Книга дня: «Формейшен». Книга формейшн


Книга дня: «Формейшен» | sad wave

Кажется, впервые публикуем не отрывок из той или иной книги, а рецензию на нее. Катя Колпинец прочла «Формейшен» Феликса Сандалова и рассуждает о сопротивлении миру, которым занимались персонажи книги, ностальгии по непрожитым 90-м и невозможности в них вернуться.

Ностальгия — это оружие

Феликс Сандалов Формейшн. История одной сцены – .:Common Place, 2016. – 576 с.

Текст: Катя Колпинец

Ностальгируют всегда не по тому, что было, а по тому чего не было и нет. Не по местам со старых фотографий и треску магнитной ленты, которые лишь предлог, а по бездарно проживаемой жизни, пустотам в ней. Вышедшую в конце прошлого года книгу журналиста Феликса Сандалова «Формейшн» о московском панк-подполье 90-х можно назвать археологией несостоявшихся альтернатив. Сегодня многие герои книги исчезли или живут незаметной жизнью, чтобы остаться невидимыми в новом культурном ландшафте. Книга в первую очередь адресована тем, кто предпочитает миф о 90-х собственным воспоминаниям и кому герои того времени ближе современных персонажей, лишенных каких-либо признаков героизма.

История московского экзистенциального панка 90-х рассказана через истории его героев, участников групп «Банда четырех», «Резервация здесь», «Лисичкин хлеб», «Брешь безопасности», «Ожог», и конечно «Соломенных енотов», лидер которых Борис Усов становится одним из главных героев книги. Усов стал живым воплощением «формейшна»: подпольный интеллектуал, выброшенный в безвременье, совместивший в своей жизни наивные книжные идеалы с запредельно диким поведением в быту и на сцене.

Масштабная, поражающая обилием подробностей хроника безоглядного аутсайдерства и полного освобождения, в первую очередь – от обязательств перед обществом, когда окружающий хаос подвигал создавать что-то свое вопреки всеобщему разрушению. Как сказала в одном из интервью участница «Соломенных енотов» Анна «Англина» Бернштейн: «Мы создавали свою среду, свои традиции, свои ритуалы. Формейшн был некоей утопией, воплощенной в жизнь, где никто не работал, все писали песни и стихи, смотрели фильмы, читали книги, ездили на гастроли».

Беспросветное, голодное и в то же наполненное невероятным драйвом время лучше всего описано в главах, посвященных НБП и группировке «зАиБи» (за анонимное и бесплатное искусство), чей лозунг «Хуевое революционно, а остальное буржуи купят» спокойно можно назвать лозунгом всех аутсайдеров 90-х. Равно как и фразу: «Все что ты можешь себе вообразить, Лимонов либо сделал, либо назвал хуйней». Кстати, что характерно, именно в главе про НБП («Москве не хватает огня») множество раз встречаются слова «Такого больше не будет», сказанные разными людьми. Будто каждый из очевидцев событий добровольно поставил точку в своей биографии.

В авторских подводках к главам постепенно сходящий на нет угар московского панк-подполья описан с неприкрытым восхищением. Эта интонация впрочем обоснована: когда твои современники, полунищие, склочные люди с разбитыми инструментами наплевав на минимальный комфорт и чье-либо одобрение вдруг начинают творить историю, тут поневоле восхитишься. Это впечатление усилено минимальной дистанцией: ведь речь о недавнем прошлом, буквально проскользнувшем мимо, пока все были заняты другими делами.

Фраза «Такого уже не будет» становится лейтмотивом всей книги. Понятно, что тот градус блажи, который был в девяностые и даже немного в нулевые, общество уже не может себе позволить. Настоящие фрики, те кто мог позволить себе роскошь не гнаться за славой, исчезли. Не хочется ввязываться в очередную ретороманию, но представить сегодня даже что-то отдаленно напоминающее «формейшн» невозможно. В этом ключе девяностые предстают перевернутыми десятыми, в чьей стоячей воде всполохи недавних пожаров отражаются особенно ярко.

Еще одна любопытная деталь: в начале и в конце книги есть вставки, где герои современного андеграунда признаются в любви к «формейшену», отмечают влияние московского панка на собственное творчество. Так вот, в этих коротких репликах помимо неприкрытого восхищения смелостью и драйвом, слышится еще одна нота. Все они, в большей или меньшей степени, хотели бы совершить путешествие во времени с обратным билетом. Чтобы хоть ненадолго почувствовать, каково это жить, не обращая внимания не то, что на лайки и комментарии от неприятных людей, а на бутылки, летящие из зала во время концерта. Сегодня человек может сколько угодно считать себя радикалом и нон-конфомистом, но он не может быть свободным от медийного поля, тусовки, трендов и общественного мнения. От чего в свое время был свободен Борис Усов и компания.

И в этом еще одно отличие девяностых от десятых: никто из героев книги не хотел бы вернутся в то время. Как сказал в главе «Музыканты из гетто» гитарист «Соломенных енотов» Александр Марков: «От большинства тогдашних историй нет никаких воспоминаний. Романтики тоже нет. Голодно, холодно, темно. Думаю, у остальных похожие истории. Какая тут идея? Тормоза придумали трусы».

История «формейшена» это история с открытым финалом: его герои попросту растворились сначала в стабильности нулевых, а затем в апатии десятых. Тема во многом исчерпана, но все же не закрыта. В «Формейшене» есть главное: после его прочтения возникает желание жить иначе, делать что-то свое. Автор предлагает не медлить. В конце книги оставлены несколько пустых страниц, «которые читатель может заполнить на свое усмотрение». Слово за тобой.

sadwave.com

«Когда тебя уничтожают, значит ты кому-то опасен»: отрывок из книги «Формейшен: история одной сцены»

Sadwave представляет отрывок из книги Феликса Сандалова «Формейшн: история одной сцены», которая рассказывает о московском экзистенциальном панк-андеграунде 90-х. «Лисичкин хлеб», «Н.О.Ж.», «Соломенные еноты», городская герилья по-коньковски и безудержная практика без теории.

«Лисичкин хлеб» начала 90-х (слева направо): Аня Англина, Дмитрий Модель, Борян Покидько. Фото из архива Арины Строгановой

Текст: Феликс Сандалов

«Первый хлеб» — надпись «ЛХ-1993» корявым почерком через видавшую виды аудиокассету — сегодня оставляет странное, инопланетное впечатление. Этот безудержный панк-рок в отчаянном стиле далек от погрустневшего, остепенившегося и нашедшего свою хрупкую красоту «Лисхлеба-2015». Преемственность между двумя «хлебами» можно угадать по шрамам напрасной юности, демаркационным линиям, по которым двадцать лет шел перелом характера. «Кровавая суспензия», «Очередная весна», «Летний шум» и прочие первородные записи стоят, что называется, за правду. Если вспыльчивый подросток «Соломенных енотов» слишком хорош, чтобы не быть художественным вымыслом, то в случае «Лисичкиного хлеба» мы имеем дело с чистой воды нон-фикшном — детьми подземелья, подхватившими панк-синдром в самый неподходящий момент: до 16 и старше.

Душащим разъяренного Покидько чувствам было откуда взяться — начать с того, что образ несущих в ломбард обручальные кольца «жителей печальных» Усов списал с родителей Боряна, действительно попавших в такое положение. У старших участников «Лисхлеба», Димы Моделя и Захара Мухина, были свои разногласия с миром. В их больше похожем на манифест журнале «Подробности взрыва» была напечатана альтернативная карта метро будущего, где среди прочего Лубянке вернули название Дзержинской и открыли ряд новых станций — например «Антивоенную» и «Бунтарскую». Их беспокоило то, что уходили «Продукты» и распадались контуры привычных вещей, но больнее всего их задевало исчезновение мечты из общества. Песни «Лисхлеба» пропитаны бессильной злостью — так горько бывает, когда тебя непрерывно обманывают, но ты не можешь определить главного обидчика, найти того, кто виноват более остальных. Того, кто украл детство.

*               *              *

Анна «Англина» Бернштейн (гитаристка раннего состава «Соломенных енотов», сейчас антрополог, ассистент-профессор Гарвардского университета): Я выросла в Москве в обычной семье технической интеллигенции. Ходила в довольно ужасную гопническую районную школу, в отличие от Димы Моделя и Захара, которые в старших классах учились в спецшколах. Думаю, что внутренний протест против этой гопнической среды, но в то же время и протест против скучной повседневности среднеинтеллигентской прослойки, и привел меня в мои первые неформальные тусовки. Я рано начала слушать рок и вскоре записалась в армию «Алисы», посещала тогда уже ставшие стадионными концерты «Наутилуса», «Бригады С», «ДДТ», «АукцЫона», «Чайфа», «АВИА» на акциях типа «Рок против террора». В 1991-м — вполне в духе рыночных реформ перестройки — у меня тоже появился свой маленький «бизнес»: я умудрялась спекулировать вещами, связанными с рок-культурой, значками с «анархией», плакатами, пластинками «Мелодии» и прочим. С Моделем я познакомилась на этой почве — он тоже спекулировал, и я у него как-то раз перебила покупателя, впарив ему кучу пластинок «Странных игр». Модель мне понравился — он разделял все мои неформальные устремления, но в то же время с ним можно было поговорить о книгах. Я всегда много читала, но в моей гопнической школе считалось, что книги — это для ботанов, а ботаны меня раздражали еще хуже гопников, поэтому для меня чтение было практически личным секретом. Я даже удивилась, что можно это с кем-то из ровесников обсуждать.

Он меня познакомил со своими друзьями: Захаром, Беловым и Боряном, его двоюродным братом. Захар из нас был самым «богемным», учился в спецшколе по журналистике, а в детстве работал на радио в «Пионерской зорьке». Вскоре после знакомства началось наше панк-становление — мы стали слушать «Гражданскую оборону» и решили, что все, что было до этого, полная попсня. Модель даже в знак протеста перевесил все портреты Кинчева вверх ногами, а я повесила у себя в комнате колючую проволоку, которую мы срезали на какой-то промзоне. Из проволоки сделали букву А в круге — анархию. Одним зимним утром я пришла в школу и увидела на покрашенных в светло-голубую краску широких воротах школы огромное граффити черным маркером со строчкой из песни Летова «Назло! Поперек!». По-моему, это была строчка: «Шагай на красный цвет и нарушай правопорядок. Законам и запретам поступай наперекор. Назло! Поперек!»

Это Захар и Дима так меня приветствовали — мы все жили в одном районе, на Бабушкинской, но они ездили в свои школы в центр и проходили через мою школу по дороге к метро. В школе был жуткий переполох, граффити закрасили буквально через пару часов. А я поняла, что нашла своих людей.

Захар Мухин: В одиннадцать лет я попал по открытому конкурсу на Всесоюзное радио и был одним из ведущих «Пионерской зорьки». Время было перестроечное и дух передачи уже был далеко не пионерский — ведущие склонялись к разного рода перестроечной белиберде, ну и к року, конечно. Мы с моим школьным товарищем Димой Моделем в то время очень любили «Наутилус Помпилиус» и потихоньку стали проникать везде как аккредитованные журналисты, что со стороны, я думаю, выглядело очень странно — такие шкеты, а уже с удостоверениями гордо проходят. Году примерно в 1990-м Модель с Аней Бернштейн внедрились в газету «Пионерская правда», писали туда заметки о роке. И так постепенно мы спускались концентрическими кругами от официоза к андеграунду. Тогда и Борян, совсем еще юный, начал к нам присоединяться с целью бесплатного прохода на рок-концерты. Словом, к року нас тянуло уже тогда — но пока еще только к року в его классическом понимании. А потом нам одна деятельница андеграунда, Лена «Арто» продала третий номер «КонтрКультУР’ы» — и вот это нам мозги подвинуло радикально.

Дмитрий Модель: Идея создания рок-группы пришла к нам с Захаром Мухиным одновременно, когда мы были на летних каникулах. В первый состав вошли трое одноклассников, их младшие братья и подруга из другой школы. Про меня шутили, что я «развел в группе кумовство». Потрудившись в совхозе на уборке урожая, я заработал половину денег на покупку электрогитары «Лидер». Это полуакустика Люберецкого завода электромузыкальных инструментов с самыми толстыми струнами, которые только могут быть. Нужно понимать, что инструменты тогда для нас были чем-то вроде автомобилей — то есть для нас это было что-то почти недосягаемое. Позднее какие-то «переходящие» гитары появлялись, но ничего не покупалось, так как денег просто не было. Кто-то что-то нам отдавал, кто-то выносил из школ при ремонте, если была такая возможность, что-то выменивалось. Например, в поздний период была у нас электрогитара «Стелла». Она была обменяна мной на свитер, связанный моей тетей. Я как-то зашел в гости к Олегу Ганьшину (более известному как Борис Циммерман), и он сразу положил глаз на этот свитер. В итоге я получил гитару, правда, потом выяснилось, что играть на ней даже нам, которые на морозе играли квинтами в варежках, было практически невозможно. Недавно я ее отдал одной феминистской панк-группе, пусть они попробуют.

Квартирник с участием «Лисхлеба»: Борис Усов (стоит), Константин Мишин («Ожог, «Банда Четырех»), Аня Англина, Дмитрий Модель, Борян Покидько. Фото из архива Арины Строгановой

Анна «Англина» Бернштейн: Мы с Моделем познакомились весной 1992-го, а «Лисичкин хлеб» появился уже осенью. Он бы, может, и раньше возник, но Моделя на все лето отправили в деревню, а я это время протусовалась с панками на ВДНХ, на так называемой Стреле (монумент «Покорителям космоса»). Только это были совершенно не такие книжные панки, как Боря Усов, а простые ребята, без царя в голове — полный беспредел, постоянное бухалово и угар. «Аскали» деньги и кока-колу у «новых русских». Зато они научили меня играть несколько аккордов. Увлечение панком только росло, я скупила все альбомы «Гражданской обороны». У меня было даже прозвище Егор из-за того, что я знала множество текстов наизусть. Кроме того я интересовалась философией, знала Сартра, Ницше, могла что-то в текстах Летова объяснить. Потом Модель вернулся из своей деревни и решил делать группу, благо Борян уже на тот момент писал стихи. Я не знаю, с какого это у него возраста, может, с детства. С ним я познакомилась по странной случайности — весной я болела и оказалась в одном отделении с ним, в эндокринологии. Мне тогда было пятнадцать, а ему тринадцать, у меня щитовидка, а у Боряна диабет. Мы учились играть в квартире, хотя все тогда еще смутно представляли, как это делается.

Захар Мухин: Первая запись была сделана дуэтом Модель — Борян и называлась «ППП» — «Противники попсовой продукции». Мы тогда все время выдумывали что-то звучное и все время новое — что-то как название группы, что-то как альбомы, что-то как рекордс. Тогда много названий было: «Форсированный суп», «90 % шпал грибы», «Нещуплые войска», «Анархия в Коньково — Северный десант» и так далее. Мы просто бредили наяву, и названия появлялись сами собой. Писалось так: они засунули МД-микрофоны в «Электронику», Дима подключил электрический бас, перегрузил его и играл какую-то отсебятину, пока Борян орал свои тексты. Тогда он в режиме импровизации выдал текст про брата, с которым он ходил в ресторан — абсолютно в порядке стеба над Моделем спел, — но это так понравилось всем в итоге, что впоследствии вошло в репертуар как песня «Лисхлеба». Первые песни так и рождались — Борян выкрикивал что-то детско-романтичное, а мы под это дело играли. Борян очень заводной тогда был. Нам-то было лет пятнадцать, а ему еще меньше — к тому же он из-за диабета был малорослым и вообще производил впечатление совершеннейшего ребенка. Но теперь я понимаю, что ребенком он был выдающимся — умным, переживающим, талантливым. Недаром Гурьев нас тогда характеризовал как NoMeansNo наших дней.

Дмитрий Модель: Как играть на гитаре, мне показал один одноклассник — поставив два пальца через лад и водя ими по грифу, — так, как Sex Pistols играли «Holidays in the Sun». Но сначала аккордов мы не использовали, каждый играл все на одной струне. Потом Захар научился делать нестандартную настройку: настраивать все струны так, что если поставишь палец на один лад, получается минорный аккорд. Это казалось очень крутым методом и сильно нас продвинуло, по крайней мере, в собственных глазах. Мы играли так: я на бас-гитаре на одной струне, Захар играл то же на всех струнах. В 1992-м мы «репетировали» довольно часто. Но каждая репетиция была не способом поднять свой музыкальный уровень, а способом общения. Это и был панк-рок. Вне зависимости от того, репетиция ли это, запись или концерт. Борян сначала скромно выполнял функцию барабанщика. Раскладывал папки, портфели, крышки от кастрюль и стучал по ним. Никто даже не думал, что можно где-то достать барабаны, это все казалось недоступным. Понятно, что есть какие-то люди, музыканты, они где-то играют. Но у нас ничего этого нет и не нужно. Мы играем так, как хотим, так, как можем.

Захар Мухин: В начале был такой коллектив: Дима Модель, Саня Белов, Борян, Аня Бернштейн, я и еще брат Белова присоединялся — вот он был вообще реально ребенок, ему лет девять было. Сначала мы все это воспринимали как общее дело, где все равны, а потом познакомились с Усовым, и он стал нам объяснять, что, мол, главный талант у вас — это Борян, он ваш фронтмен. Так что Усов нас несколько переформатировал, что, наверное, и справедливо. Весной 1994-го я сам уже Боряна воспринимал как пророка. Я прямо людям говорил: у нас есть человек, который свыше говорит, как правильно жить.

Дмитрий Модель: Это, может быть, смешно прозвучит, но такой сериал, как «Элен и ребята», многим показал, что школьники могут тусить круто. Это повальное было явление: подростки, создающие группы. Но состав из ровесников, которые вместе пытаются разобраться как в себе, так и в музыке, не может просуществовать долго, этот период ограничен. Нужна какая-то другая основа. Стержень «Лисхлеба» — это боряновские тексты. Пока они пишутся, найдутся люди, готовые поддержать группу своим участием.

Борян (фото из архива Александра Матюшкина)

Владлен Тупикин (публицист, политактивист, основатель анархической газеты «Утопия», редактор газеты «Воля»): Концерты «Лисичкиного хлеба» в ту пору сопрягались с анекдотическими препятствиями. Была детективная история с выкрадыванием Боряна у бабушки, которая очень за его здоровье тряслась. Модель придумал красивую легенду, долго втирал ее бабушке, но в итоге у Боряна было полтора часа, чтобы доехать до места, сыграть пару песен и уехать домой. Борян воспринимался нами как малолетний гений — причем вполне серьезно. Усов же, наоборот, был похож на городского сумасшедшего — мог завестись с пол-оборота и начать лупить человека, с которым только что дружелюбно разговаривал. Я его остерегался.

Захар Мухин: Саша Маргорин из арт-группы «Слепые» нам все время говорил: «Учите ноты». А мы отвечали: мол, на хрена нам эти ноты, что за ерунда — по нотам играть. И вот однажды он мне говорит: «А что же вы говорите, что нот не знаете? Я тут слушал вашу запись, и там Борян между песнями говорит: «Ля бемоль». Как так?». Я запись ту переслушал, позвонил Маргорину: «Вообще-то, Борян там: «Бля, Димон» говорит».

Анна «Англина» Бернштейн: Первый концерт «Лисхлеба», который я помню, произошел спонтанно. Был чей-то квартирник, и вдруг Модель с Боряном решились показать, какие они крутые, и влезть, так сказать, на сцену. В антракте Модель схватил гитару, а Борян начал орать свои песни. Все были в шоке, что это такое. Модель-то был подростком, а Борян совсем дитя, у него еще из-за диабета голос не ломался очень долго. Но драйв был сумасшедшим, кто-то из критиков потом отметил его как «молодого волчонка».

Захар Мухин: Был один концерт, в том же подвале бывшего райкома комсомола на Черемушках, впоследствии циркулировала его запись под названием «Сходил водички попить». В чем был смысл: у Боряна была жажда сильная из-за диабета, и около сцены стояло ведро с водой. И Борян после каждой песни шел к этому ведру, хлебал там жадно, потом возвращался и пел дальше. Зрители думали, это такой концепт, а это была просто жажда. Но в результате одна из наших гитар, которая играла что-то близкое к тому, что Борян поет, она не записалась, а записалась какая-то гитара, которая полнейшую отсебятину играла. В искусстве записи мы тогда еще профаны были. Я на том концерте, да и на всех, играл спиной к зрителям. Люди думали, что это подражание Йену Кертису, а я просто стеснялся.

Анна «Англина» Бернштейн: Борян мог быть пофигистом со своими текстами. Он мог писать в стол годами. Но Модель как-то его подталкивал, подводил к позиции фронтмена, поучал, что надо что-то делать. Это была уже такая модель мини-общества. В среде формейшена приобретается символический капитал за счет музыкальных проектов и количества написанных песен. Но Боряну было на это наплевать, за что я его уважаю. У него не было амбиций. Он вообще был самым цельным и адекватным из нас. На сцене он мог отрываться как угодно, но в жизни был очень спокойным и рассудительным, несмотря на возраст. И очень добрым.

Захар Мухин: От ора под шум мы вскоре перешли к своей версии рок-музыки — за точку отсчета можно взять альбомы «Первый хлеб» и «Кровавая суспензия». Далее были «Марш шагающих экскаваторов», «Очередная весна», «Последнее лето детства». Записывалось все в разных условиях — неофициальный альбом «Радиоперехват на Подбелке» мы писали ночью в ДК на территории ТЭЦ, куда мы незаконно проникали, перелезая через забор. В 1994-м некоторое время концерты проводились в металлическом ангаре в Текстильщиках. В этом ангаре работала мама Шульца, сам Шульц (он же Яма, он же Суфий, он же Саня Логинов, всеобщий тогдашний барабанщик из Сокольников), а затем Ротон, но недолго, пока не утонул, и Усов, так что была возможность исподволь там делать концерты. На Ротона потом списали все звонки в Америку, которые из этого ангара делались. Боря звонил, разумеется. С концертами «Лисхлеба» тогда было сложно, порой играли даже без Боряна, так как его мама не пускала, пел я или Дима.

Дмитрий Модель и Захар Мухин (фото из архива Александра Матюшкина)

 

Борян Покидько, цитата из повести «Курс коллоидной химии» («Вещие струны Боряна»), журнал «Забытый век», 2002: Интересным занятием стало долгое простаивание в очереди к пивному ларьку после предварительного поиска и сдачи пустых бутылок. Я был чрезвычайно мелким в плане размеров, и когда через час подходила моя очередь, каждый раз подбрасывалась монетка, и если выпадал орел, мне наливали загадочную жидкость, к тому же содержащую димедрол, для «папы», если же, как часто случалось, выпадала решка, я с позором и под улюлюканье толпы изгонялся вон, но вряд ли так уж сильно от этого огорчался. Иногда монета падала, что называется, и третьей стороной, когда я встречал Усова, который тогда, казалось, употреблял алкоголь гораздо больше по эстетическим соображениям и вообще считал, что интеллигент — это молодой человек, который пьет.

Борис Усов, цитата из «Материалов к «Правдивой энциклопедии панк-рока в Москве»» (1998): С Боряном новоявленные «лисхлеписты» познакомили меня на каком-то квартирнике. Меня сразу заинтересовала близость месторасположения его дислокации, а также тот факт, что мелкий юнец был барабанщик: драммеров у «СЕ» отродясь не водилось. Но по молодости боряновских лет я тогда у него телефона не взял, неопределенно договорившись как-нибудь встретиться.

И вот иду я как-то по району. Смотрю, прет навстречу двенадцатилетний шкет, стриженный под панка, и дымит беломориной, всем своим видом показывая, что прогуливает школу. Этакий персонаж «Республики ШКИД». Я обрадовался, говорю «О!». Борян вразвалочку подошел, поздоровался и обратился к малознакомому взрослому человеку со следующим вопросом: «Слышь, а у тебя нет чего-нибудь из дома продать?» А за спиной у меня как раз имелся рюкзак, и я как раз шел в тогда еще бытовавший у метро книжный ларек, куда можно было при нехватке бухла закачать пару-тройку веселых книг. Естественно, мы пошли туда вместе. Улов был не особо удачен, то ли приемщик зарвался, то ли книги попались неинтересные — уже и не вспомнить. Хватило на пару литров разливного пива. Сели в подъезде. Разговор зашел о литературе, то есть кто что читал. «Я тут Диккенса прочел, — поведал Борян, затягиваясь своим ядовитым беломором, — «Зомби и сын»». Затем подумал и не спеша продолжил: «Не! «Домби и сын»».

Алексей Цветков (писатель, поэт, ответственный секретарь газеты «Лимонка», лауреат премии Андрея Белого и премии «Нос»): «Тебе обязательно нужно познакомиться с Боряном», — каждый раз говорил мне Модель при встрече. «Я продам все эти Библии», — пел Борян. Я понимающе усмехался. «А ты знаешь, что Борян действительно продает Библии? — спрашивал меня Захар. — Он часто ходит на всякие иеговистские и баптистские собрания, где Библии дают бесплатно, а потом продает их своим знакомым в книжном ларьке». И вот Борян пришел в Музей Маяковского на нашу левацкую сходку. Сначала в тот день выступал Лимонов. Критически осмотрев нарисованный Осмоловским гротескный задник на сцене, изображавший группу затянутых в кожу решительных парней и лозунг: «Сегодня Зюганов — завтра мы!», Эдуард остроумно отметил, что больше всего эти парни похожи на сан-францисских геев, и дальше стал объяснять, почему Зюганова поддерживать все-таки бессмысленно, а нужно обязательно выбрать президентом штангиста Власова. Борян в зале на заднем ряду явно тяготился своей необычной ролью пассивного зрителя.

Потом вышел выступать я в черной экстремистской маске. Мне только что привезли ее из кройцбергского магазина «Все для революции», и я, кажется, вообще ее не снимал, даже в автобусе в Литературный институт часто в ней ездил. Я начал говорить о том, что новая коммунистическая революция позволит людям воссоздать первоначальный язык бессмертных людей, на котором говорил Адам до грехопадения, и в подтверждение этого цитировал Каббалу и академика Марра. Тут Борян окончательно не выдержал и стал кричать с места: «На бомбу нужно работать! На бомбу работать надо!» Он выкрикивал это регулярно, задавая своеобразный ритм происходящего. Под конец «конференции» на сцену выскочил художник Саша Бренер и обозвал сидящего в зале коммунистического поэта Бориса Гунько «старым пердуном». Бренера стали со сцены стаскивать, и началась свалка. Борян, устав кричать из зала, торжественно удалился. Я хотел поделиться с ним мыслями о его песнях, но в фойе меня поймали журналисты из передачи «Времечко», которые предложили мне воткнуть в себя нож и продемонстрировать всем, что коммунисты действительно бессмертны, раз уж я так считаю. Я быстро переключил их на Захара Мухина и он, к их полному восторгу, заявил, что ради построения мировой диктатуры пролетариата ему не жалко принести в жертву миллиард человек.

Концерт «Лисхлеба» в ангаре (1995 год)

Борис Усов: Меня тогда впечатлила строка «Я уж проживу уж как-нибудь уж» — мы стали называть такие обороты «борянщиной». Это могло показаться косноязычием, но все остальное свидетельствовало, что человек очень образованный, хорошо владеющий словом. В этом он похож на Немирова, который тоже может что-то ляпнуть, но при этом умнейший человек с прекрасными стихами. Мне нравилась эта непритязательность.

Захар Мухин: Журнал наш, «Подробности взрыва», мы начали делать с осени 1992-го, но заканчивали уже в мае 1993-го — под влиянием Усова и Рудкина. Сначала там был подзаголовок «Орган ДвУрЭ» — «Движения ультрарадикальных экстремистов». Впоследствии его переименовали в «ДвУрАк» — «Движение ультра-радикальных анархо-краеведов» (но аббревиатура «ДвУрАк» возникла летом 1996-го, когда мы гостили у краснодарских анархистов, делали фестиваль «Дендропанк», это уже совсем другая, более поздняя, не «формейшенская» эпоха). Модель придумал такую фразу — «практика без теории». Потому что мы читали тогда эсеров, Азефа, Савенкова, все это нас очень увлекало, но ни на чем мы не останавливались, поэтому и исповедовали широкую левую идеологию, практику без теории. Бомбы мы на тот момент не делали, а кое-кто потом кое-что сделал — например, можно вспомнить «краснодарское дело» о покушении на губернатора Кубани Кондратенко. Меня тогда отмазал Стволинский — он на допросах в ФСБ сказал, что я просто тусовщиком был, не более. Впрочем, это действительно так и было — ничего противозаконного я тогда не делал. А кое-кто перешел от теории к практике в самом деле — но я не буду называть имен.

Дмитрий Модель: Благодаря «Подробностям взрыва» я познакомился с арт-группой «Слепые», а через них с анархо-тусовкой, которая образовалась после развала КАС (Конфедерации анархо-синдикалистов. — Прим. ред.). И вот в 1994 году нас пригласили выступить на анархо-первомае. Тогда мы узнали, что помимо небольших квартирников, которые у нас на тот момент уже были, есть и какой-то еще способ существования, верный тому же DIY-принципу. Самое мощное объединение анархистов во второй половине девяностых — это «Хранители радуги», радикально-экологическое движение. Они каждый год съезжались в летние лагеря протеста против экологически опасных объектов, мы туда ездили автостопом и выступали перед местными жителями. Как-то Борян не доехал, но мы без него выступили. «Лисхлеб» иногда выступал без Боряна, другие участники группы исполняли его песни. Это было нормально. У нас не было, что называется, фронтмена. Кто что мог, тот то и делал. Это тоже был своего рода анархизм.

Захар Мухин: Арт-группа «Слепые» на тот момент нами воспринималась как некая разновидность «зАиБи», хотя сами себя они позиционировали отдельно. Но тем не менее они перекидывали наши записи в левую тусовку, к Цветкову, например, они попали как-то, и Цветков меня начал звать в НБП. Тогда партия только появилась и если бы я вступил, то у меня был бы партбилет № 7, после Лимонова, Дугина, Курехина, Летова, Цветкова, Тараса Рабко… На тот момент НБП была нам созвучна — такая же практика без теории, такой же угар, молодые, активные люди. Но до оформления партбилетов я не дошел — в 1995-м это все еще было неопределенной кашей, а позднее НБП стала резко давать крен вправо и мы, с нашими новыми левыми друзьями, от них отошли, а вместе с ними и «Лисхлеб». Мне тогда всяческие анархисты, «Хранители радуги» прямо говорили: «Вы там что, с НБП? Вам надо определяться, они фашисты». Я вообще тогда сказал Диме, Боряну: «Зачем нам этот гнилой формейшен, где мы на побегушках, на вторых ролях? Вы знаете, что есть, оказывается, целая общность людей, вы их не знаете, а я их вам покажу. Они давно все наши записи выучили наизусть, они нас хотят видеть, слушать, они нас хотят носить на руках, они хотят нам делать концерты, давайте на них переключаться». Вот и переключил на свою беду.

Андрей Стволинский (основатель журнала «Прогулки раненых», автор документальных фильмов «Где Захар?» и «Химия и жизнь Бориса Покидько»): Мы несколько раз ходили и на День нации, и на энбэпэшные мероприятия, хотя определенная дистанция, конечно, сохранялась. По сути, это было то же проходимчество — мы шли с Моделем, с Мухиным в энбэпэшной колонне на какой-то большой демонстрации на Первое мая, и когда энбэпэшники кричали: «Россия все, остальное — ничто!», Мухин громче всех орал «Россия!», потом делал паузу и кричал «Ничто!». Его это очень забавляло.

Краеведы на марше. Захар Мухин третий слева. (Фото из архива Александра Матюшкина)

Захар Мухин, цитата из журнала «Подробности взрыва», № 2, 1993: Уходят «Продукты». И не только они. Исчезла колонна могучих «кировцев». Самый проницательный читатель понял наверняка, что речь не о еде. РЕЧЬ ОБ ОЩУЩЕНИИ. Недавно у меня украли Родину. Сволочи, они назвали Щербаковку «Алексеевской». Чем им Щербаков помешал? Я, например, вообще не знаю, кто это такой. <…> В конце улицы меня ждала огромная радость — магазин «ПРОДУКТЫ»! В нем я купил шоколадный батончик «Каникулы Бонифация». Тот, кто его пробовал, понимает, что все «сникерсы»-хуикерсы отдыхают. Я попросил у продавщицы ручку и клей. Для того чтобы мне их дать, она специально сходила в подсобку. Интересно, будет ли в Шопе или в Супермаркете продавщица с вами вообще разговаривать? А в «ПРОДУКТАХ» — ПОЖАЛУЙСТА! Вот в чем ПРОДУКТЫ заключаются. А кто до сих пор не понял, тот дурак и вообще может считать, что его похвалили, на самом деле он гораздо хуже. Получив ручку, я развернул обертку батончика и на внутренней стороне написал: «ТОМУ, КТО БУДЕТ ЕСТЬ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ МОЛОКО В ПАКЕТАХ И БАТОНЫ ПО 16 КОПЕЕК. НАМ ПРОСТО НУЖНА РЕВОЛЮЦИЯ! ПОТОМУ ЧТО КОГДА ТЕБЯ УНИЧТОЖАЮТ, ЗНАЧИТ, ТЫ КОМУ-ТО ОПАСЕН. МЫ ЛЮБИМ БЕСПОРЯДКИ И ВСЕ, ЧТО ПОСЛЕ НИХ. ЗАЩИТИМ ПРОДУКТЫ ВСЕМИ СИЛАМИ ТЯЖЕЛОЙ ИНДУСТРИИ!!!»

Анна «Англина» Бернштейн: «Н.О.Ж.» — это был такой смешной концептуальный проект, абсолютно не феминистский и не антифеминистский — он никак не вписывается в рамки современного левого или протестного дискурса, это продукт другого времени. На какой-то момент «Н.О.Ж.» даже затмил «Лисичкин хлеб», потому что людям вокруг было легче воспринимать такую музыку, а не жесткий панк-рок. Синтезаторные клавиши (на которых я сначала играла), женский вокал, такие песни с запоминающимися припевами. Очень успешный по меркам формейшена проект.

Дмитрий Модель: Каждая запись «Н.О.Ж.а» — это новая реинкарнация лирической героини. Первое — это «Школьница». Потом «Прогульщица», которая бухает с пацанами, это вот Борян придумал, это вообще его, по большому счету, литературный эксперимент. Третья — это выпускница в Америке, поехавшая туда перед институтом. «Первая любовь-2» делался без меня, там опять Усов появился, это тоже про студентку, которая уже лекции прогуливает. Сейчас в планах продолжение «Н.О.Ж.а» — только там будет образ девушки, которая на философском отучилась. Такая активистка, феминистка, анархистка, которая уже в свободном плавании тусуется с политическими радикалами.

 Борис Покидько: «Н.О.Ж.» подпитывали мои любовные истории — я всегда был в кого-то влюблен, я о ком-то думал непрерывно, но у меня не было возможности как-то форсировать эти отношения, поэтому я мучился, грустил и писал стихи по полной программе. Я создавал персонажей, чтобы не было скучно. И еще идеологическая нагрузка — надо было сказать, что так жить, как живет большинство, — плохо, что школа — это тюрьма. Как и в любом удачном произведении, там есть доля искренности, а есть доля иронии.

Анна «Англина» Бернштейн: Переезд в США был мной воспринят трагически, я не хотела никуда ехать. Все самое важное на этот момент происходило со мной в «Соломенных енотах», я не желала бросать группу. «Лисхлеписты» говорили мне, что надо бежать из дома и жить на чердаке. Родители меня чуть ли не привязывали и в итоге все-таки вывезли. Но настрой на возвращение было не сломать. Ребята, как они мне писали, собирали деньги на побег, Захар даже чего-то украл у своих родителей тогда, чуть ли не свадебное кольцо, чтобы его заложить. Но потом все деньги пропили. Но Усов мне звонил из дома так часто, что ему вырубили телефон за это. Модель же придумал свою систему. Он припаивал провода к коммутаторам незнакомых телефонов в чужих домах, где-то на лестничных площадках, и подключался физически к ним. Его потом за это чуть ли не ФСБ разыскивало. Помимо звонков были еще письма, отдельный и важный жанр. Письма приходили каждый день.

Алексей Цветков: Это был день, когда я впервые почувствовал, что теперь есть кто-то моложе меня, хотя мне самому тогда было всего двадцать. Захар и Дима Модель пришли ко мне знакомиться. Они хотели установить какие-то отношения с «партизанской группой», в которую я входил в 1994-м. Партизанская группа (еще мы в шутку называли себя «фиолетовым интернационалом») собиралась у меня дома, участвовала в студенческом протесте, придавая ему предельно карнавальную форму, имела сложные отношения с психоделическими веществами, издавала крамольно-абсурдистские самиздатовские листки, но больше всего любила внутренние эзотерические перформансы, новоизобретенные ритуалы, которые всех сплачивали, но не были адресованы обществу из-за своей абсолютной несовместимости с господствующей моралью. В общем, мы хотели себя видеть местными «новыми левыми», «йиппи», «мазафакерс» и все такое, революционерами-абсурдистами, выпавшими из нового русского капитализма.

Захар и Дима пришли с мороза и сразу же поймали в коридоре моего кота Прохора.

– Можно? — спросил Захар. Я согласился, не предполагая ничего плохого.

– Только чур не отнимать потом! — деловито добавил Захар и, усевшись поудобнее, начал кота модифицировать с видом профессионала. Он выворачивал Прохору уши наизнанку, сгибал его усы, щекотал ими его же ноздри и вообще сказал, что знает, как из кота делать «белочку». Прохор был довольно мощный кот, но на некоторое время замер, прислушиваясь к новым ощущениям, с ним никогда никто так не обращался. Через минуту, рыча и царапаясь, зверь вырвался из рук Мухина и умчался от нас. Позже я узнал, кстати, что экспериментирование с котами было постоянной чертой Захара. В квартире, где он жил со своей девушкой (будущей сценаристкой «Пыли» и «Шапито-шоу») Мариной Потаповой, Захар делал так: тискал кота, завернув его в ковер, пропускал его дикие крики через ревер и давал коту слушать на полную мощность, отчего кот терял свой кошачий разум и, как настоящий Сатана, наматывал круги по кухне, бросаясь в отчаянии на стеклянную дверь. Это нужно было для саундтрека.

Оставшись без кота, Захар заметил пульт от телевизора и тут же предложил настроить в два раза больше каналов, чем там есть. Я отказался, на всякий случай убрав пульт подальше. Модель за это время нашел на кухне железную кружку и китайскую лапшу и уже молча варил одно в другом.

Захар Мухин. Фото Андрея Стволинского

Начался разговор. Их очень интересовали ближайшие планы нашей группы и вообще чем мы занимаемся. Я рассказал про антивоенную кампанию против призыва в армию и про экологические лагеря, в которые мы ездим вместе с анархистами. И то и другое им радикально не понравилось.

Про армию Захар сказал, что это обязательный долг перед Родиной и все, кто не служат — трусы. Я в ответ спросил его, собирается ли он туда сам? Никак не ответив, они оба начали критиковать экологизм и вспоминать, как московские «зеленые» всех пугали катастрофой после того, как будет построена очередная ТЭЦ, а вот ведь ее построили и ничего, всем стало только лучше. ТЭЦ им очень нравилась, и они знали много технических терминов, объясняющих, как именно она работает.

В этот момент со смены вернулась моя мама (работала медсестрой в клинике) и спросила, подозрительно посмотрев на кипящую кружку Моделя с лапшой, долго ли мы будем занимать кухню? Я ответил, что нет. Оба моих гостя молча втянули головы в плечи и здорово нахмурились.

– Алексей, — предельно сурово спросил меня Захар, когда мама удалилась, — как часто вы бьете своих родителей?

– У нас вполне сносные отношения, — весело ответил я, ничему уже не удивляясь.

– Родителей нужно регулярно бить, — с педагогическим нажимом пояснил Мухин, — иначе они так ничему и не научатся и так ничего и не поймут.

Не знаю насчет «бить», но вскоре Захар выкрасит у себя дома комнату полностью в черный цвет — пол, потолок и стены, назвав это «Пора сквотить собственную квартиру», — и его родители будут этим сильно недовольны.

Дальше наш разговор перешел на литературу. У них был общий любимый писатель — Воннегут. Настолько любимый, что в любой ситуации они могли в принципе говорить цитатами из «Завтрака» или «Бойни». Еще Захар очень уважал всякий хлам советских времен — Чезаре Повезе, Багрицкого — и всегда забирал их с полок у знакомых, чтобы навсегда «зачитать». Я мог понять эту любовь к советской и просоветской культуре, но не до конца. Нам тоже нравилось советское, но в нашем отношении всегда оставалась концептуалистская дистанция, ирония в духе соц-арта, а тут была какая-то новая искренняя и полностью лишенная структуралистской рефлексии любовь к великому коммунистическому прошлому. Мы любили советское как «чужое», а они как «свое».

После первого знакомства, слушая оставленные ими кассеты с «Лисхлебом», я размышлял, как их определить? Они были всего на пару лет меня младше, но явно сделаны из совершенно другого теста. До этого мне казалось, что «радикальная молодежь» — это мы, все такие антиавторитарные, растаманские и активистские, смотревшие Годара и читавшие Маркузе, и что моложе нас не может быть в принципе никого. Теперь я ясно понимал, что социологически мы были последними мечтателями в духе советской гуманистической интеллигенции или, иначе говоря, жертвами последнего залпа советской пропаганды про «социализм с человеческим лицом», смешанной с параллельным культом западного студенческого бунтаря. А они были первым поколением недовольных уже в новой России — «патриотическая панк-формация», как представлялись они сами.

Захар Мухин: В бульоне животного драйва Борян варился недолго. Вскоре у него выкристаллизовалось четкое мировоззрение: нонконформизм плюс идеалистический коммунизм и, как следствие, ярко выраженный антилиберализм. Все, что называлось тогда нами «модным демократическим попсом», группой жестко отвергалось. К моему великому сожалению, позднее «Лисхлеб» погрузился в этот самый модный демократический попс, превратившись в антипода себя раннего. Поздний «Лисичкин хлеб» — явление, конечно, интересное, но по смыслу это стало похоже на музыкальный аналог «Эха Москвы», а это совсем не то, с чего мы начинали. Наверное, Борян этого и не заметил, но мне все это уже совсем не близко, при всей любви к нему и к его песням.

Андрей Стволинский: Борян, конечно, до сих пор выглядит как такой певчий воробей, но я никогда не воспринимал его подростком. Я воспринимал его всегда уже на равных, хотя общались мы с ним меньше, чем с остальными — он то учился, то детей рожал, то ему здоровье не позволяло. У него была своя жизнь, причем немного обывательская. В Подмосковье есть соляные пещеры, мы решили туда устроить краеведческую вылазку — Борян посмотрел на это дело и сказал: «Это грязная дырка, я туда не полезу». То есть он совершенно отдельно был от всего этого. Но у него были свои смыслы — он все время висел в облаке своих текстов, писал колоссальное количество стихов. В какой-то момент «Лисхлеб» записывал по шесть альбомов в год, и это больше было похоже на такой выплеск энергии, тот самый первичный творческий импульс. В чем разница между Боряном и Борисом — последний всегда знал себе цену и намеренно держался чуть в стороне, а Борян был всегда очень доступен и дружелюбен.

Презентации книги «Формейшен: история одной сцены» пройдут в Самаре (27 ноября, клуб «Подвал»), в Москве (4 декабря, ДК на Трехгорке) и в Петербурге (6 декабря, книжный магазин «Мы»).

 

sadwave.com

Мы вызываем огонь на себя: «Формейшен: история одной сцены».pdf

               Практически в каждом разговоре о «Соломенных енотах» — даже почаще слова «формейшен» — я слышал о знаменитом ударе бутылкой по голове, которым Борис Усов награждал приближающуюся к нему реальность. «Усов меня ни разу не бил» — это такая важная метка в разговоре, указание на собственную исключительность, хотя никаких видимых глазу повреждений от выплеска эмоций лидера «Соломенных енотов» ( «СЕ») я ни у кого из собеседников не заметил. Встречались лишь зажившие поперечные порезы на руках — самостоятельная домашняя работа. Такие, кстати, есть и у самого Усова, чьи худые, длинные, совершенно не музыкантские конечности как будто побывали под циркуляркой. Сам Борис на это философски замечает, что вид крови успокаивает — ну да. Он искал умиротворения в пожаре девяностых и в итоге невероятным образом его обрел — в другое время и другим человеком. Психический же урон от его песен гораздо глубже, чем пара порезов, да и не зарастает так просто. Многие признаются, что беспокойство, внушенное музыкой «Енотов», очень сложно вытравить: для кого-то этот след остается эстетским шрамированием, подохранным наследием бурной юности, а для кого-то выжженным клеймом, по сей день диктующим ничем иным не обусловленные поступки. «Соломенные еноты» — это вообще травматичный опыт, такое коллективное кровопускание, способ снять напряжение. Как спел сам Усов: «Мы были для них чем-то вроде слезоотвода» — ну да. Были и остаются. 

               Двадцатилетнему Усову лучше прочих удалось ухватить ощущение великого драйва, адреналиновой вспышки внутри катастрофы, затянувшейся на долгие годы. Тогда казалось, что все может кончиться в миг: девяностые в России прошли в ожидании грядущего конца света, который предсказывали все, от политиков до колдунов; узнаваемые очертания мира плавились под натиском беспощадных обновлений; дефицит, переходящий в шокирующее изобилие, имущественное расслоение, бандитизм, беспросветность, пустота — в разрушительном огне сверхновой российской истории многим — в том числе и героям этой книги — опалило крылья. От кого-то остался только пепел: вокруг мифа о «Енотах» стелется дымка смертей. Показательно, что ушедшие соратники — вне зависимости от причины смерти — воспринимались «изнутри» как герои, погибшие в борьбе за правду. Собственно, и закончились «Еноты» как война, поставленная на паузу, — не миром, но перемирием. 

               Это музыка для неизнеженных ушей: творчество «Соломенных енотов» — это неподдельный постпанк в условиях постапокалипсиса. Сиротский саунд их альбомов первой половины девяностых не вызывает вопросов: под нестройный аккомпанемент перегруженной гитары кто-то высоким, ломающимся голосом кричит мимо нот «Каждый день я слышу зов тюрьмы» — ну да, а как еще звучать песням сердитой Москвы, оккупированной ломбардами и дорогими машинами? «Еноты» в этих условиях занимались отвоеванием территории детства — пользуясь их же словами: «Total Recall, я больше в школу не пойду». С годами песни «СЕ» мутировали в нечто совершенно иное: в их развитии вообще нет ничего от эволюции, от опоры на «Аквариум», «Инструкцию по выживанию» и «Коммунизм» (хотя есть небезосновательное мнение, что один только Желязны повлиял на них больше, чем все местные рокеры вместе взятые) они перешли к чему-то совершенно иному: готик-рок Неумоева они перековали в неслыханный котик-рок, повествующий о похождениях двух тигриц, о стегозавре с мармеладными глазами, о батяне-вомбате и несчастном ленивце-ревнивце. Мир их песен — это сказки дядюшки Римуса, разыгранные в антураже арктической пустыни. Сто дней после детства — ну да. 

               Разумеется, как и многим детям, воображение героям этого рассказа подчас заменяло соображение, что не могло не сказаться на их истории. Но в случае «Енотов» мифам было откуда взяться: вот Борис Усов, автор крылатого выражения «Лабалово без драки интересно только собаке», кричащий со сцены в городе Тверь: «Долой пидарасов из ебаной про- винции», а вот миф о кровавой бане, сопровождавшей выступления «Енотов», — следите за руками. А теперь Борис Усов, подпольный интеллектуал, цитирующий в панк-боевиках эзотерический сай-фай и французское кино, а рядом миф о проклятом поэте, оказавшемся слишком тонким и непростым для своего времени. И действительно, с чем соотнести оголтелый панк-рок, вдохновленный Высоцким, группой «Промышленная архитектура» и звуковой дорожкой трилогии «Светлое будущее» Джона Ву? Сконструированное Усовым «внутреннее Коньково» — это единственное место, где могли встретиться Анита Лейн и Анита Муи, что, пожалуй, будет поинтереснее встречи зонтика и швейной машинки. Про него мне как-то сказали: «Однажды Усов купил в ларьке бутылку водки и банку сгущенки — сочетание в его стиле» — ну да, да, да. Усов — это именно что соломенный енот, бумажный тигр, круглый как куб герой-парадокс. Но поставленную перед ним задачу он формулировал с еретической прямотой:

Что значит сломать свои кости 

Об основы двадцатого века?

Это значит найти свой остров

И любимого человека. 

Это значит наследовать Землю

И построить на ней свой Китеж, 

Распахнув ногой двери в келью, 

И увидеть то, что не увидишь.

                Штука в том, что «Соломенным енотам» удалось не только увидеть то, что не увидишь, но и показать это другим, распахнув двери восприятия богоборческим ударом. Открывшийся мираж, подкупающий ощущением полной невозможности происходящего, больше всего завораживает в случае с московским панк-андеграундом 90-х годов в целом и с «Соло- менными енотами» в частности. Миф мифом, но есть вещи, которые при всем желании не придумаешь: анархопримитивистский звук, особенно заметный на ранних, утопающих в шуме, альбомах, «Соломенные еноты» соединили с изысканными, насквозь кинематографичными стихами. Глухо клокочущую мизантропию — с победным криком зверя, напавшего на след любви. Запредельно задранная моральная — по части долга и предназначения — планка уживалась с пресловутой готовностью ударом бутылки поправить противоположную сторону. Усов пел о нежизнеспособности книжной культуры и был плодом этой самой книжной культуры, под воздействием рок-лихорадки оставшейся не в пухлых сборниках, а на магнитных пленках. На планете маленького коньковского принца тюрьмы, ларьки и буржуи в шубах из ондатр соседствуют с православными лемурами, лисами для Алисы и прочим благородным заповедником, к борьбе которого за избавление зем- ли от предательских оков невозможно не присоединиться. Мультфильм-боевик-драма-зомби-хоррор — черт его знает, в каком отделе оказались бы «Соломенные еноты» во вселен- ском видеопрокате, но рядом с ними должны лежать «На последнем дыхании», «Головой о стену», «Большое разочарование» и «Жизнь в забвении». И, конечно же, «Соломенные псы» — чью историю о бунте доведенного до ручки очкарика Усов повторил почти буквально. 

               Но что, пожалуй, самое показательное — лидер «Енотов» сочетал крайне эмоциональное, до кровавых истерик, восприятие мира с фундаментальным системным подходом к деятельности. Помимо собственных двенадцати альбомов, записанных за десять лет непрерывного панк-рока, Усов вложился в создание в Москве самостоятельной сцены, ни на что в истории отечественного рока не похожей — ни посылом, ни музыкой, ни судьбами. Эта книга не только о «Соломенных енотах» и не только о «коньковском роке» — но и обо всех тех, кто их учил, помогал, был рядом. Это рассказ о поиске своих — о том, как люди, оказавшиеся на обломках цивилизации, обретали тех, кто видел мир настолько же веселым и страшным. Это история формейшена. В их вселенной есть свои звезды и свои черные дыры, свои планеты с удивительной атмосферой: ядовитый постпанк «Ожога», романтика злых улиц «Резервации здесь», угарно-кумарные куплеты «Палева», социалистический рэп проекта «Трёп», школьные блюзы «Н.О.Ж.а» и многое другое — о чем отдельно. 

               Никто не станет отрицать, что возвращение в то небезопасное время вполне возможно — некоторые и вовсе полагают, что девяностые как комплекс явлений в России так и не закончились. Сейчас, когда в разговорах вновь замелькало выражение «рублевая зона», не лишним будет подучить уроки городской войны за самореализацию, которую вели представители формейшена. Они отвергали любую торговлю собой — их песни не звучали по радио, а клубные концерты всегда походили на диверсию. «Здравствуйте, посетители нэпманского кабака, мы сейчас для вас поиграем, точнее, не для вас, а для себя, конечно» — это самое мягкое, что звучало со сцены. Они играли по квартирам в спальных районах, в загаженных подвалах, ангарах, на крышах недостроенных многоэтажек, на сельских стадионах и в бункере экстремистской партии. Дети из хороших семей, запрограмированные на сытую довольную жизнь, они решительно отвергали благополучие, работу и стабильность, что не могло не отразиться на судьбе их проектов. Как и множество других историй родом из девяностых, это рассказ о неиспользованных возможностях — только в случае формейшена ими пренебрегали сознательно. Редкие набеги на звукозаписывающие студии не шибко изменили их стихийный звук. Но неизвестно, что оттолкнуло от этих песен больше людей — огрехи записи или слишком высокие требования к слушателю: от такой же горячей нетерпимости к несовершенствам человеческой природы до необходимости сдать исполнителю экзамен по истории, литературе, кино и прочему миру искусств. Это их неуютная сага, настолько же небезопасная, насколько и события, что происходили вокруг, насколько и тот воздух, которым дышали они все. Без этого воздуха их не понять, и мне показалось важным зафиксировать тот зыбкий ландшафт, на котором расположились форманты и который к сегодняшнему дню изрядно осыпался. Каждый из них нашел свою форму отказа: как декадентствующий лидер «Банды четырех» Сантим, сознательно выступающий перед футбольными фанатами и нацболами, или участники «Лисичкиного хлеба», присоединившиеся к левым активистам, анархоэкологам и позабытым сегодня арт-группам. Усов же забаррикадировался в стеклянном лабиринте своей квартиры, где писались лучшие альбомы «Енотов» и давались концерты для узкого круга избранных, допущенных к культу, — но даже в собственной гостиной вел себя как БГ на рок-фестивале в Тбилиси. Писатель, один из деятельных участников НБП первого призыва, романтичный идеолог анархизма Алексей Цветков так охарактеризовал позицию партийной газеты: «Раз вокруг одно кидалово, “Лимонка” призывала идти в глухое отрицалово». Так и было, но не только «Лимонка» — все герои этой книги нашли модели отрицания по себе. 

               Легенда — а также, надо признать, отрицаемый Усовым за непозволительную демократичность интернет — в конечном итоге и спасла формейшен от забвения. В этой легенде, как в капсуле, они законсервировали свое послание: устная традиция устойчивее любых документов. Характерно, что большая часть опрошенных услышала о «Енотах» от кого-то — здесь есть момент инициации, неразрывной вплоть до середины нулевых цепочки зараженных. Но я хотел не только воспроизвести легенды групп московского андеграунда (тем более что сделать это лучше, чем в самиздатовских журналах формейшена, вряд ли возможно), но и заглянуть за их край: посмотреть, как создавались эти песни и чем жили их авторы, из чего они исходили и к чему пришли. Хочется верить, что путь этот еще не закончен. Ну да — и еще раз:

Из тех, кто наш был, кто знал и предал, 

Что стали старше, никто не ведал, 

Стреляли в детство все одногодки

И слово «крепость» — лишь градус водки,

И слово «нежность» звучит печально. 

С дороги сбился межзвездный лайнер. 

Уже отравлены наши росы, 

Да только космос заплел все косы. 

Вперед и дальше идут аллеи, 

Вы стали старше… 

Мы станем злее! 

Мы были для них чем-то вроде слезоотвода, 

И на этих высотах иллюзиям не хватит кислорода!

krot.me

Российская литературная премия "Национальный бестселлер"

Феликс Сандалов "Формейшн. История одной сцены"

Хорошо, когда рецензию на книгу можно начать с личных и относительно свежих воспоминаний. Итак, в августе четырнадцатого года… Нет, не началась Мировая война. Потому что, во-первых, это был август пятнадцатого, а во-вторых — две тысячи пятнадцатого. Так вот: иду я в августе пятнадцатого года по электричке Рязань – Москва. Пьяный-пьяный. Жара, ходить не охота, но пришлось. Я сперва большим фотоаппаратом пассажиров фотокартировал, они меня погнали из насиженного вагона, а потом, выходя, ещё кого-то рюкзаком зацепил — так вообще бить хотели. Но я улыбнулся и они передумали.

Захожу в очередной вагон, а там сидят поэты Герман Лукомников и Валерий Нугатов. Трезвые. Мы с фестиваля памяти Алексея Колчева возвращались, но они только на один день ездили, потому и трезвыми были, наверное. Я околесную нёс, поддамши. Уважаемые литераторы смеялись, а потом Герман спрашивает:

- Это ты ко мне тогда с Ником Рок-н-Роллом приходил?

Нет. Ника я только из зрительного зала видел, а понятие «тогда» конкретизировано в рецензируемой книге: «Большинство этих концертов я устраивал дома у поэта Бонифация в его однокомнатной квартире около метро «Юго-Западная». Любой ведь знает: Бонифаций это Лукомников двадцать лет тому назад.

А вот дальше продолжать рецензию будет не так легко. Вернее, сложно будет определить её цель. Суть книги «Формейшен: история одной сцены» полностью отражена в её заголовке и подзаголовке. Она действительно описывает феномен московской панк-генерации, появившейся в самом начале девяностых. В центре повествования находится фигура журналиста-вокалиста-скандалиста Бориса Усова, лидера группы «Соломенные еноты». Описание добросовестное и поэтапное: истоки — старт — реакция — соратники — кризис — распад — превращение в легенду — значимость и влияние. Относительно каждого существенного момента приведено как авторское мнение, так и версии непосредственных свидетелей (они же участники). Версии, понятное дело, противоречивы, но зафиксированы самым добросовестным образом. И вот по формальной стороне дела сказать-то больше и нечего! Разве что отметить «огромный объём работы», «качественность и добросовестность методов» — что там ещё у нас пишут в отзывах диссертационных советов?

К счастью, как любое серьезное исследование книга Сандалова заставляет подумать. И главный вопрос, спровоцированный этим чтением, вероятно, будет звучать так: Почему у них не получилось? Если конкретней и с цифрами, то отчего такой интересный и смешной показатель, как число просмотров на Ютуб у песен групп Гражданская оборона и Соломенные еноты различается в сотни раз? Не в пользу группы Усова, конечно.

Сначала скажем про обстоятельства, не ставшие причинами этого. Например, тщательная фильтрация круга поклонников, демонстративное нежелание быть звездой, герметизм точно не при делах — Егор Летов фанатов тоже не жаловал. Наличие или отсутствие исполнительского мастерства тем более роли не играло. Факт, что «Рок-газета Энск» — самое, пожалуй, качественное издание о музыке начала девяностых — раз за разом признавала выступления Енотов худшими концертами года, для панков мог служить только добавочной рекламой. Впрочем, играть тогда не умели многие. Соломенных енотов на концертах отличал запредельный почти уровень насилия. Причём взаимного: бутылки летели не только из зала на сцену, но и обратно. И первыми не всегда начинали зрители. Ну, так Сид Вишез в своё время вообще избил Ника Кента велосипедной цепью. Опять же — лишь сугубая реклама.

Моменты прихода из полусамодеятельной журналистики и написания рецензий на собственные альбомы тоже повредить не могли. Панк со дня своего появления был наполовину журналистским феноменом. По крайней мере — за пределами США. В Америке-то он большей частью и остался в гаражах, но английские репортёры семидесятых вполне преуспели, знакомя почтеннейшую публику с выходками отпрысков этой самой публики.

Склонность к радикальной политике, чаще в правом её изводе, делу тоже вредила не сильно. Во-первых, газета «День» была вполне себе мощным рупором, во-вторых, антисемитизм оставался одним из немногих явных табу. А панку да запрет не сокрушить — как такое можно?

Даже обвинения во вторичности не катят. Это не было вторичностью. Идеи панка до эпохи Формейшена в России отработали несколько раз. Вернее, первыми тут, кажется, были ленинградцы золотой эпохи. Ещё в Союзе. Конечно, в чистом виде панк рубила тусовка Свина, но остальные группы, ставшие затем легендами, так или иначе воспринимали идеи Калифорнии и Лондона. Звуки Му или наоборот — группа Центр с Василием Шумовым уже работали, скорее, с деконструкцией панка (да-да, деструкцию тоже можно деконструировать). Сибирская волна, непосредственные предшественники Формейшена, ещё раз прокатились по панку — на свой манер. Но идей, созданных в середине семидесятых, хватит, кажется, надолго. Короче, вторичными были все, а не повезло Енотам.

Ну, и почему всё получилось вот так? Думаю, прежде всего ребята оказались не в том месте и не в то время. Англия семидесятых годов тихо подгнивала, стране требовалась встряска. Ну, вот и тряхнули: панки за ноги, Тэтчер за уши. Страна, конечно, имперского величия не вернула, но более-менее ожила. Такие процедурки иногда бывают полезными. У нас же всё происходило не в пример суровее. СССР рухнул весь и разом. Теперь представьте: из телевизора вам круглосуточно рассказывают, что, дескать, идёт первоначальное накопление капитала, слабым придётся лечь и не дёргаться, и тут ещё кассета с песнями про кошмары мира зверушек и важность бить первым. Цитата из книги: «уроки городской войны за самореализацию». Ужас, да ведь? И термин-то «самореализация» (по-русски — продажа себя) из учебника для эффективных менеджеров, и войну-то приходилось вести не с олигархами, а с такими же представителями неизворотливого большинства. Козье это дело.

А кризис был действительно тотальным. «Старые» рокеры имели некий опыт противостояния с системой, даже и с КГБ. Порой — довольно жёсткого противостояния, как, например, в Тюмени, где в 1985-м году Мирославу Немирову выдали помещение, аппарат, инструменты, сказали, что можно народ звать и водку пить, а в 1986-м всех повязали. Ну, да: собрали ребят в одну кучу, чтоб удобнее, и прихлопнули. Такой опыт создавал вокруг сибирских групп некоторый ореол, а им самим давал лишний повод усомниться в благе случившихся перемен. Первым, кажется, сориентировался Летов. Его тут же стали стебать, что вчера, дескать, коммунистов поносил, а сегодня — демократов. Ну, так а что делать, если эти оказались ещё хуже? Но главными всё ж были умение и привычка внешние обстоятельства более или менее игнорировать. Придавать им значение не больше, нежели дурной погоде.

Еноты же этого всего бэкграунда не имели, отчего обрушились не на главного врага, а на ближнего. Ещё цитата (авторов отдельных высказываний не указываю, в конце концов, книга представлена на премию от имени Феликса Сандалова, вот пусть он и отвечает за всех): «Протест Усова против времени, против поколения старших мне как сверстнику совершенно понятен: всегда казалось, что ребята старше нас лет на десять получили гораздо больше.

Когда мы пошли в школу, они уже драли телок под красное, слушали Uriah Heep и носили клеша, — все школьные годы они были бандой, а мы лошками. И весь протест нашего поколения в поздних восьмидесятых — это протест против этих старших братьев».

Ну, вот старшие братья, очухавшись от первого шока, малышню и уделали в очередной раз. Они снова предложили выход вбок и через, в то время, как новые лезли против системы в лоб. Тем самым системе немало потворствуя. Нельзя всё-таки одновременно декларировать, что играешь для молодых работяг в то время, как эти работяги на глазах превращаются в люмпенов, а твои поклонники их обзывают не иначе, как гопниками и регулярно фигачат. Да, неферы часто били первыми. Их этому телик учил и любимая музыка тоже. Опять цитирую: «Только хиппи были в стороне как люди неагрессивные, а для всех остальных агрессия была нормой жизни, потому что время и окружение были такими, что на миролюбии далеко не уедешь» — прогиб под «мир и окружение» засчитан в полный рост. Ну, так вот и появились у хиппи свои Умка, Комитет Охраны Тепла и прочий Чиж. А у работяг — Сектор Газа, например. Это у тех, кого блатняк (понтовое имя «шансон» жанру присвоят позже) всё-таки вызывал отторжение.

Напомним: на дворе начало девяностых. Соцсетей нет, серьёзные дяди (возрастом чуть же постарше музыкантов) пилят страну, мелкие братки тоже конкурентам не рады, системным партиям молодняк нужен лишь в качестве массовки. Кроме бегства от реальности в ролёвку или, опять же, к хиппарям оставался околофутбол и радикальная политика. Ну, и музыка, конечно — наше всё. От рока всё ещё ждали ответов даже люди, от природе к музыке не склонные. Вот фаны, нацболы да скины и составили костяк аудитории Соломенных енотов. Не самая миролюбивая публика.

Второй момент относительного неуспеха Формейшена был сугубо музыкальным. Предшественники ведь конкурировали сугубо меж собою. Западная музыка попадала в страну порционно и не ко всем. А тут сразу вал. Это как бы команда была вечным чемпионом области по футболу, а её сразу в Лигу Чемпионов. Такая открытость всему и разом многих сделала посмешищами. Упомянутая уже «Рок-газета Энск» с той же регулярностью, с какой выдавала Енотам призы за худшие концерты года, худшей группой называла Аквариум. Да, такие были ещё времена: вся непопсовая и неэлектронная музыка казалась подлежащей рассмотрению в едином поле. Так вот: Аквариум свои антиплюшки получал именно за старые заслуги: за присвоение чужой музыки, до коей он в семидесятые-восьмидесятые имел доступ, а прочие — нет. Но Гребенщиков, будучи человеком тёртым, сориентировался, ожил. А Соломенные еноты продолжили прямую конкуренцию, например, с Нирваной. Причём сами-то они этой конкуренции не хотели, но в условиях открытых шлюзов народ был волен делать выбор. Он и делал. Нирвана, пожалуй, была последней такой объединившей народ группой. Её и гопота любила, и волосатые, и панки, и все почти.

Упор на качество текстов и расплывчатый термин «энергетика» не выручил. Энергетика-то и у западных ребят была будь здоров, а тексты… Ну, вот смотрите: к зиме девяностого года по кассетам гуляло, постепенно теряя в качестве, две основных концертных записи Гражданской обороны. На первой из них, московской, 1988-го года, слов почти не разобрать, но сочетание бульдозереного рёва Егора Летова, где даже истеричные срывы казались продуманными, и гитарного хаоса доставляло невероятно. А уж когда на эстонском концерте он начал песню Неумоева про Малиновую девочку, так все дружно сказали: «Мы слышим тебя, Каа». Рок-тусовка только ж на словах независима. На самом деле эти ребята — такой коллективный Лис из Маленького принца. Ибо фанатство, т.е. сотворение себе кумира, с внутренней свободой сочетаются так себе. Словом, не было в голосе Усова сержантских ноток, столь необходимых для настоящего успеха. И с текстами они всё-таки переиграли, придавая им уж слишком много значения. Скажем, когда я слушаю группу Хикашу, то, естественно, не понимаю ни слова, ибо по-японски. Но чувствую, что метод, коим Коити Макигами кладёт с прибором на действительность, мне крайне близок.

Ладно. Так или иначе, а харизма и верность избранному пути это важные вещи. В какой-то момент Соломенные Еноты обрели статус легенды. Или даже мифа. По крайней мере — в рамках довольно обширной тусовки. Как водится, каждое действие мифологического героя обрастало сакральными смыслами. Ещё одна цитата: ««Однажды Усов купил в ларьке бутылку водки и банку сгущенки — сочетание в его стиле». Абсолютно нормальный набор продуктов же! Из этого можно приготовить коктейль «Будильник». Впоследствии этот коктейль получит название «Дебошир», что также отражает дух времени, но вне зависимости от нейминга напиток позволяет не вырубаясь передвигаться несколько суток автостопом или, скажем, записать одним заворотом большой музыкальный альбом.

Но миф так миф. Став центром притяжения, Усов собрал вокруг себя очень интересных людей. Вернее, они сами собрались. Сайд-проекты или просто близкие группе люди порою казались не менее интересными, чем исходная команда. Только время сильно изменилось и возникла ситуация, когда нетривиально реагировать на те или иные внешние обстоятельства стало очень сложно — по причине конкуренции смыслов. Вот поёт Алексей Фомин из «Министерства любви» песню о русской Камбодже:

«Мотыгой по голове и в яму,

Мотыгой по голове и в яму» —

Ну, и что? Это в чистом виде ощущения клерка к вечеру пятницы; квинтэссенция офисного отношения к миру. И тому клерку на более доступном языке спел о его проблемах Шнур. В то же примерно время. Или вот Александр Непомнящий исполняет отличную песню про вечный автостоп на русских дорогах. Но «Самурай» Егора Белоглазова прозвучал, кажется, чуть раньше. Хотя это не важно — раньше или нет, он иначе прозвучал, прежде всего. Ну, или вот совсем уж отличная песня Арины Строгановой «Посреди зоопарка». И ассоциируется она не с летовской «Мы уйдём из зоопарка», а, скорее, с отжигами витебской «Серебряной свадьбы». Именно на уровне подачи и манеры исполнения. Да: «Утро над Вавилоном» есть вполне такой лоу-фай вариант белорусских приколистов.

И всё это само по себе правильно и хорошо. Прекрасно ж, когда есть конкуренция и разные взгляды на одинаковые безобразия! Увы, но прекрасно лишь в абстрактном смысле. А когда человек тщательно выстраивает концепцию, обосновывая хотя бы для себя и ближнего круга почему прав именно он и почему верен сугубо его взгляд на мир, столкновение с иной реальностью чревато крахом.

Ещё цитата: «С 1987 по 1997 год ведь было полное ощущение, что можно все. Вообще все. Можно играть панк-рок, можно устраивать анархию на улицах, можно все в смысле буквального самоуничтожения, когда появились рейвы, где все вокруг тебя под психоделиками, а менты даже не знают еще, что это такое…». Вот это «можно» многих и погубило. Интереснее, когда нельзя. Причём не по ментовским причинам нельзя, а по сугубо творческим. Сделал человек шаг куда-то — всё, это его поляна. А выдавливать его оттуда, так только силы зря терять.

Но вообще, всё не очень сумрачно. Раз: Борис Усов жив два: судя по книге — выздоравливает и три: он остался легендой. Музыку, судя по всему, делать снова не намерен, но чего в жизни не бывает? Так или иначе, но у него и тех, кто пойдёт следом, теперь есть такой мощнейший пиар-ресурс, как Федеральный список экстремистских материалов. Двадцать лет назад его не было. Это ещё одна причина, отчего творчество «Соломенных енотов», «Лисичкиного хлеба» и других славных групп известно не столь широко. Дело, кажется, поправимое.

www.natsbest.ru

Российская литературная премия "Национальный бестселлер"

Феликс Сандалов "Формейшн. История одной сцены"

Признаюсь честно, ни одна книга в лонг-листе не вызвала у меня такого странного эмоционального переживания. С одной стороны, я сверстница героев и большинства комментаторов этого масштабного исследования, да и с некоторыми упоминаемыми там персонами была знакома лично или, как говорится, через рукопожатие. С другой — до момента прочтения «Формейшена» я ни разу в жизни не слышала музыку «непревзойденных и главных московских панков» - так постоянно указывается в книге - «Соломенных енотов» и «Лисичкиного хлеба». Ознакомиться с их творчеством заставили именно невероятно восторженные отклики информантов Сандалова. Послушала. Комментировать не буду, речь в конце концов не о музыке, а о тексте. Отмечу лишь, что подобного восхваления вряд ли удостаивались Джон Леннон, Курт Кобейн, а может даже и Майя Плисецкая. Количество и превосходная степень эпитетов, примененных комментаторами этого нон-фикшна к творчеству и жизни ее главных героев, сравнима разве что с «Малой землей» Леонида Ильича Брежнева. Как говорится, «Гейдар Алиевич, это вы уж слишком». А еще так часто высказываются на поминках.

И хотя желание взрослых, остепенившихся, а зачастую и сделавших отличную карьеру людей придать безобразному пьянству, скотству и другому идиотизму своей юности черты культурного феномена, а также почтить не умершего, но сильно изменившегося товарища, по-человечески и коммерчески понятно, сам текст устроен так, что не оставляет от легенды «формейшена» камня на камне. Бесконечное перечисление пьяных приключений, ссор, драк, вазимного кидалова и прочих деталей повседневности, совмещенных с некоей интеллектуальной, протестной и твореской деятельностью, во-первых, жутко утомляет (тем более что некоторые воспоминания героев буквально дословно повторяются через десяток-другой страниц), во-вторых, показывают, а то и доказывают, что в этом самом «формейшене» ничего уникального не было вообще. В тысячах городах по всему миру существуют молодые люди, которые ищут себя не через традиционные формы достижения социального успеха: образование, работу, карьеру, семью и т. д. А пытаются заставить свою безъязыкую душу заговорить. Заставляют с помощью алкоголя, наркотиков, промискуитета и других доступных им форм творческой самодеятельности. Ничего плохого в этом, разумеется, нет. Это просто одна из разновидностей взросления. Молодые люди обмениваются впечатлениями о книжках, фильмах и музыке, пытаются создавать что-то свое, о чем-то думают. Более того в любой такой компании есть свои лидеры, изгои, таланты, красавицы, понятные только посвященным шутки и мемы. Это мало зависит от времени, географии, политического и социального устройства. Как поется в известной песне, «в каждой норе и в каждой дыре» идет подобный процесс. И результаты этого процесса тоже вполне предсказуемы: кто-то действительно становится звездой, пусть даже локальной; кто-то тихо спивается, кто-то ярко сходит с ума и погибает; кто-то превращается в серьезного взрослого человека. Это зависит от личной выносливости и удачи каждого из героев. Закономерности и предопределенности тут не существует. Да и не должно быть. Уникального в общем-то тоже.

Не должно быть, впрочем, и спекуляций на модную тему «во всем виноват распад СССР и капитализм». Не виноват. При советском социализме все эти ребята спокойно и с большим удовольствием бы играли в КВН и преферанс в бессмысленных НИИ или находились бы в лечебно-трудовых профилакториях и психушках. В той системе выживали люди посильнее и поинтереснее. А героям «Формейшена» следовало бы сказать спасибо Горбачеву, Ельцину и олигархам за годы, прожитые в сладкой нирване.

Неслучайно самой смешной и человеческой из всего почти шестисотстраничного талмуда является рассказанная в трех предложениях история со свадьбы Андрея Панова (Свина) — лидера «АУ». И это логично: настоящему — и искусству, и панку, и шутке — не нужно много слов и объяснений. Все понятно сразу.

И тем не менее хочется поблагодарить автора за проделанную работу: читать это и правда интересно. А если бы еще и короче страниц на четыреста, так «Формейшену» Феликса Сандалова и вообще цены бы не было.

www.natsbest.ru

Российская литературная премия "Национальный бестселлер"

Феликс Сандалов "Формейшн. История одной сцены"

Есть такая страшилка для детей, которую частенько вспоминают заботливые взрослые, чтобы попытаться предотвратить неизбежное: «начнешь курить, перестанешь расти». Единицы из тех, кого вразумляли таким образом, верил, а все остальные бросались в омут «взрослой» (речь, естественно не только о курении, его могло и не быть), как им тогда казалось, жизни. Этот самый момент, когда «перестаешь расти» впоследствии вспоминается с одной стороны как самый счастливый — юность, свобода и «чего там только не было», с другой стороны — пятно позора на репутации респектабельного взрослого человека — опять же «чего там только не было».

Наводнивший сейчас все мыслимое и немыслимое пространство нон-фикшн о 1990-х годах напоминает группу в социальной сети «для тех, кто помнит жвачку „turbo“», где все кому не лень с упоением придаются ностальгии. Особенно неистовы там подростки лет 16-ти, видимо, сохранившие воспоминания о рейвах и прочих радостях из прошлой жизни. Вот оно, подтверждение: ностальгия действительно подменяет реальность. То есть люди, бросившиеся ваять многостраничные песни о тех деньках, когда они «начали курить», действительно в том времени и остались, «перестали расти».

Книга Феликса Сандалова не лишена порока сладострастного восхваления ушедшей эпохи. Ей свойственен и еще один, к сожалению, распространенный среди подобной литературы порок — то, о чем можно часами болтать со старым приятелем на кухне, распивая что-нибудь, что позволяет пошатнувшееся в лихие деньки здоровье, интересно только участникам беседы. На бумаге все эти «а помнишь, как на том концерте мы пили, курили и матом ругались» выглядят жалко и зачастую скучно. Безусловно, галерея портретов, возникших на страницах «Формейшена» совсем не ассоциируется со словом «скучно»: нбпшный авангард, отечественные акционисты, ЗАИБИ и прочие веселые ребята — своего рода легенды своего времени, но неужели о них никто еще не писал? А как же те самые музыкальные журналы, да та же «Лимонка», прославленные в книге? Если автор претендует на звание летописца эпохи, независимого эксперта в области московской (а точнее коньковской) тусовки, то возникают вопросы о его непредвзятости (не всякий фанат готов описать свой восторг от кумира на 576 страницах) и о знании предмета изучения. За вскользь оброненную фразу о том, что в 1990-е годы в городе на Неве «из всех молодых групп по-русски пела только группа „Сплин“», автор должен если и не поймать головой табуретку, то признать, что он во-первых того времени в силу возраста в Санкт-Петербурге не застал (впрочем, винить тут его не в чем), а во-вторых не проявил должной исследовательской пытливости, чтобы проверить данное утверждение (и тут резонное возражение «книга не о питерских панках» не кажется ультиматумом: рассказывая о животных, обитающих в саванне, отрицать наличие другой фауны в лесах амазонки бессмысленно).

Впрочем, обсуждать все спорные сентенции как автора, так и тех, чьи воспоминания, мнения и т. д., и т. п. собраны в «Формейшене» можно бесконечно долго, объем книги солидный — 576 страниц. Не скрою, эту многоголосую оду Б. Усову (Белокурову), фактически коллективно написанный некролог «Соломенным енотам» и прочим представителям московского андеграунда описанного периода, читать сначала интересно и весело (меня поймут те, кто попал в тот самый «хвост кометы», о котором с легким налетом снобизма говорится в книге). Затем становится скучно: книга на треть состоит из фраз в разных сочетаниях типа «невероятная энергия», «граничащий с гениальностью», «не от мира сего», «отрицание мещанства» и все в таком духе. Да и структура книги: пара страниц в начале главы от автора, а потом еще двадцать-тридцать — о том же самом его «собеседников» утомляет. На третьем этапе все это злит несусветно, и единственной радостью, вишенкой на торте, оказывается сноска на 551 странице: «Страницы 551-561 можете заполнить на свое усмотрение»… Нет, не единственной — еще порадовала подборка коллажей Б. Усова (Белокурова) в финале книги, которая гораздо емче, точнее и остроумнее всего написанного в предыдущих главах.

www.natsbest.ru

Журнальный зал: Знамя, 2016 №7 - Ольга Степанянц

 

 

Феликс Сандалов. Формейшен. История одной сцены. — М.: Common place, 2016.

 

В начале декабря в ДК на Трехгорке состоялась презентация книги «Формейшен. История одной сцены». Автор, Феликс Сандалов, — журналист, редактор «Афиши» — коротко представил книгу, а потом на сцену вышли ее герои — группы «Брешь безопасности» и «Резервация здесь». Без пары поломанных стульев и небольшой потасовки не обошлось, но, судя по тому, что известно от очевидцев лучших времен формейшена, этот концерт по накалу страстей существенно отличался от тех былинных выступлений.

Книга повествует об истории московского экзистенциального панка, о группах, которые составили коньковскую формацию русского рока, или формейшен: «Соломенные еноты», «Лисичкин хлеб», «Резервация здесь» (позже «Банда четырех»), «Н.О.Ж.», «Ожог», «Огонь», «Брешь безопасности». Кроме общего информационно-музыкального поля их объединяли нонконформизм, возведенный в абсолют, эстетическое неприятие современности и интенсивность творчества: за относительно небольшой отрезок времени музыканты выпустили значительное количество альбомов. По словам автора, именно им удалось «перепридумать само понятие андеграунда» в постсоветское время: «форманты» не практиковали никакого специального продвижения, многие их концерты были квартирными — не столько вынужденно, как у рокеров 80-х, сколько совершенно сознательно. Эта музыка и сложившаяся вокруг нее мифология создавались и жили для себя и для узкого круга посвященных, а не для коммерческого успеха или общественного признания; так что приглашение «Соломенных енотов» играть на разогреве у «Гражданской обороны» — высокая оценка по гамбургскому счету.

Годом ранее вышла книга Александра Горбачева и Ильи Зинина «Песни в пустоту» — о событиях и персоналиях, которые создавали историю русского рока (как бы кто из них ни относился к этому понятию) в 90-е. Вопреки сложившемуся стереотипу, будто рок-н-ролл был бесповоротно мертв, в Петербурге функционировал клуб «TaMtAm», выступали группы «Химера» и «Последние танки в Париже», некоторые кочегары легендарной «Камчатки» еще совмещали работу и творчество, взошла и, увы, закатилась звезда Вени Дркина, а среди московских руин гремел — в прямом смысле — индастриал. Одна из глав «Песен…» повествует о «Соломенных енотах» и формейшене — не самом известном, но одном из самых знаковых явлений своего времени. Собранный Сандаловым материал мог бы стать этой главой, но его было так много и подробности оказались настолько ценными, что заслуженно составили отдельную, весьма объемную книгу.

В ней нет последовательного, хронологического изложения событий, какое обычно бывает в авторизованных «летописях». Феликс Сандалов ставит перед собой цель уловить дух времени, передать его и перевести на язык, понятный «обитателям» 2010-х годов. Каждая глава начинается с эссе, наполненных запоминающимися образами, небанальными метафорами, ассоциативными рядами — все эти языковые средства призваны вербализовать то, что «руками не потрогать, словами не назвать». А дальше звучат голоса действующих лиц. Благодаря этому монтажному методу повествования получается, во-первых, отобразить масштабную, объемную, стереографическую панораму событий, а во-вторых, избежать отстраненности, характерной для ретроспективных текстов1.

История московского экзистенциального панка непредставима вне исторического контекста. Начало 90-х, привычные связи рушатся, маргинальность и элитарность меняются местами: вчерашние преподаватели распродают остатки домашних библиотек, а ликующая гопота набирается сил в спонтанных силовых группировках и готовится стать новыми хозяевами жизни. Лишние люди, «оказавшиеся слишком бедными для общества потребления и слишком непосредственными для общества спектакля», обретают невиданную доселе ярость, готовность драться за наивные идеалы детства, объединенные упоением, неизменно возникающим, когда все вокруг летит к черту, ощущением щемящей свободы и отчаянного веселья. В рукописном самиздатовском журнале «Связь времен» Борис Усов пишет: «что такое “формейшен” вообще?.. “Революционное подполье”. “Клуб по интересам”. “Чуваки просто бухают”. Все эти формулы, безусловно, имеют право на существование… Однако есть нечто общее, что объединяет этих ребят, а именно — все они ОЗВЕРЕВШИЕ ЛЮДИ».

Эти люди и отправились на поиски альтернатив, а уж в них-то не было недостатка в этой точке бифуркации: высокая поэзия, наполненная книжными аллюзиями, красота индустриальных гигантов, анархия и радикальные экологические движения, среда футбольных фанатов, акционизм — всякого рода «героика, не подверженная инфляции и свободному рынку». Сильнейшее впечатление производит разнообразие практик, социальных сред, контекстов, с которыми так или иначе соприкасался формейшен: различные активисты, издатели, философы, нацболы, журналисты, музыканты, само собой, режиссеры, художники, писатели, ученые.

Тексты, а точнее, стихи важнее музыки и саунда — обычный расклад для русского рока. Технические детали и умение играть отходят на второй план («Не “Пинк Флойд”!»), уступая предельной экзистенциальной напряженности. Поэтому еще одно жанровое определение, которое дают группам, составившим формейшен, — литпанк: «анархопримитивистский звук», шумный lo-fi, «с изысканными, насквозь кинематографичными стихами». Из спецэффектов — можно, например, играть ножом на гитаре, «чтобы больше ада было». Зато слушателю почти вменяется в обязанность «сдать исполнителю экзамен по истории, литературе, кино и прочему миру искусств».

Еще в школьные годы будущие музыканты «Соломенных енотов» играли в сложные самодельные настольные игры, писали рассказы, сочиняли собственные вселенные — в эпоху Интернета и фанфиков этим сложно удивить, но тогда для такого нестандартного досуга нужно было быть настоящим нонконформистом: такова уж участь первопроходцев. Николай «Спонсор» Григорьев вспоминает, как они с Борисом Усовым создали свой клуб любителей фантастики «Пришелец», потому что настоящий, «взрослый» клуб нашли слишком скучным. Начитанные подростки начали с самодельного рукописного журнала «ШумелаЪ Мышь»2; позже были «Подробности взрыва» и «Связь времен». В них публиковались манифесты: «Все мировое зло спрессовано в зловещей триаде Выгода — Мода — Государство. Для меня эта триада имеет четкое материальное воплощение. Это жирная мохнатая курица, откладывающая золотые яйца. Не надо иллюзий. Из них вылупятся змеи». И еще: «Я ненавижу все, в чем нет жертвенности: средства массовой информации, Америку, большинство людей». Гораздо позже появилась другая игра — в Серебряный век и Русские сезоны, а с ней и журнал «Мир искусства» тиражом в пятнадцать экземпляров.

Такой вот всепобеждающий сплав ботанства и панка, безо всякого разделения на сценическое и бытовое: Усов «даже в собственной гостиной вел себя как БГ на рок-фестивале в Тбилиси». Но то, что, на взгляд обывателя, смотрелось как бытовая радикальность и пьяные концерты с летящими со сцены табуретками, в основе имело самые что ни на есть книжные, интеллигентские ценности: Воннегут, Хайнлайн, Даррелл, Сетон-Томпсон, Багрицкий, Эренбург, советская классика.

Кстати, о классиках. Над всей этой историей монументально возвышается фигура Егора Летова: количество упоминаний его имени превышает таковое для всех остальных «внесценических персонажей». Что неудивительно: Усов и Рудкин ездили в Тюмень в качестве самиздатовских журналистов на фестиваль «Белая поляна», и в Москве, а точнее, в Конькове появились благодатные споры сибирского панка. Говоря об усовской квартире сто четыре на улице Островитянова, ее нередко сравнивают с ГрОб records в Омске: та же насыщенность творчества и та же закрытость от посторонних.

Надо понимать, что формейшен не имеет никакого отношения к «массовым молодежным движениям», к субкультурам с их неистовым прозелитизмом. Он был достаточно надежно отгорожен от внешнего мира, что и позволило сохраниться духу клуба, основанного на дружбе одноклассников. Случайных людей сюда не пускали, их записи часто передавали удостоившимся друзьям со словами: «Вот кассета, которую никому нельзя давать слушать» (как бойцовский клуб, о котором нельзя упоминать). С другой стороны, хочешь или нет, но «любой, кто решается копнуть родную почву, неизбежно сталкивается с могучим корневищем формейшена — да и как пройти мимо, если оно проникло в искусство, политику, медиа, кинематограф — отовсюду торчат хорошо знакомые мохнатые уши».

Да вот, например, всем хорошо известная Национал-большевистская партия3. С ней связана история группы «Банда четырех», и глава «Москве не хватает огня» описывает НБП того периода — последнюю партию, построенную на личном общении и «на всем том, что вызывает тревожно-радостные эмоции и счастливое ощущение близкого апокалипсиса, ангелом которого ты, наконец, можешь стать». Эти страницы будут интересны всем, кто знаком с историей «лимоновцев» только по обрывочно-бестолковым сообщениям прессы.

Организация, у истоков которой был, в числе прочих, Сергей Курехин, вобрала в себя все самые радикальные творческие силы. Из этой среды вышли такие разные люди, как Захар Прилепин, Анастасия Удальцова и Алексей Цветков. Илья «Сантим» Малашенков вспоминает: «НБП на ранних этапах не была ни правой, ни левой — это был такой клуб вроде Cabaret Voltaire женевского, с совершенно потрясающей атмосферой… Одна часть искала свободы, другая диктатуры — но их это никак не разделяло». Можно понять, какая колоссальная творческая энергия вырабатывалась во взаимодействии столь разных элементов.

«Только Лимонову и его партийцам удалось и обновить язык политики, и снабдить ее особым культурным измерением, придать партии ощущение party». И сейчас тоже это все трудно представить: только в начале 10-х политика снова вошла в моду, перестав быть уделом маргиналов, но и утратив радикальность; стремление к бунту сменилось прагматикой и расчетом — по разным причинам. Тем полезнее помнить, что консерватизм в идеологии НБП отсутствовал как явление, на первом месте была эстетика, трикстерство и радикальные формы искусства, а вовсе не политика. Со страниц «Лимонки» в 1996 году лидер партии обещал всем «жизнь, полную героизма и приключений, жертвенности, гордую и сильную жизнь и героическую смерть» — ну и кто из молодых отказался бы от такого призыва?

Еще один сюжет — анархо-краеведение — движение (снова в прямом смысле этого слова), принцип которого — идти по городу напрямую, игнорируя проложенные кем-то до тебя маршруты, пробираясь там, где почти никто еще не был. Этот прием можно перенести и на любые исследования, и на самопознание: избавление от банального взгляда на вещи гарантировано. Андрей Стволинский определяет анархо-краеведение как «левацкие идеи плюс панк-рок плюс изучение антропогенной нагрузки на окружающую реальность». Захар Мухин писал в газете «ДейЛи», что «импульсом к созданию движения стала вопиющая тупость москвичей… Жители соседних окраинных районов Медведково и Бибирево, между которыми пятнадцать минут прогулочного шага, предпочитают проделывать этот путь на метро через центр, с двумя пересадками». И вот в 1992 году «группа подростков с северной окраины» приняла решение бороться с этим личным примером: «Брали карту, проводили между нужными точками прямую и шли напролом. На пути вставали промзоны, охраняемые военные объекты, правительственные учреждения, зловонные свалки». Одной из побед анархо-краеведов стала акция «Бронетехника-96»: ее участники пробрались на территорию танковой части и расписали однообразно зеленые БТРы цветочками, зверушками и бессмысленными лозунгами. «ДвУрАк» (движение ультрарадикальных анархо-краеведов) обживал промзоны, замороженные стройки — в общем, занимался «чудаческим досугом, включавшим в себя хеппенинг, паркур, стрит-арт, диггерство, руфинг, зацепинг и множество других дисциплин задолго до их укоренения в России». Сюда же, кстати, можно добавить и транспортных фанатов — по-прежнему довольно маргинальную и немногочисленную тусовку, и городское ориентирование, ставшее вполне благообразным видом досуга.

Или группа «за Анонимное и Бесплатное искусство» («зАиБи»), выступавшая за отказ от авторства и коммерциализации творчества в пользу его самоценности. «ЗАиБисты» сблизились с анархо-краеведами, объединили усилия и много лет праздновали День неизвестного художника на крыше огромного недостроенного здания в Чертанове. Им удалось внедриться даже в программу «До 16 и старше»: одним из ее режиссеров работал Сергей Лобан (позже снявший культовые фильмы «Пыль» и «Шапито-шоу»). Так на телевидение попали акции анархо-краеведов и другие развеселые диверсии, которые удавалось относительно легко протаскивать под носом у дезориентированных теленачальников. Чего стоит хотя бы генерирование поп-звезды по имени Тито Алехано! Похожая история вошла в фильм «Шапито-шоу»: продюсер знакомится с певцом по имени Рома Звезда, копирующим Виктора Цоя, и создает проект «эрзац-звезда». Кстати, если вы не помните этой истории, посмотрите соответствующие выпуски «До 16 и старше» — паззл у вас в голове красиво сложится. В общем, все как Курехин завещал: первым делом нужно захватить медиаресурсы и разыгрывать мистификации, веселясь от души, пользуясь доверием телезрителя к слову, звучащему с экрана. И, кстати, между Тито Алехано и «Шапито-шоу» была еще «Фабрика звезд», где попсовые продюсеры делали примерно то же самое, только всерьез и за реальный, а не символический, капитал.

Еще один виток — и снова возвращаемся в Сибирь: стрит-пати, которые организовывали «Свои-2000» (творческое объединение, вышедшее из «зАиБи»), вдохновили новосибирских художников на «Монстрацию». И было еще много веселого и неожиданного, вплоть до изучения идей чучхе, вдохновленного журналом «Корея» (sic!). Впрочем, участники этих событий теперь уже затрудняются определить, насколько это было всерьез. Они проводили пародийные предвыборные кампании, создавали клуб на дебаркадере, забегали в церковь с криком «бога нет», катались на картонках на горнолыжном курорте, жили в сквотах, знали о технологиях подключения к городской телефонной сети и занимались прочим городским партизанингом, когда это еще не было мейнстримом.

Почти все это трудно представить в нынешних обстоятельствах, и дело не только и не столько в законодательных запретах или в тотальной всеобесценивающей иронии — просто информационные технологии изменили правила игры: успешность каждой акции по взлому реальности определяется количеством лайков и репостов. И получается, что читать об этом — все равно что смотреть на землю в телескоп с далекой планеты и видеть ее прошлое — не такое уж далекое, но уже недостижимое.

В заключительной главе книги — она называется «Слово за тобой» — Феликс Сандалов рассказывает о личном знакомстве с Борисом Усовым (к этому моменту уже Белокуровым): со дня основания «Соломенных енотов» прошло два десятка лет, идеолог формейшена выздоравливал после тяжелой болезни. Формейшен пребывает в гибернации, но еще действует: существуют некоторые группы, переиздаются пластинки, многое оцифровывается и попадает в Интернет — и вот молодые музыканты, к которым эти записи попали уже в нулевые: Иван Напреенко (участник проектов Sal Solaris и «Оцепеневшие»), рэпер Oxxxymiron, музыканты групп «Труд», «Ленина Пакет», «Макулатура» и другие — говорят о своих впечатлениях и о важности этой музыки для себя.

У книги есть музыкальный постскриптум — сборник «Связь времен. Фантастический музыкальный марафон», изданный на аудиокассете лэйблом «Secretly Chuvashian». Этот сборник — трибьют формейшену: дань уважения отдают Rozovoje Ghetto, «Ленина Пакет», Галя Чикис, «Да, смерть!», «Фанни Каплан», Ева Анри, «Журналист из Фурфура», «Гриша любит Грушу», «Кобыла и трупоглазые жабы искали цезию, нашли поздно утром свистящего хна» и другие. Очень разные по стилистике, все они проникнуты узнаваемым характером первоисточников. Такого рода преемственность — естественная черта рок-музыки: почти все сколь угодно самобытные музыканты сначала «снимали» мелодии и звучание предшественников, чтобы научиться и проникнуться. Кассета, оформление которой выдержано в DIY-эстетике, действительно получилась немного DIY: ошибочное название одного из треков аккуратно (явно вручную) заклеено кусочком бумаги с правильным названием — и это как-то особенно трогательно.

На презентации книги Феликс Сандалов упомянул о том, что сейчас люди не записывают друг другу кассеты — этот способ передачи знания исчез, как и многое другое, из-за чего те, кому сейчас меньше тридцати, изучая эту историю, испытывают фантомную боль о несбывшемся. И о том, что, несмотря на густую мифологию вокруг формейшена, не может не подкупать подлинность лирического героя. Нонконформизм, сознательный выбор в пользу маргинальности — все это требует работы над собой, поэтому нам есть чему поучиться не только у людей, но и у настроения той последней по-настоящему героической эпохи.

А потом, уже во время концерта, кто-то, стоящий у сцены, бросил презрительную реплику: «Чего вы расселись, хипстеры, что ли?» — зрителям, которые не решались слэмиться около сцены. И правда, неловко слушать песни про безнадежно проигранные партии и влажный воздух ночной подземки, ветеранов, которые учат строить баррикады, уходящие праздники и мясорубки, катящиеся по рельсам, чинно сидя на стуле. Они как прививки от банальности и конформизма: совестно заниматься не тем и идти на вымученные компромиссы. Их важно прочувствовать и пережить по-настоящему.

 

                                                                                                                 

1   По этому же принципу, кстати, построены недавние фильмы о сибирском панке «Здорово и вечно» и «Следы на снегу», так же пишутся многие книги о рок-музыке (в том числе и упомянутая ранее «Песни в пустоту», и «Прошу, убей меня!» Легса Макнила и Джиллиан Маккейн об американском панк-движении).

2  В 1991 году в «ШумелаЪ Мышь» Борис Усов так отрефлексировал эти занятия: «Сидят два пацана, чего-то там рисуют, пишут, режут, клеят, печатают, периодически возгораясь от избытка чувств дать друг другу по шее… Гляньте, это же, как и прежде, “русские мальчишки” разные “предвечные вопросы” решают. Только сами себе не признаются или пока даже не догадываются».

3  В 2007 году Мосгорсуд признал НБП экстремистской организацией и запретил ее деятельность на территории РФ.

 

 

magazines.russ.ru