Шарль БодлерЦветы Зла (сборник). Книга цветы зла


Читать Цветы зла - Бодлер Шарль - Страница 1

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

И Демон Трисмегист, баюкая мечту,

На мягком ложе зла наш разум усыпляет;

Он волю, золото души, испепеляет,

И, как столбы паров, бросает в пустоту;

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет

В вертепе нищенском иной гуляка праздный,

Мы новых сладостей и новой тайны грязной

Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный.

Как бесконечный клуб змеящихся червей;

Вдохнет ли воздух грудь – уж Смерть клокочет в ней

Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд

Еще не вывели багрового узора;

Как по канве, по дням бессилья и позора,

Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье.

Оно поглотит мир одним своим зевком!

То – Скука! – облаком своей houka [1] одета

Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.

Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник

Ты знал чудовище утонченное это?! [2]

I. Благословение

Когда веленьем сил, создавших все земное,

Поэт явился в мир, унылый мир тоски,

Испуганная мать, кляня дитя родное,

На Бога в ярости воздела кулаки.

«Такое чудище кормить! О, правый Боже,

Я лучше сотню змей родить бы предпочла,

Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,

Где искупленье скверн во тьме я зачала!

За то, что в матери уроду, василиску,

На горе мужу Ты избрал меня одну,

Но, как ненужную любовную записку,

К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

Я Твой неправый гнев обрушу на орудье

Твоей недоброты, я буду тем горда,

Что это деревце зачахнет на безлюдье

И зачумленного не принесет плода».

Так, не поняв судеб и ненависти пену

Глотая в бешенстве и свой кляня позор,

Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,

Преступным матерям назначенный костер.

Но ангелы хранят отверженных недаром,

Бездомному везде под солнцем стол и кров,

И для него вода становится нектаром,

И корка прелая – амброзией богов.

Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,

Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол" т

И Дух, в пучине бед паломника хранящий,

Услышав песнь его, невольно слезы льет.

Но от его любви шарахается каждый,

Но раздражает всех его спокойный взгляд,

Всем любо слышать стон его сердечной жажды

Испытывать на нем еще безвестный яд.

Захочет он испить из чистого колодца,

Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжи

Отталкивают все, к чему он прикоснется,

Чураясь гением протоптанной межи.

Его жена кричит по рынкам и трактирам:

За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог,

За то, что красоту избрал своим кумиром,

Меня озолотит он с головы до ног.

Я нардом услажусь и миррой благовонной,

И поклонением, и мясом, и вином.

Я дух его растлю, любовью ослепленный.

И я унижу все божественное в нем.

Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепый

Я руку наложу покорному на грудь,

И эти ногти вмиг, проворны и свирепы,

Когтями гарпии проложат к сердцу путь.

Я сердце вылущу, дрожащее как птица

В руке охотника, и лакомым куском

Во мне живущий зверь, играя, насладится,

Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.

Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозренья

Уже свой видит трон близ Бога самого.

В нем, точно молнии, сверкают озаренья,

Глумливый смех толпы скрывая от него.

«Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям,

Но в них лекарство дал для очищенья нам,

Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьям

Страданий временных божественный бальзам.

Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта,

В святое воинство его Ты пригласил.

Ты позовешь его на вечный праздник света,

Как собеседника Властей, Начал и Сил.

Я знаю, кто страдал, тот полон благородства,

И даже ада месть величью не страшна,

Когда в его венце, в короне первородства,

Потомство узнает миры и времена.

Возьми все лучшее, что создано Пальмирой,

Весь жемчуг собери, который в море скрыт.

Из глубины земной хоть все алмазы вырой, —

Венец Поэта все сиянием затмит.

Затем что он возник из огненной стихии

Из тех перволучей, чья сила так светла,

Что, чудо Божие, пред ней глаза людские

Темны, как тусклые от пыли зеркала». [3]

online-knigi.com

«Цветы зла» – читать

Шарль Бодлер

Непогрешимому Поэту

всесильному чародею

французской литературы

моему дорогому и уважаемому

учителю и другу

Теофилю Готье

как выражение полного преклонения

посвящаю

ЭТИ БОЛЕЗНЕННЫЕ ЦВЕТЫ

Ш. Б.

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат И душу нам гнетут, и тело разъедают; Нас угрызения, как пытка, услаждают, Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно; За все сторицею себе воздать спеша, Опять путем греха, смеясь, скользит душа, Слезами трусости омыв свой путь позорный.

И Демон Трисмегист, баюкая мечту, На мягком ложе зла наш разум усыпляет; Он волю, золото души, испепеляет, И, как столбы паров, бросает в пустоту;

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья И, смело шествуя среди зловонной тьмы, Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет В вертепе нищенском иной гуляка праздный, Мы новых сладостей и новой тайны грязной Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный. Как бесконечный клуб змеящихся червей; Вдохнет ли воздух грудь – уж Смерть клокочет в ней Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд Еще не вывели багрового узора; Как по канве, по дням бессилья и позора, Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей, Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих

Нет криков яростных, но странно слиты в нем Все исступления, безумства, искушенья; Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье. Оно поглотит мир одним своим зевком!

То – Скука! – облаком своей houka1Xука (гука) (фр.) – восточная трубка рода для курения опиума. – Прим. ред.одета Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник. Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник Ты знал чудовище утонченное это?!2Перевод Эллиса 

I. Благословение

Когда веленьем сил, создавших все земное, Поэт явился в мир, унылый мир тоски, Испуганная мать, кляня дитя родное, На Бога в ярости воздела кулаки.

«Такое чудище кормить! О, правый Боже, Я лучше сотню змей родить бы предпочла, Будь трижды проклято восторгов кратких ложе, Где искупленье скверн во тьме я зачала!

За то, что в матери уроду, василиску, На горе мужу Ты избрал меня одну, Но, как ненужную любовную записку, К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

Я Твой неправый гнев обрушу на орудье Твоей недоброты, я буду тем горда, Что это деревце зачахнет на безлюдье И зачумленного не принесет плода».

Так, не поняв судеб и ненависти пену Глотая в бешенстве и свой кляня позор, Она готовится разжечь, сойдя в Геенну, Преступным матерям назначенный костер.

Но ангелы хранят отверженных недаром, Бездомному везде под солнцем стол и кров, И для него вода становится нектаром, И корка прелая – амброзией богов.

Он с ветром шепчется и с тучей проходящей, Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол" т И Дух, в пучине бед паломника хранящий, Услышав песнь его, невольно слезы льет.

Но от его любви шарахается каждый, Но раздражает всех его спокойный взгляд, Всем любо слышать стон его сердечной жажды Испытывать на нем еще безвестный яд.

Захочет он испить из чистого колодца, Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжи Отталкивают все, к чему он прикоснется, Чураясь гением протоптанной межи.

Его жена кричит по рынкам и трактирам: За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог, За то, что красоту избрал своим кумиром, Меня озолотит он с головы до ног.

Я нардом услажусь и миррой благовонной, И поклонением, и мясом, и вином. Я дух его растлю, любовью ослепленный. И я унижу все божественное в нем.

Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепый Я руку наложу покорному на грудь, И эти ногти вмиг, проворны и свирепы, Когтями гарпии проложат к сердцу путь.

Я сердце вылущу, дрожащее как птица В руке охотника, и лакомым куском Во мне живущий зверь, играя, насладится, Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.

Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозренья Уже свой видит трон близ Бога самого. В нем, точно молнии, сверкают озаренья, Глумливый смех толпы скрывая от него.

«Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям, Но в них лекарство дал для очищенья нам, Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьям Страданий временных божественный бальзам.

Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта, В святое воинство его Ты пригласил. Ты позовешь его на вечный праздник света, Как собеседника Властей, Начал и Сил.

Я знаю, кто страдал, тот полон благородства, И даже ада месть величью не страшна, Когда в его венце, в короне первородства, Потомство узнает миры и времена.

Возьми все лучшее, что создано Пальмирой, Весь жемчуг собери, который в море скрыт. Из глубины земной хоть все алмазы вырой, — Венец Поэта все сиянием затмит.

Затем что он возник из огненной стихии Из тех перволучей, чья сила так светла, Что, чудо Божие, пред ней глаза людские Темны, как тусклые от пыли зеркала».3Перевод В. Левика 

Когда в морском пути тоска грызет матросов, Они, досужий час желая скоротать, Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов, Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури На палубе кладут, он снежных два крыла, Умевших так легко парить навстречу бури, Застенчиво влачит, как два больших весла

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает! Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон! Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает, Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья Летаешь в облаках, средь молний и громов, Но исполинские тебе мешают крылья Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.4Перевод П. Якубовича 

Высоко над водой, высоко над лугами, Горами, тучами и волнами морей, Над горней сферой звезд и солнечных лучей Мой дух, эфирных волн не скован берегами,

Как обмирающий на гребнях волн пловец, Мой дух возносится к мирам необозримым; Восторгом схваченный ничем не выразимым, Безбрежность бороздит он из конца в конец!

Покинь земной туман нечистый, ядовитый; Эфиром горних стран очищен и согрет, Как нектар огненный, впивай небесный свет, В пространствах без конца таинственно разлитый

Отягощенную туманом бытия, Страну уныния и скорби необъятной Покинь, чтоб взмахом крыл умчаться безвозвратно В поля блаженные, в небесные края!..

Блажен лишь тот, чья мысль, окрылена зарею, Свободной птицею стремится в небеса, — Кто внял цветов и трав немые голоса, Чей дух возносится высоко над землею!5Перевод Эллиса 

IV. Соответствия

Природа – строгий храм, где строй живых колонн Порой чуть внятный звук украдкою уронит; Лесами символов бредет, в их чащах тонет Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный, Где все едино, свет и ночи темнота, Благоухания и звуки и цвета В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят, Как тело детское, высокий звук гобоя; И есть торжественный, развратный аромат —

Слиянье ладана и амбры и бензоя: В нем бесконечное доступно вдруг для нас, В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!6Перевод Эллиса 

V. Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый...

Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый, Луч Феба золотил холодный мрамор статуй, Мужчины, женщины, проворны и легки, Ни лжи не ведали в те годы, ни тоски. Лаская наготу, горячий луч небесный Облагораживал их механизм телесный, И в тягость не были земле ее сыны, Средь изобилия Кибелой взращены — Волчицей ласковой, равно, без разделенья, Из бронзовых сосцов поившей все творенья. Мужчина, крепок, смел и опытен во всем, Гордился женщиной и был ее царем, Любя в ней свежий плод без пятен и без гнили, Который жаждет сам, чтоб мы его вкусили.

А в наши дни, поэт, когда захочешь ты Узреть природное величье наготы Там, где является она без облаченья, Ты в ужасе глядишь, исполнясь отвращенья, На чудищ без одежд. О мерзости предел! О неприкрытое уродство голых тел! Те скрючены, а те раздуты или плоски. Горою животы, а груди словно доски. Как будто их детьми, расчетлив и жесток, Железом пеленал корыстный Пользы бог. А бледность этих жен, что вскормлены развратом И высосаны им в стяжательстве проклятом А девы, что, впитав наследственный порок Торопят зрелости и размноженья срок!

Но, впрочем, в племени, уродливом телесно, Есть красота у нас, что древним неизвестна, Есть лица, что хранят сердечных язв печать, — Я красотой тоски готов ее назвать. Но это – наших муз ущербных откровенье. Оно в болезненном и дряхлом поколенье Не погасит восторг пред юностью святой, Перед ее теплом, весельем, прямотой, Глазами, ясными, как влага ключевая, — Пред ней, кто, все свои богатства раздавая, Как небо, всем дарит, как птицы, как цветы, Свой аромат и песнь и прелесть чистоты.7Перевод В. Левика 

Река забвения, сад лени, плоть живая, — О Рубенс, – страстная подушка бренных нег, Где кровь, биясь, бежит, бессменно приливая, Как воздух, как в морях морей подводных бег!

О Винчи, – зеркало, в чем омуте бездонном Мерцают ангелы, улыбчиво-нежны, Лучом безгласных тайн, в затворе, огражденном Зубцами горных льдов и сумрачной сосны!

Больница скорбная, исполненная стоном, — Распятье на стене страдальческой тюрьмы, — Рембрандт!.. Там молятся на гноище зловонном, Во мгле, пронизанной косым лучом зимы…

О Анджело, – предел, где в сумерках смесились Гераклы и Христы!.. Там, облик гробовой Стряхая, сонмы тел подъемлются, вонзились Перстами цепкими в раздранный саван свой…

Бойцов кулачных злость, сатира позыв дикий, — Ты, знавший красоту в их зверском мятеже, О сердце гордое, больной и бледноликий Царь каторги, скотства и похоти – Пюже!

Ватто, – вихрь легких душ, в забвенье карнавальном Блуждающих, горя, как мотыльковый рой, — Зал свежесть светлая, – блеск люстр, – в круженье бальном Мир, околдованный порхающей игрой!..

На гнусном шабаше то люди или духи Варят исторгнутых из матери детей? Твой, Гойя, тот кошмар, – те с зеркалом старухи, Те сборы девочек нагих на бал чертей!..

Вот крови озеро; его взлюбили бесы, К нему склонила ель зеленый сон ресниц: Делакруа!.. Мрачны небесные завесы; Отгулом меди в них не отзвучал Фрейшиц…

Весь сей экстаз молитв, хвалений и веселий, Проклятий, ропота, богохулений, слез — Жив эхом в тысяче глубоких подземелий; Он сердцу смертного божественный наркоз!

Тысячекратный зов, на сменах повторенный; Сигнал, рассыпанный из тысячи рожков: Над тысячью твердынь маяк воспламененный; Из пущи темной клич потерянных ловцов!

Поистине, Господь, вот за твои созданья Порука верная от царственных людей: Сии горящие, немолчные рыданья Веков, дробящихся у вечности твоей!8Перевод Вяч. Иванова 

VII. Больная муза

О муза бедная! В рассветной, тусклой мгле В твоих зрачках кишат полночные виденья; Безгласность ужаса, безумий дуновенья Свой след означили на мертвенном челе.

Иль розовый лютен, суккуб зеленоватый Излили в грудь твою и страсть и страх из урн? Иль мощною рукой в таинственный Минтурн Насильно погрузил твой дух кошмар проклятый?

Пускай же грудь твоя питает мыслей рой, Здоровья аромат вдыхая в упоенье; Пусть кровь твоя бежит ритмической струёй,

Как метров эллинских стозвучное теченье, Где царствует то Феб, владыка песнопенья, То сам великий Пан, владыка нив святой.9Перевод Эллиса 

VIII. ПРОДАЖНАЯ МУЗА

Любовница дворцов, о, муза горьких строк! Когда метет метель, тоскою черной вея, Когда свистит январь, с цепи спустив Борея, Для зябких ног твоих где взять хоть уголек?

Когда в лучах луны дрожишь ты, плечи грея, Как для тебя достать хотя б вина глоток, — Найти лазурный мир, где в жалкий кошелек Кладет нам золото неведомая фея.

Чтоб раздобыть на хлеб, урвав часы от сна, Не веруя, псалмы ты петь принуждена, Как служка маленький, размахивать кадилом,

Иль акробаткой быть и, обнажась при всех, Из слез невидимых вымучивая смех, Служить забавою журнальным воротилам.10Перевод В. Левика 

IX. Дурной монах

На сумрачных стенах обителей святых, Бывало, Истина в картинах представала Очам отшельников, и лед сердец людских, Убитых подвигом, искусство умеряло.

Цвели тогда, цвели Христовы семена! Немало иноков, прославленных молвою, Смиренно возложив свой крест на рамена, Умели славить Смерть с великой простотою.

Мой дух – могильный склеп, где, пОслушник дурной, Я должен вечно жить, не видя ни одной Картины на стенах обители постылой…

– О, нерадивый раб! Когда сберусь я с силой Из зрелища моих несчастий и скорбей Труд сделать рук моих, любовь моих очей?11Перевод П. Якубовича 

Моя весна была зловещим ураганом, Пронзенным кое-где сверкающим лучом; В саду разрушенном не быть плодам румяным — В нем льет осенний дождь и не смолкает гром.

Душа исполнена осенних созерцаний; Лопатой, граблями я, не жалея сил, Спешу собрать земли размоченные ткани, Где воды жадные изрыли ряд могил.

О новые цветы, невиданные грезы, В земле размоченной и рыхлой, как песок, Вам не дано впитать животворящий сок!

Все внятней Времени смертельные угрозы: О горе! впившись в грудь, вливая в сердце мрак Высасывая кровь, растет и крепнет Враг.12Перевод Эллиса

О если б в грудь мою проник, Сизиф, твой дух в работе смелый, Я б труд свершил рукой умелой! Искусство – вечность, Время – миг.

К гробам покинутым, печальным, Гробниц великих бросив стан, Мой дух, гремя как барабан, Несется с маршем погребальным.

Вдали от лота и лопат, В холодном сумраке забвенья Сокровищ чудных груды спят;

В глухом безлюдье льют растенья Томительный, как сожаленья, Как тайна, сладкий аромат.13Перевод Эллиса 

XII. Предсуществование

Моей обителью был царственный затвор. Как грот базальтовый, толпился лес великий Столпов, по чьим стволам живые сеял блики Сверкающих морей победный кругозор.

В катящихся валах, всех слав вечерних лики Ко мне влачил прибой и пел, как мощный хор; Сливались радуги, слепившие мой взор, С великолепием таинственной музыки.

Там годы долгие я в негах изнывал, — Лазури солнц и волн на повседневном пире. И сонм невольников нагих, омытых в мирре,

Вай легким веяньем чело мне овевал, — И разгадать не мог той тайны, коей жало Сжигало мысль мою и плоть уничтожало.14Перевод Вяч. Иванова 

Вчера клан ведунов с горящими зрачками Стан тронул кочевой, взяв на спину детей Иль простерев сосцы отвиснувших грудей Их властной жадности. Мужья со стариками

Идут, увешаны блестящими клинками, Вокруг обоза жен, в раздолии степей, Купая в небе грусть провидящих очей, Разочарованно бродящих с облаками.

Завидя табор их, из глубины щелей Цикада знойная скрежещет веселей; Кибела множит им избыток сочный злака,

Изводит ключ из скал, в песках растит оаз — Перед скитальцами, чей невозбранно глаз Читает таинства родной годины Мрака.15Перевод Вяч. Иванова 

XIV. Человек и Море

Как зеркало своей заповедной тоски, Свободный Человек, любить ты будешь Море, Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе, Чьи бездны, как твой дух безудержный, – горьки;

Свой темный лик ловить под отсветом зыбей Пустым объятием и сердца ропот гневный С весельем узнавать в их злобе многозевной, В неукротимости немолкнущих скорбей.

Вы оба замкнуты, и скрытны, и темны. Кто тайное твое, о Человек, поведал? Кто клады влажных недр исчислил и разведал, О Море?.. Жадные ревнивцы глубины!

Что ж долгие века без устали, скупцы, Вы в распре яростной так оба беспощадны, Так алчно пагубны, так люто кровожадны, О братья-вороги, о вечные борцы!16Перевод Вяч. Иванова 

XV. Дон Жуан в Аду

Лишь только дон Жуан, сойдя к реке загробной И свой обол швырнув, перешагнул в челнок, — Спесив, как Антисфен, на весла нищий злобный Всей силой мстительных, могучих рук налег.

За лодкой женщины в волнах темно-зеленых, Влача обвислые нагие телеса, Протяжным ревом жертв, закланью обреченных, Будили черные, как уголь, небеса.

Смеялся Сганарель и требовал уплаты; А мертвецам, к реке спешившим из долин, Дрожащий дон Луис лишь показал трикраты, Что дерзкий грешник здесь, его безбожный сын.

Озябнув, куталась в свою мантилью вдовью Эльвира тощая, и гордый взор молил, Чтоб вероломный муж, как первою любовью, Ее улыбкою последней одарил.

И рыцарь каменный, как прежде, гнева полный, Взрезал речную гладь рулем, а близ него, На шпагу опершись, герой глядел на волны, Не удостаивая взглядом никого.17Перевод В. Левика 

XVI. Воздаяние гордости

В те дни чудесные, когда у Богословья Была и молодость и сила полнокровья, Один из докторов – как видно по всему, Высокий ум, в сердцах рассеивавший тьму, Их бездны черные будивший словом жгучим, К небесным истинам карабкаясь по кручам, Где он и сам не знал ни тропок, ни дорог, Где только чистый Дух еще пройти бы мог, — Так дико возопил в диавольской гордыне, Как будто страх в него вселился на вершине: «Христос! Ничтожество! Я сам тебя вознес! Открой я людям все, в чем ты не прав, Христос, На смену похвалам посыплются хуленья, Тебя, как выкидыш, забудут поколенья».

Сказал и замолчал, и впрямь сошел с ума, Как будто наползла на это солнце тьма. Рассудок хаосом затмился. В гордом храме, Блиставшем некогда богатыми дарами, Где жизнь гармонии была подчинена, Все поглотила ночь, настала тишина, Как в запертом на ключ, заброшенном подвале. Уже не различал он, лето ли, зим На пса бродячего похожий, рыскал он, Не видя ничего, оборван, изможден, Посмешище детей, ненужный и зловещий, Подобный брошенной и отслужившей вещи.18Перевод В. Левика 

О смертный! как мечта из камня, я прекрасна! И грудь моя, что всех погубит чередой, Сердца художников томит любовью властно, Подобной веществу, предвечной и немой.

В лазури царствую я сфинксом непостижным; Как лебедь, я бела, и холодна, как снег; Презрев движение, любуюсь неподвижным; Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек.

Я – строгий образец для гордых изваяний, И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний, Поэты предо мной склоняются во прах.

Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных, Сиянье вечности в моих глазах бессонных, Где все прекраснее, как в чистых зеркалах.19Перевод В. Брюсова 

Нет, ни красотками с зализанных картинок — Столетья пошлого разлитый всюду яд! — Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок, Ни ручкой с веером меня не соблазнят.

Пускай восторженно поет свои хлорозы, Больничной красотой прельщаясь, Гаварни — Противны мне его чахоточные розы; Мой красный идеал никак им не сродни!

Нет, сердцу моему, повисшему над бездной, Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной, Вы, воплощенная Эсхилова мечта,

Да ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой, Дочь Микеланджело, обязанная формой Титанам, лишь тобой насытившим уста!20Перевод Б. Лифшица 

В века, когда, горя огнем, Природы грудь Детей чудовищных рождала сонм несчетный, Жить с великаншею я стал бы, беззаботный, И к ней, как страстный кот к ногам царевны, льнуть.

Я б созерцал восторг ее забав ужасных, Ее расцветший дух, ее возросший стан, В ее немых глазах блуждающий туман И пламя темное восторгов сладострастных.

Я стал бы бешено карабкаться по ней, Взбираться на ее громадные колени; Когда же в жалящей истоме летних дней

Она ложилась бы в полях под властью лени, Я мирно стал бы спать в тени ее грудей, Как у подошвы гор спят хижины селений.21Перевод Эллиса 

Эрнесту Кристофу,

скульптору

Аллегорическая статуя в духе Ренессанса

Смотри: как статуя из флорентийской виллы, Вся мускулистая, но женственно-нежна, Творенье двух сестер – Изящества и Силы — Как чудо в мраморе, возникла здесь она. Божественная мощь в девичьи-стройном теле, Как будто созданном для чувственных утех — Для папской, может быть, иль княжеской постели.

– А этот сдержанный и сладострастный смех, Едва скрываемое Самоупоенье, А чуть насмешливый и вместе томный взгляд, Лицо и грудь ее в кисейном обрамленье, — Весь облик, все черты победно говорят: «Соблазн меня зовет, Любовь меня венчает!» В ней все возвышенно, но сколько остроты Девичья грация величью сообщает! Стань ближе, обойди вкруг этой красоты.

Так вот искусства ложь! Вот святотатство в храме! Та, кто богинею казалась миг назад, Двуглавым чудищем является пред нами. Лишь маску видел ты, обманчивый фасад — Ее притворный лик, улыбку всем дарящий, Смотри же, вот второй – страшилище, урод, Неприукрашенный, и, значит, настоящий С обратной стороны того, который лжет. Ты плачешь. Красота! Ты, всем чужая ныне, Мне в сердце слезы льешь великою рекой. Твоим обманом пьян, я припадал в пустыне К волнам, исторгнутым из глаз твоих тоской!

– О чем же плачешь ты? В могучей, совершенной, В той, кто весь род людской завоевать могла, Какой в тебе недуг открылся сокровенный?

– Нет, это плач о том, что и она жила! И что еще живет! Еще живет! До дрожи Ее пугает то, что жить ей день за днем, Что надо завтра жить и послезавтра тоже, Что надо жить всегда, всегда! – как мы живем!22Перевод В. Левика 

XXI. Гимн Красоте

Скажи, откуда ты приходишь, Красота? Твой взор – лазурь небес иль порожденье ада? Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста, Равно ты радости и козни сеять рада.

Заря и гаснущий закат в твоих глазах, Ты аромат струишь, как будто вечер бурный; Героем отрок стал, великий пал во прах, Упившись губ твоих чарующею урной.

Прислал ли ад тебя иль звездные края? Твой Демон, словно пес, с тобою неотступно; Всегда таинственна, безмолвна власть твоя, И все в тебе – восторг, и все в тебе преступно!

С усмешкой гордою идешь по трупам ты, Алмазы ужаса струят свой блеск жестокий, Ты носишь с гордостью преступные мечты На животе своем, как звонкие брелоки.

Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен, Летит к тебе – горит, тебя благословляя; Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен, Как с гробом бледный труп сливается, сгнивая.

Будь ты дитя небес иль порожденье ада, Будь ты чудовище иль чистая мечта, В тебе безвестная, ужасная отрада! Ты отверзаешь нам к безбрежности врата.

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена? Не все ль равно: лишь ты, царица Красота, Освобождаешь мир от тягостного плена, Шлешь благовония и звуки и цвета!23Перевод Эллиса 

XXII. Экзотический аромат

Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета, Вдыхаю аромат твоих нагих грудей, Я вижу пред собой прибрежия морей, Залитых яркостью однообразной света;

Ленивый остров, где природой всем даны Деревья странные с мясистыми плодами; Мужчин, с могучими и стройными телами, И женщин, чьи глаза беспечностью полны.

За острым запахом скользя к счастливым странам, Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов, Еще измученных борьбою с океаном,

И тамариндовых дыхание лесов, Что входит в грудь мою, плывя к воде с откосов, Мешается в душе с напевами матросов.24Перевод В. Брюсова 

О, завитое в пышные букли руно! Аромат, отягченный волною истомы, Напояет альков, где тепло и темно; Я мечты пробуждаю от сладостной дремы, Как платок надушенный взбивая руно!..

Нега Азии томной и Африки зной, Мир далекий, отшедший, о лес благовонный, Возникает над черной твоей глубиной! Я парю ароматом твоим опьяненный, Как другие сердца музыкальной волной!

Я лечу в те края, где от зноя безмолвны Люди, полные соков, где жгут небеса; Пусть меня унесут эти косы, как волны! Я в тебе, море черное, грезами полный, Вижу длинные мачты, огни, паруса;

Там свой дух напою я прохладной волною Ароматов, напевов и ярких цветов; Там скользят корабли золотою стезею, Раскрывая объятья для радостных снов, Отдаваясь небесному, вечному зною.

Я склонюсь опьяненной, влюбленной главой К волнам черного моря, где скрыто другое, Убаюканный качкою береговой; В лень обильную сердце вернется больное, В колыхание нег, в благовонный покой!

Вы лазурны, как свод высоко-округленный, Вы – шатер далеко протянувшейся мглы; На пушистых концах пряди с прядью сплетенной Жадно пьет, словно влагу, мой дух опьяненный Запах муска, кокоса и жаркой смолы.

В эти косы тяжелые буду я вечно Рассыпать бриллиантов сверкающий свет, Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный, Ты была как оазис в степи бесконечной, Чтобы волны былого поили мой бред.25Перевод Эллиса 

XXIV. Тебя, как свод ночной, безумно я люблю…

Тебя, как свод ночной, безумно я люблю, Тебя, великую молчальницу мою! Ты – урна горести; ты сердце услаждаешь, Когда насмешливо меня вдруг покидаешь, И недоступнее мне кажется в тот миг Бездонная лазурь, краса ночей моих!

Я как на приступ рвусь тогда к тебе, бессильный, Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный. Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, — Неумолимая, как беспощадный зверь!26Перевод Эллиса 

XXV. Ты на постель свою весь мир бы привлекла…

Ты на постель свою весь мир бы привлекла, О, женщина, о, тварь, как ты от скуки зла! Чтоб зубы упражнять и в деле быть искусной — Съедать по сердцу в день – таков девиз твой гнусный. Зазывные глаза горят, как бар ночной, Как факелы в руках у черни площадной, В заемной прелести ища пути к победам, Но им прямой закон их красоты неведом.

Бездушный инструмент, сосущий кровь вампир, Ты исцеляешь нас, но как ты губишь мир! Куда ты прячешь стыд, пытаясь в позах разных Пред зеркалами скрыть ущерб в своих соблазнах Как не бледнеешь ты перед размахом зла, С каким, горда собой, на землю ты пришла, Чтоб темный замысел могла вершить Природа Тобою, женщина, позор людского рода, — Тобой, животное! – над гением глумясь. Величье низкое, божественная грязь!27Перевод В. Левика 

XXVI. Sed Non Satiata28Но ненасытившаяся (лат.).

Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой.

Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой Не смеют, демон мой; ты – край обетованный, Где горестных моих желаний караваны К колодцам глаз твоих идут на водопой.

Но не прохлада в них – огонь, смола и сера. О, полно жечь меня, жестокая Мегера! Пойми, ведь я не Стикс, чтоб приказать: «Остынь!»,

Семижды заключив тебя в свои объятья! Не Прозерпина я, чтоб испытать проклятье, Сгорать с тобой дотла в аду твоих простынь!29Перевод А. Эфрон 

XXVII. В струении одежд мерцающих ее…

В струении одежд мерцающих ее, В скольжении шагов – тугое колебанье Танцующей змеи, когда факир свое Священное над ней бормочет заклинанье.

Бесстрастию песков и бирюзы пустынь Она сродни – что им и люди, и страданья? Бесчувственней, чем зыбь, чем океанов синь, Она плывет из рук, холодное созданье.

Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз. И в странном, неживом и баснословном мире, Где сфинкс и серафим сливаются в эфире,

Где излучают свет сталь, золото, алмаз, Горит сквозь тьму времен ненужною звездою Бесплодной женщины величье ледяное.30Перевод А. Эфрон 

XXVIII. Танцующая змея

Твой вид беспечный и ленивый Я созерцать люблю, когда Твоих мерцаний переливы Дрожат, как дальняя звезда.

Люблю кочующие волны Благоухающих кудрей, Что благовоний едких полны И черной синевы морей.

Как челн, зарею окрыленный, Вдруг распускает паруса, Мой дух, мечтою умиленный, Вдруг улетает в небеса.

И два бесчувственные глаза Презрели радость и печаль, Как два холодные алмаза, Где слиты золото и сталь.

Свершая танец свой красивый, Ты приняла, переняла – змеи танцующей извивы На тонком острие жезла.

Истомы ношею тяжелой Твоя головка склонена — То вдруг игривостью веселой Напомнит мне игру слона.

Твой торс склоненный, удлиненный Дрожит, как чуткая ладья, Когда вдруг реи наклоненной Коснется влажная струя.

И, как порой волна, вскипая, Растет от таянья снегов, Струится влага, проникая Сквозь тесный ряд твоих зубов.

Мне снится: жадными губами Вино богемское я пью, Как небо, чистыми звездами Осыпавшее грудь мою!31Перевод Эллиса 

Вы помните ли то, что видели мы летом? Мой ангел, помните ли вы Ту лошадь дохлую под ярким белым светом, Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги, Подобно девке площадной, Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги, Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода, Чтобы останки сжечь дотла, Чтоб слитое в одном великая Природа Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета, Большим подобные цветам. От смрада на лугу, в душистом зное лета, Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи Над мерзкой грудою вились, И черви ползали и копошились в брюхе, Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело, Как будто, вдруг оживлено, Росло и множилось чудовищное тело, Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки, Как ветер, как бегущий вал, Как будто сеятель, подъемля плавно руки, Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий, Как первый очерк, как пятно, Где взор художника провидит стан богини, Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте, Косила сука злой зрачок, И выжидала миг, чтоб отхватить от кости И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье, И вы сгниете до костей, Одетая в цветы под скорбные моленья, Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, Что тленной красоты – навеки сберегу я И форму, и бессмертный строй.32Перевод В. Левика 

XXX. De Profundis Clamavi33Из бездны взываю (лат.).

К Тебе, к Тебе одной взываю я из бездны, В которую душа низринута моя… Вокруг меня – тоски свинцовые края, Безжизненна земля и небеса беззвездны.

Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет, А шесть – кромешный мрак и ночи окаянство… Как нож, обнажены полярные пространства: – Хотя бы тень куста! Хотя бы волчий след!

Нет ничего страшней жестокости светила, Что излучает лед. А эта ночь – могила, Где Хаос погребен! Забыться бы теперь

Тупым, тяжелым сном – как спит в берлоге зверь… Забыться и забыть и сбросить это бремя, Покуда свой клубок разматывает время…34Перевод А. Эфрон 

В мою больную грудь она Вошла, как острый нож, блистая, Пуста, прекрасна и сильна, Как демонов безумных стая.

Она в альков послушный свой Мой бедный разум превратила; Меня, как цепью роковой, Сковала с ней слепая сила.

И как к игре игрок упорный Иль горький пьяница к вину, Как черви к падали тлетворной, Я к ней, навек проклятой, льну.

Я стал молить: «Лишь ты мне можешь Вернуть свободу, острый меч; Ты, вероломный яд, поможешь Мое бессилие пресечь!»

Но оба дружно: «Будь покоен! — С презреньем отвечали мне. — Ты сам свободы недостоин, Ты раб по собственной вине!

Когда от страшного кумира Мы разум твой освободим, Ты жизнь в холодный труп вампира Вдохнешь лобзанием своим!»35Перевод Эллиса 

XXXII. С еврейкой бешеной простертый на постели...

С еврейкой бешеной простертый на постели, Как подле трупа труп, я в душной темноте Проснулся, и к твоей печальной красоте От этой – купленной – желанья полетели.

Я стал воображать – без умысла, без цели, — Как взор твой строг и чист, как величава ты, Как пахнут волосы, и терпкие мечты, Казалось, оживить любовь мою хотели.

Я всю, от черных кос до благородных ног, Тебя любить бы мог, обожествлять бы мог, Все тело дивное обвить сетями ласки, Когда бы ввечеру, в какой-то грустный час, Невольная слеза нарушила хоть раз Безжалостный покой великолепной маски.36Перевод В. Левика 

XXXIII. Посмертные угрызения

Когда затихнешь ты в безмолвии суровом, Под черным мрамором, угрюмый ангел мой, И яма темная, и тесный склеп сырой Окажутся твоим поместьем и альковом,

И куртизанки грудь под каменным покровом От вздохов и страстей найдет себе покой, И уж не повлекут гадательной тропой Тебя твои стопы вслед вожделеньям новым,

Поверенный моей негаснущей мечты, Могила – ей одной дано понять поэта! — Шепнет тебе в ночи: «Что выгадала ты,

Несовершенная, и чем теперь согрета, Презрев все то, о чем тоскуют и в раю?» И сожаленье – червь – вопьется в плоть твою.37Перевод А. Эфрон 

Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь, Но когти убери сначала. Хочу в глазах твоих красивых потонуть — В агатах с отблеском металла.

Как я люблю тебя ласкать, когда, ко мне Пушистой привалясь щекою, Ты, электрический зверек мой, в тишине Мурлычешь под моей рукою.

Ты как моя жена. Ее упорный взгляд — Похож на твой, мой добрый котик: Холодный, пристальный, пронзающий, как дротик.

И соблазнительный, опасный аромат Исходит, как дурман, ни с чем другим не схожий, От смуглой и блестящей кожи.38Перевод В. Левика

XXXV. Duellum39Поединок (лат.).

Бойцы сошлись на бой, и их мечи вокруг Кропят горячий пот и брызжут красной кровью. Те игры страшные, тот медный звон и стук — Стенанья юности, растерзанной любовью!

В бою раздроблены неверные клинки, Но острый ряд зубов бойцам заменит шпаги: Сердца, что позднею любовью глубоки, Не ведают границ безумья и отваги!

И вот в убежище тигрят, в глухой овраг Скатился в бешенстве врага сдавивший враг, Кустарник багряня кровавыми струями!

Та пропасть – черный ад, наполненный друзьями; С тобой, проклятая, мы скатимся туда, Чтоб наша ненависть осталась навсегда!40Перевод Эллиса

Мать воспоминаний, нежная из нежных, Все мои восторги! Весь призыв мечты! Ты воспомнишь чары ласк и снов безбрежных, Прелесть вечеров и кроткой темноты. Мать воспоминаний, нежная из нежных!

Вечера при свете угля золотого, Вечер на балконе, розоватый дым. Нежность этой груди! Существа родного! Незабвенность слов, чей смысл неистребим, В вечера при свете угля золотого!

Как красиво солнце вечером согретым! Как глубоко небо! В сердце сколько струн! О, царица нежных, озаренный светом, Кровь твою вдыхал я, весь с тобой и юн. Как красиво солнце вечером согретым!

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною, Я во тьме твои угадывал зрачки,

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Бодлер Шарль. Цветы зла

 Когда веленьем сил, создавших все земное,Поэт явился в мир, унылый мир тоски,Испуганная мать, кляня дитя родное,На Бога в ярости воздела кулаки.

 

 «Такое чудище кормить! О, правый Боже,Я лучше сотню змей родить бы предпочла,Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,Где искупленье скверн во тьме я зачала!

 

 За то, что в матери уроду, василиску,На горе мужу Ты избрал меня одну,Но, как ненужную любовную записку,К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

 

 Я Твой неправый гнев обрушу на орудьеТвоей недоброты, я буду тем горда,Что это деревце зачахнет на безлюдьеИ зачумленного не принесет плода».

 

 Так, не поняв судеб и ненависти пенуГлотая в бешенстве и свой кляня позор,Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,Преступным матерям назначенный костер.

 

 Но ангелы хранят отверженных недаром,Бездомному везде под солнцем стол и кров,И для него вода становится нектаром,И корка прелая – амброзией богов.

 

 Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол" тИ Дух, в пучине бед паломника хранящий,Услышав песнь его, невольно слезы льет.

 

 Но от его любви шарахается каждый,Но раздражает всех его спокойный взгляд,Всем любо слышать стон его сердечной жаждыИспытывать на нем еще безвестный яд.

 

 Захочет он испить из чистого колодца,Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжиОтталкивают все, к чему он прикоснется,Чураясь гением протоптанной межи.

 

 Его жена кричит по рынкам и трактирам:За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог,За то, что красоту избрал своим кумиром,Меня озолотит он с головы до ног.

 

 Я нардом услажусь и миррой благовонной,И поклонением, и мясом, и вином.Я дух его растлю, любовью ослепленный.И я унижу все божественное в нем.

 

 Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепыйЯ руку наложу покорному на грудь,И эти ногти вмиг, проворны и свирепы,Когтями гарпии проложат к сердцу путь.

 

 Я сердце вылущу, дрожащее как птицаВ руке охотника, и лакомым кускомВо мне живущий зверь, играя, насладится,Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.

 

 Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозреньяУже свой видит трон близ Бога самого.В нем, точно молнии, сверкают озаренья,Глумливый смех толпы скрывая от него.

 

 «Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям,Но в них лекарство дал для очищенья нам,Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьямСтраданий временных божественный бальзам.

 

 Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта,В святое воинство его Ты пригласил.Ты позовешь его на вечный праздник света,Как собеседника Властей, Начал и Сил.

 

 Я знаю, кто страдал, тот полон благородства,И даже ада месть величью не страшна,Когда в его венце, в короне первородства,Потомство узнает миры и времена.

 

 Возьми все лучшее, что создано Пальмирой,Весь жемчуг собери, который в море скрыт.Из глубины земной хоть все алмазы вырой, —Венец Поэта все сиянием затмит.

 

 Затем что он возник из огненной стихииИз тех перволучей, чья сила так светла,Что, чудо Божие, пред ней глаза людскиеТемны, как тусклые от пыли зеркала».[3]

 

thelib.ru

Читать книгу Цветы зла Шарля Бодлера : онлайн чтение

 Когда веленьем сил, создавших все земное,Поэт явился в мир, унылый мир тоски,Испуганная мать, кляня дитя родное,На Бога в ярости воздела кулаки.    «Такое чудище кормить! О, правый Боже,Я лучше сотню змей родить бы предпочла,Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,Где искупленье скверн во тьме я зачала!    За то, что в матери уроду, василиску,На горе мужу Ты избрал меня одну,Но, как ненужную любовную записку,К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,    Я Твой неправый гнев обрушу на орудьеТвоей недоброты, я буду тем горда,Что это деревце зачахнет на безлюдьеИ зачумленного не принесет плода».    Так, не поняв судеб и ненависти пенуГлотая в бешенстве и свой кляня позор,Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,Преступным матерям назначенный костер.    Но ангелы хранят отверженных недаром,Бездомному везде под солнцем стол и кров,И для него вода становится нектаром,И корка прелая – амброзией богов.    Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол" тИ Дух, в пучине бед паломника хранящий,Услышав песнь его, невольно слезы льет.    Но от его любви шарахается каждый,Но раздражает всех его спокойный взгляд,Всем любо слышать стон его сердечной жаждыИспытывать на нем еще безвестный яд.    Захочет он испить из чистого колодца,Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжиОтталкивают все, к чему он прикоснется,Чураясь гением протоптанной межи.    Его жена кричит по рынкам и трактирам:За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог,За то, что красоту избрал своим кумиром,Меня озолотит он с головы до ног.    Я нардом услажусь и миррой благовонной,И поклонением, и мясом, и вином.Я дух его растлю, любовью ослепленный.И я унижу все божественное в нем.    Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепыйЯ руку наложу покорному на грудь,И эти ногти вмиг, проворны и свирепы,Когтями гарпии проложат к сердцу путь.    Я сердце вылущу, дрожащее как птицаВ руке охотника, и лакомым кускомВо мне живущий зверь, играя, насладится,Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.    Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозреньяУже свой видит трон близ Бога самого.В нем, точно молнии, сверкают озаренья,Глумливый смех толпы скрывая от него.    «Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям,Но в них лекарство дал для очищенья нам,Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьямСтраданий временных божественный бальзам.    Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта,В святое воинство его Ты пригласил.Ты позовешь его на вечный праздник света,Как собеседника Властей, Начал и Сил.    Я знаю, кто страдал, тот полон благородства,И даже ада месть величью не страшна,Когда в его венце, в короне первородства,Потомство узнает миры и времена.    Возьми все лучшее, что создано Пальмирой,Весь жемчуг собери, который в море скрыт.Из глубины земной хоть все алмазы вырой, —Венец Поэта все сиянием затмит.    Затем что он возник из огненной стихииИз тех перволучей, чья сила так светла,Что, чудо Божие, пред ней глаза людскиеТемны, как тусклые от пыли зеркала».3   Перевод В. Левика 

[Закрыть]

 

iknigi.net

Книга Цветы Зла (сборник) читать онлайн бесплатно, автор Шарль Бодлер на Fictionbook

Эпиграф к осужденной книге

 Читатель с мирною душою,Далекою от всех грехов,Ты не читай моих стихов,Глухою дышащих тоскою.

Коль ты не дружен с СатаноюИ не пошел на хитрый зов,Брось! Не поймешь моих ты словИль Музу назовешь больною.

Но если взором охватитьТы бездну мог, не замирая,Читай меня, чтоб полюбить;

Взалкав потерянного рая,Страдай, сочувственно скорбя,Со мной!.. Иль прокляну тебя! 

Читателю

 Ошибки, глупость, грех и скупость чередоюНаш занимают ум и заражают кровь;Раскаянью даем мы пищу вновь и вновь,Как труп дает червям насытиться собою.

Погрязнувши в грехах, мы каемся уныло;Признанья продаем высокою ценой,И весело бредем мы прежнею тропой,Поверив, что слеза все пятна наши смыла.

А на подушке зла Алхимик чудотворныйБаюкает всю ночь наш ослепленный ум,И девственный металл намерений и думВесь испаряется в руке его упорной.

Сам Дьявол держит нить судеб и правит нами;В предметах мерзостных находим прелесть мыИ к Аду каждый день спускаемся средь тьмыНа шаг, без ужаса, зловонными ходами.

Как, уплативши грош, развратник распаленныйЦелует древнюю, измученную грудь,Так жаждем тайный плод украсть мы где-нибудьИ соки выжать все из старого лимона.

Червями мерзкими киша и расползаясь,В мозгах у нас живет разгульных бесов рой.С дыханием к нам Смерть невидимой рекойСтекает в легкие, со стоном разливаясь.

И только потому убийства и поджогиНе вышили еще забавных вензелейПо сумрачной канве бесцветных наших дней,Что мало смелости дано душе убогой.

Но там, где тигры спят и вьются клубом змеи,Средь тварей без числа, среди чудовищ всех,Чей слышен визг, и вой, и хрюканье, и смех,В зверинце мерзостном пороков, есть гнуснее

И злее всех один – его не извести нам!Размерен шаг его, и редко слышен крик,Но хочется ему разрушить землю вмиг,И мир он проглотить готов зевком единым.

То Скука! – Омрачив глаза слезой неверной,Она готовит казнь, склонясь над чубуком.Читатель, этот бес давно тебе знаком —О ближний мой и брат, читатель лицемерный! 

Сплин и идеал

Благословение

 Когда является, по воле Провиденья,Поэт в обителях тумана и тоски,То мать несчастная его полна хуленийИ Господа клянет, сжимая кулаки:

– «О, лучше б родила я змей клубок шипящий,Чем столь позорное кормить мне существо,И проклята будь ночь с усладой преходящей,Когда на горе мне я зачала его.

Коль средь всех прочих жен, Тобою пощаженных,Супругу в тягость быть Ты предназначил мне,И если не могу, как тайне строк влюбленных,Уроду жалкому могилу дать в огне,

Я на орудие Твоих расправ и гневаТвою всю ненависть сторицей изольюИ так ствол искривлю отравленного древа,Что уж не распустить листву ему свою!»

Так злобных слов своих она глотает пену,Не ведая Творцом назначенных путейИ для себя сложив на дне глухой ГеенныКостры, сужденные проступкам матерей.

Но под опекою незримой СерафимаВпивает сирота луч солнца огневой,И в пище и питье, оставленных другими,Находит манну он и нектар золотой.

Играет с ветром он, беседует с грозоюИ радостно идет по крестному пути;И слыша, как поет он птицею лесною,Не может слез своих Хранитель скрыть в груди.

Все те, кого любить он хочет, боязливоГлядят иль, осмелев от звука первых слов,Хотят исторгнуть стон из жертвы незлобивойИ пробуют на нем укус своих зубов.

Они, чтоб отравить вино его и пищу,Готовят тайно смесь из пепла и плевков,И с мнимым ужасом бегут его жилища,Жалея, что пошли вослед его шагов.

Жена его кричит на шумных стогнах мира:– «Коль он за красоту меня боготворитьСпособен, буду я как древние кумиры,И должен он меня теперь озолотить!

Упьюсь его мольбой и миррою смиренной,Заставлю предо мной колена преклонить,Чтоб знать, дано ли мне в душе, навеки пленной,Святой престол богов со смехом осквернить.

Когда ж мне надоест безбожно с ним возиться,Я руку положу свою к нему на грудь,И ногти, схожие с когтями хищной птицы,Смертельный проложить сумеют к сердцу путь.

Как малого птенца, что бьется средь мучений,Я сердце красное из жертвы извлекуИ, псу любимому давая на съеденье,На землю я его с презрением швырну!»

Но руки к небесам, где пышный трон сверкает,Задумчивый Поэт молитвенно воздел,И молнии ума от глаз его скрываютИ буйную толпу, и собственный удел:

– «Благословен наш Бог, дающий чадам сирымБоль в исцеление душевных гнойных ранИ тем живительным и чистым эликсиромГотовящий святых к блаженству райских стран.

Я знаю, мой Господь, что примешь Ты поэтаВ ряды победные Твоих святых дружин,И место на пиру бессмертия и светаСреди Архангелов займет лишь он один.

Я ведаю, что боль единственная слава,Чей вечный блеск землей и адом пощажен;И нужно, чтоб создать венцов незримых сплавы,Богатства всех миров и дани всех времен.

Все драгоценности исчезнувшей Пальмиры,Металлы редкие, жемчужины морей,Сравниться б не могли с моей святой порфиройИ с ослепительной короною моей.

Ведь сотворишь ее из чистого сияньяЧертогов, где лазурь извечная светла,Нашедшего в глазах земных Твоих созданийЛишь омраченные, слепые зеркала!» 

Альбатрос

 Нередко, для забав, стараются матросы,Когда скользит корабль над бездной вод глухих,Поймать могучего морского альбатроса,Парящего вокруг сопутников своих.

Но только те его на доски опустили —Смутится царь небес, неловкий и хромой,И крылья белые, раскрытые бессильно,По палубе влечет, как весла, за собой.

Воздушный путник тот, как он нелеп и жалок!Красавец бывший стал уродлив и смешон!Кто дразнит трубкою его, а кто вразвалкуИдет, изобразив, как крыльев он лишен.

Поэт, походишь ты на князя туч свободных,Знакомого с грозой, презревшего стрелков;Изгнаннику с небес, средь окриков народных,Гигантские крыла помеха для шагов. 

Воспарение

 Над зеленью долин, над синими морями,Горами, рощами и слоем облаков,За гранью древних солнц и вечных их кругов,За недоступными надзвездными краями,

Мой дух, ты движешься с проворностью пловцаМогучего, чья грудь лобзаньям влаги рада,И с несказанною, спокойною отрадойОтважно бороздишь ты пропасти Творца.

Подальше улетай от вредных испарений.Очиститься спеши в лазури золотойИ пей, как девственный напиток неземной,Огонь, наполнивший небесные селенья.

Сквозь скуку, и тоску, и сумрак горьких бед,Отягощающих теченье дней туманных,Блажен, кто силою полетов неустанныхУносится к полям, где вечный мир и свет.

Чьи мысли по утрам, учась у птиц небесных,В свободную лазурь взлетают взмахом крыл.– Кто духом воспарил над жизнью и открылСмысл языка цветов и тварей бессловесных. 

Соответствия

 Природа – храм, и в нем есть ряд живых колонн;Из них порой слова невнятные исходят;В том храме человек в лесу символов бродит,И на него их взор привычный устремлен.

Как эха долгие друг другу отвечают,Сливаясь вдалеке в один и тот же глас,Безбрежный, как лазурь, окутавшая нас,Так запахи, цвета и звуки совпадают.

Одни есть запахи невиннее детей,Как флейты нежные, зеленые, как поле.– В других нам слышен тлен, но всех они властней

И беспредельною мечтой плывут на воле,Как амбра, фимиам, и мускус, и алой,Поющие страстей и духа пыл живой. 

* * *

 Мне память дорога эпох тех обнаженных,Когда Феб золотил кумиры воплощенныхБогов, и были дни людей, на зов весны,Без лжи и без забот любви посвящены.Лазурь приветливым лучом на них горела;Здоровием дыша, цвело святое тело.Цибела, щедрая обилием плодов,Не тяготилася числом своих сынов,Волчица добрая, всю тварь под небесамиКормить готовая набухшими сосцами.Мужчина, красотой и силой светлый, могГордиться девами, в чьем сердце он был бог —Плоды немятые, не знавшие ненастья,Чья кожа гладкая звала укусы страсти!

А в наши дни Поэт, поверивший в мечты,Порой свидетелем случайной наготыМужчин и женщин став, клянет обман бесплодный,Стыдится и стоит с угрюмостью холоднойПред этим зрелищем, безмолвен и суров!Чудовищная плоть, накинь скорей покров!Нелепые тела, гнуснее, чем личины!Худые, жирные иль дряблые мужчины,Кого Бог выгоды, безжалостно глухой,Навек запеленал железной пеленой!И женщины, увы, бледнее свеч церковных,Принявшие разврат взамен утех любовных,И девы – дочери печальных матерей,Обезображенных плодливостью своей!

Есть, правда, и у нас, на склоне жизни старой,Народам древности неведомые чары.Огнем сердечных язв изъедены чела,И прелесть томная на лица нам легла.Но скудные дары Муз наших запоздалыхНе помешают нам, сынам веков усталых,Всегда несть юности невольный наш привет —Священной юности, в расцвете первых лет,С глазами ясными, прозрачными, как воды,Разлившей на весь мир сочувственной природы,Как светлая лазурь, как птицы и цветы,Звон песен, аромат и сладость теплоты. 

Маяки

 О Рубенс, лени сад, струя реки забвенья,Плоть свежая, любви чужая навсегда,Но где играет жизнь могучая, в движеньиБезостановочном, как воздух и вода.

Да Винчи, зеркало, в котором тонут взоры,Где лики ангелов, с улыбкою немой,Исполненною тайн, сияют средь убораЛесов и ледников, закрывших край святой.

Рембрандт, немолчная и скорбная больница,С большим распятием, висящим на стене,Где слезная мольба средь мерзости струитсяИ зимний луч стрелой сверкает вдруг во тьме.

Микель-Анджело, луг заклятый, где ГероиВстречаются с Христом, где сумрачно встаютСлепые призраки вечернею пороюИ саван пальцами искривленными рвут.

Бесстыдство, грубый гнев и страсть изобразивший,Нашедший красоту на дне людских низин,О сердце гордое, художник, желчь таивший,Пюжэ, преступников печальный властелин!

Ватто, тот карнавал, где много знаменитыхСердец, как бабочки, порхают и горят;Где средь ночных садов, цепями люстр увитых,Безумно кружится веселый маскарад.

Ты, Гойя, жуткий сон, страна тобой воспетыхВедьм, варящих слепых зародышей в котлах,Старух у зеркала и девушек раздетых,Но, бесам на соблазн, оставшихся в чулках.

Делакруа, в тени всегда зеленых елейНемое озеро, куда издалекаДурные ангелы бесшумно прилетелиИ где нам слышится песнь вольного стрелка.

Все те проклятия, хуления и стоны,Восторги, крики, вздох, молебны, плач скорбей —Звук, эхом тысячи ущелий возрожденный,И для людских сердец божественный елей.

То клик, повторенный от века часовыми,Приказ властительных и громких голосов,Маяк, пылающий над башнями ночными,Призыв охотников, забредших в глубь лесов.

Воистину, Господь, вернейшего залогаДостоинства души Тебе не можем дать,Чем этот вечный стон, из нашего острогаК бессмертным берегам идущий умирать. 

Больная Муза

 О Муза бедная! Скажи мне, что с тобой?Твои глаза полны полуночных видений,И на твоих щеках проходят чередой,В тупом безмолвии, испуг и исступленье.

Ночные призраки и муж нездешний твойСтруили ль вновь из урн и жуть и упоенье?Тяжелый сон тебя коварною рукойУвлек ли в тонкие, смертельные селенья?

О, если бы всегда, здоровием дыша,Твоя была полна дум радостных душа,И кровь крещеная текла б легко и плавно,

Как звуки гордые античного пэана,В которых царствует родитель песен, Феб,И вседержавный Пан, дарующий нам хлеб! 

Продажная Муза

 О Муза жалкая, любовница дворцов,Когда Январь нашлет на нас Борей холодный,Найдешь ли, вечером тоскуя безысходно,Для посиневших ног немного угольков;

Иль плечи оживишь под лаской мимолетнойПолуночных лучей, проникнувших под кров?Сберешь ли золото лазурных вечеров,Когда карман твой пуст и день грозит голодный?

Ты век должна, чтоб хлеб насущный получить,При чуждых алтарях кадилами кадить,Молебны петь богам, непризнанным тобою,

Или на площадях, показывая грудьИ запретив слезам сквозь дикий смех блеснуть,Кривляться и плясать пред грубою толпою. 

Дурной монах

 В былых монастырях со стен глядела живоСвятая Истина, в их росписи цветной,И вид тот согревал мечтой благочестивойСердца и облегчал им подвиг их земной.

В те дни, когда цвела еще Христова нива,Иной святой монах, для нас уже чужой,Так возвеличил Смерть рукою нестроптивой,Избравши кладбище своею мастерской.

Душа моя, ты склеп, и я в тебе от векаВ тупом бездействии живу, как инок некий.Ничто не красит стен обители моей.

Сумею ль превратить – монах, забывший Бога —Живое зрелище судьбы моей убогойВ работу рук моих и свет моих очей? 

Враг

 Вся молодость была жестокою грозою,Лишь изредка живым пронизанной лучом.Так много сгублено и громом и водою,Что нет почти плодов златых в саду моем.

На мыслях уж лежат туманы листопада,И мне не обойтись без граблей и лопат,Чтоб вновь создать дождем разрушенные гряды,Где вырыла вода могил глубоких ряд.

Найдут ли поздние цветы моих мечтанийВновь пищу, нужную для их произрастанья,В саду том, где давно ничто уж не цветет?

О горе горькое! Жизнь нашу время гложет,И враг неведомый, что сердце нам грызет,Пьет кровь и нашею утратой силы множит. 

Неудача

 Нет, ноша слишком уж тяжка!Поднять ее Сизиф лишь может.Хоть сердце в труд художник вложит —Искусство долго, Жизнь кратка.

Могил надменных избегая,Уходит сердце в час скорбейНа кладбище погибших дней,Марш похоронный отбивая.

– Алмазов много спит во мгле,На дне пучины иль в земле,От лотов и лопат далеко.

И не один цветок цвететИ мед, как тайна сладкий, льетСреди безлюдности глубокой! 

Прежняя жизнь

 В тени я портиков высоких жил годами.Был отблеск солнц морских на камнях их зажжен,И стройные ряды торжественных колонн,Как грот базальтовый, чернели вечерами.

Валы, качавшие на лоне небосклон,Неслись, и голос их, всесильными громамиЗвуча, был сказочно с закатными цветами,Горевшими в глазах моих, соединен.

Так прожил долго там я в неге безмятежнойСреди лазури, волн и тканей дорогих,И благовонных тел невольников нагих,

Что освежали лоб мне пальмами прилежноИ только к одному стремились – угадать,Зачем мне суждено так горько изнывать. 

Цыгане в пути

 Пророческий народ с горящими зрачкамиВчера пустился в путь, и матери детейНесут или к сосцам искусанных грудейДают им припадать голодными губами.

Мужчины вслед идут за крытыми возами,Где семьи спрятаны от зноя и лучей,На небо устремив тяжелый взор очей,Уже покинутых неверными мечтами.

Таясь среди песка, глядит на них сверчок,И песня звонкая слышна им вдоль дорог;Цибела ради них свои сгущает сени,

И в расцветающей пустыне бьет родникДля этих странников, чей жгучий взор проникВ знакомую страну глухих грядущих теней. 

Человек и море

 Свободный человек, любить во все векаТы будешь зеркало свое – родное море.Ты душу узнаешь в его глухом просторе,И бездна дум твоих не менее горька.

Ты погружаешься в свое изображенье,И руки и глаза насытив, и твой дух,Средь гула гроз своих, порою клонит слух,Внимая бешеной, неукротимой пене.

Вы оба с ним равно угрюмы и темны;Никто, о человек, твоей не мерил бездны,О море, никому до дна ты не известно,И не раскроете вы тайной глубины.

И все же, вот уж ряд веков неисчислимый,Как вы сражаетесь, раскаянье забывИ жалость, вняв резни и гибели призыв,О братья и враги в борьбе непримиримой! 

Дон Жуан в аду

 Когда был Дон Жуан к глухим подземным водамОтозван и свою Харону лепту дал,Бродяга сумрачный, сверкая взором гордым,Рукою мстительной и сильной весла взял.

С грудями вялыми, раскрывши одеянья,Сбежались женщины к нему со всех сторон,Подобно стаду жертв, ведомых на закланье,И слышен был во тьме протяжный, горький стон.

Слуга его твердил со смехом господинуПро долг. Его отец нетвердою рукойНа сына дерзкого, презревшего седины,Указывал теням, бродившим за рекой.

Дрожа под трауром, печальная Эльвира,Простившая обман и слезы тайных мук,Казалось, все ждала от прежнего кумираУлыбки сладостной, как первой клятвы звук.

Застывши на корме, закованный весь в латы,Муж каменный делил рулем угрюмый вал,Но чуждый всем герой, на меч склонясь, куда-тоГлядел и никого кругом не узнавал. 

Наказание гордости

 В те дивные года, когда, дыша любовью,Ум смертный изучал одно лишь Богословье,Один среди святых, прославленных мужей– Сердца расшевелив огнем своих речей,Согрев восторгами их черные глубины,К престолу Вышнего и славе ГолубинойСумевши, для себя нежданно, обрестиОдним лишь Ангелам доступные пути —Смущен, как человек, поднявшийся на скалы,Воскликнул, в приступе гордыни небывалой:«Ничтожный Иисус! Высоко ты взлетел!Но если б развенчать тебя я захотел,С твоею славою сравнилось бы паденье,И стал бы ты пустой и смехотворной тенью!»

Он в тот же самый миг был разума лишен.Свет солнца яркого того был омрачен.Первоначальный мрак в уме том воцарился,Который храмом был и роскошью светился,И где под сводами сверкало все огнем.Молчание и ночь одни остались в нем,Как в склепе, навсегда свои замкнувшем двери.

С тех пор был превращен в бездомного он зверя.И летом и зимой, не видя ничего,Полями он бродил, немое существо,Неряшливый старик, чужой всему на свете,И бегали за ним и насмехались дети. 

Красота

 О смертные, как сон я каменный прекрасна.Изранен тот, кто раз прильнул к моей груди,Но ей дано зажечь в поэте жар любви,Как вещество миров, бессмертной и безгласной.

Как сфинкс непонятый, царю я в вышине;Спит сердце снежное под грудью лебединой;Застыв, я линии не сдвину ни единой;Не плачу никогда, и смеха нет во мне.

Поэты пред моим торжественным молчаньем,Напоминающим лик мраморных богов,Все ночи посвятят суровым послушаньям;

Ведь мне, чтоб ослепить безропотных рабов,Два зеркала даны, в которых все чудесно —Широкие глаза, с их ясностью небесной. 

Идеал

 Нет, никогда толпа прелестниц пошловатых,Испорченных плодов ничтожных наших дней,В уборе их одежд и поз замысловатых,Не сможет утолить мечты души моей.

О Гаварни, поэт улыбок томно-бледных,Не для меня ты дев больничных рисовал;Я не могу найти средь роз твоих бесцветныхЦветка, похожего на красный идеал.

Но сердцу дороги, глубокому, как бездна,Вы, Лэди Макбет, дух преступный и железный,Эсхилова мечта, расцветшая средь льдов,

Иль ты, немая Ночь, ты, дочь Микель-Анджело,Раскрывшая, во сне склонясь на мрамор белый,Красы, достойные страстей полубогов. 

Гигантша

 В те времена, когда могучая ПриродаТворила каждый день чудовищных детей,С гигантшей юною я жить хотел бы годы,Как при царевне кот, ласкающийся к ней;

Дивиться, как цветет с душою вместе тело,Растущее легко средь бешеных затей;Угадывать грозу, что в сердце закипела,По влажной пелене в зрачках ее очей;

На воле исходить ее младое лоно,Вползать на верх колен по их крутому склону,А летом, иногда, когда, от злых лучей

Устав, она в полях раскинется широко,Спать беззаботным сном в тени ее грудей,Как мирное село в тени горы высокой. 

Запястья

 Одежды сбросила она, но для меняОставила свои гремящие запястья;И дал ей тот убор, сверкая и звеня,Победный вид рабынь в дни юного их счастья.

Когда он издает звук резвый и живой,Тот мир сияющий из камня и металлаДарует мне восторг, и жгучею мечтойСмесь звуков и лучей всегда меня смущала.

Покорствуя страстям, лежала тут онаИ с высоты своей мне улыбалась нежно;Любовь моя текла к подруге, как волнаВлюбленная бежит на грудь скалы прибрежной.

Очей не отводя, как укрощенный тигр,Задумчиво нема, она меняла позы,И смесь невинности и похотливых игрДавала новый блеск ее метаморфозам.

Рука ее, нога, бедро и стан младой,Как мрамор гладкие и негой несравнимойПолны, влекли мой взор спокойный чередой;И груди, гроздия лозы моей родимой,

Тянулись все ко мне, нежней, чем духи Зла,Чтоб душу возмутить и мир ее глубокий,Но недоступна им хрустальная скалаБыла, где я сидел, мечтатель одинокий.

Казалось, совместил для новой цели РокСтан стройный юноши и бедра амазонки,Так круг прекрасных чресл был пышен и широкИ так был золотист цвет смуглый тальи тонкой.

– Усталой лампы свет медлительно погас;Лишь пламя очага неверное горело,Дыша порывами, и кровью каждый разВздох яркий заливал янтарь родного тела. 

МаскаАллегорическая статуя во вкусе Возрождения

 Какое дивное пред нами изваянье!В изгибах тела мощь и нега разлитыОбильно и цветут в божественном слияньи.Все дышит чарами чудесной красотыВ той женщине. Она достойна скрасить ложаРоскошные дворцов, деля на долги дниДосуг духовного владыки или дожа.

На эту властную улыбку ты взгляни,Самодовольную и полную истомы;На этот страстный взор, дар благостных Харит;На нежное лицо, где сердцу все знакомоИ каждая черта победно говорит:«Меня призвала Страсть; Любовь венок сплела мне!»Тот мрамор, царственным величьем одарен,Безгрешностью своей в нас разжигает пламя.Давайте обойдем его со всех сторон.

Безбожного творца безумное хуленье!Глядит лицом двойным, по прихоти резца,Богиня дивная, сулившая забвенье!

Но нет! То маска лишь, смутившая сердца,Тот лик, трепещущий в блаженном упоеньи,Как будто бы от ласк, не знающих конца.А настоящий лик, скосившись от мучений,Немеет позади неверного лица.

– Унылая Краса! Твои святые слезыДержавною рекой стекают в грудь мою!Я ложью опьянен твоей и жадной грезойВолну твоих очей страдальческих я пью!

– Но плакать ей зачем? К ней Рок ведь благосклонен,И всех бы красотой пленить она могла.Какой таинственный недуг ей гложет лоно?О том она скорбит, безумный, что жилаИ что живет еще. Но то всего больнееИ дрожью всю ее томит по временам,Что завтра надо вновь ей жить, уснуть не смея,И послезавтра жить, и вечно – как и нам! 

fictionbook.ru

Цветы зла - Бодлер Шарль, стр. 1

Аннотация: Сборник стихотворений классика французской литературы Шарля Бодлера, яркого представителя Франции 20—70-х годов XIX века. Бодлером и сейчас одни будут увлечены, другие возмущены. Это значит, что его произведения до сих пор актуальны.

---------------------------------------------

Шарль Бодлер

Цветы Зла

Непогрешимому Поэту

всесильному чародею

французской литературы

моему дорогому и уважаемому

учителю и другу

Теофилю Готье

как выражение полного преклонения

посвящаю

ЭТИ БОЛЕЗНЕННЫЕ ЦВЕТЫ

Ш. Б.

Предисловие

Безумье, скаредность, и алчность, и разврат

И душу нам гнетут, и тело разъедают;

Нас угрызения, как пытка, услаждают,

Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье – притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

И Демон Трисмегист, баюкая мечту,

На мягком ложе зла наш разум усыпляет;

Он волю, золото души, испепеляет,

И, как столбы паров, бросает в пустоту;

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет

В вертепе нищенском иной гуляка праздный,

Мы новых сладостей и новой тайны грязной

Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный.

Как бесконечный клуб змеящихся червей;

Вдохнет ли воздух грудь – уж Смерть клокочет в ней

Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд

Еще не вывели багрового узора;

Как по канве, по дням бессилья и позора,

Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье.

Оно поглотит мир одним своим зевком!

То – Скука! – облаком своей houka [1] одета

Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.

Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник

Ты знал чудовище утонченное это?! [2]

СПЛИН И ИДЕАЛ

I. Благословение

Когда веленьем сил, создавших все земное,

Поэт явился в мир, унылый мир тоски,

Испуганная мать, кляня дитя родное,

На Бога в ярости воздела кулаки.

«Такое чудище кормить! О, правый Боже,

Я лучше сотню змей родить бы предпочла,

Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,

Где искупленье скверн во тьме я зачала!

За то, что в матери уроду, василиску,

На горе мужу Ты избрал меня одну,

Но, как ненужную любовную записку,

К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

Я Твой неправый гнев обрушу на орудье

Твоей недоброты, я буду тем горда,

Что это деревце зачахнет на безлюдье

И зачумленного не принесет плода».

Так, не поняв судеб и ненависти пену

Глотая в бешенстве и свой кляня позор,

Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,

Преступным матерям назначенный костер.

Но ангелы хранят отверженных недаром,

Бездомному везде под солнцем стол и кров,

И для него вода становится нектаром,

И корка прелая – амброзией богов.

Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,

Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол" т

И Дух, в пучине бед паломника хранящий,

Услышав песнь его, невольно слезы льет.

Но от его любви шарахается каждый,

Но раздражает всех его спокойный взгляд,

Всем любо слышать стон его сердечной жажды

Испытывать на нем еще безвестный яд.

Захочет он испить из чистого колодца,

Ему плюют в бадью.

tululu.org

Читать книгу Цветы Зла (сборник) Шарля Бодлера : онлайн чтение

 Когда является, по воле Провиденья,Поэт в обителях тумана и тоски,То мать несчастная его полна хуленийИ Господа клянет, сжимая кулаки:

– «О, лучше б родила я змей клубок шипящий,Чем столь позорное кормить мне существо,И проклята будь ночь с усладой преходящей,Когда на горе мне я зачала его.

Коль средь всех прочих жен, Тобою пощаженных,Супругу в тягость быть Ты предназначил мне,И если не могу, как тайне строк влюбленных,Уроду жалкому могилу дать в огне,

Я на орудие Твоих расправ и гневаТвою всю ненависть сторицей изольюИ так ствол искривлю отравленного древа,Что уж не распустить листву ему свою!»

Так злобных слов своих она глотает пену,Не ведая Творцом назначенных путейИ для себя сложив на дне глухой ГеенныКостры, сужденные проступкам матерей.

Но под опекою незримой СерафимаВпивает сирота луч солнца огневой,И в пище и питье, оставленных другими,Находит манну он и нектар золотой.

Играет с ветром он, беседует с грозоюИ радостно идет по крестному пути;И слыша, как поет он птицею лесною,Не может слез своих Хранитель скрыть в груди.

Все те, кого любить он хочет, боязливоГлядят иль, осмелев от звука первых слов,Хотят исторгнуть стон из жертвы незлобивойИ пробуют на нем укус своих зубов.

Они, чтоб отравить вино его и пищу,Готовят тайно смесь из пепла и плевков,И с мнимым ужасом бегут его жилища,Жалея, что пошли вослед его шагов.

Жена его кричит на шумных стогнах мира:– «Коль он за красоту меня боготворитьСпособен, буду я как древние кумиры,И должен он меня теперь озолотить!

Упьюсь его мольбой и миррою смиренной,Заставлю предо мной колена преклонить,Чтоб знать, дано ли мне в душе, навеки пленной,Святой престол богов со смехом осквернить.

Когда ж мне надоест безбожно с ним возиться,Я руку положу свою к нему на грудь,И ногти, схожие с когтями хищной птицы,Смертельный проложить сумеют к сердцу путь.

Как малого птенца, что бьется средь мучений,Я сердце красное из жертвы извлекуИ, псу любимому давая на съеденье,На землю я его с презрением швырну!»

Но руки к небесам, где пышный трон сверкает,Задумчивый Поэт молитвенно воздел,И молнии ума от глаз его скрываютИ буйную толпу, и собственный удел:

– «Благословен наш Бог, дающий чадам сирымБоль в исцеление душевных гнойных ранИ тем живительным и чистым эликсиромГотовящий святых к блаженству райских стран.

Я знаю, мой Господь, что примешь Ты поэтаВ ряды победные Твоих святых дружин,И место на пиру бессмертия и светаСреди Архангелов займет лишь он один.

Я ведаю, что боль единственная слава,Чей вечный блеск землей и адом пощажен;И нужно, чтоб создать венцов незримых сплавы,Богатства всех миров и дани всех времен.

Все драгоценности исчезнувшей Пальмиры,Металлы редкие, жемчужины морей,Сравниться б не могли с моей святой порфиройИ с ослепительной короною моей.

Ведь сотворишь ее из чистого сияньяЧертогов, где лазурь извечная светла,Нашедшего в глазах земных Твоих созданийЛишь омраченные, слепые зеркала!» 

iknigi.net