Книга "Глюк" из жанра Контркультура - Скачать бесплатно, читать онлайн. Книга глюк


Книга "Глюк" из жанра Проза

 
 

Глюк

Автор: Селби Хьюберт Жанр: Контркультура Язык: русский Год: 2003 ISBN: 5-93923-025-3 Переводчик: Аркадий Юрьевич Кабалкин Добавил: Admin 25 Апр 15 Проверил: Admin 25 Апр 15 Формат:  FB2 (491 Kb)  RTF (292 Kb)  TXT (460 Kb)  HTML (487 Kb)  EPUB (256 Kb)  MOBI (906 Kb)  JAR (157 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Может ли человек жить, если, по мнению врачей, он давно уже должен был умереть? Можно ли стать классиком литературы, не получив высшего образования и даже не окончив школы? Можно ли после выхода в свет первой же книги получить мировую известность? Хьюберт Селби на все эти вопросы ответил утвердительно. Став инвалидом в 18 лет, Селби не только остался жить вопреки всем прогнозам врачей, но и начал писать книги, которые ставят в один ряд с произведениями Германа Мелвилла и Джозефа Хеллера.Роман «Глюк» — это шокирующее повествование от лица террориста, вполне вероятно, виртуального. Что происходит в психике человека, доведенного до отчаяния? Можно ли найти смысл своей жизни в смерти других людей? Стоит ли на насилие отвечать насилием?Написав «Глюк», Хьюберт Селби еще раз подтвердил свой статус современного американского писателя первой величины.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Селби Хьюберт

Похожие книги

Комментарии к книге "Глюк"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Книга "Глюк" автора Селби Хьюберт

 
 

Глюк

Автор: Селби Хьюберт Жанр: Контркультура Язык: русский Год: 2003 ISBN: 5-93923-025-3 Переводчик: Аркадий Юрьевич Кабалкин Добавил: Admin 25 Апр 15 Проверил: Admin 25 Апр 15 Формат:  FB2 (491 Kb)  RTF (292 Kb)  TXT (460 Kb)  HTML (487 Kb)  EPUB (256 Kb)  MOBI (906 Kb)  JAR (157 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Может ли человек жить, если, по мнению врачей, он давно уже должен был умереть? Можно ли стать классиком литературы, не получив высшего образования и даже не окончив школы? Можно ли после выхода в свет первой же книги получить мировую известность? Хьюберт Селби на все эти вопросы ответил утвердительно. Став инвалидом в 18 лет, Селби не только остался жить вопреки всем прогнозам врачей, но и начал писать книги, которые ставят в один ряд с произведениями Германа Мелвилла и Джозефа Хеллера.Роман «Глюк» — это шокирующее повествование от лица террориста, вполне вероятно, виртуального. Что происходит в психике человека, доведенного до отчаяния? Можно ли найти смысл своей жизни в смерти других людей? Стоит ли на насилие отвечать насилием?Написав «Глюк», Хьюберт Селби еще раз подтвердил свой статус современного американского писателя первой величины.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Селби Хьюберт

Похожие книги

Комментарии к книге "Глюк"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Книга "Глюк" из жанра Контркультура

 
 

Глюк

Автор: Селби Хьюберт Жанр: Контркультура Язык: русский Год: 2003 ISBN: 5-93923-025-3 Переводчик: Аркадий Юрьевич Кабалкин Добавил: Admin 25 Апр 15 Проверил: Admin 25 Апр 15 Формат:  FB2 (491 Kb)  RTF (292 Kb)  TXT (460 Kb)  HTML (487 Kb)  EPUB (256 Kb)  MOBI (906 Kb)  JAR (157 Kb)  JAD (0 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

Может ли человек жить, если, по мнению врачей, он давно уже должен был умереть? Можно ли стать классиком литературы, не получив высшего образования и даже не окончив школы? Можно ли после выхода в свет первой же книги получить мировую известность? Хьюберт Селби на все эти вопросы ответил утвердительно. Став инвалидом в 18 лет, Селби не только остался жить вопреки всем прогнозам врачей, но и начал писать книги, которые ставят в один ряд с произведениями Германа Мелвилла и Джозефа Хеллера.Роман «Глюк» — это шокирующее повествование от лица террориста, вполне вероятно, виртуального. Что происходит в психике человека, доведенного до отчаяния? Можно ли найти смысл своей жизни в смерти других людей? Стоит ли на насилие отвечать насилием?Написав «Глюк», Хьюберт Селби еще раз подтвердил свой статус современного американского писателя первой величины.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Селби Хьюберт

Похожие книги

Комментарии к книге "Глюк"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Рубина, Глюк, Брежнев и другие книги недели

Тайная история Александрийской библиотеки, полный насилия и унижения человеческого достоинства блестящий британский роман, биографии Брежнева и Глюка: читайте новый выпуск рубрики «Книги недели» на «Горьком».

Эдвард Сент-Обин. Патрик Мелроуз. Книга 1. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018. Перевод с английского Аллы Ахмеровой, Екатерины Доброхотовой-Майковой, Александры Питчер

Юг Франции, роскошное поместье, где обитают английские аристократы: муж Дэвид, тиран, садист, подонок с отличным чувством стиля; жена Элинор, запуганная алкоголичка; их сын Патрик, хороший мальчик, которому родители доламывают остатки психики. К ним приходят гости: еще один аристократ, Николас, тоже сволочь, но без стиля и тупой; его юная любовница Бриджит, которая еще тупее его. Разговоры за столом бессмысленно-отвратительны. «За свою краткую врачебную карьеру, — скромно заметил Дэвид, — я уяснил, что пациенты всю жизнь представляют, будто вот-вот умрут. Единственным утешением для них становится то, что в один прекрасный день они оказываются правы. Только авторитет врача спасает их от непрерывной душевной пытки. Лишь таким образом обещания терапии сбываются». В следующей части книги мы видим последствия: сыну за двадцать, он наркоман и алкоголик, который не очень-то понимает зачем живет на белом свете. Самое грустное, что книга, видимо, автобиографическая: у Эдварда Сент-Обина был нехороший отец и нехорошие увлечения в юности.

Дина Рубина. Наполеонов обоз. Книга 1. Рябиновый клин. М.: Эксмо, 2018

Во второй главе фигурирует довольно злобная пародия на Л. С. Петрушевскую (великая писательница, которая любит шляпки и петь), а одна из сквозных тем романа — взаимоотношения внутри «крупнейшего в России издательства». В остальном же перед нами неторопливо рассказываемая, снабженная яркими красками, большим количеством восклицательных знаков и уменьшительно-ласкательных имен сага о взаимоотношениях людей друг с другом и историей. Впрочем, текст распадается на бесконечные воспоминания о каких-то отдельных эпизодах простого человеческого счастья. «Захожу и вижу: да, шампанское, именно по шесть с полтиной. „Брют” стоял везде и не нужен был никому. Я одного мужика приметил с боль-боль-мень человеческим хайлом, подошел и попросил купить мне две бутылки, обещал по два рубля с каждой. Ты шутишь: портвешок „777” стоил тогда рупь семьсят, плюс чебурэк — это в целом где-то два рубля. Вот тебе и полноценная тайная вечеря».

Дженнифер Акерман. Эти гениальные птицы. М.: Альпина нон-фикшн, 2018. Перевод с английского И. Евстигнеевой, и Е. Симановского

Птицы не тупые. Они передают друг другу довольно сложную информацию при помощи системы звуков, запоминают человеческие лица, могут использовать инструменты для различных операций; наконец, способны выстраивать систему сложных социальных взаимоотношений внутри стаи. Конечно, одни птицы более способные, другие менее способные. Но их таланты восхищают. Вот как автор, известный американский научный журналист Дженнифер Акерман, описывает систему кодовых обозначений у синиц-гаичек. «Характерный синичий „чикади-ди-ди” сообщает о неподвижном хищнике, который сидит высоко на дереве и выслеживает добычу, например как североамериканская совка. Количество отрывистых „ди-ди-ди” указывает на размер зверя и, следовательно, на степень угрозы. Чем больше „ди”, тем меньше хищник и, следовательно, тем опаснее. Это может показаться нелогичным, но мелкие и проворные животные, способные отлично маневрировать, представляют собой гораздо бóльшую угрозу, чем крупные и неповоротливые. Поэтому воробьиный сыч может получить четыре „ди”, а виргинский филин — всего два».

Дэниел Хеллер-Розен. Разрушение традиции: об Александрийской библиотеке. М.: ЦЭМ, V-A-C press, 2018. Перевод с английского Ивана Аксенова

В небольшой, но содержательной книжке профессора Принстонского университета Дэниела Хеллер-Розена реконструируется запутанная история самой известной библиотеки мира. При внимательном изучении источников выясняется, что дела с Александрийской библиотекой обстоят не так просто, как принято писать в энциклопедических статьях: далеко не все ясно и с ее устройством (например, она состояла из двух разных зданий), и с ее внешним видом (со времен Античности и Средних веков до нас не дошло ни одного ее изображения), и с ее гибелью (не исключено, что уничтожившего ее знаменитого пожара на самом деле не было). Не менее двусмысленна и роль библиотеки в культуре: с одной стороны, она действительно была книжной сокровищницей, но, с другой, бешеная гонка за увеличением фондов привела к систематической фальсификации текстов и, как следствие, разрушению классической традиции, на руинах которой возникла филология, наука о восстановлении заведомо испорченных и потому не поддающихся полному восстановлению текстов.

«Филологии, которая сегодня зачастую занимает в лучшем случае призрачное место среди исторических дисциплин, знакомо лишь одно понятие прошлого — прошлое, которое глубоко подозрительно, искажено и в конечном счете испорчено. Филология не могла бы возникнуть без разрушения традиции, поле текстуальной интерпретации, критики и исследования не появилось бы, не будь передача текстов уже искажена, затуманена и нарушена: непосредственность и прозрачность понимания не привели бы к созданию дисциплины, изучающей язык прошлого. Филология питается разрушением истории; она возвышается над могилой того, что она восстанавливает, и с некрофилическим энтузиазмом копается во всем, что стало непроницаемым и уже не может, как раньше, говорить само за себя».

Лариса Кириллина. Глюк. М.: Молодая гвардия, 2018

Редкая птица: биография великого композитора, написанная серьезным музыковедом, — и очень хорошо написанная. Лариса Кириллина, доктор искусствоведения и профессор Московской консерватории, опубликовала немало сугубо научных трудов, но недавно ступила на научно-популярную стезю и уже успела выпустить в серии ЖЗЛ книги о Бетховене, Генделе и теперь еще Глюке. Биографии у нее получаются образцовые: они написаны легко, с большим пониманием предмета и без намека на беллетристичность. Автор не только доступным образом объясняет специальные вещи (много ли людей сегодня разбираются в опере, тем более старой?), но и прекрасно владеет историческим контекстом, а также по-настоящему любит своих героев, и поэтому портреты художников на фоне эпохи выходят у нее яркими и живыми. Жизнеописание Глюка (как, впрочем, и Генделя), по сути, первая в наших краях попытка дать целостное представление об авторе «Орфея» и последовательно описать все этапы его творчества. Кстати, в начале этого года «Горький» выпустил большое интервью с Ларисой Кириллиной: мы обсудили с ней две ее предыдущие жзловские книжки.

«Имя Глюка прославили в первую очередь оперы. Ему удалось не только сказать свое слово в этом весьма популярном тогда жанре, но и открыть новую страницу в его истории. Оперное искусство второй половины XVIII века делится на период до Глюка и после Глюка. Даже те современники, которые критически относились к его идеям, не могли их игнорировать, особенно после того, как в 1770-х годах реформа Глюка восторжествовала в Париже, где эту реформу называли не иначе как революцией».

Гершензон М. О., Гершензон М. Б. Переписка. 1895—1924. М.: Трутень, 2018

Небольшое издательство «Трутень», специализирующееся на книгах по библиографии, книговедению, истории литературы etc., выпустило большой том, в который вошла переписка Михаила Гершензона с его женой Марией. Гершензон — историк, исследователь русской общественной мысли первой половины XIX века, литератор и мыслитель, близкий к символистам, среди наиболее известных его книг можно назвать «Мудрость Пушкина», «Образы прошлого» и др. С постсоветских времен работы Гершензона регулярно переиздаются, но не менее интересно его обширное эпистолярное наследие, к которому сам корреспондент относился со всей серьезностью и очень им дорожил, поскольку в письмах отражалась вся его биография, история интеллектуального развития и так далее. В подготовленном Александром Соболевым собрании более пятисот писем, и, кроме подробностей жизни Гершензона и его супруги, они содержат много информации о литературной и философской жизни той эпохи и ее главных действующих лицах (Белого, Блока, Вячеслава Иванова, Сологуба и др.).

«Ал. Толстой третьего дня наговорил Ремизову гадостей: вы-де с Сологубом (а это были ближайшие его друзья) мещане, а я граф Т.; отныне моя дверь заперта для литераторов. — Я было хотел зайти к нему, он здесь рядом живет, но после таких слов не иду».

Адольф Лоос. Орнамент и преступление. М.: Strelka Press, 2018. Перевод с немецкого Эллы Венгеровой

Австрийский архитектор, пионер модернизма Адольф Лоос (1870–1933) терпеть не мог буржуазно-имперскую Вену, которую именовал не иначе как «потемкинской деревней». Столь нелестный эпитет столица Австро-Венгрии заслужила стараниями градостроителей, которые в угоду мещанским вкусам украшали дома фальшивыми фасадами «под барокко».

В своих лаконичных и крайне экспрессивных заметках Лоос громит признанные авторитеты и формулирует основные положения нового дизайна, соответствующего современности. Если изделие выполнено из железа, оно должно быть цвета железа, но никак не бронзы. Если здание построено не из кирпича, его ни в коем случае нельзя раскрашивать под кирпич. Малейшее отклонение от этих правил для Лооса преступление против искусства, а совершивший его ничем не отличается от убийцы или насильника.

Наработки, казавшиеся тогда откровенным нигилизмом (строительство некоторых домов Лооса доходило до разбирательств с полицией), позже легли в основу дизайнерской мысли ХХ века. Если бы не ярость, с которой архитектор прошелся по своей эпохе, мы бы сейчас жили и работали совсем в других домах.

«Если я хочу съесть пряник, то предпочитаю, чтобы он был гладким, а не в виде сердечка, или грудного младенца, или всадника на коне. И незачем сплошь покрывать его орнаментальным узором. Человек пятнадцатого столетия меня не понял бы. Но все современные люди отлично поймут. Поборники орнамента, преподаватели Школы прикладного искусства, полагают, что мое стремление к простоте равнозначно самобичеванию. Нет, уважаемый господин профессор, вовсе я не занимаюсь самобичеванием! Пряник без орнамента мне больше по вкусу».

Сюзанна Шаттенберг. Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны. М.: РОССПЭН, 2018. Перевод с немецкого В. А. Брун-Цехового

Леонид Ильич Брежнев у одних ассоциируется с застоем, бюрократией, эпохой, когда страна впала в безвременье. Для других брежневские годы стали редким периодом стабильности, уверенности в завтрашнем дне. Третьи же знают генсека лишь как недалекого косноязычного героя бесчисленных анекдотов. Разумеется, в реальности фигура многолетнего лидера державы попросту не могла сводиться к этим простейшим плоскостям.

Как ни странно, книга немецкого историка Сюзанны Шаттенберг стала первой серьезной попыткой составить научную биографию Брежнева. Опираясь на редкие архивные источники, многие из которых были раскрыты совсем недавно, автор тщательно анализирует советского лидера и его окружение. Легко и информативно Шаттенберг рассказывает о жизненном пути Брежнева: от работы рядовым слесарем на заводе «Коммунар» и первых шагах по карьерной лестнице до его становления первым человеком в стране и создания гротескного культа личности.

Красной нитью через все повествование проходит образ матери Брежнева Натальи Денисовны. Шеттенберг прослеживает, как фантазии простой русской женщины о спокойной безбедной жизни в конечном счете стали официальной политикой партии, объявившей курс на «внимательное, заботливое отношение к человеку».

«Лучшей порой для Брежнева были, вероятно, годы пребывания на посту главы государства с 1960 г. Даже если это чистой воды предположение, фотографии того времени и все, что мы знаем о его прежних привязанностях, говорят о том, что эта деятельность нравилась ему больше всего: председательствовать, пожимать руки, ездить по миру и вручать ордена. Это было время, свободное от нужды, бедности, грязи, в нем не было плохой одежды или интриг, оно было близко, вероятно, мечтам, которые лелеяла его мать когда-то давно, еще в царской России: беззаботная жизнь в условиях скромного благосостояния».

Эдуардо Кон. Как мыслят леса: к антропологии по ту сторону человека. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018. Перевод с английского Александры Боровиковой

Американского антрополога Эдуардо Кона без натяжек можно назвать продолжателем дела Клода Леви-Стросса. Как и великий предшественник, ученый ищет ответы на глубинные вопросы о человеке и его месте в мире, обращаясь к культуре, быту и языку индейцев Южной Америки.

В центре внимания исследователя оказывается племя руна. Его представители еще не поражены вирусом западного антропоцентризма и в буквальном смысле понимают, как «мыслят» леса. В этой системе мира все живое мыслит, а всякая мысль живет. Работа Кона посвящена тому, как существа, которые мы привыкли называть неразумными или неодушевленными, самим своим присутствием в мире влияют на человеческую культуру.

Книга адресована в первую очередь тем, кто интересуется качественно новыми, альтернативными подходами к антропологии и этнографии.

«Принятие точки зрения другого существа размывает границы, отделяющие разные виды самостей. В своих взаимных попытках жить вместе и понимать друг друга, собаки и люди, например, постоянно участвуют в общем межвидовом габитусе, в котором отсутствуют привычные для нас различия между природой и культурой. В частности, иерархические отношения, объединяющие руна и собак, основываются как на использовании людьми собачьих форм социальной организации, так и на наследии колониальной истории Верхней Амазонии, связывающих людей в Авиле с миром светлокожих метисов за границами деревни.

Межвидовая коммуникация может быть опасной. С одной стороны, важно не допустить полного преобразования человеческой самости, чтобы не остаться собакой навсегда, а с другой — избежать монадической изоляции, которую репрезентирует <...> душевная слепота, солипсическая обратная сторона этого преобразования».

gorky.media

Книга Глюк , глава Глюк , страница 1 читать онлайн

Глюк

                                                         1 Дима, Вася и Миша собирали яйца в лесу. Собрав одну корзинку, они решили присесть о отдохнуть. Миша предложил сесть у скалы, к югу от опушки леса, где текла река. Они спустились к речке, постелили на земле пленку, и прилегли на ней. В воздухе стоял приятны запах ацетона. Из леса доносились, вопли пятнистого кролика. Ничего не предвещало беды.  Дима достал из рюкзака бутылку сока. - Свежевыжатые личинки бульлошака. На ты первый пей Дима подал бутылку Мише.  - О, наконец ! Что же ты молчал, если у тебя был сок. - Так сказал бы, если пить хотел. Знаешь же что у нас всегда с собой есть сок.  - Да я думал что он у него Миша указал ухом на спящего Васю  Вдруг, из за кустов волосатого кактуса послышался какой то странный шум. - Дим, ты слышал ?  - Да, слышал. Что это было ? - Не знаю, я никогда ничего подобного не слышал. Может пойдем, посмотрим. - Угу, только давай подкрадемся по тише. Миша и Дима начали подкрадываться к кактусу.  От туда опять послышался шум, но на этот раз это был обычный шорох - Миша, у тебя есть что то тяжелое ? - Слушай, может не надо туда идти, я боюсь - Поздно, оно на нас смотрит... Голос Димы звучал так, словно он увидел что то ужасное....

                                                          2

Дима дрожащей рукой отодвинул ветвь кактуса. И перед ними предстала поистине ужасная картина. Прямо за кустом, стояло два огромных белых червя. Это были не обычные черви, они были очень большие, и выглядели странно, во первых они не ползли а стояли вертикально, во вторых у них было по одному глазу, на пол головы, а внутри глаза был зрачок напоминающий лицо какого мифического существа. У червей также не было рта. Кроме того, у одного из червей, в лапе был небольшой ствол гриба, по видимому вырванный или выкопанный из земли вместе с корнем, а второй держал небольшую лопатку. Миша и Дима застыли в ужасе, внезапно проснулся и Вася. Вася спросонья увидел монстров, и тоже застыл, потом немного придя в себя, он переглянулся с Мишей и Димой, и заорал как резанный.  В этот момент, червяк державший гриб, направил его на них, и выпустил из гриба очень яркий ослепляющий свет.  Парни бросились бежать от монстров, тот червь что был с лопатой, погнался за парнями. Второй светил на них грибом, и мычал. - Миша, кто это ? Орал Вася. - От куда я знаю. Бежим, бежим. - Давайте на гору, может отстанут Предложил Дима. Они начали подниматься на гору. Гора была крутой, у парней скользили ноги, но они карабкались как могли, держась за растущий на склоне мох.  Червяки не стали ползти за ними в гору, они кружились у его подножия, и мычали. А тот с грибом, по прежнему в них светил.

                                                            3

- Фрэнк сюда ! Смотри там какое то странное растение.  - Минутку, ещё пару кадров. Это просто фантастика, даже представить такое не мог - Да блин, эти грибы не меньше сорока метров в высоту. - Без фото нам никто не поверит - Я там посмотрю... Фрэнк фотографировал грибы под разным ракурсом. А Ваня пошел дальше, искать растения по меньше. Командир экипажа, приказал притащить что то, что поместится в стандартном пакете. - Ваня, Ваня, ты где ? - Тут я, иди сюда. - Иду. Что там ? - Вот смотри, видимо это плоды Ваня вертел в руке что то оранжевое, круглое, с зелеными полосками. - Скорее на яйцо похоже - Да может и яйцо  - Вот там еще одно - Давай сфотографируй меня с ним - Возьмем его с собой  - Прикинь, а вдруг из него кто то вылупится на борту, как в вашем фильме - Положим в холодильник - О ! Смотри что там ! Елки палки, куст с волосами ! - Еще один местный вид, в Хьюстоне будут довольны ! - Да, наши тоже обалдеют  - Встань около куста, я сфотографирую, а потом ты меня сфотографируй Ваня встал около странного куста, покрытого волосами, Фрэнк сделал несколько кадров. Вдруг Ваня услышал сзади себя какой то шум. Он оглянулся, но ничего кроме куста не увидел. - Ваня, что ты крутишься, я же снимаю. - Фрэнк, кажется мы тут не одни. Фрэнк начал крутится из стороны в сторону, и перепугано искать кого то между гигантскими грибами. - Не там Фрэнк, вот тут за кустом, там кто то есть - Там ? Фрэнк нацелил объектив на куст - Ты же спиной к кусту стоял ? - Я что то слышал, там что то есть Ваня осторожно отошел от куста, и встал в боевую стойку, держа лопатку в правой руке. - Ваня ты меня пугаешь, как ты мог что то слышать в скафандре ? - Я слышал, там что то есть Вдруг волосы куста зашевелились, расступились, и из за куста показалось три головы. Головы были не большие, размером с козлиные. Но на вид, они больше походили на рыбьи, если точнее сомьи, только с большими ушами. Две головы смотрели на космонавтов своими огромными глазами, а у той что была по середине, глаза были закрыли. Ваня и Фрэнк застыли на месте как вкопанные. Внезапно, средняя голова открыла глаза, а через секунду начала орать.  Френк щёлкнул фотоаппаратом, головы нырнули за куст.   - Срань господня ! Что это было ? Что это было ?  Орал Фрэнк.  - Ты это снял ? Френк, ты снял это ?  Френк дрожал, и не мог ответить. Наконец он отвел дух, и проверил фотоаппарат - Нет ! Нет ! Не может быть, кадр замазан, я не снял его. У френка начиналась истерика. - Давай за ним,  не особо быстро бегает.  Ваня побежал за трёхголовым существом. Френк побежал за ваней.  - Тут что то течет, не наступай, может это не вода - Вот он, вот, на скале Френк начал шелкать фотоаппаратом  - Ваня, не дай ему поднятся  Ваня попытался схватить монстра за хвост, но у него ничего не вышло  - Лови лови его  Орал Френк  Но монстр залез слишком высоко, достать его не было никакой возможности....

litnet.com

Автор: Ейный Глюк - 2 книг.Главная страница.

КОММЕНТАРИИ 284

Магоискин. Том второй (СИ) Astrollet

М-да, ну такое себе чтиво, рояль на рояле, гг просто Демиург, постоянные напоминания о мести за учителя и ничего после этого не делая, обретение 'семьи' только из за того что его накормили кашей. В общем, на 3 балла из 10,читайте только если совсем все перечитали.

Иван   14-10-2018 в 13:45   #283 Осколки (СИ)Сергей Соловьев

Прочитал тут серию "Добро пожаловать во Мрак"... Ну, то могу сказать ?! Отныне ВСЕ книги этого авторства буду сразу же отфильтровывать в мусор.. ибо точно не мое… ну не понимаю, при всех прочих посредственных показателях (язык изложения, сюжет книги, характеры героев и пр.), зачем было ажно три книги высасывать из пальца, столь подробно излагая все ужасы, через которые герои проходят, чтобы в конце разродиться пшиком..

Вообще, изложенная в серии история ГГ напоминает пузырь, который дулся, дулся (характеристики качал, чуть не до уровня бога…) и лопнул. Сразу скажу – в конце все герои умерли, преданные и оставленные друзьями и богами… или оказались в дурке, мир погрузился в безнадегу и помойку, в которую и книгу следом следует отправить… Вот, собственно, я и рассказал весь сюжет на уровне «убийца - дворецкий». Такая маленькая месть с моей стороны автору за бездарно потерянное на прочтение время…

Игорь Мальцев   08-10-2018 в 12:54   #281 Айдол-ян [с иллюстрациями]Андрей Геннадьевич Кощиенко

Понравилось, не совсем для меня интересная субкультура айдолов. Но узнал очень многое о Ю. Корее и даже проникся всем этим Корейским шоубизнесем. Герои и сюжет очень увлекательны. Хочется еще проды или хотя бы что то в таком стиле. Очень не типичное и не обычное "попаданство"

sazonenkov_pm   08-10-2018 в 10:20   #280 Режим бога Скс

Спасибо автору. Тема интересная, хотя есть некоторые неточности. Например Ладожский вокзал был открыт к 300-летию города, в 2003 году. А в основном хорошо написано!

Виктор   03-10-2018 в 14:17   #276 Механики (24 части)Александр Март

Автор столько закладок под дальнейшее развитие сделал, что становится жуть как интересно куда и как он будет писать дальше. Части проглатываю сразу после публикации. Всегда новые обновлнения на Механиков и многое другое Вы найдёте по адресам: http://mehaniki.co.nf http://mechaniki.byethost4.com

Babuin   03-10-2018 в 13:24   #275

ВСЕ КОММЕНТАРИИ

litvek.com

Читать онлайн книгу Кавалер Глюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Назад к карточке книги

Гофман Эрнст Теодор АмадейКавалер Глюк

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Кавалер Глюк

{1} – Так обозначены ссылки на примечания.

Поздней осенью в Берлине обычно выпадают отдельные ясные дни. Солнце ласково проглядывает из облаков, и сырость мигом испаряется с теплым ветерком, овевающим улицы. И вот уже по Унтер-ден-Линден, разодетые по-праздничному, пестрой вереницей тянутся вперемежку к Тиргартену щеголи, бюргеры всем семейством, с женами и детками, духовные особы, еврейки, референдарии, гулящие девицы, ученые, модистки, танцоры, военные и так далее. Столики у Клауса и Вебера нарасхват; дымится морковный кофе, щеголи закуривают сигары, завсегдатаи беседуют, спорят о войне и мире, о том, какие в последний раз были на мадам Бетман башмачки – серые или зеленые, о "замкнутом торговом государстве"{1}, о том, как туго с деньгами, и так далее, пока все это не потонет в арии из "Фаншон"{2}, которой принимаются терзать себя и слушателей расстроенная арфа, две ненастроенные скрипки, чахоточная флейта и астматический фагот.

У балюстрады, отделяющей веберовские владения от проезжей дороги, расставлены круглые столики и садовые стулья; здесь можно дышать свежим воздухом, видеть, кто входит и выходит, и здесь не слышно неблагозвучного шума, производимого окаянным оркестром; тут я и расположился и предался легкой игре воображения, которое сзывает ко мне дружественные тени, и я беседую с ними о науке, об искусстве – словом, обо всем, что должно быть особенно дорого человеку. Все пестрее и пестрее поток гуляющих, который катится мимо меня, но ничто не в силах мне помешать, не в силах спугнуть моих воображаемых собеседников. Но вот проклятое трио пошленького вальса вырвало меня из мира грез. Теперь уж я слышу только визгливые верхние голоса скрипок и флейты да хриплый основной бас фагота; они повышаются и понижаются, неуклонно держась раздирающих слух параллельных октав, и у меня невольно вырывается точно вопль жгучей боли:

– Вот уж дикая музыка! Несносные октавы!

– Злосчастная моя судьба! Повсюду гонители октав! – слышу я рядом негромкий голос.

Я поднимаю голову и только тут вижу, что за моим столиком сидит незнакомый человек и пристально смотрит на меня; и я, раз взглянув, уже не могу отвести от него глаза.

Никогда в жизни ничье лицо и весь облик не производили на меня с первой минуты столь глубокого впечатления. Чуть изогнутая линия носа плавно переходит в широкий открытый лоб с приметными выпуклостями над кустистыми седеющими бровями, из-под которых глаза сверкают каким-то буйным юношеским огнем (на вид ему было за пятьдесят). Мягкие очертания подбородка удивительным образом противоречили плотно сжатым губам, а ехидная усмешка следствие странной игры мускулов на впалых щеках, – казалось, бросала вызов глубокой, скорбной задумчивости, запечатленной на его челе. Редкие седые пряди вились за большими оттопыренными ушами. Очень широкий, по моде скроенный редингот прикрывал высокую сухощавую фигуру. Как только я встретился взглядом с незнакомцем, он потупил глаза и возобновил то занятие, от которого его, очевидно, оторвал мой возглас. Он с явным удовольствием высыпал табак из мелких бумажных фунтиков в большую табакерку, стоящую перед ним, и смачивал все это красным вином из небольшой бутылки. Когда музыка смолкла, я почувствовал, что мне следует заговорить с ним.

– Хорошо, что кончили играть, – сказал я, – это было нестерпимо.

Старик окинул меня беглым взглядом и высыпал последний фунтик.

– Лучше бы и не начинали, – снова заговорил я. – Думаю, вы такого же мнения?

– У меня нет никакого мнения, – отрезал он. – Вы, верно, музыкант и, стало быть, знаток...

– Ошибаетесь, я не музыкант и не знаток. Когда-то я учился игре на фортепьяно и генерал-басу* как предмету, который входит в порядочное воспитание; среди прочего мне внушили, что хуже нет, когда бас и верхний голос идут в октаву. Тогда я принял это утверждение на веру и с тех пор не раз убеждался в его правоте...

______________

* Генерал-бас – учение о гармонии.

– Неужели? – перебил он меня, поднялся и в раздумье, не спеша направился к музыкантам, то и дело вскидывая взгляд кверху и хлопая себя ладонью по лбу, будто силясь что-то припомнить.

Я увидел, как он повелительно, с исполненным достоинства видом что-то сказал музыкантам. Затем вернулся на прежнее место, и не успел он сесть, как оркестр заиграл увертюру к "Ифигении{3} в Авлиде".

Полузакрыв глаза и положив скрещенные руки на стол, слушал он анданте и чуть заметным движением левой ноги отмечал вступление инструментов; но вот он поднял голову, огляделся по сторонам, левую руку с растопыренными пальцами опустил на стол, словно на клавиатуру фортепьяно, правую поднял вверх – передо мной был капельмейстер, который указывает оркестру переход в другой темп, – правая рука падает, и начинается аллегро! Жгучий румянец вспыхивает на его бледных щеках, лоб нахмурился, брови сдвинулись, внутреннее неистовство зажигает буйный взор огнем, мало-помалу стирающим улыбку, которая еще мелькала на полуоткрытых губах. Минута – и он откидывается назад; лоб разгладился, игра мускулов на щеках возобновилась, глаза снова сияют; глубоко затаенная скорбь разрешается ликованием, от которого судорожно трепещет каждая жилка; грудь вздымается глубокими вздохами, на лбу проступили капли пота; он указывает вступление тутти{4} и другие важнейшие места; его правая рука не переставая отбивает такт, левой он достает носовой платок и утирает лоб. Так облекался плотью и приобретал краски тот остов увертюры, какой только и могли дать две убогие скрипки. Я же слышал, как поднялась трогательно-нежная жалоба флейты, когда отшумела буря скрипок и басов и стихнул звон литавр; я слышал, как зазвучали тихие голоса виолончелей и фагота, вселяя в сердце неизъяснимую грусть; а вот и снова тутти, точно исполин, величаво и мощно идет унисон, своей сокрушительной поступью заглушая невнятную жалобу.

Увертюра окончилась; незнакомец уронил обе руки и сидел закрыв глаза, видимо обессиленный чрезмерным напряжением. Бутылка его была пуста. Я наполнил его стакан бургундским, которое тем временем велел подать. Он глубоко вздохнул, словно очнувшись от сна. Я предложил ему подкрепиться; он без долгих церемоний залпом осушил полный стакан и воскликнул:

– Исполнение хоть куда! Оркестр держался молодцом!

– Тем не менее это было лишь слабое подобие гениального творения, написанного живыми красками, – ввернул я.

– Я верно угадал? Вы не берлинец?

– Совершенно верно; я бываю здесь только наездами.

– Бургундское превосходное... Однако становится свежо.

– Так пойдемте в залу и там допьем бутылку.

– Разумное предложение. Я вас не знаю, но и вы меня не знаете. Незачем допытываться, как чье имя; имена порой обременительны. Я пью даровое бургундское, мы друг другу по душе – и отлично.

Все это он говорил с благодушной искренностью. Мы вошли в залу; садясь, он распахнул редингот, и я был удивлен, увидев, что на нем шитый длиннополый камзол, черные бархатные панталоны, а на боку миниатюрная серебряная шпага. Он тщательно вновь застегнул редингот.

– Почему вы спросили, берлинец ли я?

– Потому что в этом случае мне пришлось бы расстаться с вами.

– Вы говорите загадками.

– Нимало. Попросту я... ну, словом, я композитор.

– Это мне ничего не разъясняет.

– Ну так простите мне давешний возглас: я вижу, вы не имеете ни малейшего понятия о Берлине и берлинцах.

Он встал и раз-другой быстрым шагом прошелся по зале, потом остановился у окна и ело слышно стал напевать хор жриц из "Ифигении в Тавриде", постукивая по стеклу всякий раз, как вступают тутти. Я был озадачен, заметив, что он вносит в мелодические ходы изменения, поразительные по силе и новизне. Но не стал его прерывать. Кончив, он воротился на прежнее место. Я молчал, ошеломленный странными повадками незнакомца и причудливыми проявлениями его редкого музыкального дарования.

– Вы когда-нибудь сочиняли музыку? – спросил он немного погодя.

– Да. Я пытал свои силы на этом поприще; однако все, что словно бы писалось в порыве вдохновения, я потом находил вялым и нудным и в конце концов бросил это занятие.

– И поступили неправильно: уже одно то, что вы отвергли собственные попытки, свидетельствует в пользу вашего дарования. В детстве обучаешься музыке потому, что так хочется папе и маме, – бренчишь и пиликаешь напропалую, но неприметно делаешься восприимчивее к мелодии. Иногда полузабытая тема песенки, напетая по-своему, становится первой самостоятельной мыслью, и этот зародыш, старательно вскормленный за счет чужих сил, вырастает в великана и, поглощая все кругом, претворяет все в свой мозг, свою кровь! Да что там! Разве можно даже перечислить те пути, какими приходишь к сочинению музыки? Это широкая проезжая дорога, и все, кому не лень, суетятся на ней и торжествующе вопят: "Мы посвященные! Мы у цели!" А между тем в царство грез проникают через врата из слоновой кости; мало кому дано узреть эти врата, еще меньше – вступить в них! Причудливое зрелище открывается вошедшим. Странные видения мелькают здесь и там, одно своеобразнее другого. На проезжей дороге они не показываются, только за вратами слоновой кости можно увидеть их. Трудно вырваться из этого царства: точно к замку Альцины{5} путь преграждают чудовища; все здесь кружит, мелькает, вертится; многие так и прогрезят свою грезу в царстве грез – они растекаются в грезах и перестают отбрасывать тень, иначе они по тени увидели бы луч, пронизывающий все царство. Но лишь немногие, пробудясь от своей грезы, поднимаются вверх и, пройдя через царство грез, достигают истины. Это и есть вершина – соприкосновение с предвечным, неизреченным! Взгляните на солнце – оно трезвучие, из него, подобно звездам, сыплются аккорды и опутывают вас огненными нитями. Вы покоитесь в огненном коконе до той минуты, когда Психея вспорхнет к солнцу.

С этими словами он вскочил, вскинул к небу взор, вскинул руку. Затем снова сел и разом осушил налитый ему стакан. Наступило молчание, я поостерегся прервать его и тем нарушить ход мыслей своего необыкновенного собеседника.

Наконец он заговорил снова, уже спокойнее:

– Когда я пребывал в царстве грез, меня терзали скорби и страхи без числа. Это было во тьме ночи, и я пугался чудовищ с оскаленными образинами, то швырявших меня на дно морское, то поднимавших высоко над землей. Но вдруг лучи света прорезали ночной мрак, и лучи эти были звуки, которые окутали меня пленительным сиянием. Я очнулся от своих скорбей и увидел огромное светлое око, оно глядело на орган, и этот взгляд извлекал из органа звуки, которые искрились и сплетались в такие чудесные аккорды, какие никогда даже не грезились мне. Мелодия лилась волнами, и я качался на этих волнах и жаждал, чтобы они меня захлестнули; но око обратилось на меня и подняло над шумящей стремниной. Снова надвинулась ночь, и тут ко мне подступили два гиганта в сверкающих доспехах: основной тон и квинта! Они попытались притянуть меня к себе, но око усмехнулось: "Я знаю, о чем тоскует твоя душа; ласковая, нежная дева – терция – встанет между гигантами, ты услышишь ее сладкий голос, снова узришь меня, и мои мелодии станут твоими".

Он замолчал.

– И вам довелось снова узреть око?

– Да, довелось! Долгие годы томился я в царстве грез. Там, именно там! Я обретался в роскошной долине и слушал, о чем поют друг другу цветы. Только подсолнечник молчал и грустно клонился долу закрытым венчиком. Незримые узы влекли меня к нему. Он поднял головку – венчик раскрылся, а оттуда мне навстречу засияло око. И звуки, как лучи света, потянулись из моей головы к цветам, а те жадно впитывали их. Все шире и шире раскрывались лепестки подсолнечника; потоки пламени полились из них, охватили меня, – око исчезло, а в чашечке цветка очутился я.

С этими словами он вскочил и по-юношески стремительно выбежал из комнаты. Я тщетно прождал его возвращения и наконец решил направиться в город.

Только вблизи Бранденбургских ворот я увидел шагающую впереди долговязую фигуру и, несмотря на темноту, тотчас узнал моего чудака. Я окликнул его:

– Почему вы так внезапно покинули меня?

– Стало слишком жарко, да к тому же зазвучал Эвфон*.

______________

* Эвфон (греч.) – благозвучие; здесь: творческая сила музыканта.

– Не понимаю вас.

– Тем лучше.

– Тем хуже! Мне очень бы хотелось вас понять.

– Неужто вы ничего не слышите?

– Ничего.

– Уже все кончилось! Пойдемте вместе. Вообще-то я недолюбливаю общество, но... вы не сочиняете музыки... и вы не берлинец.

– Ума не приложу, чем перед вами провинились берлинцы. Казалось бы, в Берлине так чтут искусство и столь усердно им занимаются, что вам, человеку с душой артиста, должно быть здесь особенно хорошо!

– Ошибаетесь! Я обречен, себе на горе, блуждать здесь в пустоте, как душа, отторгнутая от тела.

– Пустота здесь, в Берлине?

– Да, вокруг меня все пусто, ибо мне не суждено встретить родную душу. Я вполне одинок.

– Как же – а художники? Композиторы?

– Ну их! Они только и знают, что крохоборствуют. Вдаются в излишние тонкости, все переворачивают вверх дном, лишь бы откопать хоть одну жалкую мыслишку. За болтовней об искусстве, о любви к искусству и еще невесть о чем не успевают добраться до самого искусства, а если невзначай разрешатся двумя-тремя мыслями, то от их стряпни повеет леденящим холодом, показывающим, сколь далеки они от солнца – поистине лапландская кухня.

– На мой взгляд, вы судите чересчур строго. А превосходные театральные представления!.. Неужто и они не удовлетворяют вас?

– Однажды я пересилил себя и решился снова побывать в театре. Мне хотелось послушать оперу моего молодого друга; как бишь она называется? О, в этой опере целый мир! Среди суетливой и пестрой толпы разряженных людей мелькают духи Орка{6} – у всего здесь свой голос, свое всемогущее звучание... А, черт, ну конечно же, я имею в виду "Дон-Жуана"{7}. Но я не вытерпел даже увертюры, которую отмахали престиссимо, без всякого толка и смысла, а ведь я перед тем предавался посту и молитве, ибо знал, что Эвфон, потрясенный этой громадой, обычно звучит не так, как нужно.

– Да, сознаюсь, к гениальным творениям Моцарта здесь, как это ни странно, относятся без должной бережности, зато уж творения Глюка, разумеется, находят себе достойных исполнителей.

– Вы так полагаете? Однажды мне захотелось послушать "Ифигению в Тавриде". Вхожу я в театр и слышу, что играют увертюру "Ифигении в Авлиде". "Гм, – думаю я, – должно быть, я ошибся: сегодня ставят эту "Ифигению". К моему изумлению, далее следует анданте, которым начинается "Ифигения в Тавриде", и сразу же идет буря! Между тем сочинения эти разделяет целых двадцать лет. Весь эффект, вся строго продуманная экспозиция трагедии окончательно пропадают. Спокойное море – буря – греки выброшены на берег, вся опера тут! Как? Значит, композитор всунул увертюру наобум, если можно продудеть ее, точно пустую пьеску, как и где заблагорассудится?

– Согласен, это досадный промах. И все-таки произведения Глюка подаются в самом выгодном свете.

– Как же! – только и промолвил он, потом горько усмехнулся, и чем дальше, тем больше горечи было в его улыбке.

Внезапно он сорвался с места, и никакими силами нельзя было его удержать. В один миг он словно сгинул, и много дней кряду я тщетно искал его в Тиргартене...

Несколько месяцев спустя холодным дождливым вечером я замешкался в отдаленной части города и теперь спешил на Фридрихштрассе, где квартировал. Путь мой лежал мимо театра; услышав гром труб и литавр, я вспомнил, что нынче дают "Армиду"{8} Глюка, и уже собрался войти, когда мое внимание привлек странный монолог у самых окон, где слышна почти каждая нота оркестра.

– Сейчас выход короля – играют марш, – громче, громче, литавры! Так, так, живее, сегодня они должны ударить одиннадцать раз, иначе торжественный марш обернется похоронным маршем. Ого, маэстозо, подтягивайтесь, детки! Ну вот, статист зацепился за что-то бантом на башмаке. Так и есть, ударили в двенадцатый раз! И все на доминанте! Силы небесные, этому конца не будет! Вот он приветствует Армиду. Она смиренно благодарит. Еще раз! Ну конечно, не успели добежать двое солдат! Что за дикий грохот? А-а, это они так переходят к речитативу... Какой злой дух приковал меня к этому месту?

– Чары разрушены! Идемте! – воскликнул я.

Подхватив под руку моего тиргартенского чудака – ибо монолог произносил не кто иной, как он, – я увлек его с собой. Он, видно, не успел опомниться и шел за мной молча. Мы уже вышли на Фридрихштрассе, когда он остановился.

– Я вас узнал, – начал он, – мы встретились в Тиргартене и много говорили, я выпил вина, разгорячился, после этого Эвфон звучал два дня без перерыва... Я немало настрадался, теперь это прошло!

– Я очень рад, что случай свел нас снова. Давайте же короче познакомимся друг с другом. Я живу здесь поблизости; почему бы...

– Мне нельзя ни у кого бывать.

– Нет, нет, вы от меня не ускользнете. Я пойду с вами.

– Тогда вам придется пробежаться со мною еще немного – сотню-другую шагов. Да вы ведь собирались в театр?

– Мне хотелось послушать "Армиду", но теперь...

– Так вы и услышите "Армиду". Пойдемте!

Молча пошли мы по Фридрихштрассе; вдруг он круто свернул в переулок, я еле поспевал за ним – так быстро он бежал. Но вот он остановился перед ничем не приметным домом. Ему довольно долго пришлось стучать, пока нам наконец не открыли. Ощупью, в темноте, добрались мы сперва до лестницы, а затем до комнаты во втором этаже, и провожатый мой тщательно запер дверь. Я услышал, как отворяется еще одна дверь; вскоре он вошел с зажженной свечой, и меня немало поразило странное убранство комнаты. Старомодные вычурные стулья, стенные часы в позолоченном футляре и широкое неуклюжее зеркало накладывали на комнату мрачный отпечаток устарелой роскоши. Посередине стояло небольшое фортепьяно, на нем огромная фарфоровая чернильница, а рядом лежало несколько листов нотной бумаги. Однако, пристальней вглядевшись в эти принадлежности композиторства, я убедился, что ими не пользовались уже давно: бумага совсем пожелтела, а чернильница была густо затянута паутиной. Незнакомец подошел к шкафу в углу комнаты, сперва не замеченному мною, и, когда он отдернул занавеску, я увидел целый ряд книг в богатых переплетах; на корешках золотом было написано: "Орфей", "Армида", "Альцеста"{9}, "Ифигения" и так далее словом, передо мной предстало полное собрание гениальных творений Глюка.

– У вас собраны все сочинения Глюка? – вскричал я.

Он не ответил, только судорожная усмешка искривила губы, а лицо игрою мускулов на впалых щеках мгновенно обратилось в страшную маску. Вперив в меня сумрачный взгляд, он вынул один из фолиантов – это была "Армида" – и торжественно понес к фортепьяно. Я поспешил открыть инструмент и поставить сложенный пюпитр; незнакомец явно этого и желал. Он раскрыл фолиант. И – как описать мое изумление! – я увидел нотную бумагу, но на ней ни единой ноты.

– Сейчас я вам сыграю увертюру, – начал он. – Перевертывайте страницы, только, чур, вовремя!

Я пообещал, и он великолепно, мастерски, полнозвучными аккордами заиграл величавый Tempo di Marcia*, которым начинается увертюра; здесь он почти во всем следовал оригиналу, зато аллегро было только скреплено основными мыслями Глюка. Он вносил от себя столько новых гениальных вариантов, что мое изумление неуклонно росло. Особенно ярки, но без малейшей резкости были его модуляции{10}, а множеством мелодических мелизмов{11} он так искусно восполнял простоту основных мыслей, что с каждым повтором они словно обновлялись и молодели. Лицо его пылало; лоб временами хмурился, и долго сдерживаемый гнев рвался наружу, а временами на глазах выступали слезы глубокой грусти. Когда обе руки были заняты замысловатыми мелизмами, он напевал тему приятным тенором; кроме того, он очень умело подражал голосом глухому звуку литавры. Следя за его взглядом, я прилежно перевертывал страницы. Увертюра окончилась, и он без сил, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла, но почти сразу же выпрямился опять и, лихорадочно перелистав несколько пустых страниц, сказал глухим голосом:

______________

* Марш (итал.).

– Все это, сударь мой, я написал, когда вырвался из царства грез. Но я открыл священное непосвященным, и в мое пылающее сердце впилась ледяная рука! Оно не разбилось, я же был обречен скитаться среди непосвященных, как дух, отторгнутый от тела, лишенный образа, дабы никто не узнавал меня, пока подсолнечник не вознесет меня вновь к предвечному! Ну, а теперь споем сцену Армиды.

И он с таким выражением спел заключительную сцену "Армиды", что я был потрясен до глубины души. Здесь он тоже заметно отклонялся от существующего подлинника; но теми изменениями, которые он вносил в глюковскую музыку, он как бы возводил ее на высшую ступень. Властно заключал он в звуки все, в чем с предельной силой выражается ненависть, любовь, отчаяние, неистовство. Голос у него был юношеский, поднимавшийся от глухого и низкого до проникновенной звучности. Когда он окончил, я бросился к нему на шею и воскликнул сдавленным голосом:

– Что это? Кто же вы?

Он поднялся и окинул меня задумчивым, проникновенным взглядом; но когда я собрался повторить вопрос, он исчез за дверью, захватив с собой свечу и оставив меня в темноте. Прошло без малого четверть часа; я уже отчаялся когда-нибудь увидеть его и пытался, ориентируясь по фортепьяно, добраться до двери, как вдруг он появился в парадном расшитом кафтане, богатом камзоле и при шпаге, держа в руке зажженную свечу.

Я остолбенел; торжественно приблизился он ко мне, ласково взял меня за руку и с загадочной улыбкой произнес:

– Я – кавалер Глюк!

ПРИМЕЧАНИЯ

Рассказ "Кавалер Глюк" – первое художественное произведение Гофмана, он был впервые напечатан в 1809 г. в лейпцигской "Всеобщей музыкальной газете", а затем перепечатан в первом томе "Фантазий в манере Калло". В рассказе причудливо переплелись воспоминания автора о его жизни в Берлине в 1807-1808 гг., его страстное увлечение музыкой, его преклонение перед великими музыкантами прошлого – К.В.Глюком и В.А.Моцартом. Молодой, романтически настроенный А.Герцен писал в статье "Гофман", что гофмановский Глюк – это "тип художника, кто бы он ни был – Буонарроти или Бетховен, Дант или Шиллер".

{1} "Замкнутое торговое государство" (1800) – название трактата немецкого философа И.Г.Фихте (1762-1814), вызвавшего большие споры.

{2} "Фаншон" – опера немецкого композитора Ф.Гиммеля (1765-1814).

{3} Ифигения – в греческой мифологии дочь предводителя греков царя Агамемнона, который в Авлиде принес ее в жертву богине охоты Артемиде, а богиня перенесла ее в Тавриду и сделала своей жрицей.

{4} Тутти (итал.) – одновременная игра всех музыкальных инструментов.

{5} Замок Альцины. – Замок волшебницы Альцины в поэме итальянского поэта Л.Ариосто (1474-1533) "Неистовый Роланд" (1516) охраняли чудовища.

{6} Духи Орка – в греческом мифе об Орфее духи подземного царства, куда спускается певец Орфей, чтобы вывести оттуда свою умершую жену Эвридику.

{7} "Дон-Жуан" (1787) – опера великого австрийского композитора В.А.Моцарта (1756-1791).

{8} Армида – волшебница из поэмы известного итальянского поэта Т.Тассо (1544-1595) "Освобожденный Иерусалим" (1580).

{9} Альцеста – в греческой мифологии жена героя Адмета, пожертвовавшая жизнью ради спасения мужа и освобожденная из подземного мира Гераклом.

{10} Модуляции – перемены тональности, переходы из одного музыкального строя в другой.

{11} Мелизм (итал.) – мелодическое украшение в музыке.

Н.Веселовская

Назад к карточке книги "Кавалер Глюк"

itexts.net