Текст книги "Сказки чудака-чудодея". Книга чудодей


Читать онлайн электронную книгу Чудодей Der Wundertäter - Как создавался «Чудодей» бесплатно и без регистрации!

I

Эрвин Штриттматтер пришел в литературу после второй мировой войны.

Его первая книга «Погонщик волов» (Ochsenkutscher) была издана в 1950 г., когда автору было уже 38 лет.

Великий поэт и драматург Бертольт Брехт, который немало помог Штриттматтеру дружеским участием и творческими советами, говорил о нем так: «Эрвин Штриттматтер принадлежит к тем новым писателям, которые не вышли, не выросли из пролетариата, а идут и растут вместе с пролетариатом».

Сын небогатого крестьянина, он родился в небольшой саксонской деревне вблизи от угольных шахт Нидерлаузицкого бассейна.

Уже подростком узнал он вкус соленого пота, стекающего по напряженным до боли скулам, когда спину давит тяжелый мешок зерна, узнал, как трудно подавать снопы в молотилку, когда руки немеют и кажутся вывихнутыми в суставах, а глаза нестерпимо горят от соломенной пыли… Изведал он терпкую горечь нужды и унижений и радость от ломтя хлеба, когда голоден, от солнечного тепла весной, свежего ветра летом и жаркого огня в зимний вечер…

Отец хотел, чтобы Эрвин вышел «в люди», стал чиновником или пастором. Мальчика отправили в гимназию в город. Но деревенскому пареньку было не по себе в среде сынков буржуа и чиновников, которые смотрели на него свысока. Он удрал из гимназии и вернулся в деревню.

Многое в судьбе Станислауса Бюднера — «чудодея» воссоздает непосредственный живой опыт автора. Штриттматтер тоже был учеником и подмастерьем пекаря и официантом в кафе. Но кроме этого, он побывал еще конюхом, чернорабочим на фабрике оптических приборов, шофером, батраком на птицеферме и рабочим на заводе пластмасс.

Он непрерывно занимался самообразованием. Жадно читал все, что попадало в руки. Однажды он нанялся сторожем в зверинец какой-то предприимчивой графини, разводившей лис, куниц и хорьков для продажи. Молодого сторожа соблазняла библиотека графини, и он выговорил себе право брать книги. Графиня согласилась, но вычитала у него из жалованья плату за… пользование библиотекой.

В молодости Штриттматтер увлекался то мистикой, то прикладными науками; писал стихи, которых никто не печатал, мечтал, фантазировал, разочаровывался, впадал в отчаяние и снова мечтал и надеялся… Потом его призвали в армию. Испытания этих лет также отразились в соответствующих главах «Чудодея».

Уходя на фронт, он уже с первых дней ненавидел войну, хотя еще и не понимал ее настоящей сути. Он испытывал глубочайшее отвращение к уродливой бессмысленности и бесчеловечности солдатчины. Ему противно было слышать, как жестокие и наглые начальники, а вслед за ними и одураченные гитлеровцами собратья болтали о «воинском долге», «героизме», «достоинстве великой Германии»…

В ранце солдата Штриттматтера лежали книги скорбных и нежных стихов Рильке и язвительно остроумных, безнадежно пессимистических афоризмов Шопенгауэра. На фронте он стал толстовцем.

Наивные и добрые социально-этические утопии Л. Толстого привлекли его своей противоположностью изуверским реакционным теориям и кроваво-грязной практике фашизма. В то же время художественному мироощущению Штриттматтера оказалось необычайно близким все творчество, а с ним и все мысли великого русского писателя. Не желая больше служить фашистам, Штриттматтер дезертировал из армии.

После войны он вернулся на родину и начал крестьянствовать вместе с отцом. Он получил надел после земельной реформы, осуществленной новыми народными властями Германии, увлеченно работал в поле, экспериментировал в севооборотах, в откорме скота. Вскоре Штриттматтер стал одним из организаторов сельскохозяйственного кооператива в своей деревне.

Впервые в истории Германии экономикой и всей общественной жизнью страны руководили настоящие представители и защитники трудового народа. Великую правду социализма Эрвин Штриттматтер, как и миллионы его земляков, сперва ощутил, а затем и осознал в трудные дни послевоенной разрухи.

В общении с революционерами-антифашистами, в повседневной упорной работе над восстановлением страны, искалеченной и обездоленной гитлеровской войною, Штриттматтер впервые обрел подлинную ясность идейно-политических представлений о судьбе своего народа и всего человечества. Писатель впервые начал понимать действительные причины и действительный смысл всего, что происходило вокруг него. В 1947 г. он вступил в ряды Социалистической Единой Партии Германии.

Именно в это же время он стал и писателем.

«Без Германской Демократической Республики я не был бы тем, кем стал теперь, не знал бы того, что знаю, не смог бы написать того, что пишу», — так он сам говорит о себе.[29]Neue Deutsche Literatur. 1959, H. 9.

II

Уже в первой большой книге Штриттматтера — в романе «Погонщик волов» проявились те особенности его мироощущения и творчества, которые в значительной мере присущи всему, что он писал впоследствии, в том числе и «Чудодею».

Прежде всего это необычайно явственная достоверность как в отдельных образах, так и в панорамных картинах жизни немецких деревень и городов, труда и быта, отдельных человеческих судеб, общественных и личных отношений…

Даже самый придирчивый критик и самый недоверчивый читатель не может усомниться в том, что все рассказанное и описанное Штриттматтером не придумано, не вычитано из книг, не услышано с чужих слов, а он сам непосредственно видел, ощутил, испытал.

Все его книги написаны очень любопытным, зорким и нелицеприятным, безжалостно правдивым наблюдателем.

«Погонщик волов» (1950) — летопись детства и ранней юности Лопе Кляйнермана. Сын батрачки, он с самых ранних лет испытывает голод, унижения, тяжелый безрадостный труд.

Люди маленькой деревни и поместья, где живут и работают Лопе и его родители, люди на шахте, куда он уходит, оставив свою первую самостоятельную «должность» погонщика волов, предстают на страницах романа свободными от какого-либо литературного грима. Они разговаривают каждый по-своему настоящей, живой, а не дистиллированной литературной речью.

Закрывая эту книгу, наполненную такими, казалось бы, в общем неказистыми и обыденными людьми и событиями, читатель, еще даже не успев осознать, чем именно они привлекали его к себе неотрывно от первых до последних строк, уже замечает, что перед ним прошел целый период истории Германии, яснее предстали многие раньше вовсе непонятные явления в жизни этой страны, в частности некоторые, так сказать, социально-психологические источники гитлеризма.

* * *

Достоверность и эпичность, правдивость изображения человеческих характеров, поступков, мыслей и настроений — все эти качества, необычайно отчетливо и властно проявившиеся уже в первой книге Штриттматтера, определяют все его последующее творчество.

Драматической стихотворной хронике «Кацграбен» и сборнику рассказов «Стена упала» (1953), детской повести «Тинко» (1954), «Чудодею» (1957) и драме «Невеста голландца» (1959) неотъемлемо присущи именно эти черты.

Пьеса «Кацграбен» по сути тоже летопись — правдивая запись бесед и споров, зарисовки некоторых простейших, будничных, но в то же время исторически знаменательных событий (строительство шоссе, организация полива засушливых полей, прибытие первых тракторов), происходивших в течение нескольких лет в небольшой деревне («Кацграбен» — «кошачий ров» звучит примерно так же, как по-русски «чертовы кулички»).

Пьеса написана стихами, и это придает «возвышенную» форму будничным злободневным событиям. Такое необычное сочетание сугубо прозаической темы и поэтической формы оказывается отнюдь не искусственным приемом. Пьеса раскрывается перед читателем и перед зрителем правдивой драматической летописью — увлекательным рассказом.

Размеренная речь персонажей ни на миг не перестает быть индивидуально и социально-определенной живой речью крестьян и шахтеров, выражением их мыслей и сомнений, больших и малых страстей.

Первым постановщиком пьесы «Кацграбен» был Брехт. Великий драматург и режиссер, бескомпромиссно требовательный к себе и к другим, горячо приветствовал нового коллегу и товарища.

* * *

«Тинко» (1954) — книга о детях, но не только для детей. Это правдивая и увлекательная повесть о первых годах новой жизни немецкой деревни, о трудной — часто мучительно, а иногда и трагически трудной — перестройке всего уклада этой жизни.

Но так же, как в «Погонщике волов», исторические процессы не пересказываются, не излагаются в риторических отступлениях, а совершенно естественно и словно бы нечаянно раскрываются в ярких изображениях человеческих судеб и взаимоотношений.

С первых страниц книга о Тинко подкупает неподдельной правдой и живой поэзией повествования, в котором неотделимо сочетаются многообразные картины природы и крестьянского труда, образы взрослых и детей, их мысли и настроения, работа и игры.

Все это — все, о чем рассказывает на первый взгляд бесхитростно простая книга, — дано словно бы в восприятии мальчика Тинко (Мартина) Краске — смышленого, любознательного, упрямого паренька.

Тинко все время остается верен себе, и поэтому часто ошибается, иногда увлекается пустяками, забывая о важном; он не всегда умеет отличить друзей от врагов, правду от лжи, но в его собственных наблюдениях, в словах и делах его близких, во всех событиях, происходящих вокруг него, с неопровержимой убедительностью проявляются общественно-исторические закономерности и благородные принципы социалистической нравственности.

Тинко вырос без родителей: отец не вернулся с войны, попал в плен; мать погибла во время бомбежки. Мальчика воспитали дедушка и бабушка. Когда его отец возвращается из советского плена — с этого, собственно, и начинается повесть, — Тинко встречает его недоверчиво и неприязненно. Только с большим трудом, после долгих мучительных блужданий и колебаний мальчик все же сближается с отцом.

Замечательным открытием художника является образ деда. Старый Краске прежде был беден, работал каменщиком, арендовал клочок земли у графа и мечтал о собственном хозяйстве… Он получил его только в новой Германии после земельной реформы. Дед Краске был когда-то социал-демократом и гитлеровцев не жаловал, но во время войны сперва было восхищался победами «немецкой мощи». Однако в конце концов проклял гитлеровцев и с удовольствием встретил советские войска. Советский офицер подарил ему лошадь; некоторое время старик был даже бургомистром в своей деревне. Но постепенно им все больше овладевали жадность и гордость собственника. Ослепленный своим положением «хозяина» — владельца земли, коня, коров и свиней, дед Краске тянется к дружбе с лукавым и хищным богатеем Кимпелем — «лысым чертом», яростно отмахивается от всех новшеств — от крестьянской взаимопомощи, от сельскохозяйственных машин, предоставляемых государством. Инстинкт собственничества подавляет в нем все человеческие чувства.

Реалистический образ старого Краске ярко и пластично, очень достоверно и вместе с тем символически выразительно воплощает сложные внутренние противоречия сознания и психологии немецкого — да и не только немецкого — крестьянина. В нем олицетворены страшные — уродующие даже хороших людей — силы собственнических инстинктов и того «идиотизма деревенской жизни» (Маркс), который неизбежен во все эпохи классового общества.

В «Тинко» художник время от времени еще уступает место комментатору и пропагандисту, который обязательно хочет объяснить, истолковать те или иные события и факты. Правда, Штриттматтер старается и в этом не изменять себе, и чаще всего его комментарии, так сказать, образно связаны с художественной тканью, вложены в уста персонажей. Но именно эти комментаторские обязанности иногда ослабляют реалистический характер некоторых образов.

III

…На страницах «Чудодея» встречается множество людей — друзья и враги героя, его родные, знакомые, просто случайные встречные и прежде всего сам он — юный деревенский «чудодей», — мечтатель, собеседник бабочек, дрессировщик птиц, ученик пекаря, гипнотизер-самоучка и незадачливый солдат.

Станислаус Бюднер — сложный и внутренне противоречивый образ. Он добр, честен, но недостаточно последователен и во многом наивен. Он разумный человек, отнюдь не трус, но и не герой, не борец. Друг коммунистов, он способен только сочувствовать и немного помогать им, но не бороться рядом с ними. Он может только пассивно сопротивляться насилию. Бродячий подмастерье, влюбленный в легкомысленную и вздорную девчонку, он из-за нее добровольно становится солдатом гитлеровской армии, но пытается остаться порядочным человеком и даже помогать жителям оккупированных стран, и, наконец, дезертирует, ищет правды и свободы на далеком греческом острове.

Люди в романе живут, работают, любят и ненавидят, бывают правы или неправы, умны или бестолковы, подлы или благородны, но всегда во всем остаются только такими, какими являются в действительности, не лучше и не хуже. В большом или малом, и в самых будничных, и в самых необычных обстоятельствах, во взаимоотношениях Бюднера-отца с лесничим, повитухой, крестными мамашами, жандармом, в любовных похождениях Станислауса и его приятеля Вайсблата, в карьере вахмистра Дуфте и в конфликте ротмистра фон Клеефельда с эсэсовцами воплощена неизменная и неуклонная правдивость художника-рассказчика.

Эта правдивость тем более значима, что он не ограничивается частными явлениями. Нити и звенья десятков разрозненных эпизодов, естественно и словно непроизвольно сплетаясь в единую ткань, образуют широкую яркую картину одного из самых трудных, самых постыдных и мучительных периодов истории Германии.

Именно поэтому эпически достоверное повествование, автор которого никогда не был и не мог быть только наблюдателем, но всякий раз оказывался то жертвой, то невольным орудием, то деятельным и сознательным участником исторических событий, пронизано глубоким лиризмом. Глубоким в самом точном смысле этого слова — внутренним и порою даже затаенным.

* * *

Штриттматтер говорит, что в «Чудодее» хотел разоблачить пресловутую, воспетую столькими немецкими литераторами «Innerlichkeit». Это понятие трудно перевести одним словом, ему лишь очень приближенно соответствуют: «задушевность», или точнее «погруженность во внутренний мир».

Ирония Штриттматтера становится особенно явной, когда он изображает людей, собственно олицетворяющих Innerlichkeit. Такими являются, например, болтливый и влюбчивый мечтатель писарь Фердинанд в «Погонщике», а в «Чудодее»: сентиментальный старый графоман папаша Пешель; сынок фабриканта, а также декадентствующий стихотворец и незадачливый проповедник ницшеанских теорий Вайсблат и зачастую сам герой — Станислаус.

Но ироническое восприятие и изображение Штриттматтером некоторых его сентиментальных и «погруженных в себя» персонажей оказывается не просто полемичным, не только насмешливо отрицающим. Его ирония бывает и доброжелательной, ласковой и в то же время страстно самокритичной. Потому что уже в том, как автор пишет о добрых, и именно вследствие своей доброты слабых или ошибающихся героях, он и сам обнаруживает как раз те же черты неподдельной душевности…

Так, в других он вышучивает самого себя, свою снисходительность и доверчивость. Эти свойства действительно бывают нередко вредными и опасными, но без них попросту нет ни «чудодея» Станислауса Бюднера, ни писателя Эрвина Штриттматтера…

Однако доброта писателя — это не смирение и не примиренчество.

Ласковая и грустная, дружелюбная и самокритичная ирония Штриттматтера отлично сочетается с бичующей, разящей сатирой.

Гневным сарказмом, непримиримой ненавистью и отвращением пропитаны те страницы его книг, в которых описаны разномастные фашисты, корыстолюбивые и жадные стяжатели-эксплуататоры — помещики, хозяйчики, кулаки, лицемерные попы и «мирские» ханжи, самовлюбленные вояки… Таковы в «Погонщике волов» управляющий имением и пастор; в «Кацграбен» — кулак Гроссман, в «Тинко» — кулак Кимпель и его шайка, в «Чудодее» — управляющий имением, граф, пастор, хозяева пекарен, члены союза «Стальной шлем», штурмовики, трусливый негодяй вахмистр Дуфте, кулак Маршнер — шпион, насильник и убийца, офицеры и эсэсовцы. Во всех этих и других, подобных им, по-настоящему реалистических образах запечатлены основные черты немецкой реакции, олицетворены те силы, которые составили главные ударные кадры нацизма.

IV

В «Чудодее» творчески развиваются некоторые старые литературные традиции, и в частности, традиции воспитательных и «плутовских» романов. Многие черты повествования о жизни Станислауса Бюднера заставляют вспомнить о «Симплициссимусе» Гриммельсхаузена, «Вильгельме Мейстере» Гете и об автобиографических повестях Ф. Ройтера. Пристальное литературоведческое исследование, несомненно, обнаружит в «Чудодее» определенные идейно-творческие влияния Горького. (Прежде всего трилогии: «Детство», «В людях», «Мои университеты».)

Однако художники социалистического реализма, и в этом можно убедиться на конкретном примере Штриттматтера, отнюдь не подражатели, они не повторяют своих литературных предшественников, не наливают «новое вино в старые меха».

Творческое освоение плодотворных и по сути никогда не умиравших — сколько б их ни хоронили всяческие декаденты — традиций реалистического художественного отображения действительности Штриттматтер осуществляет по-настоящему современными средствами.

Все построение, система образов и самый язык его книг отражают главные особенности именно современного мира с его неисчерпаемым многообразием внешних и внутренних противоречий, стремительным, лихорадочным темпом жизни, предельной насыщенностью атмосферы грозовым электричеством — зарядами приближающихся ураганов.

Писатель достигает этого с помощью очень простых на первый взгляд средств.

Сюжетный стержень романа — жизнь и похождения «маленького» человека. Но в то же время Станислаус Бюднер — не совсем обычный «маленький» немецкий обыватель. Он не случайно назван «чудодеем».

Необычайность героя, его своеобразные способности созерцателя и фантазера, которые принесли ему славу деревенского колдуна, его увлечение гипнозом и поэзией создают возможности для самых неожиданных углов зрения на мир и реалистически обосновывают то первозданно наивное поэтическое восприятие действительности, которое так характерно для творческой манеры Штриттматтера.

Это придает книге о сугубо обыденных и, казалось бы, уже по своей природе очень заурядных явлениях и предметах неожиданную силу правдивых художественных обобщений и вместе с тем обаяние поэтической сказки и занимательность приключенческой повести.

Штриттматтер — поэт в самом подлинном значении этого слова.

Поэзией пронизаны все его описания природы и лирические раздумья.

Поэтично в «Чудодее» уже развитие сюжета, когда и вся жизнь героя и некоторые отдельные эпизоды становятся своеобразными символами, не утрачивая ни на миг подлинного, реалистического характера.

В судьбе Станислауса — труженика и мечтателя, обманутого и униженного, но все же несломленного «чудодея» — причудливо олицетворялась судьба его поколения, его народа. Также символичны и отдельные эпизоды, например вербовка Станислауса в штурмовики и вся история его добровольного вступления в армию, к которому его побудило увлечение лживой, порочной девчонкой. Символично и то, что именно в пору наибольших унижений, когда-либо им испытанных в жизни, в грязной казарме, непрерывно осыпаемый оскорблениями, бессильный физически и душевно раздавленный Станислаус увлекается учением «о сверхчеловеке», ищет поддержку у Ницше.

Наконец и сам по себе образ Станислауса Бюднера является не только и не столько автобиографическим, портретным, сколько лирическим воплощением душевных смут, страданий и исканий немецкого «маленького человека». В Станислаусе олицетворены все его слабости, противоречия и недостатки, которые автор так беспощадно, самокритически обличает и высмеивает, и все его достоинства: честность, доброта, стремления и способности к труду и творчеству, мечты о лучшей жизни и умение противиться злу.

Поэтично и мировосприятие самого героя, начиная с его детских бесед с мотыльками и вплоть до самого решительного шага, предпринятого им в жизни, когда он покинул гитлеровскую армию, вдохновляемый гордой красотой людей и природы маленького греческого острова.

Поэзией скреплена художественная ткань романа, поэтичен и язык штриттматтеровской прозы. И это поэзия по-настоящему современная, свободная от условных красивостей, отважно вторгающаяся в любые закоулки реальной действительности.

* * *

Яркое поэтическое своеобразие, глубокий лиризм этого последнего (и пока еще не законченного) романа Штриттматтера не только не препятствует исторической конкретности и эпической объективности художественных обобщений больших событий и сложных закономерностей истории, но напротив, придает им живую прелесть настоящего, человечного искусства — книги о людях и для людей.

В «Чудодее» достигнуто живое творческое единство субъективного, лирического отношения художника к миру вокруг него и той объективной правды истории, которая сурово осудила врагов героя, а ему самому открыла пути и возможности, неизмеримо более чудесные, чем все экзотические и доморощенные чудеса, описанные в книге.

В этом единстве противоречивых элементов — лирики и эпоса, личного и общего — непосредственная художественная значимость «Чудодея» и вместе с тем его партийная определенность, его место в общем процессе развития современной немецкой литературы.

* * *

В главных достоинствах «Чудодея», как и всех книг Штриттматтера, отчетливо выражены именно те черты, которые характеризуют наиболее здоровые творческие силы немецкой национальной культуры.

В то же время в них воплощены и те общие закономерности, которые определяют историческую необходимость возникновения и развития литературы социалистического реализма в Германии и во всем мире.

Только на основе идейно-творческих принципов социалистического реализма могут быть созданы такие художественные произведения, в которых достигается по-настоящему живое — то есть противоречивое, но естественно гармоничное, беспощадно реалистическое, но жизнеутверждающее — единство личной и общей правды, индивидуального и всенародного, всемирного добра.

librebook.me

Чудодей читать онлайн, Вильмонт Екатерина Николаевна и Горкина Ира Аркадьевна

Annotation

Меня часто спрашивают, не автобиографичен ли роман «Чудодей».

Отвечаю: самые неправдоподобные эпизоды, описанные в этой книге, основываются на пережитом, все же, что не кажется неправдоподобным, — сочинено.

Я хотел написать книгу, направленную против той проклятой немецкой Innerlichkeit — погруженности во внутренний мир, которой и я был некогда подвержен. Я хотел помочь немцам познать общественно-историческую истину и освободиться от всяческого лицемерия.

Эрвин Штриттматтер

От автора

Чудодей

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

II

Введение, повествующее о тех людях, которые затем будут сопутствовать Станислаусу в жизни и в бедах.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Как создавался «Чудодей»

I

II

III

IV

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эрвин Штриттматтер

Чудодей

От автора

Меня часто спрашивают, не автобиографичен ли роман «Чудодей».

Отвечаю: самые неправдоподобные эпизоды, описанные в этой книге, основываются на пережитом, все же, что не кажется неправдоподобным, — сочинено.

Я хотел написать книгу, направленную против той проклятой немецкой Innerlichkeit — погруженности во внутренний мир, которой и я был некогда подвержен. Я хотел помочь немцам познать общественно-историческую истину и освободиться от всяческого лицемерия.

Насколько мне это удалось, пусть судят читатели, особенно тогда, когда уже будет завершен 2-й том «Чудодея», над которым я сейчас работаю.

Сердечный привет советским читателям!

Советскому народу я благодарен за очень многое. Не будь советского народа, мне и теперь пришлось бы жить так же трудно, как живут сегодня еще многие из моих братьев на Западе, а может, и вовсе не пришлось бы жить.

Эрвин Штриттматтер

Чудодей

Посвящается Еве

I

КОГДА ПОЮТ СВЕРЧКИ…

1

Станислаус появляется на свет в деревне Вальдвизен; еще до своего рождения он посягает на запасы драгоценного топлива, а его отец Густав колотит повивальную бабку.

Хозяин леса поднял руку:

— Стой!

Сухая кисть руки заколебалась между ветками, словно призрачный плод. Человек, тащивший ручную тележку, остановился. От страха он съежился и уставился на траву под ногами, он не видел росинок, сверкавших на стеблях. И не слышал крика кукушки.

Лесничий вышел из засады в сосняке. Казалось, он взглядом разгребает валежник, грудой лежавший на тележке. Владелец тележки, стеклодув Густав Бюднер, вез последнюю охапку того валежника, который полагалось получить ему за год.

Лесничий обнаружил под валежником часть давно засохшего ствола. Он вытащил записную книжку и сделал пометку. Густав Бюднер уставился на длинный ноготь указательного пальца лесничего. И зачем только человеку такой длинный ноготь? Не для того ли, чтобы чистить пенковую трубку? Лесничий подошел к дереву у опушки, нагнулся и начертил длинным ногтем на земле крест.

— Сваливай сюда.

Он выписал квитанцию: «Штраф один талер за попытку похищения четверти сажени дров из собственных лесонасаждений графа Арнима… Дано в Вальдвизене 12 июля 1909 года. Управляющий Дукманн».

Эх, прощай навеки, милая монета!

Утрата целого талера порядком расстроила убогий бюджет семейства Бюднеров. Теперь уже не купить в графском лесничестве разрешение на сбор черники. И когда ягода поспела, Лена, жена Бюднера, не имея требуемых трех марок, ежедневно обливалась холодным потом от страха. Она очень боялась помощника лесничего, тот был настоящей ищейкой, а в Лене уже билось второе сердце.

Неужели же Густаву Бюднеру так и примириться с утратой талера и оставить сухое полено и последнюю вязанку хвороста там, где их пришлось сбросить? Ну нет! В воскресенье Густав затеял с ребятами игру в автомобили. Дети гудели и урчали каждый на свой лад. А Густав был хозяином всех автомобилей и рассылал их куда хотел. И он приказал им, гудя и урча, подъезжать к тому месту, где лесничий начертил своим длинным ногтем крест на земле. Каждому автомобилю поручалось привезти по сухой хворостине. А для поленьев Густав составил из двух ребят мощный грузовик. Пришлось только долго объяснять им, что это такое. Графский лимузин на высоких колесах они знали, но никогда еще не видели грузовика. Столько хлопот и неприятностей, и все ради топлива на зиму.

Густав Бюднер был связан, словно прочной пуповиной, с миром целой цепью жизнестойких предков. Его отец Готлоб Бюднер слишком рано доставил своей матери, бабушке Густава, радости материнства. Она еще не созрела для этих радостей, еще не была замужем и еще не собиралась посвящать себя заботам о детях. Поэтому он и вовсе не должен был появляться на свет, его вовсе не должно было быть. Но он упрямо сопротивлялся и ядовитым зельям, и горячему вину с гвоздикой, и прыжкам с табуретки, в которых она упражнялась в коровнике, и даже дерзкому вмешательству повитухи. Вопреки всему он появился на свет — не позволил себе помешать.

Отец Готлоба Бюднера отстоял свою жизнь от ударов прусской палки графа Арнима. Он поднялся с одра смерти, на который его повергли графские побои, хоть и охромел навсегда.

Дедушка Готлоба хоть и рябым, но удрал от черной оспы, а прадед провел свой грубо сколоченный жизненный челн через мутный поток чумы. Короче говоря, все Бюднеры упрямо одолевали смерть и гибель. Они были цепки, как придорожный бурьян, — его растопчут, а он всякий раз снова уверенно ждет пробуждения жизненных сил.

Однажды вечером, спустя три недели после того, как все же была доставлена последняя тележка валежника, Густав Бюднер спешил домой с работы.

Пять быстрых шагов, потом прыжок! Он вышел из лесу в поле. Лесная дорога была тениста, а полевая искрилась сверкавшим на солнце песком. Бюднер прищурился и поглядел на свой картофельный участок — узкую полосу песчаной земли с чахлыми кустиками. Там у края межи должна была бы уже стоять наготове груженая тележка, которую ему предстояло тащить домой. Но тележки не было — значит, Лена сегодня не полола и не собрала сорняков для козы. Только что, идя лесом, Густав еще насвистывал дурацкую песенку:

Весело пташка поет

Про счастье и про любовь,

А наполнится гнездышко писком птенцов —

И песням конец настает.

Но теперь в его мысли заползала злость, как черный лесной паук.

Уже видна была околица. Пять домиков. Каждый дом, словно в гнезде из кустарника и деревьев, а рядом хлев, словно детеныш дома. Из трубы над бюднеровской крышей поднимались клочья дыма. Значит, Лена жгла дрова, запасенные на зиму, дорогие, с таким трудом добытые дрова! Черный паук злости опутал мысли Густава. Он готов был бежать по-звериному, на четвереньках, лишь бы поскорее добраться. Сколько раз уже он приказывал, чтобы Лена готовила обед с утра, когда варит картошку скоту. А она нарушила его приказание. И жарит и парит вовсю, чтобы наверстать упущенное время. И все от проклятого шитья! Да еще эта трижды проклятая страсть к чтению у бабы! Он не возражал против того, что она шьет. Как-никак, необходимое дело. Нельзя же человеку разгуливать с зияющими прорехами. Он не возражал и против чтения. Книги иногда помогают забыть о грызущей нужде. Но он был решительно против шитья и чтения среди бела дня. Шить следует, отдыхая по вечерам, а днем, чтобы забыть о досадных нуждах, лучше покрепче работать. Гнев навалился ему на спину, словно туго набитый мешок. Он споткнулся на ровной дороге, и в это мгновение его окликнул сиплый ребячий голосок:

— Можешь не спешить, он еще не заявился.

Его дочь Эльзбет сидела под кустом дикой сирени. Густав так резко остановился, что во фляге хлюпнул остаток ячменного кофе.

— Кто не заявился?

— Новенький.

— Какой новенький?

— Меня посылали за теткой Шнаппауф. И теперь они вместе с мамой ждут аиста.

Густав припустился еще быстрее. Разве можно положиться на баб? Лена ведь даже не удосужилась записать, в какой день покрывали козу.

Крик и визг. Густав обернулся, стремительно, как флюгер в грозу. За ним спешили все его шестеро ребят, толкая и оттирая друг дружку: каждому хотелось первым увидеть новенького ...

knigogid.ru

Читать книгу Чудодей Александра Валентиновича Амфитеатрова : онлайн чтение

Александр Валентинович АмфитеатровЧудодей

Макса, то есть Максимилиана Александровича, Волошина я знал хорошо, близко, дружески (несмотря на разницу наших лет) в его парижские молодые дни. В течение двух лет он прикатывал к нам на виллу Монморанси почти ежедневно, редко пропуская день-другой. Тогда это был самый жизнерадостный и общительный молодой человек из всей литературно-артистической богемы не только русского (с ним Макс, пожалуй, меньше знался), но и «всего» Парижа. Цвел здоровьем телесным и душевным и так вкусно наслаждался прелестью юного бытия, что даже возмущал некоторых.

– Помилуйте! – восклицала М. А. Потапенко (супруга знаменитого романиста). – На что похоже? Мужик – косая сажень в плечах, бородища – как у разбойничьего есаула, румянца в щеках достаточно на целый хоровод деревенских девок, и голос зычный – хоть с левого берега Сены на правый кричать. А говорит все о мистицизме да об оккультизме – и таким гаснущим шепотом, словно расслабленный и сейчас пред вами умрет и сам превратится в привидение. Даже не разберешь в нем, что он – ломается, роль на себя напустил, или бредит взаправду? Чудодей какой-то!

В парижском обществе (кого только Макс в нем не знал и к кому только не был вхож!) Волошин был известен под кличкою «Monsieur c'est fres interessant!»1   Господин «это очень интересно!» (франц.)

[Закрыть]. От его манеры откликаться этой фразою, произносимою неизменно в тоне радостного удивления, решительно на всякое новое известие. Это восклицание действительно хорошо – цельно – определяло тогдашнее существо: воплощенную жажду жизни, полную кипения и любопытства бытопознания.

Помню курьезный вечер. Бывала у нас, так же, как Макс, ежедневно Ольга Комиссаржевская, сестра знаменитой Веры Федоровны, несколько на нее похожая, воительница «на усовершенствовании» и тоже, как Макс, мистичка, к оккультизму склонная. Но – полная противоположность Максу и по наружности, ибо бледностью, худобою и траурным одеянием действительно немного походила на привидение, и, в особенности, по настроению: воплощенное уныние, недовольство, жизнью, испуг пред сложною загадкою бытия.

И вот однажды они, по обыкновению, у нас, но я занят, жена занята, – остались они вдвоем. Говорить им, по полярному разобщению натур, решительно не о чем. Ольга – Гераклит, в черном хитоне с воскрылиями, – мрачно затискала свое слабое тельце в угол дивана. Волошин – дюжий Демокрит, велосипедист в бархатной куртке и шароварах шириною с Черное море – бродит по гостиной, светло улыбаясь каким-то своим неведомым, но радужным мечтам. Молчание длится минут пятнадцать. И вдруг слышу – печальный, не без оттенка презрительного негодования, хрустальный звон:

– Вы… всегда так довольны собой?

И – патетический ответ сочного баритона:

– Всегда!

– Как это странно!

Я покатился со смеху: уж очень комичен был контраст. Комиссаржевская ужасно обиделась. Волошин нисколько. Его было очень трудно обидеть, по крайней мере, обидой реальной.

Но однажды он дрался на дуэли с Гумилевым – за насмешки Гумилева над его фантастической влюбленностью в фантастическую графиню Черубину де Габриак. Такой графини никогда не бывало на свете, но под этим звонким псевдонимом, ловким кокетством по телефону, перемутила и перевлюбила в себя сотрудников «Аполлона» лукавая литературная авантюристка, к слову сказать, оказавшаяся, когда ее обличили, на редкость безобразною лицом. И вот из-за этакой-то «незнакомки-невидимки» стрелялись два поэта! Правда, уж и дуэль была! Над калошей, забытой на месте поединка которым-то из дуэлянтов, фельетонисты и юмористические листки потешались не один год.

Заочный роман с небывалой графиней – наилучший показатель основной черты в характере М. Волошина, я назову ее «воображательством». Он был честен, правдив, совершенно неспособен обманывать умышленно, лгать сознательно. Но в нем жила непреодолимая потребность «воображать» – и, совсем вразрез с его жизнерадостностью, воображать по преимуществу что-нибудь жуткое, сверхъестественное, мистическое. Воображал же он с такой силой и яркостью, что умел убеждать в реальности своих фантазий и иллюзий не только других, но и самого себя, что гораздо труднее. Как-то раз я попросил его показать мне «ночной Париж». Он очень серьезно отвечал, что его любимая ночная прогулка – на Иль де Жюиф2   Островок на Сене перед собором Парижской Богоматери.

[Закрыть].

– На Иль де Жюиф? Да что же вы там делаете? На нем и днем-то ничего интересного нет.

– Я слушаю тамплиеров3   О тамплиерах в Париже рассказывала Волошину А. Р. Минцлова. 18 июля 1905 года он записал в дневник ее слова: «Они теперь еще существуют… <…> Во многих церквах есть их знаки» (ИРЛИ). 24 июля того же года Волошин писал Маргарите Сабашниковой о прогулке с Минцловой по Парижу: «На месте казни тамплиеров ее руки помертвели и похолодели» (ИРЛИ).

[Закрыть].

– Каких тамплиеров?

– Разве вы не знаете, что 11 марта 1314 года на Иль де Жюиф были сожжены гроссмейстер Жак де Малэ со всем капитулом ордена тамплиеров?

– Знаю, но что же из этого следует?

– В безмолвии ночей там слышны их голоса.

– Да ну?

– Помилуйте, это всем известно.

– И вы слышите?

– Слышу.

– С чем вас и поздравляю.

Обыкновенно «воображательство» Макса было невинно и даже занимательно: в обществе он был очень приятным человеком и рассказывал увлекательно. Но иногда его твердая вера в свои фантазии вводила людей, имевших с ним дело, в положения весьма щекотливые.

Умирала тогда в Париже Русская Высшая Школа Социальных наук, основанная M. M. Ковалевским. По отъезде его в Россию заведовал школою некоторое время я. Дела школы шли ужасно плохо, средств не было, профессора переругались, лекторов не хватало, слушатели злились. В этакое-то безвременье М. Волошин однажды предлагает мне прочитать лекцию на тему «Предвидения и предсказания Французской революции»4   Лекция Волошина «Предвестия и пророчества» впоследствии была опубликована в журнале «Перевал» (1906. N 2) под названием «Пророки и мстители (Предвестия Великой Революции)».

[Закрыть]. Я обрадовался: тема как раз по нашей аудитории, которая по своему революционному настроению никакой истории и слушать не хотела, если в ней не было «предвидений и предсказаний» из революций прошлых для будущей революции в России… Я знал, что Волошин обстоятельно изучал эпоху, а что изложение будет блестящим, в том, при его таланте и прекрасном русском языке, какое же могло быть сомнение?

Ох, оно и вышло блестяще! Но – как Макс за этот блеск не был освистан или обработан как-нибудь еще хуже, я и сейчас недоумеваю.

Взобрался чудодей на кафедру и – перед двумя сотнями меньшевиков, большевиков и эсеров, сплошь овеянных духом «исторического материализма», – давай дерзновенно рассказывать… спиритические анекдоты, вроде видения Казота, – «бабьи басни», одна фантастичнее другой… В зале смех, перешептывание, язвительные возгласы. Я сижу, как на иголках, ежеминутно ожидая скандала. Однако Бог миловал; под конец Волошин ввернул свои красивые стихи «Народу русскому»5   Имеется в виду стихотворение Волошина «Ангел мщенья» («Народу русскому: я скорбный Ангел мщенья!..») (1906).

[Закрыть], и ничего, сошло: за эффектный стихотворный финал ему даже похлопали. Но мне студенческий комитет устроил сцену, язвительно осведомляясь – какое отношение имеют подобные лекции к социальным наукам и намерен ли я допускать их впредь.

Пришлось извиниться за «недоразумение», а с Максом иметь объяснение, которое я намеревался выдержать в тоне лютом, но он обезоружил меня кроткою невозмутимостью: решительно не понимаю, мол, в чем прегрешил.

– Да в том, что вместо исторической лекции вы битый час морочили публику заведомым вздором.

– Извините, я никого не морочил и никакого вздора не говорил.

– Ну уж это, Макс, вы рассказывайте кому-нибудь другому, а я оккультную литературу знаю и могу, хоть сейчас, указать вам, откуда какой свой анекдот вы заимствовали.

– Я и не отрицаю, что мои факты (а не анекдоты, как вы называете) давно известны, но я проверил их по новым непреложным источникам и воспользовался случаем публично их подтвердить.

– Желал бы я видеть эти ваши новые непреложные источники.

– К сожалению, это невозможно.

– Так я и знал. Однако почему?

– Потому что мои источники не печатные, не письменные, но изустные.

– Что-о-о?!

– Ну да, я их черпаю непосредственно из показаний двух очевидиц Французской революции, игравших в ней большую роль.

– Бог знает, что вы говорите, Макс!

– Уверяю вас, Александр Валентинович.

– Сколько же лет этим вашим раритетам и где вы их достали?

– Здесь, в Париже, а по возрасту – королева Мария Антуанетта родилась в 1755 году, значит, ей сейчас 151 год, принцесса Ламбаль в 1749-м, ей – 157…

– Ах, вот какие у вас источники?! Понимаю. Изволите увлекаться медиумическими сеансами с вызыванием знаменитых покойниц? Макс, Макс! И не конфузно вам выдавать такую ерундовую спиритическую болтовню за исторические свидетельства?

Он – с совершенным спокойствием:

– Вы ошибаетесь: мне нет надобности в медиумических сеансах. Я просто время от времени прошу аудиенции у Ее Величества Королевы или делаю визит Ее Высочеству принцессе, и тогда они сообщают мне много интересного.

Смотрю ему в глаза: не пора ли тебя связать, друг любезный? Нет, ничего, ясные. И не замечается в них юмористического огонька мистификации: глядят честно, по сторонам не бегают и не столбенеют, – та или другая примета, обязательная для вралей. А Макс продолжает:

– Ведь они обе уже перевоплощены. Мария Антуанетта теперь живет в теле графини X, а принцесса Ламбаль в теле графини З. (Назвал две громкие аристократические фамилии с точным указанием местожительства.) А если вас вообще интересуют перевоплощенные, то советую познакомиться с графиней Н. Она была когда-то шотландскою королевою Марией Стюарт и до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. В ее особняке на бульваре Распайль бывают премилые интимные вечера. Мария Антуанетта и принцесса Ламбаль очень с нею дружны и часто ее посещают, чтобы играть в безик6   Карточная игра.

[Закрыть]. Это очень интересно.

Что это было? Легкое безумие? Игра актера, вошедшего в роль до принятия ее за действительность? Все, что угодно, только не шарлатанство. Для него Волошин был слишком порядочен, да и выгод никаких ему эти мнимые «шарлатанства» не приносили, а напротив, вредили, компрометируя его в глазах многих не охотников до чудодейства и чудодеев.

Кем только не перебывал чудодей в своих поисках проникновения в сверхчувственный мир? Масон Великого Востока, спирит, теософ, антропософ, возился с магами белыми и черными, присутствовал при сатанических мессах, просвещался у иезуита Пирлинга7   Пирлинг Павел (1832–1922) – историк.

[Закрыть]. Оккультные сцены и лица, особенно парижские, в моих «Сестрах» (повесть «Сестра Елена»), а отчасти во «Вчерашних предках»8   В романе А. Амфитеатрова «Вчерашние предки» (1929) выведен граф Зигмунт Стембровский, глава кружка «автофантастов», наделенный некоторыми чертами Волошина.

[Закрыть] на добрую треть зарисованы с рассказов и показов М. Волошина. Отношение его ко всем этим кругам, в которые он, ненасытно любопытный, нырял со своим «Это очень интересно», было зыбкое: иной раз не разобрать, то ли он преклоняется, то ли издевается. И в связи с этой зыбкостью огромное знакомство чудодея кишело живыми «монстрами». Отнюдь не менее, а иной раз даже более удивительными, чем его загробные дружбы и интимности.

Так, однажды Макс познакомил меня с интересным господином, у которого была «память наоборот»: он «помнил» не прошлое, но будущее и, не умея рассказывать о вчерашнем дне, обстоятельно повествовал в 1905 году, что он «видел» в 1950-м. Другой приятель Макса, «историк»9   «Историк» – по-видимому, А. Ле Плонжеон, в 1895 году опубликовавший в Лондоне перевод отрывка рукописи индейцев майя, где якобы повествуется о гибели от землетрясения «земли My» в 9564 году до н. э. (см. в кн.: Жиров Н. Ф. Атлантида. М., 1964. С. 108). Плонжеон упомянут в статьях Волошина «Картинные выставки» (газета «Новая Русь». Спб., 1909. 5 февраля. N 35) и «Архаизм в русской живописи» (Аполлон. 1909. N 1).

[Закрыть], написал двухтомную диссертацию о доисторическом исчезнувшем народе неизвестного имени, племени и времени на основании единственного «памятника» – какого-то костяного набалдашника с резною подписью на языке (предположительно) другого народа, позднейшего, но тоже вымершего доисторически. Был еще историк – Атлантиды, по подлинным летописям ее жрецов, сообщавшихся с автором в сонных видениях10   По-видимому, У. Скотт-Эллиот, автор «Истории Атлантиды», вышедшей в 1896 году в Лондоне, а в 1901-м – в Париже.

[Закрыть]. Был композитор-«монофонист», отрицавший в музыке гармонию, контрапункт, мелодическое последование, словом, всякое симфоническое начало – во имя, славу и торжество изобретенного им «разнообразно напрягаемого однозвучия». Прослушав минут двадцать тюканье этого чудака одним пальцем то по одному, то по другому клавишу пианино, то форте, то пиано, я позволил себе заметить маэстро, что его монофония сильно напоминает настройку рояля. Он окинул меня гордым взглядом и возразил с презрением:

– Может быть. Но настройщик монофоничен бессознательно, а я сознательно. Он ремесленник, а я артист, творец. Он слышит телесным ухом, а я ухом глубин. Поняли?

– Как же не понять, когда хорошо растолкуют!

А Макс сиял, потирая рука об руку, и восклицал возбужденно:

– Это очень интересно!

Все, решительно все было тогда ему «очень интересно», за исключением политики. Отвращение к ней, однако, не помешало ему напечатать в тогдашнем моем «Красном знамени» несколько очень эффектных стихотворений11   В журнале «Красное знамя», выходившем в Париже под редакцией Амфитеатрова, были напечатаны стихотворения Волошина «Голова принцессы Ламбаль» и «Ангел мщенья» (1906. N 1).

[Закрыть]. Но опять-таки, что называется, «не разбери Господи»: одним они показались сверхреволюционными, другим, напротив, контрреволюционными. Вроде пресловутых нынешних «Двенадцати» Блока12   В упоминании о «пресловутых… „Двенадцати“ Блока» ощущается отзвук тенденциозного, раздраженного восприятия этой поэмы писателем-эмигрантом (после 1920 г. А. Амфитеатров эмигрировал из Советской России за границу).

[Закрыть]: в зависимости от того, под каким углом зрения и в каком настроении какой читатель к ним подходит.

* * *

Знакомство Волошина с писателем Александром Валентиновичем Амфитеатровым (1862–1938) состоялось в марте 1905 года. Амфитеатров знал Волошина в «его парижские молодые дни». Воспоминания Амфитеатрова были опубликованы в газете «Сегодня» (Рига) 11 сентября 1932 г. (сообщено составителям Р. Д. Тименчиком).

Текст – по газетной публикации воспоминаний.

iknigi.net

Сказки чудака-чудодея (Алена Бессонова) читать онлайн книгу бесплатно

Много ли в наших сказках чудодеев? Не припомним ни одного. В сказках бабушки Милы он есть — чудодей — волшебник Демид Лукич, или просто Дёмка. Дёмка — чудодей домашний, и не надо его путать с домовым. Домовой дом бережёт. А Демид просто живёт себе и другим на радость. Появляется тогда, когда сам захочет. Волшебничает, когда сам захочет. В книге «Сказки чудака-чудодея» десять сказок. Их герои переходят из одной сказки в другую. Они попадают в разные обстоятельства и не всегда выходят победителями

О книге

  • Название:Сказки чудака-чудодея
  • Автор:Алена Бессонова
  • Жанр:Сказка
  • Серия:-
  • ISBN:978-5-4474-1820-5
  • Страниц:16
  • Перевод:-
  • Издательство:Издательские решения
  • Год:2015

Электронная книга

Знакомство

Наконец выдалось времечко, могу присесть, рассказать о своих друзьях, сказках и о себе. Зовут меня бабушка Мила. Внучка Василиса зовёт меня бабунечкой. Мне нравится! Сегодня много дел переделала. В саду прибрала. Обед приготовила и внучонке сладкую коврижку испекла. Самое время неспешно за сказку приниматься. Сначала о тех, для кого сказки сказываю, и о тех, с кого они начинаются. Живу я в небольшом посёлке у самой реки, в доме моём много обитателей. Моя дочка Алёнка – это раз! Её дочка, моя внучка Василиса (по-домашнему Васюшка), – это два! Собака Сайда породы фокстерьер – это три! Залетел как-то в форточку попугай Кешка, погостил, понравилось ему у нас, остался – это четыре! Две красноухие черепахи – пять! Рыжий кролик Крош – шесть! И я, бабушка Мила, – семь! Есть ещё один житель, чудодей-волшебник, о нём поподробнее. Почему? Не было бы его – наверное, не было бы этих...

lovereads.me

Читать книгу Сказки чудака-чудодея Алёны Бессоновой : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Сказки чудака-чудодеяСерия «Ух, какие классные сказки!»Алёна Бессонова

© Алёна Бессонова, 2015

© Алёна (Елена) Бессонова, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Знакомство

Наконец выдалось времечко, могу присесть, рассказать о своих друзьях, сказках и о себе. Зовут меня бабушка Мила. Внучка Василиса зовёт меня бабунечкой. Мне нравится! Сегодня много дел переделала. В саду прибрала. Обед приготовила и внучонке сладкую коврижку испекла. Самое время неспешно за сказку приниматься. Сначала о тех, для кого сказки сказываю, и о тех, с кого они начинаются. Живу я в небольшом посёлке у самой реки, в доме моём много обитателей. Моя дочка Алёнка – это раз! Её дочка, моя внучка Василиса (по-домашнему Васюшка), – это два! Собака Сайда породы фокстерьер – это три! Залетел как-то в форточку попугай Кешка, погостил, понравилось ему у нас, остался – это четыре! Две красноухие черепахи – пять! Рыжий кролик Крош – шесть! И я, бабушка Мила, – семь! Есть ещё один житель, чудодей-волшебник, о нём поподробнее. Почему? Не было бы его – наверное, не было бы этих сказок…

Однажды Васюшка, сидя за письменным столом, мучила прописные буквы. Они, гадкие, никак не хотели в строчку прямо становиться, всё норовили выскочить и искривиться. Внучка от досады кулачком по столу барабанила, на буквы поругивалась.

Именно в это время в кружке света от настольной лампы появился ОН!

– А-я-яй! – сказал ОН. – Зачем ты на них кулачком стучишь? Зачем грозными словами ругаешься? Видишь, они спинки от страха горбиками согнули? Ты с ними попробуй ласково: «Буковки-букашечки, становитесь рядком, поговорим ладком». Они выпрямятся, улыбнутся, вы подружитесь!

– Вы кто? – шёпотом спросила Васюшка и от удивления притихла.

– Я-то? Не догадалась?! – улыбнулся ОН.

– Не-а, не догадалась, – ещё тише сказала внучка.

– Зовут меня Демидом, можно Дёмкой, можно Митькой, можно Демидом Лукичом. Я ваш маленький домашний чудодей-волшебник.

– Почему маленький?! – ещё пуще удивилась Васюшка.

– Родился такой! – тихонько хихикнул Демид. – Дело ведь не в росте. Мал, говорят, золотник, да дорог. Правда?

С тех пор так и повелось: лампа зажигается и сразу же в кружке её света появляется маленький домашний чудодей. Иногда, когда Васюшка учит уроки, лучше бы не появлялся, но он всё равно тут как тут. Где он бывает, когда у нас не бывает, не знаю. Демид говорит так:

– К дому вашему приписан, у вас буду обитать, а жить стану в своём жилище. Там я ленюсь! Там чешу себе пяточки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя»! Там нет будильщиков, никто не орёт в ухо: «Вставай, солнце обедать пошло, а ты всё дрыхнешь!» Там я пишу стихи! Да! Не посмеивайтесь, я поэт! Мне мои стихи нравятся, когда-нибудь и вам почитаю. Может быть, вероятно, возможно, наверное… Ждите!

Вот такой он у нас многогранный, порывистый. Где находится жилище Дёмки, не знает никто. Есть у него тайное местечко. Что за жилище, какое оно? Тайна! Вы же никому не докладываете, сколько у вас в квартире комнат, удобна ли кровать, что и где припрятано в шкафчиках и погребах. Так и Демид никогда не показывает своё жилище. Никогда и никого не приглашает к себе в гости. Есть у него такая причуда, да ведь и все мы не без причуд!

Демид Лукич – страшный ленивец. Самыми верными и «сильными» друзьями Дёмка считает тех, кто из добрых побуждений чешет ему пяточки. Любимое удовольствие! Все родственники Демида – самые настоящие чудодеи, только бабушка с дедушкой – весьма посредственные, мама с папой – волшебники с самомнением, они много хвалятся, но мало могут. Поэтому Дёмка получился чудодеем-волшебником ни то ни сё. Откуда этому «то – сё» взяться, если «то – сё» ни у кого из родственников нет, а, как говорится, что в роду водится, то и у тебя заведётся!

В доме Дёмку любят все, кроме попугая Кешки. Как только Демид появляется, Кешка коршуном налетает на волшебника, норовит клюнуть его в круглую голову или ущипнуть невзначай за мягкое место. Недаром они почти одного роста. Щипается Кешка больно. Может кусочек штаников выхватить. Дёмка мог бы заколдовать его, превратить в кучку прелых листьев или того хуже – в куриный помёт, но Василиса строго запрещает, грозится:

– Тронешь попугая – никогда не буду чесать тебе пятки!

Для Демида это слишком, такого лишения не может перенести нежная, поэтическая душа чудодея. Попугай остаётся жить.

Мне и Васюшкиной маме Дёмка старается на глаза не попадаться. Я подслеповата, могу наступить, нечаянно что-нибудь отдавить Демиду. Ему страшно не нравится, когда на него наступают. А кому это нравится? Мало того что неприятно, ещё и больно. Мама Василисы всегда занята. Она не позволяет, чтобы ей мешали, может нагрузить тумаками. Поэтому мешает Демид Лукич только Василисе. Мешать – второе любимое занятие домашнего чудодея.

– Не помешаю? – хитро улыбается Демид.

Усаживается на листок бумаги, где рисует Василиса, быстренько затыкает себе пальцами ушки.

– Убирайся прочь! – обычно кричит внучка. – Ты смазал мне всю краску!

Эта сценка повторяется два или три раза на день. Но однажды Василиса не стала прогонять домашнего чудодея-волшебника.

– Постой! – сказала она. – Хочешь, я нарисую твой портрет? Полюбуешься на свою нахальную рожицу!

– Пятки почешешь? Рисуй! – ухмыльнулся Дёмка.

Пришлось почесать пятки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя».

Портрет получился славный, похожий до невозможности. С листа бумаги смотрел маленькими хитрющими глазками человечек, напоминающий шар. Нет, не шар, шарик. Шарик улыбался до ушей ртом с потерявшимся где-то передним зубом. Голова шарика была почти лысой, кое-где покрытой хилыми кучками рыжих волос. Прикреплялась голова к туловищу не шеей, а тремя жирненькими складочками. Тельняшка, надетая на Демида, обтягивала заметное пузцо. Но главным украшением Демида Лукича были трусики с нарисованными якорьками. Трусики доходили до колен, а дальше шли короткие босые ножки, всегда готовые к чесанию пяток «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя».

Вот такой он и есть – Демид, домашний чудодей-волшебник. Он непременный участник всех моих сказок и волшебных историй. Он с Васюшкой, попугаем Кешкой и другими обитателями нашего дома – большие проказники и выдумщики. О них я сочиняю сказки, им их рассказываю, теперь хочу рассказать и вам…

Сказка первая.Ничего себе Новый год!

Ждёшь-ждёшь праздник – Новый год, целый год ждёшь Новый год, а наступает он всегда последним из праздников, в самом конце года. Хорошо хоть вообще наступает…

– Новый год – любимый праздник! – месяца за три начинает галдеть Васюшка.

– И мой тоже! – сразу примазывается Демид. – Ужасно люблю поесть! Особенно бабушкин салат «Оливье» с большой кучкой майонеза!

В этом году подготовку к приходу Нового года домочадцы начали с самого утра. И начали с установки елки. Её пушистую поставили в середине Васюшкиной комнаты, а рядом – открытый ящик с игрушками. В ящике слышалась какая-то возня, тут и там показывалась попка в якорьковых трусиках. Чья? Конечно же Дёмкина! Толстыми пальчиками он извлекал всё новые и новые игрушки, и наконец вытащил самую красивую – красную звезду с золотыми бусинами и серебряными блёстками. Она точно должна висеть на самом верху. Туда и полез Демид. Приладив звезду, домашний волшебник залюбовался: красота! И так загордился своей работой, что решил похулиганить, взял и съехал по ёлочной лапе.

– Ха! Вот это забава! – развеселился Демид. – Иголочки щекочут мои драгоценные пяточки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя»!

Дёмка схватил очередную игрушку, полез вверх по ёлке, «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя» слышалось во всем доме. Шуршание и кряхтение разбудило Васюшку.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Демид Лукич? – спросила она.

– Знаю! – чудодей прямо с ёлочной лапы прыгнул Васюшке на плечо. – За сильнейшую красоту!

– Ну, это точно! А за что тогда не люблю? – спросила Васюшка, заглядывая под ёлку, нет ли там подарков.

– За то, что я тебе спать не даю! – ответил проказник, спрыгнул на пол, сунул нос и всё остальное под ёлку, нет ли там подарков.

– Ну-ка кыш, делать тебе тут нечего! – Васёнка схватила Демида за пятку, попыталась вытащить.

– Э-чего, э-чего! – упирался Дёмка.

Ёлку наряжали до самого обеда. Электрическая гирлянда была последней игрушкой, которую Дёмка вытащил из коробки. По зелёному шнуру бегали разноцветные огоньки, сначала наперегонки, а потом вприпрыжку. Красотища! Гирлянду обвили вокруг ёлки и оставили включённой в розетку.

В комнату вошла мама.

– Новый год приходит поздно, ровно в двенадцать часов ночи. – сказала она. – Чтобы его встретить, нужно немного поспать. Мы не волшебники, мы устаём, посему, Васюшка, марш в кровать!

Пришлось подчиниться. Хотя очень не хотелось. Когда Василиса заснула, Дёмка придумал новую забаву – качаться зацепившись за игрушки. Игрушки тихо звенели, пахло хвоей, волшебник с упоением думал о салате «Оливье», который ему положат в самую большую тарелку, а если повезёт, так и всю кастрюлю отдадут! О том, как он обязательно отхлебнёт из маминого фужера шампанского. Совсем чуть-чуть! Пусть пузырьки пощекочут нос и язычок. Мечтая, Демид задремал прямо на елочной лапе.

Проснулся волшебник от незнакомого треска, противного, тревожного. Искрила розетка, в которую была включена гирлянда. Гирлянда тоже работала непонятно как. Огоньки больше не бежали светлячками по еловым веткам, а торопливо вспыхивали и гасли. Искры от розетки разлетались во все стороны, самые большие падали на ковёр, дымились.

– Чего сиди-и-и-ишь?! – заорал, услышав треск, Кешка. – Ты чудо-тьфу-дей в конце концов или я? Пти-ц-ц-ца может изжариться!

Тут Демид понял: изжарится не только Кешка, но и Васюшка, и мама, и бабушка. Не будет никакого Нового года и салата «Оливье», а будут одни неприятности.

– Пож-а-ар, – тихонечко прошептал Демид Лукич. – Без паники! Всем оставаться на своих местах! Командовать буду я!

Дёмка с силой дёрнул шнур гирлянды. Не тут-то было, шнур как будто прилип к розетке.

– Помогай, курица! – крикнул чудодей попугаю. Кешка вцепился клювом в провод и взлетел. Вместе они наконец выдернули провод из розетки, она больше не искрила. А вот ковёр дымился здорово, ещё немного – и загорится.

– Надо звать людей! – загалдел Кешка. – Сами не справимся!

– Не надо, они испугаются, чего недоброго заболеют, давай как-нибудь сами, – отозвался волшебник.

– Так колдуй, балбес-с-с, колдуй, – не унимался попугай.

У Демида, конечно, была «Книга волшебства», но читал он плохо, ленился, а сейчас, в панике, вообще буквы забыл. Пришлось вспоминать, как это делала бабушка. Он привстал на цыпочки, втянул в себя животик и раскатистым голосом запел:

 – Лейся, вода, туда и сюда.Заливай, огонь, никого не тронь!Там, где пепел и жар,Потуши пожар! 

– Вот! – Дёмка поднял вверх указательный палец, – какой славный стих получился! А вы хихикаете!

По поверхности ковра пошла водяная рябь. Рябь превращалась в волну, а ковёр – в озеро. Озеро наполнилось хрустальной водой, и из его глубины всплыли диковинные рыбы.

– Ну ничего себе! – крякнул Кешка и присел на хвост.

– Зови Васюшку, пусть полюбуется, – заважничал Демид Лукич.

Васюшка проснулась сразу, как только Кешка тихонько клюнул её в лобик.

– Пойди посмотри, что этот балбес-с-с вытворил! – съябедничал попугай.

Озеро Василисе понравилось, особенно морская звезда и озорной осьминожек. Она поболтала ножкой в воде озера, вода была тёплой. Васюшка решила искупаться. Ох и весело было нырять вместе с Дёмкой на глубину, гладить брюшки проплывающим рыбам! Даже акула была доброжелательной. Серебряные карасики-озорники так и норовили забраться Васюшке в белокурые волосы, пощекотать её. Наплескавшись, Василиса выбралась на бережок.

– Демид Лукич, что мы скажем маме? Ей не понравится озеро посередине комнаты, – грустно сказала девочка.

Волшебник опять привстал на цыпочки, втянул в себя животик, загудел:

 – Рыбы, камешки, кувшинкиНе исчезнут без следа,Заберутся под ворсинки.Обернись ковром, вода! 

– Ай да Дёмка! – умилился собственным стихам волшебник. – Не Пушкин, конечно, но тоже ничего!

Когда мама с бабушкой вошли в комнату, на полу лежал новый ковёр. Невиданной красоты! На ковре было выткано озеро с диковинными рыбами, и в его середине вилял щупальцем озорной осьминожек.

– Замечательный новогодний подарок, Демид Лукич! – обрадовалась мама.

– Мы тоже приготовили тебе подарки. Вот, новая тельняшка и щёточка для чесания пяточек.

– Тазик с салатом «Оливье», принимай! – сказала бабушка. – Специально для тебя сделала, яблочек покрошила, твои любимые маслинки положила. Кушай на здоровье!

– А торт?! – нетерпеливо заворчал Дёмка. – Торт-то не забыли? Али как?

– И торт, и торт! – ответили сразу и Васюшка, и мама, и бабушка, и даже попугай Кешка.

Новогодний праздник удался на славу. Когда куранты пробили двенадцать часов, все пошли смотреть салют. Васюшка посадила Дёмку в варежку, чтобы маленький волшебник не отморозил голенькие пяточки. Чудодей пригрелся и заснул. Во сне всё время повторял:

– Салют – это хорошо. Салют – это красиво. Смотрите только, чтобы не было пожара.

Во сне он, как всегда, почёсывал себе пяточки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя».

Как же без этого?

Сказка вторая.Кто съел торт?

Торт стоял на большом гостевом столе, в самой его середине. Коричневые, пропитанные мёдом коржи были пересыпаны крошкой грецких орехов. Поверх этого великолепия лежали белые кружева из сливочного крема. В центре торта красовалась надпись: «ПОЗДРАВЛЯЕМ. 60 лет».

Демид сидел рядом с тортом в глубокой задумчивости. Его душа металась, ковырнуть торт пальчиком или удержаться. Ковырнуть предполагалось совсем немножко, попробовать, вкусный или нет.

– Сомневаюсь, что вкусный, – ворчал домашний волшебник. – Зачем людей кормить всякой гадостью? Надо попробовать!

Когда Дёмка напробовался, на тарелке осталось три крошки.

– Отлично, – подумал Демид, вытирая ротик, – эта крошка – маме, эта – бабушке, эта – Васюшке. Кешка торт не ест, он птица. Теперь я уверен: торт вкусный, не вредный для организма.

Дёмка, конечно, подозревал, что получит тумаков, но старался об этом не думать. Три крошки-то осталось! Можно было бы наколдовать новый торт. Но первое: Демид где-то в своём жилище оставил «Книгу волшебства». Её надо искать, а искать неохота. Второе: от переедания Дёмка забыл и те три буквы, которые знал. Третье: опять же от обжорства не мог вспомнить, как в таких случаях поступала его бабушка-волшебница. Она что-то колдовала, но что? В-четвертых, Дёмка мог бы попробовать сделать торт сам, но не знал рецепта. В общем, торт не подлежал восстановлению, и всё тут! Демиду удалось уговорить слегка трепыхающуюся совесть перестать трепыхаться. Тем более, что после плотной трапезы чудодея клонило ко сну, и он решил немножечко вздремнуть «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя».

Проснулся волшебник от нетерпеливого стука клюва по тарелке. Кешка доклёвывал последние три крошки.

– Ты что сделал, пернатое чучело? Ты что, торт ВЕСЬ доел? Что осталось бабушке, маме и Васюшке? – Демид искренне негодовал.

Кешка так удивился напрасным обвинениям волшебника-проказника, что поперхнулся последней крошкой. В это время в комнату вошла бабушка. У неё сегодня был день рождения. Она ждала вечером гостей, своих старушек-подружек.

– Где торт? – спросила бабушка, по очереди глядя на Демида и Кешку.

Дёмка сделал вид, что к торту не имеет никакого отношения. А Кешка выплюнул последнюю крошку, которой подавился, и, конечно, сразу был уличён. Бабушка всё поняла. Кешку отправила в клетку, от Дёмки заперла все сладости в доме. Ключик от шкафчиков бабушка положила в карман. Весь день Демид ходил без сладкого, жизнь его превратилась в сплошное горе. Кешка тоже разобиделся на бабушку: как же она не поняла, что он был виноват меньше всего?

Демид решил мстить бабушке за непереносимые страдания. Когда с работы приехала мама, вся семья собралась за столом обедать. Пригорюнившаяся бабушка разлила половником по тарелкам суп.

– Ой! – закричала Васёнка. – Бабуля, в твоём супе лимонные корки вместо моркови. Он кислый!

Суп пришлось вылить.

– Мама, в твоих макаронах с котлетой – сахар, а в компоте – соль! – вздохнула удивлённая Васюшкина мама.

Бабушка так расстроилась, что расплакалась. Мама осталась утешать бабушку, а Васюшка позвала Дёмку в свою комнату.

– Я больше никогда не буду чесать тебе пятки. Хотя это не главное! – строго сказала девочка. – Главное то, что ты поступил гадко! Я, кажется, больше не люблю тебя!

Василиса вышла из комнаты и закрыла за собою дверь.

Вечером к бабушке на день рождения собрались старушки – подружки. Пригорюнившаяся бабушка повела их в празднично украшенную комнату. Но какое же чаепитие без торта?! Однако, когда дверь комнаты открылась, торт на столе стоял. Он стоял среди угощений в самой его середине. Ах, что это был за торт! Ах, ах, ах! На большом медовом корже, как на холме, возвышался замок из белого крема и орехов. На башенках замка перезванивались леденцовые колокольчики, и трепетали шоколадные флажки. У подножия замка протекала река из сгущённого молока с мармеладными берегами. По лужайке бродили коровки из сливочной пастилы. На самом видном месте, в центре торта, красовались три буквы – «П», «Д», «Р» и какая-то закорючка, похожая на цифру «6» с притулившейся к ней буквой «О».

– Что это за надпись?! – загалдели старушки – подружки.

На минуту в комнате повисла вопрошающая тишина. Все недоуменно переглядывались.

– Мне кажется, буква «П» – это сокращённо «Поздравляю», – высказала предположение Василиса, – «Д» – «Днём», «Р» – «Рождения», закорючка с буквой «О» – число «60». Просто наш Демид знает только эти три буквы. Торт – это его подарок нашей бабушке. Правда, Дёмка?

– Конечно! – виновато сказал домашний волшебник. – Как же без подарка?

Бабушка была счастлива.

Когда праздник закончился, Демид подсел к Васюшке на плечико и тихо спросил, уткнувшись носом прямо в ушко:

– Ты действительно меня больше не любишь или это тебе только кажется?

– Поживём – увидим! – ответила девочка и почесала Дёмке пятки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя».

Сказка третья.Какой я тебе джип?!

– Не поеду я на море, не люблю я лужи! Плавать не умею! – вопил что было сил Демид.

Васюшка смотрела на волшебника с укоризной.

– Чего ещё придумали? – не унимался Дёмка. – Смотри, у меня даже пятки покраснели от возмущения!

– Угомонись, – спокойно сказала Васюшка. – Ты море когда-нибудь видел?

– Дед видел, сказал: «Лужа»! – Дёмка пыхтел как паровоз. – Ты что, забыла? Мы бывшие сельскохозяйственные чудодеи, мы на земле жили! Теперь в городах, не на водах! Воду, быр-р-р, не люблю, мокрая-я-я!

– Ну-ка собирайся, посмотришь море сам. Там тёплый песок, пальмы. На пальмах растут бананы, ты же любишь бананы!?

– Там растут бананы? – удивился Дёмка. – Вкусненькие, жёлтенькие бананы, которых всегда мало, которыми не успеваешь объесться? Они там растут на деревьях? Ешь сколько хочешь?!

– Да, глупый Демид! Бананы растут на пальмах, а пальмы – на море, – засмеялась Васюшка.

Она укладывала в чемодан яркие платьица и купальники.

– Э-э-э! – засуетился волшебник. – Чемодан весь не занимай, мне плавочки нужно положить и ещё кой-какую мелочь!

Демид исчез. Через минуту появился с кучей тельняшек, трусиков и плавок.

Весь путь до моря Дёмка похрапывал в купе поезда на верхней полке. Просыпался только на завтрак, поздний завтрак, обед, полдник, ещё полдник, ужин и последний ужин. На приморском вокзале семью ждала мамина подруга, она пригласила семейство погостить в своём домике у моря. Домик стоял на берегу, был маленький, но очень уютный. Демид кинулся на берег. Быстро перебирая ножками по тёплому песку, возмущённо бормотал:

– Водищи-и-и сколько, водищи! Всю на поля, пшеницу поливать! – скомандовал Дёмка.

Вода на глазах начала убывать, обнажая галечный берег. Чудодей зацепил ручкой воду, отхлебнул, поперхнулся.

– Ух ты, бухты! – закричал Демид. – Это чья бабушка воду в море пересолила?! Море – оно вам что? Суп? Безобразие! Недосмотр! Всю воду обратно, урожай погубим!

Дёмка бегал по берегу, махал руками, мочил пятки, вертел головой, искал пальмы. И тут он их увидел, с бананами. Глаза его заискрились удовольствием.

– Отлично! Бананы есть. Голодными не будем. Пойду искать себе жилище!

Жилище Дёмка нашёл быстро: на чердаке дома облюбовал укромный уголок. Теперь он мог спокойно отдыхать.

Пока семья мокла в море, Демид грел пузо на теплом морском берегу. Нежданно рядом с ним появилась незнакомая маленькая девочка. Девочка была много младше Васюшки – годика три, не больше. У неё на личике синели, как море, глаза, и рыжели, как солнце, веснушки. Дёмка, вспомнив свой печальный опыт, тут же притворился игрушечной куклой. А опыт был вот какой: однажды Демид попался на глаза взбалмошной подслеповатой старушке. Она, не рассмотрев, приняла маленького волшебника за таракана и долго бегала за ним с тапкой, хотела прибить.

– Ой, куколка! Чья? Ничья! Будет моя! – удивилась девочка и торопливо сунула Демида в кармашек сумочки, быстро защёлкнув замочек.

Придя домой, девочка первым делом вынула Дёмку из кармашка, принялась   разглядывать. Наряд Демки ей не понравился, особенно трусики в якорьках и взлохмаченные волосики.

– Мне не нравится твоя одежда, куколка. Будешь носить платья, кофточки, юбочки и бантики. Посмотри, какие у меня бантики. Тебя как зовут? Меня – Галуся! Сейчас я тебя переодену и заплету косички, – затараторила девчушка.

Галуся начала стаскивать с Демида одежду. Такого издевательства чудодей вынести не мог. Он выпучил глаза и заорал:

– Я чудодей Демид Лукич, прекрати дёргать с меня трусы!

– Чудодей? – удивилась Галуся. – Не понимаю!

– Волшебник! – ещё пуще заорал Дёмка. – Понимаешь?

– Не понимаю! – всхлипнула девчонка и поджала губки.

– Та-а-ак! – растерялся Дёмка. – А джинн – понимаешь? Тебе что, никогда сказок не читали?

– Ой, ты джип? – обрадовалась Галуська. – Теперь понимаю! У моего папы есть джип, это машина, значит, на тебе можно кататься?

– Какой я тебе джип?! – возмущению Демида не было предела. – Ты что, никогда волшебников не видела? У тебя бабушка есть? Какие книжки она тебе читает?!

– Никаких не читает! – озабоченно сказала Галуська. – Она каждое утро в меня кашу пхает и пхает, а вот книжек не читает! Теперь ты будешь читать…

– Отпусти меня, девочка, – взмолился Демид, – или прогони, или выброси, пожалуйста. По нашим законам домашний волшебник не может уйти сам. Меня ждёт другая девочка, она меня любит и будет плакать.

– И я буду плакать, теперь ты мой и жить будешь здесь, уразумел?! – твёрдо сказала Галуся.

Дёмка уразумел: он попался. Три дня он пробыл в доме у Галуси. Все время лихорадочно думал, как заставить девочку отказаться от него. На четвёртый день придумал.

– Ты где, джип? – Галуся, как всегда с грохотом, влетела в комнату.

– Говорю тебе, я не джип! – Дёмка поднялся на цыпочки, втянул в себя животик и стал превращаться в тигра. Свирепый зверь взвился на задние лапы, приготовился к прыжку.

– Киська, киська! – обрадовалась Галуся. – Киська, хочешь конфетку?

Демид понял: Галуська не испугалась.

– Не хочу я твою конфетку, у меня зубы болят! – превращаясь в себя, разочарованно захныкал Демид. – Ты что же, не знаешь, кто такие тигры?

– Тигры?! – изумилась Галуська. – Разве это был тигр?! Это была рыжая соседская киська Мурёнка.

Прошло ещё три дня. Дёмка измучился, истосковался по Васюшке, маме, бабушке и даже Кешке. Он хотел домой.

– Ну, я устрою тебе, Галуська! – усмехнулся волшебник.

Как только девочка появилась вновь, он превратился в соседского мальчика – хулигана. Мальчишка не давал проходу Галуське, всегда больно дёргал её за косички.

– Папа, папа! – закричала Галуська и бросилась прочь из комнаты. – Здесь этот плохиш, наподдай ему тумаков, ты обещал!

– Только папы мне не хватало! – горестно вздохнул Демид.

На следующее утро Дёмка лихорадочно бегал по комнате. Он слышал, как на кухне бабушка заставляла Галуську есть кашу. Девчонка что есть мочи вопила.

– Сейчас напхается кашей и придёт сюда, – горестно думал волшебник, – опять будет наряжать меня в бантики, заколочки. Что делать?

Дёмка бегал не останавливаясь. Вдруг споткнулся. Крепко стукнулся лбом об пол. Радостно закричал:

– Придумал! Ай молодец!

В тот же миг Демид превратился в большую кастрюлю с овсяной кашей. Галуська сразу увидела ненавистную овсянку. А когда из глубины кастрюли услышала зудевший голос бабушки: «Не доешь кашу – не пойдёшь гулять! Не доешь кашу – не пойдёшь гулять!», девочка схватила посудину и с силой швырнула её в открытое окно.

– Плоховато приземлился! – вскрикнул Дёмка, принимая свой обычный вид. – Точно лицом о землю. Зато свобода! Свобода! Жалко только, что Васюшка с мамой и бабушкой вернулись домой. Как они, бедные, горюют! Ну ничего, дело поправимое!

Дёмка приподнялся на цыпочки, втянул в себя животик и запел:

 – Ветры с запада на югДуют надо мной,Очерчу сейчас я кругИ вернусь домой. 

– Смотри-ка! – восхитился собой Демид. – В большого поэта вырастаю!

Васюшка целую неделю искала своего домашнего волшебника – чудодея по всем закоулкам пляжа и дома. Его нигде не было. Отпуск подошёл к концу, билеты на обратную дорогу были взяты заранее, пришлось возвращаться без него. Всю дорогу домой Васюшка плакала.

– Как же он мог нас бросить?! – всхлипывала девочка.

Мама с бабушкой тоже горевали. Они не знали, как на самом деле обстоит дело. Думали, Демид на что-то обиделся и ушёл. Попугай Кешка, узнав о том, что семья вернулась без волшебника, выдрал от горя из хвоста перо. Васюшка каждый день по нескольку раз зажигала настольную лампу. Надеялась, может быть, Дёмка появится в кружке света. Но чудодей не появлялся.

Однажды, когда девочка совсем отчаялась увидеть Дёмку, она вдруг услышала его голос:

– Ты лампу зажги. Кнопочку-то пальчиком ткни! – пробасил чудодеевский голос. – А то я так никогда не появлюсь!

Василиса кинулась к лампе, зажгла её. В кружке света стоял счастливый Демид.

Под его левым глазом растеклась сине – сиреневая лужица.

– Дёмочка, миленький, как я соскучилась! – радовалась девочка. Увидев синяк, спросила: – Кто это тебя так?

– Неудачно приземлился, будучи кастрюлей с кашей! – рассмеялся волшебник.

Он рассказал Василисе, маме, бабушке и Кешке свою историю. Какое это всё-таки счастье, когда семья в сборе.

– Ребятушки, идём обедать! – пригласила бабушка. – Сегодня на десерт тыковка с мёдом.

После сытного угощения счастливый Дёмка валялся на диване, чесал себе пятки «у-ху-хя, у-ху-хя, у-ху-хя», приговаривал:

– Тыковка, хорошо! Люблю тыковку. Не люблю бананы! Теперь люблю овсяную кашу. А море всё-таки лужа!

iknigi.net