверенными, что я не смогу это сделать. Мои руки шарят вокруг воротника на моей рубашке и находят пуговицу, на которую она застегнута. После нескольких попыток, я расстегиваю петли и стягиваю рубашку с плеч.

Под ней на мне надета серая футболка. Она уже, чем моя остальная одежда и прежде меня никто в ней не видел. Я комкаю свою верхнюю рубашку и смотрю через плечо на Питера. Сжимая зубы, я, что есть духу, кидаю комок ткани в него. Он ударяет его в грудь. Он пристально на меня смотрит. Я слышу свист и крики позади себя.

Я снова смотрю на дыру. Мурашки бегут по коже и мой желудок сводит. Если я не сделаю это сейчас, я вообще не смогу это сделать. Я проглатываю ком в горле.

Я не думаю. Я просто сгибаю колени и прыгаю.

Ветер звенит у меня в ушах, земля приближается, разрастаясь и увеличиваясь, мое сердце бешено колотится в груди, каждый мускул напряжен, пока чувство падения стягивает желудок. Достигнув дыры, я проваливаюсь в темноту.

Я обо что-то сильно ударяюсь. Оно проседает подо мной и обволакивает мое тело. Удар выбивает из меня весь воздух, я хриплю, пытаясь снова дышать. Я чувствую острую боль в руках и ногах.

Сетка. На дне была сетка. Я смотрю вверх на здание и смеюсь, наполовину облегченно, наполовину истерически. Меня трясет, и я закрываю лицо руками. Я только что спрыгнула с крыши.

Мне нужно встать на твердую почву. Я замечаю несколько протянутых рук у края сетки и хватаюсь за первую, до которой могу дотянуться, подтягиваясь. Я скатываюсь. Вероятно, я упала бы лицом вперед на деревянный пол, если бы он меня не поймал.

www.rulit.me

Читать онлайн электронную книгу Дивергент Divergent - Глава 6 бесплатно и без регистрации!

Я опускаю глаза и встаю за рожденными в Лихости неофитами, которые решили вернуться в собственную фракцию. Все они выше меня, так что, даже запрокинув голову, я вижу лишь обтянутые черным плечи. Когда последняя девушка делает свой выбор – Товарищество, – наступает пора уходить. Лихачи покидают зал первыми. Я иду мимо мужчин и женщин в серой одежде, своей бывшей фракции, и не свожу глаз с чужого затылка.

Но я должна увидеть родителей еще раз. Я оборачиваюсь через плечо в последний момент перед тем, как пройти мимо них, и немедленно жалею об этом. Взгляд отца обвинительно впивается в меня. Сначала, когда у меня жжет глаза, мне кажется, что он нашел способ поджечь меня, наказать за то, что я сделала… но нет, просто я готова расплакаться.

Рядом с ним улыбается мать.

Сзади напирают, гонят прочь от семьи, которая выйдет из зала последней. Они даже могут остаться, чтобы составить стулья и очистить чаши. Я верчу головой, чтобы отыскать Калеба в толпе эрудитов за моей спиной. Он стоит среди остальных неофитов, пожимая руку другому переходнику, бывшему правдолюбу. Его беспечная улыбка – акт предательства. У меня сводит живот, и я отворачиваюсь. Если для него это так легко, возможно, это должно быть легко и для меня.

Я бросаю взгляд на парня слева, который был эрудитом, а теперь бледен и тревожен не меньше меня. Я все время потратила на размышления, какую фракцию выбрать, и ни разу не задумалась, что случится, если я выберу Лихость. Что ждет меня в штаб-квартире Лихости?

Толпа лихачей ведет нас к лестнице вместо лифтов. Я думала, только альтруисты пользуются лестницами.

Затем все пускаются бегом. Вокруг раздаются уханье, возгласы и смех, и десятки ног топают в нестройном ритме. Для лихачей хождение по лестнице – не акт бескорыстия, это дикий всплеск.

– Что за чертовщина тут творится? – кричит парень рядом со мной.

Я лишь качаю головой и продолжаю бежать. Я задыхаюсь, когда мы достигаем первого этажа и лихачи вываливаются на улицу. Воздух снаружи морозный и свежий, а небо оранжевое от закатного солнца. Оно отражается в черном стекле «Втулки».

Лихачи рассыпаются по улице, преграждая дорогу автобусу, и я прибавляю ходу, чтобы догнать хвост толпы. Мое замешательство рассеивается на бегу. Я давным-давно не бегала. Альтруизм не одобряет ничего, что делается исключительно для собственного удовольствия, и вот результат: мои легкие горят, мышцы болят; свирепое удовольствие бега во весь опор. Я следую за лихачами по улице, поворачиваю за угол и слышу знакомый звук: гудок паровоза.

– Только не это, – бормочет эрудит. – Мы должны запрыгнуть на эту штуковину?

– Да. – Я задыхаюсь.

Хорошо, что я так часто наблюдала за прибытием лихачей в школу. Толпа вытягивается в длинную очередь. Поезд скользит к нам по стальным рельсам, его фонарь мигает, гудок ревет. Двери всех вагонов открыты в ожидании лихачей, и они грузятся группа за группой, пока не остаются одни неофиты. Неофиты, рожденные в Лихости, давно привыкли это делать, так что через мгновение остаются только переходники.

Я шагаю вперед с другими ребятами и пускаюсь трусцой. Мы пару секунд бежим рядом с вагоном и затем бросаемся вбок. Я не такая высокая и сильная, как некоторые, и потому не могу подтянуться. Я цепляюсь за ручку рядом с дверью, ударяясь плечом о вагон. Руки дрожат, и наконец правдолюбка хватает меня и затаскивает внутрь. Задыхаясь, я благодарю ее.

Я слышу крик и оборачиваюсь. Коротышка-эрудит с рыжими волосами вовсю работает локтями, пытаясь догнать поезд. Эрудитка у двери протягивает парню руку, но он слишком отстал. Когда мы уезжаем, он падает на колени рядом с рельсами и обхватывает голову руками.

Мне становится не по себе. Он только что провалил инициацию Лихости. Теперь он бесфракционник. Это может случиться в любой момент.

– Все в порядке? – живо спрашивает правдолюбка, которая мне помогла. Она высокая, с темно-коричневой кожей и короткими волосами. Хорошенькая.

Я киваю.

– Меня зовут Кристина. – Она протягивает руку.

Рук я тоже давным-давно не пожимала. Альтруисты приветствуют друг друга кивком, знаком уважения. Я неуверенно беру ее ладонь и дважды встряхиваю, надеясь, что жму не слишком сильно или слабо.

– Беатрис, – представляюсь я.

– Ты знаешь, куда мы едем?

Ей приходится перекрикивать ветер, который задувает через открытые двери все сильнее с каждой секундой. Поезд набирает скорость. Я сажусь. Ближе к земле проще сохранять равновесие. Девушка выгибает бровь.

– Быстрый поезд значит ветер, – поясняю я. – Ветер значит падение. Садись.

Кристина садится рядом и подается назад, чтобы прислониться к стене.

– Наверное, мы едем в штаб-квартиру Лихости, – говорю я, – но я не знаю, где это.

– А разве кто-нибудь знает? – Она качает головой, усмехаясь. – Можно подумать, они выскакивают из дыры в земле.

Порыв ветра проносится по вагону, и остальные переходники валятся друг на друга, сбитые с ног. Я наблюдаю, как Кристина смеется, хотя ничего не слышу, и растягиваю губы в улыбке.

За моим левым плечом оранжевый свет заходящего солнца отражается в стеклянных стенах, и я смутно вижу ряды серых зданий, служивших мне домом.

Сегодня очередь Калеба готовить ужин. Кто займет его место – отец или мать? И что они найдут в его комнате, затеяв уборку? Я воображаю книги, запихнутые между комодом и стеной, книги под матрасом. Жажда знаний заполнила все тайники в его комнате. Он всегда знал, что выберет Эрудицию? А если знал, как я могла не заметить?

Какой же он хороший актер! При этой мысли меня начинает подташнивать. Пусть я и оставила родителей, но, по крайней мере, я не слишком искусно притворялась. И все знали, что я недостаточно самоотверженна.

Я закрываю глаза и вижу, как отец и мать сидят за обеденным столом в тишине. Последние остатки бескорыстия заставляют мое горло сжаться при мысли о родителях; а может, это своекорыстие, ведь я знаю, что никогда больше не буду их дочерью?

– Они спрыгивают!

Я поднимаю голову. Шея болит. Я сижу, скрючившись у стены, уже по меньшей мере полчаса, прислушиваясь к реву ветра и глядя, как размазанный город проносится мимо. Я подаюсь вперед. В последние несколько минут поезд замедлил ход, и я вижу, что крикнувший парень прав: лихачи из передних вагонов выпрыгивают из поезда на крышу. Рельсы протянуты на высоте семи этажей.

От мысли, что придется выпрыгнуть из движущегося поезда на крышу, зная, что между краем крыши и рельсами есть щель, меня едва не выворачивает. Я пробираюсь вперед и, пошатываясь, иду на противоположную сторону вагона, где остальные переходники выстраиваются в очередь.

– Нам тоже придется спрыгнуть, – говорит правдолюбка. У нее большой нос и кривые зубы.

– Замечательно, – отвечает правдолюб, – чего уж разумнее, Молли. Спрыгнуть с поезда на крышу.

– На это мы и подписались, Питер, – указывает девушка.

– Ну и пусть, а я не буду, – произносит товарищ за спиной.

У него оливковая кожа, на нем коричневая рубашка – он единственный переходник из Товарищества. Его щеки блестят от слез.

– Ты должен, – говорит Кристина, – или провалишь инициацию. Ну же, все будет хорошо.

– Нет, не будет! Я лучше буду бесфракционником, чем мертвецом!

Товарищ качает головой. В его голосе паника. Он продолжает трясти головой и смотреть на крышу, которая приближается с каждой секундой.

Я с ним не согласна. Я лучше буду мертвой, чем опустошенной, как бесфракционники.

– Ты не можешь его заставить, – говорю я, глядя на Кристину.

Ее карие глаза широко распахнуты, а губы сжаты так сильно, что изменили цвет. Она протягивает мне руку.

– Возьми, – произносит она.

Я поднимаю бровь, собираясь сказать, что мне не нужна помощь, но она добавляет:

– Я просто… не смогу, если меня кто-нибудь не потащит.

Я беру ее за руку, и мы встаем на краю вагона. Когда он пролетает мимо крыши, я считаю:

– Раз… два… три!

На «три» мы выпрыгиваем из вагона. Мгновение невесомости, и мои ступни врезаются в твердую землю, а голени пронзает боль. Из-за жесткого приземления я растягиваюсь на крыше, прижатая щекой к гравию. Я выпускаю руку Кристины. Она смеется.

– Это было забавно, – говорит она.

Кристина легко вольется в ряды лихачей – искателей острых ощущений. Я смахиваю камешки со щеки. Все неофиты, кроме товарища, оказались на крыше, с тем или иным успехом. Правдолюбка с кривыми зубами, Молли, морщится и держится за лодыжку, а Питер, правдолюб с блестящими волосами, гордо улыбается – должно быть, приземлился на ноги.

Затем я слышу вопль и поворачиваю голову в поисках источника звука. Лихачка стоит на краю крыши, смотрит вниз и ревет. Лихач обнимает ее сзади, чтобы не упала.

– Рита, – повторяет он. – Рита, успокойся. Рита…

Я встаю и выглядываю за край. На мостовой под нами лежит тело; девушка с руками и ногами, изогнутыми под неестественными углами; ее волосы веером раскинулись вокруг головы. У меня сосет под ложечкой, и я перевожу взгляд на рельсы. Не все справились. И даже лихачи не в безопасности.

Рита падает на колени, всхлипывая. Я отворачиваюсь. Чем больше я буду смотреть на нее, тем вероятнее расплачусь сама, а я не могу плакать перед этими людьми.

Я говорю себе как можно строже, что здесь так заведено. Мы совершаем опасные поступки, и люди умирают. Люди умирают, и мы совершаем следующий опасный поступок. Чем скорее я усвою урок, тем больше у меня шансов пережить инициацию.

Я больше не уверена, что переживу инициацию.

Я говорю себе, что досчитаю до трех, а когда закончу, продолжу свой путь. «Раз». Я представляю тело девушки на мостовой и содрогаюсь. «Два». Я слышу всхлипы Риты и неразборчивые утешения парня за ее спиной. «Три».

Сжав губы, я отхожу от Риты и края крыши.

Локоть болит. Я задираю рукав, чтобы его осмотреть; рука дрожит. Кожа содрана, но крови нет.

– Ого! Какой скандал! Сухарь обнажил кусочек тела!

Я поднимаю голову. Сухарь – кличка альтруистов, а я здесь единственная альтруистка. Питер тычет в меня пальцем и ухмыляется. Я слышу смех. Мои щеки вспыхивают, и я опускаю рукав.

– Тихо все! Меня зовут Макс! Я один из лидеров вашей новой фракции! – кричит мужчина на дальней стороне крыши.

Он старше остальных, с глубокими морщинами на темной коже и сединой на висках, и он стоит на бортике крыши, как будто на тротуаре. Как будто никто только что не упал и не разбился насмерть.

– Несколькими этажами ниже – вход в наш лагерь. Если вы не сможете собраться с духом и спрыгнуть – вам тут не место. Наши неофиты вправе пойти первыми.

– Вы хотите, чтобы мы спрыгнули с бортика? – уточняет эрудитка.

Она на несколько дюймов выше меня, с мышиного цвета волосами и полными губами. У нее отвисает челюсть.

Не понимаю, почему ее это шокирует.

– Да, – отвечает Макс.

Похоже, ему весело.

– Там внизу вода или что-нибудь в этом роде?

– Кто знает? – Он поднимает брови.

Толпа перед неофитами раздается, освобождая для нас широкий проход. Я оглядываюсь. Никто особенно не рвется прыгать с крыши – все смотрят куда угодно, только не на Макса. Кто-то изучает свои царапины или смахивает камешки с одежды. Я кошусь на Питера. Он ковыряет ноготь. Старается вести себя небрежно.

Я гордая. Когда-нибудь это не доведет меня до добра, но сегодня придает храбрости. Я иду к бортику и слышу смешки за спиной.

Макс отходит в сторону, освобождая мне путь. Я подхожу к краю и смотрю вниз. Ветер продувает одежду насквозь, хлопает тканью. Здание, на котором я стою, является стороной квадрата, образованного еще тремя такими же зданиями. Посередине квадрата – огромная дыра в бетоне. Я не вижу, что там, внутри.

Нас берут на испуг. Я благополучно приземлюсь на дне. Это знание – единственное, что помогает мне ступить на бортик. У меня стучат зубы. Идти на попятный поздно. Только не с этими людьми за спиной, которые бьются об заклад, что я провалюсь. Мои пальцы теребят воротник рубашки и нащупывают пуговицу. Через несколько попыток я расстегиваю рубашку от воротника до подола и стягиваю ее с плеч.

Внизу у меня серая футболка. Она обтягивает сильнее, чем любая другая моя одежда, и никто меня в ней раньше не видел. Я скатываю рубашку в комок и оглядываюсь на Питера. Сжав зубы, я со всей силы швыряю в него комок ткани. Он попадает ему в грудь. Питер глядит на меня. Я слышу свист и возгласы за спиной.

Я снова смотрю на дыру. Мои бледные руки покрываются мурашками, живот сводит. Если я не сделаю это сейчас, я вовсе не смогу это сделать. Я с трудом сглатываю.

Я не размышляю. Просто поджимаю колени и прыгаю.

Воздух завывает в ушах, когда земля несется ко мне, разрастаясь и ширясь, или я несусь к земле, а сердце колотится так сильно, что становится больно, и каждая мышца в теле напрягается по мере того, как ощущение падения скручивает желудок. Дыра окружает меня, и я падаю в темноту.

Я сильно ударяюсь о нечто. Нечто прогибается и баюкает мое тело. Удар вышибает из меня дух, и я хрипло пытаюсь вдохнуть. Руки и ноги болят.

Сеть. На дне дыры – сеть. Я смотрю вверх, на здание, и смеюсь, наполовину от облегчения, наполовину в истерике. Меня сотрясает дрожь, и я закрываю лицо руками. Я только что спрыгнула с крыши.

Я должна снова встать на твердую почву. Я вижу несколько рук, протянутых от края сети, хватаю первую, до которой могу достать, и подтягиваюсь. Я перекатываюсь и чуть не падаю лицом на деревянный пол, но он ловит меня.

«Он» – это молодой мужчина, обладатель руки, за которую я ухватилась. У него тонкая верхняя губа и полная нижняя. Его глаза посажены так глубоко, что ресницы касаются кожи под бровями; темно-синие глаза мечтательного, сонного, ждущего цвета.

Он хватает меня за плечи и отпускает на мгновение позже, чем я выпрямляюсь.

– Спасибо, – благодарю я.

Мы стоим на платформе в десяти футах над землей. Вокруг нас – открытая пещера.

– Поверить не могу, – произносит голос из-за спины парня.

Он принадлежит темноволосой девушке с тремя серебряными колечками в правой брови. Она ухмыляется, глядя на меня.

– Сухарь спрыгнул первым? Неслыханно.

– Она не просто так их оставила, Лорен, – возражает он глубоким, рокочущим голосом. – Как тебя зовут?

– Э-э… – Не знаю, почему я замялась. Но «Беатрис» больше не кажется правильным именем.

– Подумай как следует. – Его губы кривятся в слабой улыбке. – Второй раз выбирать не придется.

Новое место, новое имя. Здесь я смогу родиться заново.

– Трис, – уверенно отвечаю я.

– Трис, – усмехается Лорен. – Объяви, Четыре.

Парень – Четыре – оглядывается и кричит:

– Первой спрыгнула Трис!

По мере того как глаза привыкают, в темноте материализуется толпа. Люди одобрительно кричат и машут кулаками, а затем еще кто-то падает в сеть. Падение сопровождают крики. Кристина. Все смеются, но снова одобрительно кричат.

Четыре кладет руку мне на спину и говорит:

– Добро пожаловать в Лихость.

librebook.me

Читать онлайн "Дивергент" автора Рот Вероника - RuLit

— Проваливай, Стифф [1]. — Он буквально сметает меня, и продолжает спускаться по коридору.

Мои щеки горят. Я встаю и отряхиваюсь. Несколько человек остановились и заметили мое падение, но ни один из них не предложил помощь. Они следят за мной с другого конца коридора. Такое происходит и с другими членами моей фракции уже в течение многих месяцев. Эрудиция опубликовывала обличительные статьи об Отречении, и это начало сказываться на отношениях в школе. Серая одежда, простая прическа и скромное поведение моей фракции, как предполагается, должны облегчать мое существование и делать меня незаметной, так удобно всем. Но теперь все изменилось, они сделали нас мишенью.

Я остановилась у окна в Крыле E и жду Бесстрашных, которые скоро приедут. Я делаю это каждое утро. Точно в семь часов двадцать пять минут Бесстрашные демонстрируют свою храбрость, спрыгивая с движущегося поезда.

Мой отец называет Бесстрашных «хулиганами». Они все в пирсинге, татуировках и одеваются только в черное. Их основная цель в том, чтобы охранять забор, который окружает наш город. Зачем? Я не знаю.

Они пугают меня. Я должна быть удивлена, какая же в этом храбрость — которую они называют достоинством? Какое значение имеет металлическое кольцо в вашей ноздре? Вместо этого мои глаза цепляются за них везде, где бы они ни проходили.

Рев гудка, звук, отскакивающий от моей груди. Свет, падающий на дорогу, мигает, и поезд несется прочь мимо школы, скрипя рельсами. В последний момент несколько машин едва успевают проскочить, поток бегущих молодых людей в темной одежде отталкивается от движущихся автомобилей, некоторые приседают и крутятся, другие, делают несколько шагов прежде, чем окончательно вернут себе равновесие. Один из парней обхвативший девочку за плечи, смеется.

Наблюдать за ними глупо. Я отворачиваюсь от окна и шагаю сквозь толпу в класс истории фракции.

Тест начинается после обеда. Мы сидим за длинными столами в кафетерии, и распорядители называют десять имен за раз, по одному для каждой тестовой комнаты. Я сижу рядом с Калебом, напротив нашей соседки Сьюзен.

Отец Сьюзен должен ездить по всему городу по работе, так что, у него есть автомобиль, и он подвозит ее с братом в школу и забирает оттуда каждый день. Он предлагал подвозить и нас, но, как сказал Калеб, мы предпочитаем выходить из дома позже и не хотели бы причинять неудобства.

Конечно же, не хотели бы.

Распорядители, в основном, — добровольцы из фракции Отречение, хотя есть один Эрудит в комнате и еще один Бесстрашный в другой для тестирования нас, Отреченных, потому что правила гласят, что нас не могут тестировать люди из наших собственных фракций. В правилах также написано, что мы не можем готовиться к тестам в любой форме, так что, я не знаю, чего стоит ожидать.

Мой взгляд переходит от Сьюзен к столам Бесстрашных на той стороне комнаты. Они смеются, кричат и играют в карты. За другой группой столов болтают Эрудиты, сидя над книгами и газетами из-за своего постоянного стремления к знаниям.

Группа девушек из фракции Дружелюбия в желтой и красной одежде сидят в кругу на полу кафетерия, играя в какую-то игру, хлопая руками и напевая при этом ритмичную песню. Каждую пару минут я слышу общий хохот, когда одна из них выбывает и, впоследствии, обязана сидеть в центре круга. За столом рядом с девушками парни из Искренности широко размахивают руками. Они, должно быть, спорят о чем-то, но вряд ли серьезно, так как некоторые из них улыбаются.

За столом Отреченных все молча ждут. Традиции нашей фракции диктуют бездействующее поведение и вытесняют собой наши личные предпочтения. Я сомневаюсь, что Эрудиты всегда желают учиться, или что каждому Искреннему нравится оживленные дискуссии, но они могут бросать вызов устоям их фракции не больше, чем я.

Калеба вызывают в следующей группе. Он уверенно направляется к выходу. Я не должна желать ему удачи или уверять его не нервничать. Он знает, к какой фракции принадлежит и, насколько знаю я, он всегда был в курсе. Мое первое воспоминание о нем — это время, когда нам было по четыре года. Он отругал меня за то, что я не хотела давать свою скакалку маленькой девочке с детской площадки, у которой не с чем было играть. Он больше не отчитывает меня, но я запомнила его взгляд, полный негодования.

Я пыталась объяснить ему, что мои инстинкты отличаются от его (мне даже в голову не приходило уступить место в автобусе Искреннему), но он не понимает. «Просто делай то, что должна», — говорит он всегда. Это так просто для него. Это должно быть просто и для меня.

У меня скрутило живот. Я закрываю глаза и открываю их только через десять минут, когда Калеб садится рядом.

Брат бледный, как штукатурка. Он водит ладонями по штанам, как делаю и я, когда хочу стереть с них пот, затем он поднимает руки: его пальцы дрожат. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но язык не поворачивается: мне нельзя спрашивать его о результатах, так же как ему нельзя о них говорить.

Доброволец из фракции Отреченных называет следующую партию имен. Двое Бесстрашных, двое Эрудитов, двое Дружелюбных, двое Искренних, и вот оно:

— Из Самоотверженных: Сьюзен Блэк и Беатрис Приор.

Я встаю, потому что должна, но если бы все зависело от меня, я бы осталась сидеть все оставшееся время. Я чувствую, что у меня в груди словно образовался пузырь, который все растет и растет, угрожая разорвать меня на части изнутри. Я следую за Сьюзен к выходу. Люди, мимо которых я прошла, вряд ли смогли бы нас различить. Мы носим одинаковую одежду, и у нас одинаковые прически, светлые волосы. Разница лишь в том, что Сьюзен не тошнит, и, судя по всему, ее руки не дрожат так сильно, чтобы их пришлось успокаивать, хватаясь за подол платья.

За стенами кафетерия нас ожидают десять комнат, расположенных в один ряд. Я никогда не бывала ни в одной из них, так как они используются только для тестов на способности. В отличие от других школьных комнат, эти отделены не стеклом, а зеркалами. Я вижу себя, бледную и напуганную, идущую к одной из дверей. Сьюзен нервно ухмыляется мне, заходя в комнату под номером пять, а я захожу в шестую, где меня уже ждет Бесстрашная женщина.

Ее взгляд не такой строгий, как у молодых Бесстрашных, которых я видела раньше. У нее маленькие, темные и узкие глаза, а одета она в черную спортивную куртку мужского покроя и джинсы. Только когда она поворачивается, чтобы закрыть дверь, я вижу на задней части ее шеи татуировку в виде черно-белого сокола с красным глазом. Если бы я не чувствовала себя так, словно сердце ушло в пятки, я бы спросила, что обозначает эта татуировка. Она должна была что-то символизировать.

Зеркала покрывают внутренние стены комнаты. Я вижу свое отражение со всех сторон: серая ткань, затемняющая очертание моей спины, моя длинная шея, мои покрасневшие пальцы рук. Потолок светится белым светом. В центре комнаты стоит откидной стул, как в кабинете стоматолога, с каким-то механическим устройством рядом с ним. Это выглядит как место, где происходят ужасные вещи.

— Не волнуйся, — говорит женщина, — это не больно.

Ее волосы черные и прямые, но на свету я замечаю, что они с проседью.

— Усаживайся поудобнее, — продолжает она. — Меня зовут Тори.

Я неуклюже сажусь в кресло и откидываюсь, положив голову на подголовник. Свет режет глаза. Тори занимается аппаратом справа от меня. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на ней, а не на проводах в ее руке.

— Почему сокол? — вырывается у меня, в то время как она прикрепляет электрод к моему лбу.

— Никогда не встречала любопытных Отреченных прежде, — произносит она, приподнимая брови.

Я дрожу, и мурашки появляются на руках. Мое любопытство — ошибка, предательство ценностей Отречения.

Слегка напевая, она присоединяет еще один электрод к моему лбу и объясняет:

— В некоторых частях древнего мира сокол символизировал солнце. Когда я ее делала, представляла, что если буду иметь в себе солнце, то не буду бояться темноты.

Я пытаюсь удержаться и не задавать больше вопросов, но ничего не могу с собой поделать.

вернуться

Стифф (от англ. Stiff — жесткий, тугой, негибкий, неуклюжий, педант) — «обидное» прозвище, которым называют Беатрис и других членов фракции Отречение (здесь и далее примечание редактора)

www.rulit.me

«Дивергент» читать онлайн книгу автора Вероника Рот в электронной библиотеке MyBook

Меня зовут Беатрис, но это такое обычное плебейское имя вроде Элеоноры, Леопольдины или Анастейши, что я буду называть себя Трис, ведь я не такая, как все. Я живу в непонятном городе, который уцелел после непонятных непоняток, никто не знает, что произошло, просто город обнесли стеной, и мы все в нем живем и не интересуемся, что там дальше происходит. Нам некогда интересоваться, потому что мы очень заняты. Нас разделили на пять фракций, совсем как в школе, где есть нёрды, середнячки и чир-лидерши с капитанами футбольных команд. Представляете себе мир, построенный по иерархическим ценностям глуповатой школьницы? И вы ещё говорите, что эта антиутопия не страшная?.. Короче, фракции такие: Терпилы, Ботаны, Дерзкие, Братюни и Оторвы. Я, сами понимаете, не красавица (90-60-90, глубокие печальные глаза, сексуальные губы, пышные волосы, точеные черты лица – ну кого можно этим заинтересовать, настоящая уродина!) и живу во фракции Терпил, но искренне восхищаюсь Оторвами. У них пирсинг, у них татуировки, черные одежды, необычные прически, крутость изо всех щелей. И не слушайте тех, кто говорит, что цель этой фракции – выпендриваться и больше ничего, они настоящие классные смельчаки, они нас защищают от… Ээээ… От чего-то, что за стеной, но никто не знает, что там, и ничего никогда не нападало. Поэтому у них и есть так много времени, чтобы перед всеми понтоваться, но как иначе все узнают, что они такие крутые? Короче, я тут на днях проходила тест, который определял бы, к какой из фракций я должна принаддежать. Типов личностей ведь всего пять, радуйтесь, что не два: стремные и классные, как у большинства туповатых подростков. Тут стремных сразу несколько разновидностей! Но тест показал, что я не такая как все. Кто-то бы сказал, что я просто ни к чему не способна, поэтому у меня и равный результат во всех фракциях, но я-то знаю, что лучше всех, а просто притворяюсь серой мышкой и постоянно туплю потому что… Ну, потому что я страшно занята, понимаете. У меня внутренние страдания, отстаньте уже. В общем, слава богу, что можно не париться по поводу результатов теста, ведь все равно ты будешь в той фракции, куда пойдешь. Вы ведь понимаете, что я хочу быть оторвой и секси-шмекси, а не какой-то там терпилой. Я не хочу работать, я хочу бегать в черной футболке и чтобы все восхищались, какая я дикая волчица. Хомячок, говорите? А вас когда-нибудь кусал хомячок? То-то же. В общем, я попала к Оторвам, но это просто какой-то отстой. Я-то думала, что там ничего не надо делать, ты просто автоматически становишься крутым, но почему-то все не так! Надо учиться стрелять и драться. Вот меня поставили драться с мужиком, который в два раза тяжелее меня, прирожденным спортсменом. Все потому что в нашем мире равноправие полов, мы же современные! А вот это он мне навалял, и я валяюсь в отключке, потому что все мужики козлы, и вообще я ему еще покажу. Я ведь не такая как все, поэтому с легкостью за месяц научусь всему тому, чему остальные не смогли научиться за шестнадцать лет упорных тренировок. Все очень просто: мне кажется, что между мной и моим восемнадцатилетним (ну вы же понимаете, мне 16, ему 18 – идеальная двухлетняя разница, а еще у него кубики мускулов, он крутой даже среди крутых, весь такой загадочный и темный, мрачный) тренером проскочила искра. Он всего лишь смотрит на меня, но я умею читать между строк, вижу затаенную боль в его взгляде. Вот он почесал подмышку, но я знаю, что он хотел сказать: «Трис, я люблю тебя больше всего на свете и хочу жениться на тебе в белом платье, но чтобы было круто». А вот он вынул мох из пупка и икнул, я сразу поняла, что он меня хочет, но я совсем не такая, ну разве что немножко такая, на полшишечки и когда никто не видит. Вот почему когда другие целуются, это такая фу гадость и смешно, а когда я – это секси-шмекси, сексуальные изгибы, пожар сердца и шоколад на губах? Наверное, это потому что я не такая как все. Да, вы ведь это не забыли еще? Я лучше всех стреляю, лучше всех дерусь и у меня самая сильная воля, просто потому что потому, но я к тому же еще очень добрая и нежная, сука, не перебивай, бля, я сказала нежная! В общем, все крутится вокруг того, что я не такая, как все, меня никто не понимает, а значит на меня ополчится весь мир и только моя любовь будет меня поддерживать, но сначала и он будет против меня, но потом магическим образом излечится от всей этой фигни. В общем, мне не очень хочется это все продумывать, потому что самое главное, что я не такая как все, не это серое стадо, а все остальное просто примите на веру. Так вот, я настолько необычная, что за мной охотятся, я же дивергент, поняли, разносторонняя личность, всех одной левой, все на меня смотрят, восхищаются. Если кто-то мне сказал гадость, то это потому что он – воплощение гнусности и мерзости, родную маму с солью в поле лопатой съест. А как только всеобщее восхищение немного наскучило, душевные страдания по поводу того, как бы и рыбку съесть и на оторву сесть приелись, так сразу кругом заговор и свержение правительства. Что, очень глупый заговор? Это вы из зависти говорите, потому что нас, дивергентов, никто не понимает. Мы же не такие, как все, ограниченные картоном, мы многогранный картон с большим потенциалом, который ничего не делает… Ну да, я уже говорила, мы просто заняты, тут же любовь, а вы со своими заговорами лезете. Короче, все вокруг стреляют, но я стреляю лучше всех, вырубаю одного, другого, третьего, раскрываю одной левой этот заговор, хаха, он и правда оказался тупой, жалко, что моих родителей при этом убили. Но это неважно, ведь рядом моя любовная любовь, а то, что остальные мужики ко мне все тоже клеятся, так это потому что я не такая, как все, я вам еще не говорила об этом? Так скажу. В общем, как-то так оказалось, что в конце мы уходим в закат от этих ограниченных оторв, потому что я уже слишком крута, чтобы быть среди них. Одно меня только огорчает: что я не единственный такой дивергент, а значит, есть и еще не такие, как все. Хорошо, что я сама к себе прочитала инсургентный спойлер и теперь спокойна: я все-таки не такая как все, потому что дивергенты, оказывается, содержат в себе определенный процент необычности, и у всех он такой тухловатенький, а у меня так сразу сто, ну вы понимаете. Я же необычная, и все меня любят, потому что хотят быть такими же запредельно крутыми.

mybook.ru

Читать онлайн "Дивергент" автора Рот Вероника - RuLit

Маркус — коллега моего отца, они оба политические лидеры. Город управляется советом из пятидесяти человек, полностью состоящим из людей Отречения, потому что это фракция считается не склонной к коррупции из-за наших обязательности и самоотверженности. Наши лидеры выбираются своими коллегами за идеальный характер, моральную стойкость и лидерские качества. Представители каждой фракции могут выступать по какому-то вопросу, но в конечном итоге, решение всегда за советом. И, хотя технически в совете решения принимаются коллективно, у Маркуса есть особое влияние.

Так было с самого момента формирования фракций. Думаю, система сохраняется, потому что мы боимся того, что будет в ином случае: война.

— Это из-за статьи, выпущенной Джанин Мэтьюс? — спрашивает мама. Джанин Мэтьюс — единственный представитель Эрудиции в совете, отобранный из-за ее коэффициента интеллекта. Отец часто на нее жалуется.

Я поднимаю глаза.

— Статьи?

Калеб посылает мне предупреждающий взгляд. Мы не должны говорить за обедом, если родители не задают нам прямой вопрос, чего они обычно не делают. Наша готовность слушать — подарок для них, говорит отец. После ужина в семейной комнате мы можем пользоваться тем, что услышали.

— Да, — соглашается папа. Он сужает глаза. — Эти зазнайки считают себя самыми правильными… — Он останавливается, прочищая горло. — Прошу прощение. Но она опубликовала статью с нападками на характер Маркуса.

Я поднимаю брови.

— Что в ней говорилось? — спрашиваю я.

— Беатрис, — шепчет Калеб.

Я опускаю голову, снова и снова работая вилкой, пока краска не уходит с моего лица. Не люблю, когда меня одергивают. Особенно мой брат.

— В ней говорилось, — отвечает папа, — что насилие и жестокость Маркуса по отношению к его сыну — причина, по которой тот выбрал Бесстрашие вместо Отречения.

Мало кто из рожденных в Отречении покидают его. Когда такое происходит, мы запоминаем. Два года назад сын Маркуса Тобиас ушел от нас к Бесстрашным, Маркус был раздавлен. Тобиас был его единственным сыном… И вообще его единственной семьей с тех пор, как умерла его жена во время родов второго ребенка. Малыш умер несколькими минутами позже.

Я никогда не встречала Тобиаса. Он редко присутствовал на общественных мероприятиях и никогда не приходил с отцом к нам на обед. Мой папа считал это странным, но теперь это уже не важно.

— Жестокость? Маркуса? — Мама трясет головой. — Бедняга. Неужели необходимо напоминать ему о его потерях?

— О предательстве его сына, ты имеешь в виду? — говорит отец холодно. — Я не удивлен. Эрудиция нападает на нас с такими статьями уже несколько месяцев. И это не конец. Будет еще. Гарантирую.

Мне не следует снова говорить, но я не могу остановиться. Я выпаливаю:

— Почему они это делают?

— Беастрис, почему бы тебе просто не выслушать своего отца? — говорит мама мягко. Звучит как предложение, не как команда. Я смотрю через стол на Калеба, всеми силами демонстрирующего мне свое неодобрение.

Я перевожу взгляд на свой горох. Сомневаюсь, что смогу еще хоть немного пожить такой жизнью. Я не достаточно хороша.

— Ты знаешь, почему, — отвечает отец. — Потому что у нас есть то, чего они хотят. Знание как высшая ценность в жизни приводит к жажде власти, а это ведет людей к темным и пустым местам. Мы должны радоваться, что нам это известно.

Я киваю. Я знаю, что не выбрала бы Эрудицию, даже если бы мой тест велел мне сделать это. Я дочь своего отца.

Родители убирают после ужина. Они не разрешают Калебу помочь им, потому что мы должны побыть этим вечером наедине с собой, а не собираться в общей комнате, чтобы обдумать наши результаты.

Моя семья могла бы помочь мне выбрать, если бы нам разрешалось говорить о результатах. Но нам нельзя. Предупреждение Тори появляется в моей памяти каждый раз, как мне становится сложнее держать язык за зубами.

Мы с Калебом поднимаемся по лестнице, и на самом верху, где наши пути расходятся в сторону наших спален, он кладет руку мне на плечо.

— Беатрис, — говорит он мне, глядя прямо в глаза. — Мы должны думать о нашей семье. — А затем чуть тише: — Но… Но еще мы должны думать о себе.

Мгновение я просто пялюсь на него. Я ни разу не видела, чтобы он думал о себе, никогда не видела в нем ничего, кроме Отречения.

Я настолько ошарашена его словами, что просто говорю то, что должна сказать:

— Тесты не должны влиять на наш выбор.

Он чуть-чуть улыбается.

— Думаешь, не должны?

Он сжимает мое плечо и направляется к себе в спальню. Я заглядываю в его комнату и вижу на не застеленной кровати и столе стопки книг. Он закрывает дверь. Хотела бы я сказать ему, что мы думаем об одном и том же. Хотела бы я поговорить с ним по-настоящему, а не так, как должна. Но мысль о признании того, что мне нужна помощь… это слишком для меня, поэтому я разворачиваюсь.

Я иду в свою комнату и, закрывая дверь, вдруг понимаю, что решение может быть простым. Для Отречения нужно больше самоотверженности, для Бесстрашия — храбрости, и, возможно, именно выбор между этими двумя фракциями покажет, какой из них я принадлежу. Завтра две эти особенности будут бороться во мне, и только одна сможет победить.

Автобус, в который мы садимся, чтобы добраться до места Церемонии Выбора, полон людей в серых рубашках и слаксах. Бледное кольцо солнечного света врезается в облака, словно конец зажженной сигареты. Я никогда не буду курить, курящие больше чем остальные подвержены тщеславию, однако толпа из Искренности делает это перед зданием, когда мы выходим из автобуса.

Если сейчас задрать голову, можно увидеть вершину Центра, а обычно она исчезает в облаках. Это — самое высокое здание в городе. Из окна моей спальни видны огни двух зубцов на его крыше.

Следуя за своими родителями, я выхожу из автобуса. Калеб кажется спокойным. Наверное, такой была бы и я, если бы не знала, что собираюсь сделать. Мне кажется, что мое сердце может разорваться в любой момент. Идя по крыльцу, я хватаю брата за руку, чтобы хоть как-то унять дрожь.

Лифт уже переполнен, и отец добровольно пропускает группу из Дружелюбия вместо нас. Мы поднимаемся по лестнице за папой без всяких возражений. Таким образом подаем пример для остальных членов нашей фракции, следующих за нами, и вскоре движемся в толпе серой массы, поднимающейся по цементной лестнице. Я стараюсь идти со всеми в ногу. Равномерный звук шагов и схожесть людей вокруг заставляет меня поверить, что я могу выбрать подобную жизнь. Возможно, я сошла бы за часть Отречения, которое проектировало это здания.

Вдруг мои ноги тяжелеют, я стараюсь дышать глубже, но опять сбиваюсь. Мы должны подняться на двадцать лестничных пролетов, чтобы добраться до помещения Церемонии Выбора.

На двадцатом этаже папа придерживает дверь и стоит, словно часовой. Каждый из Отречения проходит мимо него. Я подождала бы его, но толпа несет меня в комнату, где решится моя судьба.

Помещение разделено на концентрические круги. По их краям стоят шестнадцатилетние из каждой фракции. Нас еще рано называть членами фракций; сегодня благодаря нашим решениям мы станем посвященными. А если закончим процесс инициации, то тогда уже нас можно будет называть членами фракций.

Мы выстраиваемся в алфавитном порядке. Я стою между Калебом и Даниэлль Похлер, девочкой из Дружелюбия: с розовыми щечками, в желтом платье.

Ряды стульев для наших семей образуют следующий круг. Они разделены на пять секций в соответствии с фракциями. Не все приезжают на Церемонию Выбора, но все же многие места заняты, и люди продолжают подходить. Толпа выглядит огромной.

Обязанность провести церемонии каждый год переходит от фракции к фракции. В этом году к Отречению. Маркус произносит речь и зачитывает имена в обратном алфавитном порядке. Калеб сделает свой выбор как раз передо мной.

В последнем кругу стоят пять металлических шаров, настолько больших, что они могли бы полностью закрыть меня, если бы я зашла за один из них. Каждый из шаров содержит определенное вещество, представляющее каждую фракцию: серые камни — Отречение, вода — Эрудицию, земля — Дружелюбие, зажженные угли — Бесстрашие и стекло — Искренность.

www.rulit.me