Книга Фабиола. Содержание - Бор Алекс Фабиола. Книга фабиола


Читать книгу Фабиола

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Повесть «Фабиола» переносит нас в ту эпоху, когда император Диоклетиан задумал раз и навсегда покончить с христианством. Он начал жестокие преследования на Востоке, а вскоре гонения перекинулись в Рим, подвластный его соправителю Максимиану.

Происходило это всего за несколько лет до победы Церкви, которая бросила вызов могущественной империи. Книга противопоставляет два мира — языческий Рим и общину верующих во Христа.

Главная героиня повести — молодая знатная Римлянка, перед которой постепенно, через долгие мучительные искания открывается истина Евангелия.

Автор книги Николас Патрик Уайзмен (1802-1865), архиепископ Вестминстерский и кардинал, был выдающимся вождем церковного обновления среди английских католиков. Свою общественную деятельность Уайзмен сочетал с разнообразными научными трудами. Он изучал восточные языки, выпустил сирийский перевод Ветхого Завета, читал лекции об отношении между наукой и верой. Немало сделал архиепископ и в области церковной истории. Принесла ему широкую известность во всем мире вышедшая в 1854 году повесть Фабиола. В ней отразились обширные познания его по истории Рима, где он жил и учился в молодые годы.

При работе над книгой он использовал древние предания о мучениках и сведения, почерпнутые им из археологии катакомб.

«Фабиола» была переведена на многие языки, в том числе и на русский.

Как это нередко бывает, постепенно она стала рассматриваться как произведение для юношества.

В конце XIX века русская писательница Евгения Тур выпустила ее свободный пересказ. Под названием «Катакомбы» он выдержал более двадцати изданий. Последнее увидело свет в 1917 году.

Несмотря на печать романтизма, Фабиола и сейчас остается увлекательной и светлой книгой, которая заставляет задуматься.

Поскольку ее перевод стал уже библиографической редкостью, мы предлагаем его новое издание. В основу положен перевод Е. Тур, приведенный в соответствие с современным литературным языком. В качестве иллюстраций в нашем издании даны гравюры середины XIX века.

I

Наша повесть начинается сентябрьским вечером 302 года от Рождества Христова. Мы приглашаем наших читателей последовать за нами по римским улицам.

Солнце уже садилось. Небо было ясно; в воздухе веяло прохладой, и народ шел в сады Цезаря и Саллюстия насладиться вечернею прогулкой и узнать городские новости.

Квартал, куда мы вошли с вами, назывался кварталом Марсова поля, и находился между Тибром и семью холмами древнего Рима.

Во времена республики на Марсовом поле происходили военные учения и бои гладиаторов, но теперь все это пространство было уже застроено общественными зданиями: Помпеи выстроил здесь театр, Агриппа — Пантеон и примыкающие к нему бани. Понемногу туг поднялись и частные дома, в один из которых мы с вами сейчас войдем.

Внешне этот дом был непривлекателен; своими очертаниями он производил печальное, даже мрачное впечатление. Невысокие стены — простые, без архитектурных украшений — были прорезаны небольшими редкими окнами. Вход в одной из стен этого небольшого прямоугольного здания обозначался двумя колоннами. На мозаичном полу его, на самом пороге начертано было бесхитростное слово: Salve![1]

Переступив порог, мы окажемся в атриуме, первом внутреннем дворике, окруженном колоннадой.

Посреди этого дворика, вымощенного мраморными плитами, тихо журчала струя воды, проведенная из Клавдиева водопровода с высот Тускуланума. Хрустальная струя падала в красный мраморный бассейн, из которого выбегала, клубясь и журча, и лилась в нижний, более широкий бассейн. Брызги воды орошали редкие растения в изящных вазах. Под портиком стояла дорогая мебель: кресла, украшенные слоновой костью и серебром, столы из драгоценного дерева с бронзовыми и золотыми канделябрами, вазами, треножниками и удивительной красоты бюстами — произведениями высокого, ныне нам уже недоступного искусства. Стены были украшены фресками, отделенными одна от другой нишами, в которых стояли статуи. На самой середине полукруглого потолка, образованного сводами дома, находилось большое круглое отверстие. Оно было завешено от солнца и дождя плотным полотном. Отверстие это, нечто вроде огромного окна, пропускало мало света, отчего на внутреннем дворике стояли вечные сумерки. Но зато как тут было прохладно в жаркие летние и осенние дни! Сквозь этот исскуственный полумрак довольно трудно было что-нибудь разглядеть. За арками, расположенными против тех, что вели во внутренний дворик, был другой вход во второй внутренний дворик, украшенный еще изящнее. Он был вымощен мраморными плитами и позолочен на карнизах. Мраморные колонны поддерживали внутреннюю галерею, которая тянулась вокруг этого дворика.

В галерее сидела пожилая женщина. На ее спокойном, задумчивом лице, обнаруживающем стойкость и силу духа, чуткий наблюдатель уловил бы печать былых потерь и несчастий. Волосы ее, почти совсем седые, причесаны были просто, но аккуратно; прост был и покрой ее платья, на котором не было ни украшений, ни роскошного шитья, ни золотых драгоценностей, которые так страстно любили богатые и знатные римлянки. Лишь тонкая золотая цепочка обвивала ее шею, скрывая под туникой что-то ценное для ее владелицы. Женщина вышивала на дорогой ткани, время от времени беспокойно поднимая глаза на дверь, и прислушиваясь к шагам. По мере ожидания лицо ее становилось все тревожнее, пока, наконец, не осветилось радостью: она узнала приближающиеся шаги того, кого она ждала с таким нетерпением — своего сына.

Вошедший юноша выглядел старше своих 14 лет благодаря высокому росту и красивому, одухотворенному лицу, на которое наложила отпечаток уже пробудившаяся мысль. В этом лице видны были зачатки твердой воли и сильного характера. Он был одет в обычную для римлян одежду — короткую, спускающуюся до колен тунику. Круглый золотой шарик- знак несовершеннолетия — висел у него на шее. За мальчиком шел старый слуга и нес свитки пергамента. Очевидно, юноша возвращался из школы.

Поздоровавшись с матерью, он сел рядом с ней.

— Что тебя задержало, сынок? — спросила она. — Надеюсь, с тобой ничего не случилось?

— Ничего, мама, уверяю тебя; по крайней мере, ничего особенно неприятного. Я расскажу тебе все подробно: ты же знаешь, я ничего от тебя не скрываю.

Она улыбнулась сыну. Он продолжал: «Ну, прежде всего, сегодня я получил венок за декламацию. Учитель наш, Кассиан, задал нам тему: «Истинный философ должен всегда жертвовать своею жизнью за истину». Мои товарищи прочли свои сочинения, и скажу тебе по правде, сочинения эти показались мне страшно сухи и холодны. Но вины их в этом нет: можно ли писать о том, чего не знаешь? А слово «истина» им непонятно, для них оно лишено смысла.

Ведь жизнь их так далека от того, что было бы хоть немного похоже на истину. А с учением, которое могло бы привести их к истине, они не знакомы. Я же, помня о тебе и об отце, воодушевленный всем тем, во что я верю, написал сочинение очень быстро и начал читать его вслух. Но лишь только я прочел первые несколько строк, как учитель наш вздрогнул и, наклонившись ко мне, сказал тихо: «Берегись, дитя мое, здесь есть уши, которые услышат и не забудут».

— Как! — прервала мать сына, — неужели Кассиан христианин и узнал христианина в тех мыслях, которые ты высказывал? Я выбрала его школу потому только, что о ней говорили много хорошего, и теперь благодарю Бога, что так случилось. Мы живем в страшное время, мы окружены опасностями, мы в своем собственном отечестве должны действовать тайно, в своем собственном доме должны опасаться врагов, мы едва знаем немногих из братьев наших по вере. Если бы открылось, что Кассиан христианин, его школа просуществовала бы недолго. Но продолжай: неужели его опасения были серьезны?

— Кажется, да. Пока некоторые мои товарищи чистосердечно хвалили сочинение, в меня впились черные глаза Корвина, а губы его кривились в злобной усмешке.

— А кто он?

— Он самый старший и самый сильный из учеников нашей школы, но по правде сказать, он же и самый глупый. Конечно, он не виновен в своем тупоумии, но беда в том, что он еще и зол; он ненавидит меня, и право, я не знаю, за что. Когда мы вышли из школы и шли по берегу реки, он при всех вдруг стал поносить меня. «Так вот, Панкратий, — сказал он мне, — сегодня мы последний раз встретились с тобою в школе: мы в один день покидаем ее. Нынче ты возвысился над нами, всех нас втоптал в грязь и посмеялся надо мною; я этого не забуду и еще рассчитаюсь с тобой. Я запомнил все высокопарные слова, которыми набито твое сочинение, и непременно перескажу их отцу. Мой отец, как ты знаешь, префект, и готовит сейчас нечто такое, что коснется тебя».

Мать вздрогнула, но сын продолжал:

— Я горел желанием схватить его за горло и швырнуть на землю; сил у меня хватило бы, я знаю... Это было жестокое испытание!...

— Ну, что же дальше? Успокойся. Скажи мне, чем все кончилось?

— В эту минуту подошел Кассиан. Он хотел наказать Корвина, но я попросил учителя не делать этого.

В галерею вошла служанка; она зажгла лампы, мраморные и бронзовые канделябры. Яркий свет озарил Люцину и ее сына Панкратия.

Люцина нежно поцеловала сына; чувство материнской гордости — гордости вполне понятной, когда после нескончаемых забот и бессонных ночей мать видит своего сына почти взрослым, умным и красивым юношей, — многое было в этом поцелуе. Но было в нем еще одно чувство, владевшее Люциной, глубокое и возвышенное. Недалек уже был тот день, когда сын ее, достигнув совершеннолетия, должен будет принять опасный сан священника.

То было время страшных гонений на христиан, и священниками из них становились лишь самые мужественные и стойкие. Сан не защищал от опасностей, напротив — принимавшие его заранее обрекались на неминуемую мучительную смерть. Наряду с многочисленными обязанностями — забота о больных и бедных, обращение в христианство язычников — была у священников еще одна, пожалуй, самая главная обязанность: в минуту крайней опасности, в решающий момент, они показывали пример: проповедуя Евангелие, первыми погибали в цирках, раздираемые зверями на потеху жадной до зрелищ толпы римлян.

Люцина знала, что многие матери-христианки лишились всех своих детей; она сама понесла страшную утрату: муж ее был замучен но приказанию императора.

Панкратий, взглянув на мать, был поражен выражением ее лица. Лицо Люцины просветлело, оно отражало торжественную ясность и спокойствие. Ее глаза блестели кротким светом. Юноше словно передалось состояние Люцины; он опустился к коленям матери и обнял ее.

— Как долго я молилась, чтобы Бог позволил мне дожить до этого дня, — сказала ему мать. — Я счастлива от того, что ты послушен, добр, любишь Бога и ближнего. Ты равнодушен к богатству и не тщеславен, твоя любовь к беднякам и обездоленным делает меня еще более счастливой. Я вижу, что ты наследовал добродетели твоего отца-мученика. Нынче ты покидаешь школу. Теперь ты уже не ребенок, а мужчина, взрослый человек, ты должен вести себя так, как подобает мужчине и христианину. Я уверена, что ты вполне сознательно писал свое сочинение. Да, счастлив тот, кто погибает за свою веру, за свои убеждения, словом, за то, что считает истиной!

— Мне кажется, что я понимаю это и чувствую, что готов умереть за свою веру, — тихо сказал Панкратий.

— Ты настоящий сын своего отца. Хочешь ли во всем подражать ему?

— Конечно, мама. С раннего детства я слышал рассказы о его жизни, его добрых делах и славной смерти. Каждый год, когда христиане чтут его память и собираются в катакомбах молиться о нем, я чувствую, как рвется из груди мое сердце. Судьба его прекрасна, и я не раз мысленно обращался к нему и просил поддержать меня, чтобы у меня хватило сил и твердости духа пролить кровь за нашу веру.

— Замолчи, замолчи! — сказала мать, невольно вздрагивая. Ведь Панкратий был ее единственным сыном, и после смерти мужа она сосредоточила на нем всю свою любовь. У Люцины был стойкий характер, твердая воля и глубокая преданность своей религии, но она была мать, и сердце ее дрогнуло, когда единственный сын высказал желание умереть.

Мы уже сказали, что римские юноши, не достигшие совершеннолетия, носили на шее небольшой шарик. Люцина сняла его с шеи сына и сказала:

— Ты получил в наследство от отца благородное имя, высокое положение в свете, огромное богатство, словом, все то, что так дорого ценится в обществе, но я обладаю одною драгоценностью, которая дороже всего этого для меня, и надеюсь, для тебя: я хочу передать ее тебе.

Дрожащею рукою она сняла с себя цепочку с ладанкой, вышитой жемчугом и драгоценными камнями.

— Тут хранится кровь твоего отца. Я присутствовала при его смерти, решилась взять эту кровь из ран его и сохранила ее для тебя как святыню...

Слезы прервали слова Люцины; они текли на склоненную голову ее сына, которого она благословила. Панкратий поцеловал ладанку и надел ее на шею. В эту торжественную для него минуту ему казалось, что великий дух отца сходит на него и наполняет его душу новой силой, верой и энтузиазмом. Он чувствовал, что готов, подобно отцу, пожертвовать всем во имя своей веры.

II

В то самое время, когда Люцина беседовала с Панкратием, другой разговор велся в доме римского патриция Фабия.

Фабий был богат; дом его был убран с тою роскошью, остатки которой до сих пор удивляют путешественников в музеях Рима и Неаполя. Комнаты были огромны; мозаичные полы покрыты персидскими коврами; окна и двери украшены китайскими тканями; мебель обита золотою парчой. Во всех нишах стояли драгоценные безделушки, выточенные из слоновой кости, отлитые из серебра и золота.

Сам Фабий, хозяин дома, представлял собою классический тип тогдашнего римлянина. Полагая, что в жизни не существует ничего, кроме удовольствий, он делил время между веселыми пирами в кругу друзей, зрелищами в цирке, музыкой и чтением лучших поэтов того времени. Он не верил ни в Юпитера, ни в Минерву, очень хорошо понимая, что эти боги есть не что иное, как более или менее изящные статуи; но, следуя обычаю, ходил в их храмы по большим праздникам. Основную же часть дня он проводил в общественных банях.

В то время бани заменяли нынешние кафе, рестораны и клубы. Там можно было играть в кости, в мяч, можно было прочитать вновь вышедшие сочинения и услышать все городские новости и сплетни.

Там же были комнаты, где убивали время богатые римляне. Из бань Фабий отправлялся на площадь; там беседовал с друзьями, толковал о политике, выслушивал новости, а потом заходил в парки и смешивался с толпою тогдашней знати. Наговорившись вдоволь, он зазывал к себе гостей и возвращался домой ужинать. Ужин у богатых римлян начинался в 8 часов вечера и отличался роскошной сервировкой стола, множеством изысканных блюд, вин и редких плодов. На такие ужины тратились огромные деньги. Со всех концов света привозили в Рим редких птиц и рыб, самые изысканные плоды и сласти.

Фабий был человек добрый, но в самом узком значении этого слова. Он хорошо обращался со своими рабами, баловал свою дочь, был веселым собеседником, словом, никому не делал зла. Но ему никогда не приходило в голову, что на каждый свой ужин он тратит столько денег, что половины их хватило бы бедной семье, чтобы прожить целый год. И сейчас думают о таких вещах не часто, а тогда думали еще реже. Теперь существуют больницы, приюты; тогда подобных заведений не было. Но Фабию некогда было думать о бедняках, — он любил одного себя, свои прихоти и удовольствия. По-своему Фабий любил и свою единственную дочь, красавицу Фабиолу. Он дарил ей дорогие платья, драгоценные украшения, заботился о том, чтобы кошелек ее не был пуст и чтобы ей прислуживало столько невольниц, сколько ей хотелось.

Фабиола была необыкновенно красива, умна и образованна. Ее покои были убраны еще роскошнее, чем комнаты ее отца. Перед кушеткой, украшенной серебряными узорами, висело огромное зеркало из цельного полированного серебра, а рядом на столе из красного мрамора стояло множество флаконов с духами. На другом столе, из индийского сандала, стояли дорогие шкатулки, в которых лежали кольца, ожерелья, серьги и диадемы из золота и драгоценных камней.

Фабиоле был 21 год, она была хороша, богата, знатна, но несмотря на это, испытывала скуку. Характер ее резко отличался от характера ее отца. Она была высокомерна, вспыльчива и властна. Она требовала от всех, кто окружал ее, повиновения, покорности, а от равных себе — учтивости. Фабиола была избалованное дитя: отец восхищался ею; кормилица и нянька обожали ее и беспрекословно исполняли ее волю. Фабиола прекрасно знала музыку, восхитительно пела и танцевала, говорила и читала по-гречески и слыла за одну из самых образованных девушек Рима; она любила читать серьезные сочинения и была убеждена, что человек должен жить для одного себя, в свое удовольствие, и ни в чем себе не отказывать. О долге и милосердии Фабиола не имела понятия. Она слыхала, что есть люди, которые верят в какого-то Христа, человека бедного и казненного на кресте за какие-то преступления; глубоко их презирая, она считала христиан грубыми и неотесанными. Впрочем, они мало ее интересовали, как и теперь счастливца мало интересуют люди страдающие. В языческих богов она не верила так же, как и отец; ходила в храмы только из приличия. Многие добивались ее руки, но она не спешила с замужеством, находя, что живется ей достаточно свободно, и менять доброго отца на неизвестного мужа она не собиралась. Еще того и гляди, попадется злой или дурак, тогда натерпишься от него! Никто из числа ее многочисленных поклонников не был отмечен ее вниманием.

Фабиола полулежала на своей роскошной кушетке; она держала в левой руке серебряное зеркальце, а в правой — небольшой кинжал с рукояткой из слоновой кости, на конце которой было приделано кольцо. С помощью кольца кинжал надевался на палец. Зачем кинжал молодой девушке, спросите вы? Римский патриций считал человеком прежде всего себя, а потом плебея, если только он был римский гражданин. На людей же других нации он глядел с презрением, как на варваров, а на рабов — почти как на животных.

Теперь вы поймете, для чего Фабиоле нужен был кинжал. Считая невольницу чем-то вроде домашнего животного, она колола ее каждый раз, когда несчастная делала какое-либо неловкое движение.

У Фабиолы были три служанки-невольницы. Все они были разных национальностей и куплены за большую цену, ибо, помимо красоты, они обладали еще и различными талантами. Одна была чернокожая африканка, с красивыми и тонкими чертами лица, характерными для эфиопов и нумидийцев. Она слыла за знахарку, изучившую свойства различных растений и умевшую составить целительные лекарства и сильнодействующие яды. Ее звали Афра. Другую звали Граей (она была из Греции). Грая отличалась необыкновенным изяществом речи и была мастерица шить платья, причесывать и одевать свою госпожу. Третья — Сира, родом из Сирии, великолепно вышивала и была чрезвычайно старательна в исполнении возлагаемых на нее обязанностей. Она отличалась кротостью нрава, была молчалива, беспрекословно исполняла приказания и работала до изнеможения. Афра и Грая старались всячески угодить своей госпоже и потому бессовестно ей льстили.

— Как бы я была счастлива, милая госпожа, — сказала Афра Фабиоле, глядя на нее с подобострастием, — если бы могла быть нынче в триклинии и видеть, как ты войдешь и как залюбуются все гости на твою дивную красоту и на твой ослепительный цвет лица. Это притирание идеально; правду сказать мне пришлось изрядно потрудиться, составляя его.

— А я, так и думать не смею, — подхватила хитрая Грая, — о такой чести. Я буду счастлива, если мне удастся выглянуть из дверей и полюбоваться на твое новое платье, привезенное недавно из Азии. Надо признаться, что если ткань богата и красива, то и покрой не уступит ей. Мне пришлось работать всю ночь, чтобы платье тебе понравилось.

— А ты, Сира, чего желаешь и что ты нынче сделала, чем могла бы похвастаться?

— Мне нечего желать, благородная госпожа, я думаю, что только исполнила свои обязанности.

Этот простой, сдержанный ответ не понравился избалованной, привыкшей к лести девушке, в которой гордость патрицианки соединилась с тщеславием, обычным у красавиц.

— От тебя редко услышишь приятное слово, — сказала Фабиола с досадой.

— Что тебе слова бедной рабыни, богатой и знатной патрицианке, привыкшей слушать только льстивые речи знатнейших лиц города! Ты должна презирать наши похвалы — похвалы невольниц.

Фабиола дивилась, слушая Сиру. Что за рассуждения у рабыни? Разве она могла чувствовать, думать, судить? Как смела она высказывать свое мнение?

— Неужели я должна опять повторять тебе, — гордо сказала Фабиола, — что ты моя собственность, что я купила тебя за деньги и заплатила за тебя очень дорого для того, чтобы ты служила мне и делала то, что мне вздумается. Я имею такое же право на твой язык, как на твой труд, и если мне хочется, чтобы ты хвалила меня и льстила мне, то ты должна будешь это делать. Что мне за дело, хочешь ли ты этого или нет? Даже смешно! Невольница, рабыня вообразила себе, что она может иметь волю! Да знаешь ли ты, что самая жизнь твоя принадлежит мне?

— Это правда, — возразила Сира спокойно и с достоинством, — моя жизнь принадлежит тебе, точно так же, как мои силы, мое тело, мои труды, словом, как все то, что кончается с жизнью. За это ты заплатила, я твоя собственность; но у меня остается другое сокровище, которого не купить за все золото императоров, которого никакая цепь рабства сковать не может.

— Что же это за сокровище, скажи, пожалуйста? — спросила Фабиола не без иронии.

— Моя душа.

— Душа?

www.bookol.ru

Книга "Фабиола" автора Уайзмен Николас

 
 

Фабиола

Автор: Уайзмен Николас Жанр: Историческая проза Язык: русский Год: 1990 Город: Брюссель Переводчик: Евгения Тур Добавил: Admin 4 Июн 12 Проверил: Admin 4 Июн 12 Формат:  FB2 (394 Kb)  RTF (462 Kb)  TXT (178 Kb)  HTML (430 Kb)  EPUB (637 Kb)  MOBI (345 Kb)  JAR (216 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Повесть «Фабиола» переносит нас в ту эпоху, когда император Диоклетиан задумал раз и навсегда покончить с христианством. Он начал жестокие преследования на Востоке, а вскоре гонения перекинулись в Рим, подвластный его соправителю Максимиану.Происходило это всего за несколько лет до победы Церкви, которая бросила вызов могущественной империи. Книга про­тивопоставляет два мира — языческий Рим и общину верующих во Христа.Главная героиня повести — молодая знатная Римлянка, перед которой постепенно, через долгие мучительные искания открывается истина Евангелия.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Уайзмен Николас

Похожие книги

Комментарии к книге "Фабиола"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Читать онлайн книгу Фабиола - Николас Уайзмен бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Повесть «Фабиола» переносит нас в ту эпоху, когда император Диоклетиан задумал раз и навсегда покончить с христианством. Он начал жестокие преследования на Востоке, а вскоре гонения перекинулись в Рим, подвластный его соправителю Максимиану.

Происходило это всего за несколько лет до победы Церкви, которая бросила вызов могущественной империи. Книга противопоставляет два мира – языческий Рим и общину верующих во Христа.

Главная героиня повести – молодая знатная Римлянка, перед которой постепенно, через долгие мучительные искания открывается истина Евангелия.

Автор книги Николас Патрик Уайзмен (1802-1865), архиепископ Вестминстерский и кардинал, был выдающимся вождем церковного обновления среди английских католиков. Свою общественную деятельность Уайзмен сочетал с разнообразными научными трудами. Он изучал восточные языки, выпустил сирийский перевод Ветхого Завета, читал лекции об отношении между наукой и верой. Немало сделал архиепископ и в области церковной истории. Принесла ему широкую известность во всем мире вышедшая в 1854 году повесть Фабиола. В ней отразились обширные познания его по истории Рима, где он жил и учился в молодые годы.

При работе над книгой он использовал древние предания о мучениках и сведения, почерпнутые им из археологии катакомб.

«Фабиола» была переведена на многие языки, в том числе и на русский.

Как это нередко бывает, постепенно она стала рассматриваться как произведение для юношества.

В конце XIX века русская писательница Евгения Тур выпустила ее свободный пересказ. Под названием «Катакомбы» он выдержал более двадцати изданий. Последнее увидело свет в 1917 году.

Несмотря на печать романтизма, Фабиола и сейчас остается увлекательной и светлой книгой, которая заставляет задуматься.

Поскольку ее перевод стал уже библиографической редкостью, мы предлагаем его новое издание. В основу положен перевод Е. Тур, приведенный в соответствие с современным литературным языком. В качестве иллюстраций в нашем издании даны гравюры середины XIX века.

I

Наша повесть начинается сентябрьским вечером 302 года от Рождества Христова. Мы приглашаем наших читателей последовать за нами по римским улицам.

Солнце уже садилось. Небо было ясно; в воздухе веяло прохладой, и народ шел в сады Цезаря и Саллюстия насладиться вечернею прогулкой и узнать городские новости.

Квартал, куда мы вошли с вами, назывался кварталом Марсова поля, и находился между Тибром и семью холмами древнего Рима.

Во времена республики на Марсовом поле происходили военные учения и бои гладиаторов, но теперь все это пространство было уже застроено общественными зданиями: Помпеи выстроил здесь театр, Агриппа – Пантеон и примыкающие к нему бани. Понемногу туг поднялись и частные дома, в один из которых мы с вами сейчас войдем.

Внешне этот дом был непривлекателен; своими очертаниями он производил печальное, даже мрачное впечатление. Невысокие стены – простые, без архитектурных украшений – были прорезаны небольшими редкими окнами. Вход в одной из стен этого небольшого прямоугольного здания обозначался двумя колоннами. На мозаичном полу его, на самом пороге начертано было бесхитростное слово: Salve!1   Здравствуй.

[Закрыть]

Переступив порог, мы окажемся в атриуме, первом внутреннем дворике, окруженном колоннадой.

Посреди этого дворика, вымощенного мраморными плитами, тихо журчала струя воды, проведенная из Клавдиева водопровода с высот Тускуланума. Хрустальная струя падала в красный мраморный бассейн, из которого выбегала, клубясь и журча, и лилась в нижний, более широкий бассейн. Брызги воды орошали редкие растения в изящных вазах. Под портиком стояла дорогая мебель: кресла, украшенные слоновой костью и серебром, столы из драгоценного дерева с бронзовыми и золотыми канделябрами, вазами, треножниками и удивительной красоты бюстами – произведениями высокого, ныне нам уже недоступного искусства. Стены были украшены фресками, отделенными одна от другой нишами, в которых стояли статуи. На самой середине полукруглого потолка, образованного сводами дома, находилось большое круглое отверстие. Оно было завешено от солнца и дождя плотным полотном. Отверстие это, нечто вроде огромного окна, пропускало мало света, отчего на внутреннем дворике стояли вечные сумерки. Но зато как тут было прохладно в жаркие летние и осенние дни! Сквозь этот исскуственный полумрак довольно трудно было что-нибудь разглядеть. За арками, расположенными против тех, что вели во внутренний дворик, был другой вход во второй внутренний дворик, украшенный еще изящнее. Он был вымощен мраморными плитами и позолочен на карнизах. Мраморные колонны поддерживали внутреннюю галерею, которая тянулась вокруг этого дворика.

В галерее сидела пожилая женщина. На ее спокойном, задумчивом лице, обнаруживающем стойкость и силу духа, чуткий наблюдатель уловил бы печать былых потерь и несчастий. Волосы ее, почти совсем седые, причесаны были просто, но аккуратно; прост был и покрой ее платья, на котором не было ни украшений, ни роскошного шитья, ни золотых драгоценностей, которые так страстно любили богатые и знатные римлянки. Лишь тонкая золотая цепочка обвивала ее шею, скрывая под туникой что-то ценное для ее владелицы. Женщина вышивала на дорогой ткани, время от времени беспокойно поднимая глаза на дверь, и прислушиваясь к шагам. По мере ожидания лицо ее становилось все тревожнее, пока, наконец, не осветилось радостью: она узнала приближающиеся шаги того, кого она ждала с таким нетерпением – своего сына.

Вошедший юноша выглядел старше своих 14 лет благодаря высокому росту и красивому, одухотворенному лицу, на которое наложила отпечаток уже пробудившаяся мысль. В этом лице видны были зачатки твердой воли и сильного характера. Он был одет в обычную для римлян одежду – короткую, спускающуюся до колен тунику. Круглый золотой шарик– знак несовершеннолетия – висел у него на шее. За мальчиком шел старый слуга и нес свитки пергамента. Очевидно, юноша возвращался из школы.

Поздоровавшись с матерью, он сел рядом с ней.

– Что тебя задержало, сынок? – спросила она. – Надеюсь, с тобой ничего не случилось?

– Ничего, мама, уверяю тебя; по крайней мере, ничего особенно неприятного. Я расскажу тебе все подробно: ты же знаешь, я ничего от тебя не скрываю.

Она улыбнулась сыну. Он продолжал: «Ну, прежде всего, сегодня я получил венок за декламацию. Учитель наш, Кассиан, задал нам тему: «Истинный философ должен всегда жертвовать своею жизнью за истину». Мои товарищи прочли свои сочинения, и скажу тебе по правде, сочинения эти показались мне страшно сухи и холодны. Но вины их в этом нет: можно ли писать о том, чего не знаешь? А слово «истина» им непонятно, для них оно лишено смысла.

Ведь жизнь их так далека от того, что было бы хоть немного похоже на истину. А с учением, которое могло бы привести их к истине, они не знакомы. Я же, помня о тебе и об отце, воодушевленный всем тем, во что я верю, написал сочинение очень быстро и начал читать его вслух. Но лишь только я прочел первые несколько строк, как учитель наш вздрогнул и, наклонившись ко мне, сказал тихо: «Берегись, дитя мое, здесь есть уши, которые услышат и не забудут».

– Как! – прервала мать сына, – неужели Кассиан христианин и узнал христианина в тех мыслях, которые ты высказывал? Я выбрала его школу потому только, что о ней говорили много хорошего, и теперь благодарю Бога, что так случилось. Мы живем в страшное время, мы окружены опасностями, мы в своем собственном отечестве должны действовать тайно, в своем собственном доме должны опасаться врагов, мы едва знаем немногих из братьев наших по вере. Если бы открылось, что Кассиан христианин, его школа просуществовала бы недолго. Но продолжай: неужели его опасения были серьезны?

– Кажется, да. Пока некоторые мои товарищи чистосердечно хвалили сочинение, в меня впились черные глаза Корвина, а губы его кривились в злобной усмешке.

– А кто он?

– Он самый старший и самый сильный из учеников нашей школы, но по правде сказать, он же и самый глупый. Конечно, он не виновен в своем тупоумии, но беда в том, что он еще и зол; он ненавидит меня, и право, я не знаю, за что. Когда мы вышли из школы и шли по берегу реки, он при всех вдруг стал поносить меня. «Так вот, Панкратий, – сказал он мне, – сегодня мы последний раз встретились с тобою в школе: мы в один день покидаем ее. Нынче ты возвысился над нами, всех нас втоптал в грязь и посмеялся надо мною; я этого не забуду и еще рассчитаюсь с тобой. Я запомнил все высокопарные слова, которыми набито твое сочинение, и непременно перескажу их отцу. Мой отец, как ты знаешь, префект, и готовит сейчас нечто такое, что коснется тебя».

Мать вздрогнула, но сын продолжал:

– Я горел желанием схватить его за горло и швырнуть на землю; сил у меня хватило бы, я знаю... Это было жестокое испытание!...

– Ну, что же дальше? Успокойся. Скажи мне, чем все кончилось?

– В эту минуту подошел Кассиан. Он хотел наказать Корвина, но я попросил учителя не делать этого.

В галерею вошла служанка; она зажгла лампы, мраморные и бронзовые канделябры. Яркий свет озарил Люцину и ее сына Панкратия.

Люцина нежно поцеловала сына; чувство материнской гордости – гордости вполне понятной, когда после нескончаемых забот и бессонных ночей мать видит своего сына почти взрослым, умным и красивым юношей, – многое было в этом поцелуе. Но было в нем еще одно чувство, владевшее Люциной, глубокое и возвышенное. Недалек уже был тот день, когда сын ее, достигнув совершеннолетия, должен будет принять опасный сан священника.

То было время страшных гонений на христиан, и священниками из них становились лишь самые мужественные и стойкие. Сан не защищал от опасностей, напротив – принимавшие его заранее обрекались на неминуемую мучительную смерть. Наряду с многочисленными обязанностями – забота о больных и бедных, обращение в христианство язычников – была у священников еще одна, пожалуй, самая главная обязанность: в минуту крайней опасности, в решающий момент, они показывали пример: проповедуя Евангелие, первыми погибали в цирках, раздираемые зверями на потеху жадной до зрелищ толпы римлян.

Люцина знала, что многие матери-христианки лишились всех своих детей; она сама понесла страшную утрату: муж ее был замучен но приказанию императора.

Панкратий, взглянув на мать, был поражен выражением ее лица. Лицо Люцины просветлело, оно отражало торжественную ясность и спокойствие. Ее глаза блестели кротким светом. Юноше словно передалось состояние Люцины; он опустился к коленям матери и обнял ее.

– Как долго я молилась, чтобы Бог позволил мне дожить до этого дня, – сказала ему мать. – Я счастлива от того, что ты послушен, добр, любишь Бога и ближнего. Ты равнодушен к богатству и не тщеславен, твоя любовь к беднякам и обездоленным делает меня еще более счастливой. Я вижу, что ты наследовал добродетели твоего отца-мученика. Нынче ты покидаешь школу. Теперь ты уже не ребенок, а мужчина, взрослый человек, ты должен вести себя так, как подобает мужчине и христианину. Я уверена, что ты вполне сознательно писал свое сочинение. Да, счастлив тот, кто погибает за свою веру, за свои убеждения, словом, за то, что считает истиной!

– Мне кажется, что я понимаю это и чувствую, что готов умереть за свою веру, – тихо сказал Панкратий.

– Ты настоящий сын своего отца. Хочешь ли во всем подражать ему?

– Конечно, мама. С раннего детства я слышал рассказы о его жизни, его добрых делах и славной смерти. Каждый год, когда христиане чтут его память и собираются в катакомбах молиться о нем, я чувствую, как рвется из груди мое сердце. Судьба его прекрасна, и я не раз мысленно обращался к нему и просил поддержать меня, чтобы у меня хватило сил и твердости духа пролить кровь за нашу веру.

– Замолчи, замолчи! – сказала мать, невольно вздрагивая. Ведь Панкратий был ее единственным сыном, и после смерти мужа она сосредоточила на нем всю свою любовь. У Люцины был стойкий характер, твердая воля и глубокая преданность своей религии, но она была мать, и сердце ее дрогнуло, когда единственный сын высказал желание умереть.

Мы уже сказали, что римские юноши, не достигшие совершеннолетия, носили на шее небольшой шарик. Люцина сняла его с шеи сына и сказала:

– Ты получил в наследство от отца благородное имя, высокое положение в свете, огромное богатство, словом, все то, что так дорого ценится в обществе, но я обладаю одною драгоценностью, которая дороже всего этого для меня, и надеюсь, для тебя: я хочу передать ее тебе.

Дрожащею рукою она сняла с себя цепочку с ладанкой, вышитой жемчугом и драгоценными камнями.

– Тут хранится кровь твоего отца. Я присутствовала при его смерти, решилась взять эту кровь из ран его и сохранила ее для тебя как святыню...

Слезы прервали слова Люцины; они текли на склоненную голову ее сына, которого она благословила. Панкратий поцеловал ладанку и надел ее на шею. В эту торжественную для него минуту ему казалось, что великий дух отца сходит на него и наполняет его душу новой силой, верой и энтузиазмом. Он чувствовал, что готов, подобно отцу, пожертвовать всем во имя своей веры.

II

В то самое время, когда Люцина беседовала с Панкратием, другой разговор велся в доме римского патриция Фабия.

Фабий был богат; дом его был убран с тою роскошью, остатки которой до сих пор удивляют путешественников в музеях Рима и Неаполя. Комнаты были огромны; мозаичные полы покрыты персидскими коврами; окна и двери украшены китайскими тканями; мебель обита золотою парчой. Во всех нишах стояли драгоценные безделушки, выточенные из слоновой кости, отлитые из серебра и золота.

Сам Фабий, хозяин дома, представлял собою классический тип тогдашнего римлянина. Полагая, что в жизни не существует ничего, кроме удовольствий, он делил время между веселыми пирами в кругу друзей, зрелищами в цирке, музыкой и чтением лучших поэтов того времени. Он не верил ни в Юпитера, ни в Минерву, очень хорошо понимая, что эти боги есть не что иное, как более или менее изящные статуи; но, следуя обычаю, ходил в их храмы по большим праздникам. Основную же часть дня он проводил в общественных банях.

В то время бани заменяли нынешние кафе, рестораны и клубы. Там можно было играть в кости, в мяч, можно было прочитать вновь вышедшие сочинения и услышать все городские новости и сплетни.

Там же были комнаты, где убивали время богатые римляне. Из бань Фабий отправлялся на площадь; там беседовал с друзьями, толковал о политике, выслушивал новости, а потом заходил в парки и смешивался с толпою тогдашней знати. Наговорившись вдоволь, он зазывал к себе гостей и возвращался домой ужинать. Ужин у богатых римлян начинался в 8 часов вечера и отличался роскошной сервировкой стола, множеством изысканных блюд, вин и редких плодов. На такие ужины тратились огромные деньги. Со всех концов света привозили в Рим редких птиц и рыб, самые изысканные плоды и сласти.

Фабий был человек добрый, но в самом узком значении этого слова. Он хорошо обращался со своими рабами, баловал свою дочь, был веселым собеседником, словом, никому не делал зла. Но ему никогда не приходило в голову, что на каждый свой ужин он тратит столько денег, что половины их хватило бы бедной семье, чтобы прожить целый год. И сейчас думают о таких вещах не часто, а тогда думали еще реже. Теперь существуют больницы, приюты; тогда подобных заведений не было. Но Фабию некогда было думать о бедняках, – он любил одного себя, свои прихоти и удовольствия. По-своему Фабий любил и свою единственную дочь, красавицу Фабиолу. Он дарил ей дорогие платья, драгоценные украшения, заботился о том, чтобы кошелек ее не был пуст и чтобы ей прислуживало столько невольниц, сколько ей хотелось.

Фабиола была необыкновенно красива, умна и образованна. Ее покои были убраны еще роскошнее, чем комнаты ее отца. Перед кушеткой, украшенной серебряными узорами, висело огромное зеркало из цельного полированного серебра, а рядом на столе из красного мрамора стояло множество флаконов с духами. На другом столе, из индийского сандала, стояли дорогие шкатулки, в которых лежали кольца, ожерелья, серьги и диадемы из золота и драгоценных камней.

Фабиоле был 21 год, она была хороша, богата, знатна, но несмотря на это, испытывала скуку. Характер ее резко отличался от характера ее отца. Она была высокомерна, вспыльчива и властна. Она требовала от всех, кто окружал ее, повиновения, покорности, а от равных себе – учтивости. Фабиола была избалованное дитя: отец восхищался ею; кормилица и нянька обожали ее и беспрекословно исполняли ее волю. Фабиола прекрасно знала музыку, восхитительно пела и танцевала, говорила и читала по-гречески и слыла за одну из самых образованных девушек Рима; она любила читать серьезные сочинения и была убеждена, что человек должен жить для одного себя, в свое удовольствие, и ни в чем себе не отказывать. О долге и милосердии Фабиола не имела понятия. Она слыхала, что есть люди, которые верят в какого-то Христа, человека бедного и казненного на кресте за какие-то преступления; глубоко их презирая, она считала христиан грубыми и неотесанными. Впрочем, они мало ее интересовали, как и теперь счастливца мало интересуют люди страдающие. В языческих богов она не верила так же, как и отец; ходила в храмы только из приличия. Многие добивались ее руки, но она не спешила с замужеством, находя, что живется ей достаточно свободно, и менять доброго отца на неизвестного мужа она не собиралась. Еще того и гляди, попадется злой или дурак, тогда натерпишься от него! Никто из числа ее многочисленных поклонников не был отмечен ее вниманием.

Фабиола полулежала на своей роскошной кушетке; она держала в левой руке серебряное зеркальце, а в правой – небольшой кинжал с рукояткой из слоновой кости, на конце которой было приделано кольцо. С помощью кольца кинжал надевался на палец. Зачем кинжал молодой девушке, спросите вы? Римский патриций считал человеком прежде всего себя, а потом плебея, если только он был римский гражданин. На людей же других нации он глядел с презрением, как на варваров, а на рабов – почти как на животных.

Теперь вы поймете, для чего Фабиоле нужен был кинжал. Считая невольницу чем-то вроде домашнего животного, она колола ее каждый раз, когда несчастная делала какое-либо неловкое движение.

У Фабиолы были три служанки-невольницы. Все они были разных национальностей и куплены за большую цену, ибо, помимо красоты, они обладали еще и различными талантами. Одна была чернокожая африканка, с красивыми и тонкими чертами лица, характерными для эфиопов и нумидийцев. Она слыла за знахарку, изучившую свойства различных растений и умевшую составить целительные лекарства и сильнодействующие яды. Ее звали Афра. Другую звали Граей (она была из Греции). Грая отличалась необыкновенным изяществом речи и была мастерица шить платья, причесывать и одевать свою госпожу. Третья – Сира, родом из Сирии, великолепно вышивала и была чрезвычайно старательна в исполнении возлагаемых на нее обязанностей. Она отличалась кротостью нрава, была молчалива, беспрекословно исполняла приказания и работала до изнеможения. Афра и Грая старались всячески угодить своей госпоже и потому бессовестно ей льстили.

– Как бы я была счастлива, милая госпожа, – сказала Афра Фабиоле, глядя на нее с подобострастием, – если бы могла быть нынче в триклинии и видеть, как ты войдешь и как залюбуются все гости на твою дивную красоту и на твой ослепительный цвет лица. Это притирание идеально; правду сказать мне пришлось изрядно потрудиться, составляя его.

– А я, так и думать не смею, – подхватила хитрая Грая, – о такой чести. Я буду счастлива, если мне удастся выглянуть из дверей и полюбоваться на твое новое платье, привезенное недавно из Азии. Надо признаться, что если ткань богата и красива, то и покрой не уступит ей. Мне пришлось работать всю ночь, чтобы платье тебе понравилось.

– А ты, Сира, чего желаешь и что ты нынче сделала, чем могла бы похвастаться?

– Мне нечего желать, благородная госпожа, я думаю, что только исполнила свои обязанности.

Этот простой, сдержанный ответ не понравился избалованной, привыкшей к лести девушке, в которой гордость патрицианки соединилась с тщеславием, обычным у красавиц.

– От тебя редко услышишь приятное слово, – сказала Фабиола с досадой.

– Что тебе слова бедной рабыни, богатой и знатной патрицианке, привыкшей слушать только льстивые речи знатнейших лиц города! Ты должна презирать наши похвалы – похвалы невольниц.

Фабиола дивилась, слушая Сиру. Что за рассуждения у рабыни? Разве она могла чувствовать, думать, судить? Как смела она высказывать свое мнение?

– Неужели я должна опять повторять тебе, – гордо сказала Фабиола, – что ты моя собственность, что я купила тебя за деньги и заплатила за тебя очень дорого для того, чтобы ты служила мне и делала то, что мне вздумается. Я имею такое же право на твой язык, как на твой труд, и если мне хочется, чтобы ты хвалила меня и льстила мне, то ты должна будешь это делать. Что мне за дело, хочешь ли ты этого или нет? Даже смешно! Невольница, рабыня вообразила себе, что она может иметь волю! Да знаешь ли ты, что самая жизнь твоя принадлежит мне?

– Это правда, – возразила Сира спокойно и с достоинством, – моя жизнь принадлежит тебе, точно так же, как мои силы, мое тело, мои труды, словом, как все то, что кончается с жизнью. За это ты заплатила, я твоя собственность; но у меня остается другое сокровище, которого не купить за все золото императоров, которого никакая цепь рабства сковать не может.

– Что же это за сокровище, скажи, пожалуйста? – спросила Фабиола не без иронии.

– Моя душа.

– Душа? – повторила Фабиола с недоумением, ибо до сей минуты она никогда не слыхала, чтобы невольница могла вообразить, что у нее есть бессмертная душа. – Что ты понимаешь под этим словом?

– Я не умею выражаться, как люди ученые, как философы, – отвечала Сира, – но я понимаю под этим словом мое внутреннее чувство, мою совесть, мое убеждение в том, что я имею право на лучшую жизнь, чем эта, на лучший мир, чем этот. Во мне, я верю, живет тот бессмертный дух, который не умрет с моим телом. Мое внутреннее чувство заставляет меня гнушаться всего низкого и презренного, ненавидеть лесть, ложь и всякое лицемерие.

Две другие невольницы слушали, но не понимали слов Сиры; они стояли неподвижно, пораженные дерзостью их подруги, смело высказывавшей свои мысли. Фабиола была удивлена, но гордость ее проснулась, и она раздраженно воскликнула:

– Где это ты наслушалась таких глупостей? Кто это научил тебя такому красноречию? Что касается меня, то я много училась и пришла к убеждению, что все эти бредни о каком-то другом, заоблачном мире – только выдумка поэтов и философов. Я презираю эти сказки! Неужели ты, необразованная рабыня, воображаешь, что можешь знать больше, чем я, твоя госпожа? Или ты вообразила, что когда умрешь и тело твое будет брошено в общую могилу вместе с телами других рабов, то ты переживешь жизнь твоего тела, забудешь, чем ты была, что у тебя останется еще какая-то другая жизнь, воля и свобода!

– Я не умру вся, как говорит ваш поэт: «Я не весь умру» (Гораций), – сказала Сира с воодушевлением, которое опять удивило Фабиолу. – Я верю, что наступит день, когда мертвые восстанут, и я не буду тогда, как теперь, твоей рабыней, но человеком свободным, равным тебе; эта надежда живет в моем сердце.

– Безумные фантазии, свойственные жителям Востока, они только отвлекают тебя от твоих обязанностей. Из какой школы философии ты их почерпнула? Я никогда не читала ни о чем подобном ни в греческих, ни в латинских книгах.

– Я училась в школе моей родины, в той школе, где не различают грека и варвара, человека свободного и раба.

– Как? – возмущенно воскликнула Фабиола, – ты уже недовольна тем, что воображаешь себя свободною после смерти, ты еще осмеливаешься теперь, в этой жизни, считать себя равною мне!? Пожалуй еще ты думаешь, что ты выше меня? Ну, говори немедленно и без уверток; да или нет? Считаешь ли ты себя равною мне?

Фабиола приподнялась на своей кушетке, и, снедаемая досадой и недоумением, пристально смотрела на Сиру.

– Ты выше меня по происхождению, по богатству, по образованию, по красоте, по уму, но если я должна сказать истинную правду...

Сира умолкла и, казалось, колебалась, но Фабиола повелительно взглянула на нее, и она продолжала:

– Суди сама, кого я могу считать нравственно ниже: богатую ли патрицианку, которая сама признается, что жизнь ее окончится также, как жизнь любого животного, или бедную невольницу, которая верит, что дух ее после смерти будет жив и вознесется к Богу.

Глаза Фабиолы засверкали, гнев овладел ею. Она чувствовала, что первый раз в жизни получила урок, была унижена, и кем же? – рабыней! Она схватила свой кинжал и бросила его в Сиру. Кинжал впился в руку Сиры и из глубокой раны заструилась кровь. Сира заплакала от боли. В ту же минуту Фабиола опомнилась. Ей стало стыдно – стыдно перед невольницами и перед самой собою; но она была избалована, надменна, она не научилась видеть в рабыне человека, существо разумное и ей равное, и потому, стыдясь внутренне, не могла не оценить низости своего поступка. Ей стало жаль Сиру, как было бы жаль раненую собаку, и она обратилась к ней почти ласково:

– Поди и скажи Евфросинии, чтоб она перевязала твою руку. Я не хотела тебя так больно ранить. Но постой, я хочу заплатить тебе за мою вспыльчивость.

Она взяла со стола дорогое кольцо и дала его Сире.

– Возьми его, – сказала она, – сегодня можешь не заниматься работой.

Совесть Фабиолы успокоилась; она считала, что подарком можно загладить всякое оскорбление.

На следующее воскресенье в христианской часовне между вкладами в пользу бедных появилось изумрудное кольцо; старый священник Поликарп подумал, что какая-нибудь богатая патрицианка, исповедывавшая втайне христианскую веру, пожертвовала его...

Во время сцены, происходившей в комнате Фабиолы, туда незаметно вошла молодая гостья. В покоях римлянок двери очень часто заменялись дорогими занавесками, так что гостья могла войти незамеченной, тем более в ту минуту, когда Фабиола, разгневавшись, ранила свою невольницу.

Когда Сира повернулась, чтобы выйти из комнаты, она почти испугалась, увидев на красном фоне занавесок бледную, неподвижную фигуру молодой девушки, которая была ей знакома. Эту девушку звали Агнией; ей было не более 14 лет. Она была одета в простое белое платье, лишенное всяких украшений. Лицо се выражало кротость и ясность, глаза ее походили на глаза голубки, да и вся она напоминала собой голубку.

Агния была единственной дочерью богатых и знатных людей и доводилась двоюродною сестрой Фабиоле. Несмотря на разницу лет, Фабиола нежно любила ее. Мы уже сказали, что Фабиола была властной и высокомерной. Только два лица могли укротить ее нрав: Евфросиния и Агния. Фабиола принадлежала к числу тех женщин, которые не умеют любить вполовину и, полюбив раз, любят всем сердцем и готовы сделать все для любимого человека.

– Дожидайся меня в прихожей, – шепнула Агния проходившей мимо Сире.

– Как это мило с твоей стороны! Спасибо, что ты зашла, – сказала Фабиола Агнии, – ты останешься ужинать с нами. Отец пригласил двух приезжих иностранцев, и я должна принять их. Один из гостей мне любопытен. Это Фульвий, о богатстве, уме и талантах которого кричит весь Рим, хоть никто точно не знает, кто он и откуда к нам появился.

– Не благодари меня, милая Фабиола, – ответила ей Агния, – я сама рада, когда родные отпускают меня к тебе.

– А ты, как и всегда, одета в белое, – сказала Фабиола, осматривая Агнию, – и опять без серег, без колец и без ожерелья! Ты похожа на весталку или на невесту. Но что это? – не крикнула вдруг Фабиола, что это за пятно? Это кровь! Иди переоденься; я сейчас прикажу дать тебе одну из моих накидок. Ни за что, – сказала Агния, – правда, это кровь, и кровь бедной невольницы, но в моих глазах она благороднее и чище моей и твоей крови.

Фабиола поняла, что Агния была свидетельницей ее низкого поступка, и что Сира, проходя мимо Агнии, испачкала ей платье. Она чувствовала себя униженною, она стыдилась самой себя, но не хотела показать этого, и потому сказала с досадой и горечью: – Тебе, верно, хочется перед всем светом обличить мой неукротимый и заносчивый нрав и объявить всем, что я слишком строго наказала дерзкую рабыню?

– Нет, нисколько; я хочу сохранить это пятно, как воспоминание об уроке, данном мне бедною невольницей. Она показала мне, как безропотно надо выносить физическую и нравственную боль.

– Что за странная мысль! Право, Агния, я всегда находила, что ты слишком много придаешь значения этим тварям. Да кто они такие?

Такие же люди, как и мы с тобой, – сказала Агния, – одаренные таким же разумом, такими же чувствами. С этим спорить невозможно. Они члены той же семьи, что и мы; тот же Бог, который даровал нам жизнь, даровал ее и им, и если Он – Отец наш, то невольники и невольницы – наши братья и сестры.

Раб – мой брат! Рабыня – моя сестра! Да избавят нас от этого боги! -воскликнула Фабиола в ужасе. – Эти твари – наша собственность, и они должны делать и думать все, что им прикажут их господа.

– Ну полно, – сказала кротко Агния, – не сердись. А ведь верно, что простая невольница сейчас оказалась выше тебя по сердечности, по твердости духа, по терпению и кротости? Не отвечай мне! По твоему лицу вижу, что ты сознаешь это. Я бы не хотела, чтобы с тобою опять случилось то же самое. Прошу тебя, исполни мою просьбу.

– Все, что тебе угодно; ты знаешь, я ни в чем тебе не отказываю.

– Продай мне Сиру. Ведь будет неприятно видеть ее около себя после того, что случилось.

– Напротив того, Агния, мне хочется на этот раз победить чувство гордости; я чувствую к ней нечто похожее на... право, не знаю, как сказать! Она такая странная! Я в первый раз испытываю какое-то мне самой непонятное чувство в отношении к рабыне.

– У меня она будет счастливее, – настаивала Агния.

– Конечно, – ответила Фабиола, – кто может быть несчастлив с тобой? Все люди, близкие к тебе, счастливы: это дар, и я никогда не видала такой семьи, как ваша. Вы все, как и Сира, придерживаетесь этой странной школы и не различаете рабов и людей свободных. В вашем доме на всех лицах читаешь спокойствие, мир, счастье, все весело работают и исполняют свои обязанности. Никто ничего не приказывает, а дело делается, Я всегда думала, – продолжала Фабиола, смеясь, – что к той комнате, куда ты никого не пускаешь и которая всегда заперта, ты спрятала какие-нибудь чары и приворотные зелья. Если бы ты была христианка и тебя отдали бы зверям на растерзание, я думаю, и они не бросились бы на тебя, а легли бы послушно у твоих ног. Но что ж ты глядишь на меня так грустно? Ведь я шучу, разве ты не видишь?

Назад к карточке книги "Фабиола"

itexts.net

Фабиола. Автор Бор Алекс. Страница 1

Бор Алекс

Фабиола

АЛЕКС БОР

ФАБИОЛА

"Звездные войны". Эпизод 135-й

1.

Все звуки исчезли через десять секунд после взрыва. Фабиола отметила это чисто автоматически, по давней привычке фиксировать время.

Но какое значение имели сейчас прошлые привычки...

Когда "Робингуд", небольшой разведбот, вынырнул из подпространства прямо перед носом вражеской эскадры, Фабиола, хорошо понимавшая, чем может закончиться эта случайная встреча для ее маленького корабля, отдала мнемо-приказ бортовому телескефу, с которым во время полета она составляла такое же целое, как плод с чревом матери: немедленно уходить по "струне" в нуль-пространство! Только там, где теряют смысл все привычные физические законы, можно запутать "следы", спрятавшись среди ирреальных сущностей на время, необходимое для того, чтобы сигнал бедствия дошел до Базы.

Сигнал Фабиола дать успела...

"Робингуд" - маленький, рассчитанный всего на восемь человек - являлся разведывательным спейсером Объединенных Вооруженных Сил Галактической Федерации, и не был приспособлен к длительным боевым действиям с более мощными крейсерами противника.

Однако противник не вчера на свет родился - Третья Звездная перемалывала обитаемую Галактику без малого двадцать условно-стандартных лет, воевать Цпехи умели, да и разведка у Имперцев работала ничуть не хуже, а иногда даже и лучше, чем у Федералов, так что в штабах империи были хорошо осведомлены о способностях "робингудов".

Несмотря на то, что у "Робингуда" не было на вооружении высокоимпульсных аннигиляционных пушек, способных превратить планету средних размеров в светящийся шлейф, состоящий из элементарных частиц, зато его преимущество заключалось в высокой маневренности, в умении быстро уходить по "струне" в нуль-пространство и свободно перемещаться по структурным каналам. Еще ни одному спейсеру Империи не удалось застать врасплох юркий "Робингуд", экипаж которого был настолько дерзок и самоуверенен, что взял за правило, нарушая все договоренности между противоборствующими сторонами, возникать неожиданно в тылах противника и, что называется, "наводить шороху": двумя-тремя точными ударами поражать коммуникации Цпехов и их линейные корабли, и тут же быстро, пока Имперцы не успели очухаться, исчезать, заставляя вражеских генералов озадаченно чесать массивные затылки...

Ходили упорные слухи (информация об этом постоянно появлялась в анонимных сетях Галнета), что за голову Фабиолы Ксотос, капитана "Робингуда", император Цпех Пятнадцатый назначил очень привлекательную для искателей приключений сумму, в которой фигурировала единица с семью нолями. Правда, возникал вопрос, где обескровленная длительной войной Империя найдет столько денег, ибо сумма эта равнялась годовому бюджету небольшой планеты, да и то, если не секвестировать средства, направленные на социальные программы и зарплаты бюджетникам.

Сумма была немалая, однако до сих пор предателей среди милитаров Федерации не находилось, и "Робингуд" оставался неуловимым. Впрочем, если бы даже и появился негодяй, которые позарился бы на грязные деньги шелудивой Империи, то он все равно не смог бы указать точное местонахождение "Робингуда". Фабиола была женщиной гордой и отличалась независимым нравом, она никогда не делилась своими планами с командованием, предпочитая действовать в режиме "свободного поиска". Многозвездные генералы, которые, как утверждали злые языки на анонимных сайтах Галнета, не выиграли ни одного мало-мальски важного сражения, не говоря уже о более широкомасштабной военной кампании, раздраженно хмурились, едва услышав имя Фабиолы, однако ничего не могли поделать со строптивой женщиной. Формально Фабиола не служила в Вооруженных силах Федерации, так как стала капитаном боевого корабля благодаря случайному стечению обстоятельств.

Во время боя погиб прежний капитан "Робингуда", с которым Фабиола, как говорили, была близка. Близка настолько, что капитан не только выделывал с ней в постели разные фортели в свободное от боевых действий время, - что было вполне естественно для нормального мужчины, -но и обучал ее навыкам космонавигации. Поэтому никто не удивился, что после гибели капитана, случившейся три стандартных года назад, Фабиола сама взяла на себя командование разведботом.

Экипаж не был не против, а возражения штабных генералов никого на "Робингуде" не интересовали...

Фабиола никогда точно не знала, куда она направит свой корабль. Решения она принимала, как и всякая женщина, импульсивно. Можно даже сказать интуитивно. И ни разу интуиция не подводила Фабиолу. Ей везло... Хотя иногда Фабиола думала, что везение не может длиться вечно - нельзя так долго играть с судьбой в русскую рулетку и оставаться неуязвимым. Когда-то ей не повезет. Крупно не повезет...

Пять минут назад "Робингуду" крупно не повезло.

В принципе, бортовому телескефу не хватило долей секунды на то, чтобы просчитать все варианты отхода и "выдернуть" корабль из привычного пространства, направив его по "струне" в нуль-переход.

Но именно этой ничтожной доли секунды оказалось достаточно, чтобы цпехи, не ожидавшие от злодейки-судьбы столь щедрого подарка, ударили по ненавистному "Робингуду" изо всех орудий...

"... странно, - подумала Фабиола, - оказывается, я еще жива..."

Она полулежала в уютном кресле спас-капсулы, которая отделилась от корабля за мгновение до взрыва, в полном соответствии с заложенной в телескефе программой, ушла по "струне" в нуль-переход, а затем через некоторое время "вынырнула" в привычное пространство, на расстоянии десяти световых лет от места гибели корабля.

Спустя несколько секунд напряженную тишину пространства оживил чей-то голос, который явно хотел казаться бодрым:

- Алло, говорит Ян. Меня кто-нибудь слышит?

- Я вас слышу, - ответила Фабиола. Она обрадовалась, узнав голос Яна вольнонаемного комбатанта. Осознание того, что еще кто-то остался в живых после того, как "Робингуд" был испепелен лучом боевого импульсатора, придало ей уверенности в том, что положение не такое безнадежное, как могло показаться в первые секунды. Если выжила она, если выжил Ян значит, можно надеяться, что живы и остальные...

- Капитан! - снова прорезался по-мальчишески звонкий голосок Яна. - Мне кажется, мы вляпались по самую задницу. И как нас угораздило вляпаться в эту кучу дерьма?

Фабиола усмехнулась: Ян явно хотел быть похожим на героев старинных космических боевиков, которые в большом количестве содержались в памяти бортового телескефа. В свободное от вахты время экипаж развлекался просмотром этих шедевров древней культуры матушки-Земли. Теперь, когда коллекция нетленок погибла вместе с кораблем, подобного рода высказывания могли вызвать лишь горькую улыбку. Однако Фабиола понимала, что Ян, которому не исполнилось еще и двадцати, нарочитой грубостью речи пытается справиться с волнением и снять стресс, чтобы потом неспешно проанализировать, как так получилось, сто их корабль угодил в ловушку...

Сама Фабиола ни на йоту не сомневалась, что это была ловушка. Женщина не верила, что неприятельская эскадра случайно развернулась в боевые позиции в этом квадрате ничейного пространства, лежавшего очень далеко как от населенных планет и пассажирских трасс, так и от театров военных действий.

Эта зона диаметром в два световых года считалась нейтральной, и Фабиола частенько направляла "Робингуд" сюда, давая возможность экипажу отдохнуть и восстановить силы перед новым броском. Координаты небольшой планеты земного типа, одиноко вращавшейся вокруг небольшой желтой звезды, не знали даже генералы Генштаба. Фабиола сознательно сообщила в Центр, что данная планета представляет собой каменную пустыню и совершенно непригодна для жизни...

Но, видимо, военное командование Империи решило любой ценой уничтожить ненавистный разведбот. Фабиола не сомневалась, что Цпехи давно уже следили за "Робингудом", им были хорошо известны маршруты движения спейсера, и они не сомневались, что когда-нибудь корабль вернется в свой тайный схрон.

www.booklot.ru

Читать онлайн книгу Фабиола - Алекс Бор бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Назад к карточке книги

Бор АлексФабиола

АЛЕКС БОР

ФАБИОЛА

"Звездные войны". Эпизод 135-й

1.

Все звуки исчезли через десять секунд после взрыва. Фабиола отметила это чисто автоматически, по давней привычке фиксировать время.

Но какое значение имели сейчас прошлые привычки...

Когда "Робингуд", небольшой разведбот, вынырнул из подпространства прямо перед носом вражеской эскадры, Фабиола, хорошо понимавшая, чем может закончиться эта случайная встреча для ее маленького корабля, отдала мнемо-приказ бортовому телескефу, с которым во время полета она составляла такое же целое, как плод с чревом матери: немедленно уходить по "струне" в нуль-пространство! Только там, где теряют смысл все привычные физические законы, можно запутать "следы", спрятавшись среди ирреальных сущностей на время, необходимое для того, чтобы сигнал бедствия дошел до Базы.

Сигнал Фабиола дать успела...

"Робингуд" – маленький, рассчитанный всего на восемь человек – являлся разведывательным спейсером Объединенных Вооруженных Сил Галактической Федерации, и не был приспособлен к длительным боевым действиям с более мощными крейсерами противника.

Однако противник не вчера на свет родился – Третья Звездная перемалывала обитаемую Галактику без малого двадцать условно-стандартных лет, воевать Цпехи умели, да и разведка у Имперцев работала ничуть не хуже, а иногда даже и лучше, чем у Федералов, так что в штабах империи были хорошо осведомлены о способностях "робингудов".

Несмотря на то, что у "Робингуда" не было на вооружении высокоимпульсных аннигиляционных пушек, способных превратить планету средних размеров в светящийся шлейф, состоящий из элементарных частиц, зато его преимущество заключалось в высокой маневренности, в умении быстро уходить по "струне" в нуль-пространство и свободно перемещаться по структурным каналам. Еще ни одному спейсеру Империи не удалось застать врасплох юркий "Робингуд", экипаж которого был настолько дерзок и самоуверенен, что взял за правило, нарушая все договоренности между противоборствующими сторонами, возникать неожиданно в тылах противника и, что называется, "наводить шороху": двумя-тремя точными ударами поражать коммуникации Цпехов и их линейные корабли, и тут же быстро, пока Имперцы не успели очухаться, исчезать, заставляя вражеских генералов озадаченно чесать массивные затылки...

Ходили упорные слухи (информация об этом постоянно появлялась в анонимных сетях Галнета), что за голову Фабиолы Ксотос, капитана "Робингуда", император Цпех Пятнадцатый назначил очень привлекательную для искателей приключений сумму, в которой фигурировала единица с семью нолями. Правда, возникал вопрос, где обескровленная длительной войной Империя найдет столько денег, ибо сумма эта равнялась годовому бюджету небольшой планеты, да и то, если не секвестировать средства, направленные на социальные программы и зарплаты бюджетникам.

Сумма была немалая, однако до сих пор предателей среди милитаров Федерации не находилось, и "Робингуд" оставался неуловимым. Впрочем, если бы даже и появился негодяй, которые позарился бы на грязные деньги шелудивой Империи, то он все равно не смог бы указать точное местонахождение "Робингуда". Фабиола была женщиной гордой и отличалась независимым нравом, она никогда не делилась своими планами с командованием, предпочитая действовать в режиме "свободного поиска". Многозвездные генералы, которые, как утверждали злые языки на анонимных сайтах Галнета, не выиграли ни одного мало-мальски важного сражения, не говоря уже о более широкомасштабной военной кампании, раздраженно хмурились, едва услышав имя Фабиолы, однако ничего не могли поделать со строптивой женщиной. Формально Фабиола не служила в Вооруженных силах Федерации, так как стала капитаном боевого корабля благодаря случайному стечению обстоятельств.

Во время боя погиб прежний капитан "Робингуда", с которым Фабиола, как говорили, была близка. Близка настолько, что капитан не только выделывал с ней в постели разные фортели в свободное от боевых действий время, – что было вполне естественно для нормального мужчины, -но и обучал ее навыкам космонавигации. Поэтому никто не удивился, что после гибели капитана, случившейся три стандартных года назад, Фабиола сама взяла на себя командование разведботом.

Экипаж не был не против, а возражения штабных генералов никого на "Робингуде" не интересовали...

Фабиола никогда точно не знала, куда она направит свой корабль. Решения она принимала, как и всякая женщина, импульсивно. Можно даже сказать интуитивно. И ни разу интуиция не подводила Фабиолу. Ей везло... Хотя иногда Фабиола думала, что везение не может длиться вечно – нельзя так долго играть с судьбой в русскую рулетку и оставаться неуязвимым. Когда-то ей не повезет. Крупно не повезет...

Пять минут назад "Робингуду" крупно не повезло.

В принципе, бортовому телескефу не хватило долей секунды на то, чтобы просчитать все варианты отхода и "выдернуть" корабль из привычного пространства, направив его по "струне" в нуль-переход.

Но именно этой ничтожной доли секунды оказалось достаточно, чтобы цпехи, не ожидавшие от злодейки-судьбы столь щедрого подарка, ударили по ненавистному "Робингуду" изо всех орудий...

"... странно, – подумала Фабиола, – оказывается, я еще жива..."

Она полулежала в уютном кресле спас-капсулы, которая отделилась от корабля за мгновение до взрыва, в полном соответствии с заложенной в телескефе программой, ушла по "струне" в нуль-переход, а затем через некоторое время "вынырнула" в привычное пространство, на расстоянии десяти световых лет от места гибели корабля.

Спустя несколько секунд напряженную тишину пространства оживил чей-то голос, который явно хотел казаться бодрым:

– Алло, говорит Ян. Меня кто-нибудь слышит?

– Я вас слышу, – ответила Фабиола. Она обрадовалась, узнав голос Яна вольнонаемного комбатанта. Осознание того, что еще кто-то остался в живых после того, как "Робингуд" был испепелен лучом боевого импульсатора, придало ей уверенности в том, что положение не такое безнадежное, как могло показаться в первые секунды. Если выжила она, если выжил Ян значит, можно надеяться, что живы и остальные...

– Капитан! – снова прорезался по-мальчишески звонкий голосок Яна. – Мне кажется, мы вляпались по самую задницу. И как нас угораздило вляпаться в эту кучу дерьма?

Фабиола усмехнулась: Ян явно хотел быть похожим на героев старинных космических боевиков, которые в большом количестве содержались в памяти бортового телескефа. В свободное от вахты время экипаж развлекался просмотром этих шедевров древней культуры матушки-Земли. Теперь, когда коллекция нетленок погибла вместе с кораблем, подобного рода высказывания могли вызвать лишь горькую улыбку. Однако Фабиола понимала, что Ян, которому не исполнилось еще и двадцати, нарочитой грубостью речи пытается справиться с волнением и снять стресс, чтобы потом неспешно проанализировать, как так получилось, сто их корабль угодил в ловушку...

Сама Фабиола ни на йоту не сомневалась, что это была ловушка. Женщина не верила, что неприятельская эскадра случайно развернулась в боевые позиции в этом квадрате ничейного пространства, лежавшего очень далеко как от населенных планет и пассажирских трасс, так и от театров военных действий.

Эта зона диаметром в два световых года считалась нейтральной, и Фабиола частенько направляла "Робингуд" сюда, давая возможность экипажу отдохнуть и восстановить силы перед новым броском. Координаты небольшой планеты земного типа, одиноко вращавшейся вокруг небольшой желтой звезды, не знали даже генералы Генштаба. Фабиола сознательно сообщила в Центр, что данная планета представляет собой каменную пустыню и совершенно непригодна для жизни...

Но, видимо, военное командование Империи решило любой ценой уничтожить ненавистный разведбот. Фабиола не сомневалась, что Цпехи давно уже следили за "Робингудом", им были хорошо известны маршруты движения спейсера, и они не сомневались, что когда-нибудь корабль вернется в свой тайный схрон.

Следовательно...

Да. Напрашивался единственный вывод. Но Фабиола приказала себе не думать о том, что лежало на поверхности. Иначе придется согласиться с мыслью, что "Робингуд" стал жертвой предательства. И предал кто-то из своих. Из членов экипажа...

– Так что же, капитан? – снова прозвенел голос Яна. – Отлетались мы, значит?

– Заткнись, сержант! – громко вскрикнула Фабиола. Совсем не для того, чтобы продемонстрировать молокососу, что она все еще капитан, хотя их корабля не существует... Просто Ян выражал и ее мысли, которые нагло лезли в голову непрошенными гостями, и пытались остаться в мозгу полноправными хозяевами. Фабиоле не хотелось признаться себе, что надежда на спасение была минимальной. Почти равной нулю... Правда, Фабиола не сомневалась, что бортовой телескеф за долю мгновенья до того, как испарился в огненном вихре, успел вбросить в закрытый спецканал связи сигнал бедствия с указанием приблизительных координат катастрофы и квадрата, в котором нужно искать спас-капсулы с членами экипажа...

Но Фабиола не имела представления, как далеко находились стационарные базы Вооруженных Сил Федерации, и как близко дрейфовали корабли противника.

Но она не сомневалась, что Цпехи тоже могли услышать сигнал бедствия. И сейчас они торжествующе потирают потные руки, радуясь тому, что наконец-то этот долбаный "Робингуд" перестанет докучать имперскому флоту, наконец-то прекратятся наглые партизанские вылазки. Впрочем, рассудила Фабиола, радоваться они будут только после того, как удостоверятся, что "Робингуда"

действительно больше не существует. Можно не сомневаться, что сейчас их боевые корабли находятся уже на полпути к тому месту, откуда доносятся сигналы бедствия. А спас-капсулы не приспособлены для ведения боевых действий, у терпящего бедствие из оружия имеется только личный бластер, да и тот пригодится только для того, чтобы поставить эффектную точку выстрелом в собственный висок, чтобы избежать позорного плена и связанных с ним мучений...

Правда, всегда есть надежда, что свои успеют раньше. Однако Фабиола сомневалась, что они вообще пошевельнут пальцем ради спасения оставшихся в живых "робингудов". Корабль погиб на нейтральной территории, где не ведется боевых действий – зачем раздражать противника, который и без того не в себе, потому что Цпехи медленно, но верно проигрывают войну, хотя их пропаганда твердит обратное? Чтобы спасти экипаж погибшего разведбота? Но ""Робингуд" официально не является боевой единицей Федерации, а его капитан Фабиола Ксотос не находится в непосредственном подчинении Федерального Совета Обороны и Генерального Штаба. Военные чиновники, которые успешно спасают свои толстые задницы на тыловых базах, надежно защищенных силовыми и прочими полями, осуждали партизанские методы ведения боевых действий, которые практиковала Фабиола. Генералы всерьез считали, что войну нужно вести по установленным им же правилам, тогда как Фабиола плевала на все правила, одерживая одну победу за другой, и генералы были вынуждены, скрепя сердце, признать, что Фабиоле принадлежит немалая доля заслуг в победах над общим врагом, жестоким и коварным. Тем не менее, они не спешили награждать ее боевыми орденами, ибо Пятый параграф Устава Вооруженных Сил Федерации гласил, что женщина не имеет права командовать боевым спейсером в военное время (впрочем, и в мирное тоже...) А если она не имеет права командовать боевым кораблем, то на нее не распространяется Конвенция о гуманных способах ведения войны. То есть если Фабиола – не дай Бог, конечно, – попадет в плен, ни одна толстая генеральская задница не пошевельнет и мизинцем, чтобы добиться ее освобождения, не говоря уже о том, чтобы обменять ее на какого-нибудь пленного цпеха...

Веселенькая перспектива – сгнить заживо в подземных казематах Империи...

Гораздо более веселенькая, чем медленно умирать в спас-капсуле, дожидаясь помощи, которой наверняка не будет...

– Тысяча космических чертей! – сквозь глухой треск темной космической пустоты доносился до Фабиолы срывающийся тенорок Яна. – И зачем я ввязался в эту авантюру? Дьявол дернул меня улететь с Земли. Повоевать мальчишке захотелось! Романтик долбаный! А теперь я должен глотать собственное дерьмо в открытом космосе...– Лексика Яна не отличалась излишним богатством и разнообразием. Фабиола подумала, что если она выживет и снова станет капитаном "Робингуда", то выкинет к чертовой матери все файлы с этим памятниками старины, чтобы у экипажа ее корабля не было повода перенимать дурные привычки киношных космических волков. И тут же поймала себя на мысли, что думает так, словно ничего не случилось, что верный "Робингуд"

ждет ее на одной из внешних баз... Она почувствовала, как в сердце проникает черная, как космическое пространство вокруг, тоска, и уже была готова составить компанию своему подчиненному и высказать этой черной пустоте все, что она о ней думает, не стесняясь в выражениях – Фабиола знала десятка три оборотов, произносить которые в светском обществе считалось дурным тоном. Но Фабиола, сколько она себя помнила, никогда не горела желанием стать светской дамой, да и леди назвать ее можно было лишь с очень большой натяжкой, и это несмотря на то обстоятельство, что приставать к ней с непристойными предложениями было далеко не безопасно.

Помнится, один очень бравый генерал, которые завоевал все свои звезды на штабном паркете, пытался по-хорошему договориться с Фабиолой насчет совместного ужина при свечах, но случайно начал распускать руки, и в итоге очутился не только в глубоком нокауте, но и, поговаривали, пришлось ему, бедолаге, пройти долгий лечебный курс, чтобы восстановить способность общаться с женщинами не только на вербальном уровне.

Фабиола улыбнулась, вспомнив эту давнюю историю. Правда, тогда ей было совсем не до улыбок. Генерал пользовался влиянием в правительстве Федерации, и Фабиолу едва не заключили под стражу...

– Ну почему я должен глотать собственное дерьмо в этом космическом гробу, – продолжал стенать Ян, – вместо того, чтобы лежать в постели со своей девушкой...

Нытье Яна уже начало надоедать Фабиоле, и она с раздражением крикнула:

– Заткнитесь, сержант! Вы же мужчина, черт вас дери! Или вы предпочитаете быть столь приятным вашему сердцу дерьмом?

Ян тут же замолк, но Фабиола чувствовала, что его молчание будет длиться недолго. Ян был молод, он всего три месяца назад пришел в экипаж, заменив погибшего Дана. И сразу стал своим в маленьком сплоченном коллективе "Робингуда"...

Фабиола прикрыла уставшие глаза, чтобы вспомнить, как выглядел Ян. Но его образ почему-то ускользал от Фабиолы. Она только вспомнила, что был он невысоким и худощавым. Черноволосым. С такими же черными глазами, большими и жгучими. Фабиола не сомневалась, что Ян, несмотря на свои неполные двадцать лет, наверняка нравился женщинам. И женщины тоже, вне всяких сомнений, поглядывали на Яна. Да и что греха таить – сама Фабиола была готова отдаться парню, забыв обо всем на свете! От безумного рокового шага ее удерживала... нет, не ответственность за экипаж, и даже не военная присяга, которую она никому так и не дала -черт с ними, с ответственностью и с присягой! Фабиолу останавливала память. Память о Максе. Именно Макс подобрал ее, умирающую, потерявшую память, на какой-то раздолбанной непрерывными бомбардировками планете, среди горящих руин. Именно Макс выходил ее, вернул к жизни... Правда, Максу так и не удалось вернуть Фабиоле память, она так и не вспомнила, как оказалась на этой планете. Скорее всего, она там жила. И, скорее всего, у нее там была семья, которая погибла при бомбардировке. Единственным воспоминанием о прошлой жизни осталось имя – Фабиола. Ее действительно так назвали родители – которых она, впрочем, так и не вспомнила. Выздоровев, Фабиола пыталась выяснить свое прошлое через Галнет, даже подавала запрос в поисковик по поводу фамилии Ксотос– но ничего не обнаружила. Если верить Галнету, она была единственной в Галактике носительницей этой фамилии, что само по себе было невероятным...

Впрочем, тогда Фабиолу занимали совсем другие проблемы, которые к теории вероятностей не имели ни малейшего отношения.

Ей было неприятно и больно чувствовать себя человеком без рода, без племени. На Фабиолу навалилась тоска. Такая невыносимая, что девушке не хотелось жить. Несколько дней Фабиола пролежала в своей каюте, ни о чем не думая, глядя в потолок.

А потом к ней пришел Макс...

То есть Макс заходил к ней и раньше – приносил еду, расспрашивал о здоровье, о прошлой жизни, которую Фабиола не помнила. Но она не притрагивалась к пище, а на все вопросы отвечала односложно – ей хотелось поскорее остаться одной, наедине со своими горькими мыслями. Иногда Макс присаживался на краешек кровати и что-то тихо говорил Фабиоле, но девушка не слушала его тихих, сбивчивых фраз. И лишь однажды бросила ему в сердцах:

– Зачем ты спас меня? Уж лучше бы я умерла там, среди развалин, чем узнать, что у меня нет семьи.

– Глупая, – ответил Макс, виновато улыбаясь. – У тебя теперь есть семья.

Весь экипаж считает тебя своей...

– Но я не знаю, кто мои родители. Я не помню их. Не помню, были ли у меня братья и сестры... – на глазах Фабиолы блеснули слезы. -Они, наверное, погибли при бомбардировке...

Фабиола уже знала из рассказов Макса, что планету, на которой ее нашли, и название которой она так и не могла запомнить, Цпехи подвергли массированной бомбардировке. Это была акция устрашения, потому что на планете не было никаких военных объектов, и имперцы сознательно уничтожали мирные города.

– Я даже не могу с ними проститься...

Макс кивнул: он лучше Фабиолы знал, что случилось на планете. После ядерной бомбардировке не выжил никто, Фабиола была единственной, кому удалось спастись из горящих радиоактивных руин.

– Мы уже отомстили за них, – твердо сказал Макс, и его взгляд сделался жестким. – Мы отомстили за всех жителей планеты...

Фабиола знала, что два дня назад "Робингуд" участвовал в рейде по тылам противника, было уничтожено несколько баз тылового обеспечения Цпехов и даже один случайно подвернувшийся эсминец, который стоял в доке, ожидая ремонта.

Пленных не брали...

– Все равно их не вернуть, – с горечью сказала девушка, отворачиваясь к стене и проваливаясь в глубокий, без сновидений, сон.

Она не слышала, как Макс ушел – на капитанский мостик. И не видела, какое у него было при этом лицо – лицо человека, готового в одиночку уничтожить всю Империю, лишь бы девушка, которая ему понравилась с первого взгляда, улыбнулась... нет, не ему – просто улыбнулась. Макс почему-то был уверен, что у Фабиолы должна быть приятная, милая улыбка...

Когда на следующий день Макс снова пришел к Фабиоле, девушка вдруг поймала себя на странной мысли, что ей хочется, чтобы он подольше побыл в ее каюте. А когда он уходил – слишком быстро, как показалось Фабиоле, она пожалела о том, что он ушел. Ей хотелось, чтобы он остался с ней – на весь долгий день.

На весь вечер...

На всю ночь...

На всю жизнь...

Так оно вскоре и случилось.

Макс стал ее первым мужчиной.

Возможно, в прошлой, забытой жизни, у нее уже были мужчины, но Фабиола не помнила их, так что с полным правом могла считать, что Макс стал у нее первым.

Макс был у нее не только первым, но и единственным.

Позднее, вспоминая то, что произошло между ними в тот далекий вечер, Фабиола пыталась понять, почему она вдруг вот так просто, не задумываясь, отдалась Максу. И понимала, что не может ответить на этот вопрос. Скорее всего, это было не просто инстинктивное желание интимной близости – оно пришло чуть позже, когда Макс и Фабиола уже были близки не одну неделю, а стремление защититься, опереться на твердое, и вместе с тем ласковое мужское плечо. И Фабиола выбрала плечо именно Макса, который стал ее верным защитником и другом. Впрочем, никто из остальных мужчин, членов экипажа "Робингуда", не оспаривал права капитана на Фабиолу. Не только потому, что они были людьми военными, и, согласно субординации, не могли перечить старшему по званию. Нет. На "Робингуде" не было принято бездумное чинопочитание, экипаж был действительно единой семьей, братьями, которые одинаково делили между собой все радости и горести, победы и поражения.

Макс был старшим, но он был равным среди равных, экипаж доверял ему, как самому себе, и "робингуды" готовы были идти за Максом и в огонь, и в воду – как потом готовы были идти за Фабиолой.

Фабиола стала общей сестрой, весь экипаж полюбил ее именно в этом качестве. А Макс полюбил ее как женщину, и Фабиола полюбила его как мужчину. И им было хорошо вместе. Легко. И Фабиола чувствовала себя самой счастливой женщиной в объятой пламенем войны Галактике. Да, она тоже участвовала в вылазках против Цпехов – но, по большому счету, ей было наплевать на Имперцев – просто она хотела всегда быть рядом со своим Максом, который оживил ее, вернул к жизни, из которой она чуть было не ушла – по доброй воле. Потому что зачем жить, когда рядом нет ничего, кроме пустоты, когда ты не можешь вспомнить ни одного родного лица, когда от твоего прошлого осталось только данное тебе имя... Фабиола была благодарна Максу не только за то, что он разбудил в ней женщину – женщину горячую и страстную, но и за то, что он разморозил ее, вернул к жизни. Да, когда Фабиола лежала в своей каюте, уставившись в белый, как саван, потолок, она чувствовала себя замерзшей, ей казалось, что ее сердце представляет собой маленький кусок холодного, как космическая пустота, льда, который уже не гонит кровь по ее жилам. Но первая ночь с Максом, когда он пришел к ней, присел на краю кровати, и Фабиола поднялась с подушек, села рядом с ним, словно в ожидании чего-то... И Макс, который давно уже все понял, обнял девушку, коснулся сухими губами ее горячей щеки... И Фабиоле не оставалось больше ничего, кроме как поверить Максу, отдаться ему и душой, и телом, когда не осталось никаких мыслей, а было только одно счастье от того, что он рядом с ней... Эта ночь без сна растопила холодный лед, сковывавший сердце, и Фабиола почувствовала себя легко, как птица, ей хотелось взлететь в пронзительную голубизну неба и крикнуть так громко, чтобы ее счастливый голос услышала вся Вселенная: "Я люблю тебя, Макс!"

И все эти годы Фабиола чувствовала себя счастливой. Когда Макс был рядом, она ни о чем не думала, ей было легко и хорошо – хорошо, что он есть, и что он рядом, и что он любит ее, а не другую...

И Фабиола верила, что так будет всегда. Что они будут жить долго и счастливо, и умрут в один день – как герои одного древнего фильма, файл которого хранился в памяти корабельного телескефа.

Но Макс погиб...

И хотя Макса не было рядом с ней почти три стандартных года – а это для влюбленной женщины гораздо больше, чем вечность, – Фабиола никогда не думала о том, чтобы найти ему замену. Потому что знала: в любом мужчине она будет прежде всего пытаться найти Макса... И потому не только никогда не сможет стать счастливой сама, но и сделает несчастным своего партнера...

поэтому Фабиола дала себе зарок – никогда не смотреть на мужчин как на мужчин. Это было не так сложно, как могло показаться на первый взгляд ведь во сне к ней всегда приходил Макс...

И только Ян возбуждал в ней давно забытые чувства и желания. И потому Фабиола старалась никогда не встречаться с ним взглядом, напоминая себе, что она – капитан, а Ян – ее подчиненный, и между ними не может быть ничего, кроме отношения "начальник-подчиненный". Фабиоле казалось, что Ян понимал чувство своего командира, потому что без особой необходимости старался не попадаться на глаза Фабиоле. А Фабиола... ей иногда казалось, что если бы она была вместе с Яном, то им было бы хорошо вдвоем. Почти так же, как когда-то с Максом. Но она гнала от себя эти мысли, потому что боялась, что даже в мыслях предает своего Макса, который на самом деле не погиб, а просто ушел за самый дальний космический горизонт на сверхбыстром спейсере выполнять самое секретное задание командования Федерации.

Ушел надолго – но не навсегда.

А это значило, что он мог вернуться в любой момент...

То есть Фабиола должна ждать.

Ждать и надеяться...

Или отправиться следом за Максом, на его поиски...

... Сейчас она как никогда была близка к встрече с Максом, если спасатели не сумеют отыскать ее...

Ее и Яна...

Любопытно, почему жизнь подсовывает такие совпадения?

Фабиола открыла уставшие глаза. Но лучше бы она этого не делала – перед ней расстилалась матовая чернота враждебно настроенного космического пространства. И только теперь она до самого конца поняла, что же случилось с ней и со всем экипажем. До этого мгновенья происходящее казалось Фабиоле таким же сюрреалистическим сном, как и вся ее прежняя жизнь. Сном, который уйдет сразу, как только ты проснешься и поднимешься капитанский на мостик верного "Робингуда" и поведешь корабль навстречу опасностям...

Но Фабиола лежала не в своей постели, а сидела в мягком, но почему-то болезненно неуютном кресле, перед приборной доской, в спас-капсуле, стенки которой снаружи были покрыты отражающим слоем.

– Ян, -позвала Фабиола, – ты меня слышишь?

– Слышу, – глухо отозвался Ян, и Фабиоле показалось, что в голосе парня проскользнули нотки обиды. "Какой же он еще все-таки мальчишка, – нежно подумала о Яне Фабиола, – будет жаль, если он погибнет..."

– А почему молчишь? – спросила Фабиола, понимая, что для постороннего наблюдателя выглядит сейчас крайне глупо, потому что она сама минуту назад велела парню замолчать.

Но вокруг не было никаких наблюдателей, за исключением темного космического пространства, перед которым Фабиола никогда бы не стала отчитываться за свои действия.

– Вы сами велели мне замолчать, – спокойно ответил Ян, но в его спокойствии было столько внутренней силы и несгибаемого достоинства, что Фабиола невольно почувствовала себя неловко. Парень был гораздо сильнее духом, чем она о нем думала, он был готов встретить смерть, если она придет. А его скулеж – это всего лишь игра на публику, так свойственная многим молодым людям. Да и не только молодым...

– Да, да, конечно, – быстро ответила Фабиола.

– Извините, я болтал всякую чепуху. Просто... – он недоговорил.

– Все в порядке, Ян, – примиряюще ответила Фабиола. – Ты как?

– Я в капсуле, приборы функционируют нормально, противника нигде не видно, до ближайшей звездной системы примерно десять парсеков, – четко отрапортовал Ян.

"Куда это нас занесло?" – удивилась Фабиола. А тонкие, но сильные и гибкие пальцы уже ловко барабанили по клавиатуре бортового телескефа.

Так. Скорость движения -30 тысяч миль в секунду.

Ускорение – отрицательное. Передатчик в норме: выдает сигналы бедствия на армейской частоте. А до ближайшей планеты, действительно, чуть больше десяти парсеков.

Только вот...

– Послушай, Ян, ты приближаешься к планете или удаляешься от нее?быстро спросила Фабиола.

– Приближаюсь. Но очень медленно. Если не подвернется какой-нибудь спейсер, то... – он замолчал.

– Понятно, – сказала Фабиола, которой действительно было все понятно.

И, чтобы отогнать мрачные мысли, она спросила:

–Как ты думаешь, кроме нас еще кто-нибудь спасся?

– Не знаю. Но больше никто не выходил на связь...

– Понятно, Ян. Можешь не продолжать.

Фабиола говорила четкими, отрывистыми фразами, сейчас она снова была капитаном, от которого зависела судьба экипажа, пусть даже этот экипаж состоит всего из одного человека. Она перестала быть женщиной, все личные чувства перестали волновать ее – до того самого момента, когда спасательная команда доставит ее на базу.

– Связь через каждые пять минут. Докладывать обстановку. Задача ясна?

– Так точно, капитан! – бодро отрапортовал Ян.

– Не пропадай, – добавила она совсем другим голосом. Сейчас она снова была женщиной, а не капитаном. А женщина имеет право на свои маленькие слабости, о которых иногда должны знать мужчины. – Это не приказ, а просьба... – зачем-то добавила она.

Фабиола обманывала Яна. То есть не обманывала – просто скрывала от него правду. Она не сказала Яну, что их капсулы движутся сейчас в противоположные стороны. Наверное, взрывная волна раскидала их... хотя...

разве в космическом вакууме распространяются взрывные волны? Здесь же нет воздуха... Так что если быть более точным – некая неизвестна ей космическая сила раскидала их в разные стороны. Звучит крайне глупо, но Фабиола плохо разбиралась в физике пространства, хотя когда-то Макс пытался объяснить ей основные законы пространственной физики. Фабиола ничего не поняла, но ей было достаточно того, что она может использовать эти законы в своих целях, не особенно задумываясь о том, как что происходит. Она так и сказала Максу, который ласково улыбнулся в ответ... и дальше им было совсем не до законов пространственной физики...

Фабиола нажала клавишу на клавиатуре. Да, никакой ошибки, скорость спас-капсулы увеличивается...

Но это же полнейший бред! Спас-капсула может двигаться, дрейфуя, только в режиме отрицательного ускорения, то есть постепенно замедляя ход. Что происходит?

Впрочем, Фабиола не первый год была капитаном космического корабля, и потому сразу поняла, что может означать увеличение скорости дрейфа.

Капсула попала в поле притяжения небольшой черной дыры. А черная дыра это известно любому школьнику – обладает способностью затягивать случайно пойманную в ее гравитационные сети жертву. Это происходит медленно, но неизбежно, и спастись может только крупный спейсер с мощным гравитационным двигателем. Спас-капсула по определению не могла быть крупным спейсером, так что...

Фабиолу сначала бросило в жар, а потом ей стало холодно, как будто ее окатили ледяной водой. Погибнуть в черной дыре – это еще хуже, чем попасть в плен к имперцам или умереть в бою. Фабиола была женщина не робкого десятка – война способна наложить отпечаток на любого, кто в ней участвует, – но тем не менее ощутила, как к сердцу медленно скользят ледяные щупальца страха. И не просто страха – ужаса, который сродни страху смерти, когда его впервые испытывает ребенок, до этого момента уверенный, что будет жить вечно.

Но Фабиола давно уже не была ребенком, более того – она даже не была уверена, что когда-то в ее жизни было детство, иногда ей казалось, что она сразу появилась на свет взрослой, тридцатилетней женщиной. Возможно, так оно и было – прежние воспоминания умерли вместе с прежней жизнью, но сейчас Фабиоле остро захотелось почувствовать себя ребенком, который верит в собственное бессмертие, и знает, что впереди у него – вечность, которой не нужно бояться, потому что она не причинит тебе зла...

Назад к карточке книги "Фабиола"

itexts.net

Фабиола. Содержание - Бор Алекс Фабиола

Бор Алекс

Фабиола

АЛЕКС БОР

ФАБИОЛА

"Звездные войны". Эпизод 135-й

1.

Все звуки исчезли через десять секунд после взрыва. Фабиола отметила это чисто автоматически, по давней привычке фиксировать время.

Но какое значение имели сейчас прошлые привычки...

Когда "Робингуд", небольшой разведбот, вынырнул из подпространства прямо перед носом вражеской эскадры, Фабиола, хорошо понимавшая, чем может закончиться эта случайная встреча для ее маленького корабля, отдала мнемо-приказ бортовому телескефу, с которым во время полета она составляла такое же целое, как плод с чревом матери: немедленно уходить по "струне" в нуль-пространство! Только там, где теряют смысл все привычные физические законы, можно запутать "следы", спрятавшись среди ирреальных сущностей на время, необходимое для того, чтобы сигнал бедствия дошел до Базы.

Сигнал Фабиола дать успела...

"Робингуд" - маленький, рассчитанный всего на восемь человек - являлся разведывательным спейсером Объединенных Вооруженных Сил Галактической Федерации, и не был приспособлен к длительным боевым действиям с более мощными крейсерами противника.

Однако противник не вчера на свет родился - Третья Звездная перемалывала обитаемую Галактику без малого двадцать условно-стандартных лет, воевать Цпехи умели, да и разведка у Имперцев работала ничуть не хуже, а иногда даже и лучше, чем у Федералов, так что в штабах империи были хорошо осведомлены о способностях "робингудов".

Несмотря на то, что у "Робингуда" не было на вооружении высокоимпульсных аннигиляционных пушек, способных превратить планету средних размеров в светящийся шлейф, состоящий из элементарных частиц, зато его преимущество заключалось в высокой маневренности, в умении быстро уходить по "струне" в нуль-пространство и свободно перемещаться по структурным каналам. Еще ни одному спейсеру Империи не удалось застать врасплох юркий "Робингуд", экипаж которого был настолько дерзок и самоуверенен, что взял за правило, нарушая все договоренности между противоборствующими сторонами, возникать неожиданно в тылах противника и, что называется, "наводить шороху": двумя-тремя точными ударами поражать коммуникации Цпехов и их линейные корабли, и тут же быстро, пока Имперцы не успели очухаться, исчезать, заставляя вражеских генералов озадаченно чесать массивные затылки...

Ходили упорные слухи (информация об этом постоянно появлялась в анонимных сетях Галнета), что за голову Фабиолы Ксотос, капитана "Робингуда", император Цпех Пятнадцатый назначил очень привлекательную для искателей приключений сумму, в которой фигурировала единица с семью нолями. Правда, возникал вопрос, где обескровленная длительной войной Империя найдет столько денег, ибо сумма эта равнялась годовому бюджету небольшой планеты, да и то, если не секвестировать средства, направленные на социальные программы и зарплаты бюджетникам.

Сумма была немалая, однако до сих пор предателей среди милитаров Федерации не находилось, и "Робингуд" оставался неуловимым. Впрочем, если бы даже и появился негодяй, которые позарился бы на грязные деньги шелудивой Империи, то он все равно не смог бы указать точное местонахождение "Робингуда". Фабиола была женщиной гордой и отличалась независимым нравом, она никогда не делилась своими планами с командованием, предпочитая действовать в режиме "свободного поиска". Многозвездные генералы, которые, как утверждали злые языки на анонимных сайтах Галнета, не выиграли ни одного мало-мальски важного сражения, не говоря уже о более широкомасштабной военной кампании, раздраженно хмурились, едва услышав имя Фабиолы, однако ничего не могли поделать со строптивой женщиной. Формально Фабиола не служила в Вооруженных силах Федерации, так как стала капитаном боевого корабля благодаря случайному стечению обстоятельств.

Во время боя погиб прежний капитан "Робингуда", с которым Фабиола, как говорили, была близка. Близка настолько, что капитан не только выделывал с ней в постели разные фортели в свободное от боевых действий время, - что было вполне естественно для нормального мужчины, -но и обучал ее навыкам космонавигации. Поэтому никто не удивился, что после гибели капитана, случившейся три стандартных года назад, Фабиола сама взяла на себя командование разведботом.

Экипаж не был не против, а возражения штабных генералов никого на "Робингуде" не интересовали...

Фабиола никогда точно не знала, куда она направит свой корабль. Решения она принимала, как и всякая женщина, импульсивно. Можно даже сказать интуитивно. И ни разу интуиция не подводила Фабиолу. Ей везло... Хотя иногда Фабиола думала, что везение не может длиться вечно - нельзя так долго играть с судьбой в русскую рулетку и оставаться неуязвимым. Когда-то ей не повезет. Крупно не повезет...

Пять минут назад "Робингуду" крупно не повезло.

В принципе, бортовому телескефу не хватило долей секунды на то, чтобы просчитать все варианты отхода и "выдернуть" корабль из привычного пространства, направив его по "струне" в нуль-переход.

Но именно этой ничтожной доли секунды оказалось достаточно, чтобы цпехи, не ожидавшие от злодейки-судьбы столь щедрого подарка, ударили по ненавистному "Робингуду" изо всех орудий...

"... странно, - подумала Фабиола, - оказывается, я еще жива..."

Она полулежала в уютном кресле спас-капсулы, которая отделилась от корабля за мгновение до взрыва, в полном соответствии с заложенной в телескефе программой, ушла по "струне" в нуль-переход, а затем через некоторое время "вынырнула" в привычное пространство, на расстоянии десяти световых лет от места гибели корабля.

Спустя несколько секунд напряженную тишину пространства оживил чей-то голос, который явно хотел казаться бодрым:

- Алло, говорит Ян. Меня кто-нибудь слышит?

- Я вас слышу, - ответила Фабиола. Она обрадовалась, узнав голос Яна вольнонаемного комбатанта. Осознание того, что еще кто-то остался в живых после того, как "Робингуд" был испепелен лучом боевого импульсатора, придало ей уверенности в том, что положение не такое безнадежное, как могло показаться в первые секунды. Если выжила она, если выжил Ян значит, можно надеяться, что живы и остальные...

- Капитан! - снова прорезался по-мальчишески звонкий голосок Яна. - Мне кажется, мы вляпались по самую задницу. И как нас угораздило вляпаться в эту кучу дерьма?

Фабиола усмехнулась: Ян явно хотел быть похожим на героев старинных космических боевиков, которые в большом количестве содержались в памяти бортового телескефа. В свободное от вахты время экипаж развлекался просмотром этих шедевров древней культуры матушки-Земли. Теперь, когда коллекция нетленок погибла вместе с кораблем, подобного рода высказывания могли вызвать лишь горькую улыбку. Однако Фабиола понимала, что Ян, которому не исполнилось еще и двадцати, нарочитой грубостью речи пытается справиться с волнением и снять стресс, чтобы потом неспешно проанализировать, как так получилось, сто их корабль угодил в ловушку...

Сама Фабиола ни на йоту не сомневалась, что это была ловушка. Женщина не верила, что неприятельская эскадра случайно развернулась в боевые позиции в этом квадрате ничейного пространства, лежавшего очень далеко как от населенных планет и пассажирских трасс, так и от театров военных действий.

Эта зона диаметром в два световых года считалась нейтральной, и Фабиола частенько направляла "Робингуд" сюда, давая возможность экипажу отдохнуть и восстановить силы перед новым броском. Координаты небольшой планеты земного типа, одиноко вращавшейся вокруг небольшой желтой звезды, не знали даже генералы Генштаба. Фабиола сознательно сообщила в Центр, что данная планета представляет собой каменную пустыню и совершенно непригодна для жизни...

Но, видимо, военное командование Империи решило любой ценой уничтожить ненавистный разведбот. Фабиола не сомневалась, что Цпехи давно уже следили за "Робингудом", им были хорошо известны маршруты движения спейсера, и они не сомневались, что когда-нибудь корабль вернется в свой тайный схрон.

www.booklot.ru