Книга Омар Хайям - читать онлайн. Книга хайям


Книга Рубаи читать онлайн Омар Хайям

Омар Хайям. Рубаи

 

Перевод Германа Плисецкого

 

Много лет размышлял я над жизнью земной.

Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего не известно!

Вот последняя правда, открытая мной.

 

 

Я - школяр в этом лучшем из лучших миров.

Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!

До седин я у жизни хожу в подмастерьях,

Все еще не зачислен в разряд мастеров...

 

 

И пылинка - живою частицей была,

Черным локоном, длинной ресницей была.

Пыль с лица вытирай осторожно и нежно:

Пыль, возможно, Зухрой яснолицей была!

 

 

Тот усердствует слишком, кричит: "Это - я!"

В кошельке золотишком бренчит: "Это - я!"

Но едва лишь успеет наладить делишки -

Смерть в окно к хвастунишке стучит: "Это - я!"

 

 

Этот старый кувшин безутешней вдовца.

С полки, в лавке гончарной, кричит без конца:

"Где, - кричит он, - гончар, продавец, покупатель?

Нет на свете купца, гончара, продавца!"

 

 

Я однажды кувшин говорящий купил.

"Был я шахом! - кувшин безутешно вопил. -

Стал я прахом. Гончар меня вызвал из праха

Сделал бывшего шаха утехой кутил".

 

 

Этот старый кувшин на столе бедняка

Был всесильным везиром в былые века.

Эта чаша, которую держит рука, -

Грудь умершей красавицы или щека...

 

 

Когда плачут весной облака - не грусти.

Прикажи себе чашу вина принести.

Травка эта, которая радует взоры,

Завтра будет из нашего праха расти.

 

 

Был ли в самом начале у мира исток?

Вот загадка, которую задал нам Бог.

Мудрецы толковали о ней, как хотели, -

Ни один разгадать ее толком не смог.

 

 

Видишь этого мальчика, старый мудрец?

Он песком забавляется - строит дворец.

Дай совет ему: "Будь осторожен, юнец,

С прахом мудрых голов и влюбленных сердец!"

 

 

Управляется мир Четырьмя и Семью.

Раб магических чисел - смиряюсь и пью.

Все равно семь планет и четыре стихии

В грош не ставят свободную волю мою!

 

 

В колыбели - младенец, покойник - в гробу:

Вот и все, что известно про нашу судьбу.

Выпей чашу до дна - и не спрашивай много:

Господин не откроет секрета рабу.

 

 

Я познание сделал своим ремеслом,

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.

 

 

Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь,

Дел сегодняшних завтрашней меркой не мерь,

Ни былой, ни грядущей минуте не верь,

Верь минуте текущей - будь счастлив теперь!

 

 

Месяца месяцами сменялись до нас,

Мудрецы мудрецами сменялись до нас.

Эти мертвые камни у нас под ногами

Прежде были зрачками пленительных глаз.

 

 

Как жар-птица, как в сказочном замке княжна.

В сердце истина скрытно храниться должна.

И жемчужине, чтобы налиться сияньем,

Точно так же глубокая тайна нужна.

 

 

Вместо сказок про райскую благодать

Прикажи нам вина поскорее подать.

Звук пустой - эти гурии, розы, фонтаны.

knijky.ru

Омар хайям книга жизни

Рубаи. Омар Хайям

Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего не известно!

Вот последняя правда, открытая мной.

Я — школяр в этом лучшем из лучших миров.

Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!

До седин я у жизни хожу в подмастерьях,

Все еще не зачислен в разряд мастеров…

И пылинка — живою частицей была,

Черным локоном, длинной ресницей была.

Пыль с лица вытирай осторожно и нежно:

Пыль, возможно, Зухрой яснолицей была!

Лучше впасть в нищету, голодать или красть,

Чем в число блюдолизов презренных попасть.

Лучше кости глодать, чем прельститься сластями

За столом у мерзавцев, имеющих власть.

Недостойно — стремиться к тарелке любой,

Словно жадная муха, рискуя собой.

Лучше пусть у Хайяма ни крошки не будет,

Чем подлец его будет кормить на убой!

Книга жизни моей перелистана — жаль!

От весны, от веселья осталась печаль.

Юность — птица: не помню, когда прилетела

И когда унеслась, легкокрылая, в даль.

Даже гений — творенья венец и краса —

Путь земной совершает за четверть часа.

Но в кармане земли и в подоле у неба

Живы люди — покуда стоят небеса!

Если будешь всю жизнь наслаждений искать:

Пить вино, слушать чанг и красавиц ласкать —

Все равно тебе с этим придется расстаться.

Жизнь похожа на сон. Но не вечно же спать!

Жизнь — пустыня, по ней мы бредем нагишом.

Смертный, полный гордыни, ты просто смешон!

Ты для каждого шага находишь причину —

Между тем он давно в небесах предрешен.

Все цветы для тебя в этом мире цветут,

Но не верь ничему — все обманчиво тут.

Поколения смертных придут — и уйдут,

Рви цветы — и тебя в свое время сорвут.

Хорошо, если платье твое без прорех.

И о хлебе насущном подумать не грех.

А всего остального и даром не надо —

Жизнь дороже богатства и почестей всех.

Все пройдет — и надежды зерно не взойдет,

Все, что ты накопил, ни за грош пропадет.

Если ты не поделишься вовремя с другом —

Все твое достоянье врагу отойдет.

Как нужна для жемчужины полная тьма —

Так страданья нужны для души и ума.

Ты лишился всего, и душа опустела?

Эта чаша наполнится снова сама!

Жизни стыдно за тех, кто сидит и скорбит,

Кто не помнит утех, не прощает обид,

Пой, покуда у чанга не лопнули струны!

Пей, покуда об камень сосуд не разбит!

Неужели таков наш ничтожный удел:

Быть рабами своих вожделеющих тел?

Ведь еще ни один из живущих на свете

Вожделений своих утолить не сумел!

От безбожья до бога — мгновенье одно.

От нуля до итога — мгновенье одно.

Береги драгоценное это мгновенье:

Жизнь — ни мало, ни иного — мгновенье одно!

То, что бог нам однажды отмерил, друзья,

Увеличить нельзя и уменьшить нельзя.

Постараемся с толком истратить наличность,

На чужое не зарясь, взаймы не прося.

Снова вешнюю землю омыли дожди,

Снова сердце забилось у мира в груди.

Пей с подругой вино на зеленой лужайке —

Мертвецов, что лежат под землей, разбуди!

Тот, кто мир преподносит счастливчикам в дар,

Остальным — за ударом наносит удар.

Не горюй, если меньше других веселился.

Будь доволен, что меньше других пострадал.

Брось молиться, неси нам вина, богомол,

Разобьем свою добрую славу об пол.

Все равно ты судьбу за подол не ухватишь —

Ухвати хоть красавицу за подол!

Чем стараться большое именье нажить,

Чем себе, закоснев в самомненье, служить,

Чем гоняться до смерти за призрачной славой —

Лучше жизнь, как во сне, в опьяненье прожить!

Что меня ожидает — неведомо мне,

Скорбь рождает раздумье о завтрашнем дне.

Пей, Хайям! Не пролей ни глотка этой влаги,

Этой жизни, которой все меньше на дне.

За страданья свои небеса не кляни.

На могилы друзей без рыданья взгляни.

Оцени мимолетное это мгновенье.

Не гляди на вчерашний и завтрашний дни.

Сбрось обузу корысти, тщеславия гнет,

Злом опутанный, вырвись из этих тенет,

Пей вино и расчесывай локоны милой:

День пройдет незаметно — и жизнь промелькнет.

Не молящимся грешником надобно быть —

Веселящимся грешником надобно быть.

Так как жизнь драгоценная кончится скоро —

Шутником и насмешником надобно быть.

Я не знаю, куда, умерев, попаду:

Райский сад меня ждет или пекло в аду.

Но, пока я не умер, по-прежнему буду

Пить с подругой вино на лужайке в саду!

«Надо жить, — нам внушают, — в постах и труде.

Как живете вы — так и воскреснете-де!»

Я с подругой и с чашей вина неразлучен —

Чтобы так и проснуться на Страшном суде.

Назовут меня пьяным — воистину так!

Нечестивцем, смутьяном — воистину так!

Я есмь я. И болтайте себе, что хотите:

Я останусь Хайямом. Воистину так!

Мир чреват одновременно благом и злом:

Все, что строит, — немедля пускает на слом.

Будь бесстрашен. живи настоящей минутой,

Не пекись о грядущем, не плачь о былом.

Да пребудет со мною любовь и вино!

Будь что будет: безумье, позор — все равно!

Чему быть суждено — неминуемо будет.

Но не больше того, чему быть суждено.

Если жизнь все равно неизбежно пройдет —

Так пускай хоть она безмятежно пройдет!

Жизнь тебя, если будешь веселым, утешит,

Если будешь рыдать — безутешно пройдет.

Лучше пить и веселых красавиц ласкать,

Чем в постах и молитвах спасенья искать.

Если место в аду для влюбленных и пьяниц —

То кого же прикажете в рай допускать?

Не завидуй тому, кто силен и богат.

За рассветом всегда наступает закат.

С этой жизнью короткою, равною вздоху,

Обращайся как с данной тебе напрокат.

Веселись! Невеселые сходят с ума.

Светит вечными звездами вечная тьма.

Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти

Кирпичи изготовят и сложат дома?

Знайся только с достойными дружбы людьми,

С подлецами не знайся, себя не срами.

Если подлый лекарство нальет тебе — вылей!

Если мудрый подаст тебе яду — прими!

Я спросил у мудрейшего: «Что ты извлек

Из своих манускриптов?» — Мудрейший изрек:

«Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной

По ночам от премудрости книжной далек!»

В жизни сей опьянение лучше всего,

Нежной гурии пение лучше всего,

Вольной мысли кипение лучше всего,

Всех запретов забвение лучше всего.

Жизнь с крючка сорвалась и бесследно прошла,

Словно пьяная ночь, беспросветно прошла.

Жизнь, мгновенье которой равно мирозданью,

Как меж пальцев песок, незаметно прошла!

Сад цветущий, подруга и чаша с вином —

Вот мой рай. Не хочу очутиться в ином.

Да никто и не видел небесного рая!

Так что будем пока утешаться в земном.

О мудрец! Если бог тебе дал напрокат

Музыкантшу, вино, ручеек и закат —

Не выращивай в сердце безумных желаний,

Если все это есть — ты безмерно богат!

Жизнь короткую лучше прожить не молясь,

Жизнь короткую лучше прожить веселясь.

Лучше нет, чем среди этой груды развалин

Пить с красоткой вино, на траве развалясь!

Если б я властелином судьбы своей стал —

Я бы всю ее заново перелистал

И, безжалостно вычеркнув скорбные строки,

Головою от радости небо достал!

Дураки мудрецом почитают меня.

Видит бог: я не тот, кем считают меня.

О себе и о мире я знаю не больше

Тех глупцов, что усердно читают меня.

Нет благороднее растений и милее,

Чем черный кипарис и белая лилея.

Он, сто имея рук, не тычет их вперед;

Она всегда молчит, сто языков имея.

С вином и розами я шествовал доселе,

Не привели они меня к желанной цели.

Однако в сторону я не сверну: друзей

Бросать на полпути пристойно ль, в самом деле?

Говорят: «Будут гурии, мед и вино —

Все услады в раю нам вкусить суждено».

Потому я повсюду с любимой и с чашей, —

Ведь в итоге к тому же придем все равно.

День прошел — и о нем позабудь поскорей,

Да и стоит ли завтрашний наших скорбей?

Откровения нет ни в былом, ни в грядущем, —

Мы сегодня живем. Так смотри веселей!

Обещают нам гурий прекрасных в раю,

Но прекраснее та, с кем сегодня я пью.

Издалека лишь бой барабанный приятен, —

Дайте здесь, а посулы я вам подарю.

Ты обойден наградой? Позабудь.

Дни вереницей мчатся? Позабудь.

Небрежен Ветер: в вечной Книге Жизни

Мог и не той страницей шевельнуть…

Все ароматы жадно я вдыхал,

Пил все лучи. А женщин всех желал.

Что жизнь? — Ручей земной блеснул на солнце

И где-то в черной трещине пропал.

В небесном кубке — хмель воздушных роз.

Разбей стекло тщеславно-мелких грез!

К чему тревоги, почести, мечтанья?

Звон тихий струн… и нежный шелк волос…

Я снова молод. Алое вино,

Дай радости душе! А заодно

Дай горечи и терпкой, и душистой…

Жизнь — горькое и пьяное вино!

Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало.Два важных правила запомни для начала:Ты лучше голодай, чем что попало есть,И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

Пусть не томят тебя пути судьбы проклятой,Пусть не волнуют грудь победы и утраты.Когда покинешь мир — ведь будет все равно,Что делал, говорил, чем запятнал себя ты.

День завтрашний от нас густою мглой закрыт,Одна лишь мысль о нем пугает и томит.Летучий этот миг не упускай! Кто знает,Не слезы ли тебе грядущее сулит?

Ты, книга юности, дочитана, увы!Часы веселия навек умчались вы!О птица-молодость, ты быстро улетела,Ища свежей лугов и зеленей листвы.

Коль можешь, не тужи о времени бегущем,Не отягчай души ни прошлым, ни грядущим.Сокровища свои потрать, пока ты жив;Ведь все равно в тот мир предстанешь неимущим.

Мой совет: будь хмельным и влюбленным всегда.Быть сановным и важным — не стоит труда.Не нужны всемогущему господу-богуНи усы твои, друг, ни моя борода!

Жизни стыдно за тех, кто сидит и скорбит,Кто не помнит утех, не прощает обид.Пой, покуда у чанга не лопнули струны!Пей, покуда об камень сосуд не разбит!

То, что бог нам однажды отмерил, друзья,Увеличить нельзя и уменьшить нельзя.Постараемся с толком истратить наличность,На чужое не зарясь, взаймы не прося.

Мой закон: быть веселым и вечно хмельным,Ни святошей не быть, ни безбожником злым.Я спросил у судьбы о размере калыма.«Твое сердце, — сказала, — достойный калым!»

Чем стараться большое уменье нажить,Чем себе, закочнев в самомненье, служить,Чем гоняться до смерти за призрачной славой —Лучше жизнь, как во сне, в опьяненье прожить!

Сбрось обузу корысти, тщеславия гнет,Злом опутанный, вырвись из этих тенет,Пей вино и расчесывай локоны милой:День пройдет незаметно — и жизнь промелькнет.

Немолящимся грешником надобно быть —Веселящимся грешником надобно быть.Так как жизнь драгоценная кончится скоро —Шутником и насмешником надобно быть.

«Надо жить, — нам внушают, в постах и труде.Как живете вы — так и воскреснете-де!»Я с подругой и с чашей вина неразлучен —Чтобы так и проснуться на Страшном суде.

«Ад и рай — в небесах», — утверждают ханжи.Я, в себя заглянув, убедился во лжи:Ад и рай — не круги во дворце мирозданья,Ад и рай — это две половины души.

Если жизнь все равно неизбежно пройдет —Так пускай хоть она безмятежно пройдет!Жизнь тебя, если будешь веселым, утешит,Если будешь рыдать — безутешно пройдет.

Не завидуй тому, кто силен и богат.За рассветом всегда наступает закат.С этой жизнью короткою, равною вздоху,Обращайся как с данной тебе напрокат.

Для достойного — нету достойных наград,Я живот положить за достойного рад.Хочешь знать, существуют ли адские муки?Жить среди недостойных — вот истинный ад!

Жизнь с крючка сорвалась и бесследно прошла,Словно пьяная ночь, беспросветно прошла.Жизнь, мгновенье которой равно мирозданью.Как меж пальцев песок, незаметно прошла!

Если б я властелином судьбы своей стал,Я бы всю ее заново перелисталИ, безжалостно вычеркнув скорбные строки,Головою от радости небо достал!

Листья дерева жизни, отпущенной мне,В зимней стуже сгорают и в вешнем огне.Пей вино, не горюй. Следуй мудрым советам:Все заботы топи в искрометном вине.

О мудрец! Коротай свою жизнь в погребке.Прах великих властителей — чаша в руке.Все что кажется прочным, незыблемым, вечным, —Лишь обманчивый сон, лишь мираж вдалеке…

Лживой книжной премудрости лучше бежать.Лучше с милой всю жизнь на лужайке лежать.До того как судьба твои кости иссушит —Лучше чашу без устали осушать!

Те, что жили на свете в былые года,Не вернутся обратно сюда никогда,Наливай нам вина и послушай Хайяма:Все советы земных мудрецов — как вода…

За страданья свои небеса не кляни.На могилы друзей без рыданья взгляни.Оцени мимолетное это мгновенье.Не гляди на вчерашний и завтрашний дни.

Жизнь — мгновенье. Вино — от печали бальзам.День прошел беспечально — хвала небесам!Будь доволен тебе предназначенной долей,Не пытайся ее переделывать сам

В Книге Судеб ни слова нельзя изменить.Тех, кто вечно страдает, нельзя извинить,Можешь пить свою желчь до скончания жизни:Жизнь нельзя сократить и нельзя удлинить.

Да пребудет со мною любовь и вино!Будь что будет: безумье, позор — все равно!Чему быть суждено — неминуемо будет,Но не больше того, чему быть суждено.

Чем за общее счастье без толку страдатьЛучше счастье кому-нибудь близкому дать.Лучше друга к себе привязать добротою,Чем от пут человечество освобождать.

Лучше пить и веселых красавиц ласкать,Чем в постах и молитвах спасенья искать.Если место в аду для влюбленных и пьяницТо кого же прикажете в рай допускать?

Трудно замыслы божьи постичь, старина,Нет у этого неба ни верха, ни дна.Сядь в укромном углу и довольствуйся малым:Лишь бы сцена была хоть немного видна!

Роза после дождя не просохла еще.Жажда в сердце моем не заглохла еще.Еще рано кабак закрывать, виночерпий,Солнце светит в оконные стекла еще!

Пощади меня, боже, избавь от оков!Их достойны святые — а я не таков.Я подлец — если ты не жесток с подлецами.Я глупец — если жалуешь ты дураков.

В жизни сей опьянение лучше всего,Нежной гурии пение лучше всего,Вольной мысли кипение лучше всего,Всех запретов забвение лучше всего.

Я терплю издевательства неба давно,Может быть, за терпенье в награду оноНиспошлет мне красавицу легкого нраваИ тяжелый кувшин ниспошлет заодно?

myrubai.ru

Омар хайям книга мудрости

Страница

Информация

Биография: Цитаты, высказывания, афоризмы и рубаи великого поэта. Омар Хайям /عمر الخيام/ Умари Хайём

Омар Хайям (1048-1131 - всемирно известный классик Персидско - Таджикской поэзии, учёный, математик, астроном, поэт и философ. Полное имя - Гияс ад-Дин Абуль Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури. Показать полностью… Омар Хайям прожил 75 лет. Родился в 1048 году в Нишапуре. Учился в Нишапуре, а затем в крупнейших центрах науки того времени: Балхе, Самарканде и др. Около 1069 г. в Самарканде Омар Хайям написал тракта «О доказательствах задач алгебры и аллукабалы». В 1074 г. возглавил крупнейшую астрономическую обсерваторию в Исфахане. Дата рождения: 18 мая 2013

Другое
Действия

Великий и вечный Омар Хайям. Рубахи.

Это жемчужина восточной поэзии. В ней глубокие философские мысли облачены в невесомую вуаль утонченного слога.О поэзии Омара Хайяма замечательно сказал С.Я. Маршак: Показать полностью…

Четыре строчки источают яд,Когда живет в них злая эпиграмма,Но раны сердца лечат "Рубайат" -Четверостишья старого Хайяма.

Дураки мудрецом почитают меня,Видит Бог: я не тот, кем считают меня.О себе и о мире я знаю не большеТех глупцов, что усердно читают меня.

Блуднице шейх сказал: «Ты, что ни день, пьяна,И что ни час, то в сеть другим завлечена!»Ему на то: «Ты прав; но ты-то сам таков ли,Каким всем кажешься?» — ответила она.

Рубаи Омара Хайяма

В аду горят не души, а тела,Не мы, а наши грешные дела;Я омочил и сунул руку в пламя:Вода сгорела, а рука — цела.

Рубаи Омара Хайяма

В небесном кубке — хмель воздушных роз.Разбей стекло тщеславно-мелких грез!К чему тревоги, почести, мечтанья?Звон тихий струн… и нежный шелк волос.

Рубаи Омара Хайяма

Рубаи Омара Хайяма

Беспощадна судьба, наши планы круша.Час настанет — и тело покинет душа.Не спеши, посиди на траве, под которойСкоро будешь лежать, никуда не спеша.

Рубаи Омара Хайяма

Благоговейно чтят везде стихи корана,Но как читают их? Не часто и не рьяно.Тебя ж, сверкающий вдоль края кубка стих,Читают вечером, и днем, и утром рано.

Рубаи Омара Хайяма

Благородные люди, друг друга любя,Видят горе других, забывают себя.Если чести и блеска зеркал ты желаешь, —Не завидуй другим, — и возлюбят тебя.

Рубаи Омара Хайяма

Благородство и подлость, отвага и страх —Все с рожденья заложено в наших телах.Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже.Мы такие, какими нас создал Аллах!

Рубаи Омара Хайяма

Благородство страданием, друг, рождено,Стать жемчужиной — всякой ли капле дано?Можешь все потерять, сбереги только душу, —Чаша снова наполнится, было б вино.

Рубаи Омара Хайяма

Блуднице шейх сказал: «Ты, что ни день, пьяна,И что ни час, то в сеть другим завлечена!»Ему на то: «Ты прав; но ты-то сам таков ли,Каким всем кажешься?» — ответила она.

Рубаи Омара Хайяма

Бог дает, Бог берет — вот и весь тебе сказ.Что к чему — остается загадкой для нас.Сколько жить, сколько пить — отмеряют на глаз,Да и то норовят не долить каждый раз.

Рубаи Омара Хайяма

Бог есть, и всё есть Бог! Вот средоточье знанья,Почерпнутого мной из Книги мирозданья.Сиянье Истины увидел сердцем я,И мрак безбожия сгорел.

Рубаи Омара Хайяма

Богатством, — слова нет, — не заменить ума,Но неимущему и рай земной — тюрьма.Фиалка нищая склоняет лик, а розаСмеется: золотом полна ее сума.

Рубаи Омара Хайяма

Бокала полного веселый вид мне люб,Звук арф, что жалобно при том звенит, мне люб,Ханжа, которому чужда отрада хмеля, —Когда он за сто верст, горами скрыт, — мне люб.

myrubai.ru

Книга Омар Хайям - читать онлайн

Книга "Омар Хайям" - читать онлайн

ОМАР ХАЙЯМ

Введение

Омар Хайям… Да, именно так называют во всех частях света великого поэта, человека и ученого, того, чье полное имя Гияс ад-Дин Абу-аль-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури, чей облик овеян легендами, история жизни которого до сих пор остается во многом таинственной и загадочной.

Кем же был он прежде всего? Поэтом? Астрономом? Математиком? Философом? А может быть, и тем, и другим, и третьим? Ведь история знает немало гениев, наделенных способностями буквально во всех сферах человеческой деятельности. Такие люди суть украшение всего рода человеческого, его величайшее достояние, золотой фонд. Можно ли отнести к ним Хайяма? Безусловно. Но встает другой вопрос: какая грань его разностороннего таланта наиболее яркая? Что стало решающим для того, чтобы его имя обрело бессмертие? Энциклопедист Ибн Сина — это прежде всего философ и врач, многогранный Леонардо да Винчи — это сгусток таланта, наиболее ярко проявившийся в изобразительном искусстве… Примеры эти не единичны. Но какой дар Хайяма можно поставить на первое место?

Чтобы ответить на этот вопрос, авторы предлагают читателю провести маленький эксперимент. Выйдите на улицу и спросите, ну, хотя бы у первых десяти-пятнадцати прохожих, кто такой Омар Хайям. Можете не сомневаться, ответ будет один: поэт. Это главное. Однако, возможно, в ответах не будет единства по вопросу о характере поэзии Хайяма. Одни — их будет большинство — скажут, что Хайям — это певец вина и земных радостей, гедонист и эпикуреец. «Поэт-философ», — добавят другие. И кое-кто, возможно, скажет, что и вино, и земные радости в строках Хайяма — это не столько напрямую воспевание быстротечных удовольствий, сколько тщательно упрятанный протест против узкого догматичного восприятия мусульманской ортодоксии: ведь, как известно, употребление вина «правоверным» мусульманам запрещает Коран. Вполне вероятно, что не в каждом десятке опрошенных найдется человек, знающий — пусть понаслышке — о серьезных философских трактатах великого поэта, а равно ж о том, что был он к тому же выдающимся математиком и астрономом.

Но, действительно, кем же был на самом деле Хайям? Вопрос непростой, если учесть, что современная наука по-прежнему располагает довольно скудными данными о его жизни, многие научные работы Хайяма не дошли до наших дней, остается сомнительным авторство ряда четверостиший.

Личность Омара Хайяма также стала предметом ожесточенных споров, причем одни исследователи видели в нем только гедониста, другие — только скептика, третьи — только мистика. В 1897 году известный русский востоковед, профессор Валентин Алексеевич Жуковский в своей работе о Хайяме привел такой список различных, взаимно исключающих характеристик Хайяма, накопленный к этому времени в литературе: «Он вольнодумец, разрушитель веры; он безбожник и материалист; он насмешник над мистицизмом и пантеист; он правоверующий мусульманин, точный философ, острый наблюдатель, ученый; он гуляка, развратник, ханжа и лицемер. Он не просто богохульник, а воплощенное отрицание положительной религии и всякой нравственной веры; он мягкая натура, преданная более созерцанию божественных вещей, чем жизненным наслаждениям; он скептик-эпикуреец, он персидский Абу-л-Ала, Вольтер, Гейне… Можно ли, в самом деле, представить, — продолжает Жуковский, — человека, если только он не нравственный урод, в котором могли бы совмещаться и уживаться такая смесь и пестрота убеждений, противоположных склонностей и направлений, высоких доблестей и низменных страстей, мучительных сомнений и колебаний».

Хайям известен как автор глубоких философских трактатов, он занимался физикой и историей, политикой и музыкой, современники восхищались его математическим дарованием, изобретенный им более восьмисот лет назад астрономический календарь был точнее того, которым мы пользуемся сейчас. Но — удивительно! — большинство ныне живущих людей даже не ведают о его других ипостасях, кроме поэтической.

В сознании людей Хайям — это прежде всего гениальный поэт. Его сборники стихов изданы на многих языках народов мира, благодаря «Рубайяту»[1] Хайяма его имя знают во всех странах и континентах. Его поэтическое наследие вызвало к жизни целое направление, особую школу в литературе.

В чем же загадка четверостиший Хайяма? Казалось бы, могут ли современного человека волновать стихи с налетом восьмисотлетней старины? Но в том-то и дело, что понятие «старина» к четверостишиям Хайяма неприложимо. Они существуют как бы вне сиюминутной суетности, они словно вплетены в некие основные линии и структуры спокойствия и вечности времени. Но в то же время, читая Хайяма, часто не знаешь, следить ли за мыслью в его стихах или просто наслаждаться прелестью четверостишия, его образностью и отделкой, музыкальной ритмичностью.

Чем же рубаи Хайяма привлекают современного читателя? Краткостью? Простотой? А может быть, сжатым, концентрированным выражением философской мысли? Пусть читатель сам ответит себе на эти вопросы. Ведь поистине неблагодарное занятие пересказывать в прозаической речи музыку стихов. Все же глубокая мудрость в этой затертой расхожей истине: у каждого из нас свое, непохожее на других восприятие стихов. Не потому ли в каждом возрасте мы открываем в Хайяме новые грани и пласты?

Омар Хайям стал известен европейскому читателю сравнительно недавно. Одна из первых работ Хайяма с небольшим предисловием об авторе была опубликована в Париже в 1851 году немецким математиком Францем Вёпке и называлась «Алгебра Омара Альхайями». Книга содержала арабский текст и французский перевод алгебраического трактата. Однако для широкой публики она прошла почти незамеченной.

Второе рождение Хайяма и начало его победного шествования сначала по Европе, а затем по всему миру следует отнести к 1859 году: именно тогда в Англии выходит в свет книга стихов «Рубайят Омара Хайяма» в вольном переводе Эдварда Фицджеральда. Сборник стал настолько популярным и завоевал такое признание, что уже через считанные месяцы стал библиографической редкостью.

В своих страстных письмах к возлюбленным молодые люди приводили рубаи Хайяма. Вошел в моду обычай говорить о жизненных разочарованиях хайямовскими четверостишиями. Устраивались публичные чтения стихов Хайяма. Одним словом, перевод пришелся по вкусу читающей публике. В каждом из приблизительно ста четверостиший содержалась законченная мысль, выраженная в чеканной художественной форме. Это было неожиданно для чопорного и важного в своем многословии викторианского времени и в своей неожиданности вдруг оказалось привлекательным. Ведь художественные методы и принципы стихосложения были в то время совершенно иными. Через 26 лет английский поэт А. Теннисон назовет перевод Фицджеральда «планетой, равной Солнцу, бросившему ее в пространство».

Фицджеральд расположил стихи в сборнике в соответствии с собственным вольным представлением о личности Хайяма и его жизненном пути. В самом деле, рассуждал английский поэт и переводчик, почему бы не предположить, что в юности Хайям — гуляка, жизнелюб, поклонник женщин, воспевающий наслаждения, вино и радость бытия. Позже — мудрец, разочарованный в жизни. И наконец на закате жизни — проповедник мистической любви к богу. Именно в таком порядке расположены рубаи в сборнике. И эта логика оказалась вполне подходящей для господствующих настроений поклонников четверостиший Омара Хайяма. До конца XIX столетия перевод Фицджеральда выдержал 25 изданий. Феноменальный случай в издательской практике прошлого века! Несомненно, большую роль в успехе книги сыграл талант английского стихотворца. Забегая вперед, скажем, что Хайяма потом будут переводить многие литераторы, в том числе известные поэты. Хотелось бы, однако, заметить, что до Фицджеральда Хайяма пытался переводить на немецкий язык Хаммер-Пургшталь, опубликовавший 25 четверостиший, на французский — Гарсен де Тасси и другие. Но прошли они незамеченными. И можно повторить: именно Фицджеральд — первооткрыватель Хайяма-поэта, показавший всему миру замечательную личность. Однако надо сказать, что имя Хайяма в ряду других деятелей средневековья Ирана и Средней Азии упоминалось еще раньше. В Европе Хайяма знали уже в XVII столетии. О нем, как о поэте, упомянул Томас Хайд в своей «Истории религии древних персов», вышедшей в свет в 1700 году. Хайям-математик стал известен в 1742 году, когда Ж. Меерман в предисловии к своей книге по исчислению флюксий (математическому анализу) упомянул алгебраический трактат Хайяма.

Интересно, что в России Хайям-поэт и Хайям-математик долгое время считались двумя разными людьми. Возможно, путаница произошла по следующей веской причине. Во времена Хайяма свои труды ученые писали на арабском языке. Не был исключением в этом отношении и Хайям, который почти все свои работы написал именно на этом языке. Рубаи же не предназначались для широкой публики, писались для себя, в минуты раздумий, и, конечно, выливались на бумагу на родном языке. Далее они получали распространение среди близких друзей поэта, также говорящих на персидском. Вот так и случилось, что в книгах, написанных на арабском языке (языке ученых), о нем говорят исключительно как о математике. Персидские же источники упоминают о нем и как о поэте.

…Итак, благодаря Фицджеральду Хайям был открыт для европейского читателя. И занял свое место в созвездии таких имен, как Фирдоуси, Саади, Хафиз… Затем популярность его в Европе и Северной Америке стала даже значительно выше. Одновременно появился и закономерный исследовательский интерес к проблеме жизни и творчества Хайяма. Сразу же возникло немало вопросов. Многие не решены учеными и исследователями и по сей день. Кем же все-таки по своим взглядам, спрашивали востоковеды, был Хайям? Так ли прозрачны и ясны его рубаи, как кажутся с первого взгляда? Как следует трактовать отдельные его четверостишия? Все ли рубаи, приписываемые Хайяму, в действительности принадлежат ему? Нет ли в его наследии других жанров литературно-художественного творчества, кроме знаменитых четверостиший?

Появилось целое направление в персидском литературоведении — хайямоведение. Со временем возникли и конкурирующие группы, которые различным, иногда противоположным образом, трактовали и образ самого Хайяма, и его рубаи.

В суфийском духе, например, склонен был толковать рубаи Хайяма упоминавшийся В. А. Жуковский. Он считал Хайяма поэтом, стремящимся к царству вечного, светлого и прекрасного, глашатаем созерцательной жизни и теплой любви к богу. В таком же ключе задолго до Жуковского трактовал Хайяма французский его издатель Николя.

Некоторые ученые XX века — Свами Говинда Тиртха, К. Смирнов — были согласны с выводом Жуковского. В трактовке же иранского исследователя Мухаммада-Али Фуруги Хайям был прежде всего правоверным мусульманином, а затем уже суфием, притом суфием, этические и философские взгляды которого не выходили за рамки ортодоксального ислама.

Были и другие крайности. Ученые нынешнего столетия — А. Арберри, А. Кристенсен, Ф. Розен — декларировали совершенно иной подход к творчеству Хайяма. Они отказались от прежних оценок, доказывая при помощи собственных аргументов, что произведения поэта, за небольшим исключением, чужды мистике. Но у них Хайям превратился в безудержного гедониста, талантливого певца вина. Кстати, по поводу вина высказывается также немало противоречивых мнений. Есть много поводов полагать, что содержание этого слова у Хайяма исполнено чисто символического смысла. Сторонники второй точки зрения находили такие четверостишия, где, по их мнению, ни о каком суфийском подтексте не может быть и речи. Делался вывод: значит, и в остальных случаях вино у Хайяма выступает как материальная субстанция.

Советские ученые А.А. Болотников, С.Б. Морочник, М.И. Занд и другие указывали на ограниченность односторонней трактовки образа Хайяма. Однако некоторые из них, критикуя предвзятое отношение к творчеству поэта, порой сами допускали досадные упрощения и натяжки. Например, у С.Б. Морочника Хайям — сознательный атеист, материалист и богоборец. Такой подход, разумеется, тоже неверен. Искусственное притягивание фактов — не самый убедительный аргумент в споре. Отрицать мотивы фатализма, скепсиса в рубайяте Омара Хайяма — значит искажать его. Прав в определенной степени М.Н. Османов, утверждающий, что в четверостишиях Омара Хайяма немало противоречий. Однако прежде всего эти противоречия объясняются «различным толкованием исследователями его четверостиший».

В процессе изучения такой выдающейся личности, как Хайям, биографы и исследователи столкнулись с очень важной проблемой: как подтвердить действительное авторство приписываемых ему стихотворений? Проблема серьезная, и вот почему. Подсчитано, что Хайяму приписывалось около пяти тысяч рубаи, хотя ни одна из древних рукописей не содержала более 300—400 четверостиший. Где же тот ясный и четкий критерий, который помог бы безошибочно определить истинно хайямовские четверостишия? Не существует ли прижизненного автографа хайямовских рубаи? Эти вопросы не давали исследователям покоя. И если споры вокруг первого то затухали, то разгорались вновь, обстановка вокруг второй характеризовалась порой полнейшим штилем. Каждая новая работа, выдвигавшая ту или иную версию, вызывала новую волну споров и дискуссий.

Как только не изощрялись ученые в остроумных догадках, прибегая к различным научным приемам, чтобы определить авторство «странствующих четверостиший» (термин, впервые употребленный Жуковским), приписываемых традицией то Хайяму, а то другим известным поэтам или анонимных. Поиск растянулся на многие десятки лет.

Одновременно с художественным переводом четверостиший Хайяма началось научное издание текстов рубайята. Одним из лучших стало парижское издание Ф. Николя 1867 года. Однако в вышедшей через тридцать лет работе В. Жуковского «Омар Хайям и странствующие четверостишия» он показывает, что из 464 рубаи парижского издания Николя 82 приписываются тридцати девяти другим поэтам, жившим позднее Хайяма. Вот эти-то рубаи он и назвал «странствующими». Затем были опубликованы труды англичанина Денисона Росса и датского ираниста Артура Кристенсена, в которых они сообщали о 108 найденных ими «странствующих» четверостишиях. Жуковский предложил считать подлинными только те рубаи, которые относят к Хайяму древнейшие исторические сочинения. Таких рубаи он насчитал всего шесть, которые нашел в сочинениях авторов XIII—XIV веков.

В 1904 году Кристенсен публично объявил о своем новом взгляде на поэтическое наследие Хайяма. В традиции персидской поэзии, заявил он, в тексте той или иной поэтической жанровой формы входило обыкновение указывать имя автора. Поэтому надо искать четверостишия, содержащие имя Хайяма. Таких четверостиший он сам обнаружил только двенадцать. Многочисленных поклонников поэзии Хайяма подобный принцип отбора не убедил. Да и логика возражала против столь суженного подхода. В конце концов традиции традициями, но ведь и они не канонизированы жесткими правилами, тем более в отношении рубаи, не всегда и не все персидские поэты придерживались их. Поэтому-то очень быстро концепция Кристенсена потеряла многих своих приверженцев.

Новый шаг в хайямоведении был сделан спустя два десятилетия. В 1925 году немецкий востоковед Ф. Розен в Берлине опубликовал рукопись, содержавшую 329 четверостиший. Он критически подошел к методу определения подлинности текста, разработанного Жуковским. Последний предлагал не считать принадлежащими Хайяму все без исключения «странствующие» четверостишия. Розен же справедливо заметил, что приписывание произведений одного автора другому может быть двухстороннее. Если Омару Хайяму приписывались чужие четверостишия, то и его собственные не избежали, возможно, той же участи. Он показал, например, что Жуковский ошибался, приписывая Талибу Амули, умершему в 1626 году, два рубаи. Эти четверостишия имеются в рукописи Хайяма, хранящейся в Бодлеянской библиотеке Оксфордского университета и датированной 1460 годом, то есть были написаны по крайней мере за полтора века до смерти Амули.

Вклад Ф. Розена важен тем, что он показал: не следует отнимать авторство Хайяма у всех «странствующих» четверостиший; к проблеме атрибутики следует подходить с учетом текста древнейших рукописей. Он предложил считать подлинными шесть рубаи с упоминанием имени Хайяма (определенные Кристенсеном) и шесть других, которые приписываются Хайяму в древнейших исторических сочинениях. После тщательного отбора к этим четверостишиям он прибавил еще тринадцать из рукописи 1341 года «Мунис аль-ахрар». Но поскольку два из них повторялись, то прибавилось всего одиннадцать. Вот эти 23 рубаи и должны были стать, по мнению Ф. Розена, пробным камнем, тем оселком, с которого следует приступать к изучению творческого наследия великого персидского поэта. Однако, несмотря на несомненные достоинства этого метода, его можно принять все же лишь условно, так как при определении стиля, идей и образов не существует твердого объективного критерия, приемлемого для всех исследователей.

Поиски не прекращались. Выдвигались новые и новые идеи. Через двадцать три года после своей первой публикации вновь возвращается к проблеме установления подлинного поэтического наследия Омара Хайяма А. Кристенсен. На этот раз датский ученый положил в основу исследования сличение шестнадцати самых древних из известных рукописей: Оксфордского университета (Бодлеянской библиотеки), Британского музея, Национальной библиотеки (Париж), Берлинской библиотеки, а также двух изданий: калькуттского и Ф. Розена. Выводы на этот раз были более оптимистичные. Подлинными исследователь назвал те рубаи, которые приводились несколькими древнейшими, наиболее авторитетными рукописями. В результате ученый получил 121 рубаи. Как признавали ориенталисты, научная база Кристенсена на этот раз выглядела более солидно.

Венгерский ученый-ориенталист Б. Силлик в тридцатых годах нашего столетия опубликовал несколько работ, посвященных описанию рукописей Национальной библиотеки в Париже. Ему удалось обнаружить сборник литературно-художественных произведений ряда средневековых авторов. Антология датирована 1448 годом. Здесь он нашел 56 рубаи Хайяма. Однако Силлик не предложил конкретного метода критики текста.

В 1936—1937 годах немецкий востоковед Христиан Ремпис публикует новые исследования, посвященные проблеме поэтического наследия Омара Хайяма. Все четверостишия, приписываемые Хайяму, он сгруппировал по времени их упоминания в источниках или рукописях. В первой группе оказались рубаи, датированные от 1122 до 1220 года, во второй — от 1221 до 1315-го, в третьей — от 1316 до 1410-го, в четвертой — от 1411 до 1505-го, в пятой — от 1506 до 1600-го. Для каждой из групп он вводит систему баллов. Чем дальше отстоит то или иное рубаи, упоминаемое в рукописях от времени, в котором жил и творил Хайям, тем меньшее количество очков оно получает. Таким образом Ремпис отобрал 255 рубаи, но затем счел целесообразным добавить к ним еще 47 близких по духу.

Индийский филолог и ориенталист Свами Говинда Тиртха, решив на деле испробовать прочность теории Ремписа, подверг такому тестированию все приписываемые Хайяму рубаи, и оказалось, что к тем 302 четверостишиям, которые отобрал Ремпис, следует еще как минимум прибавить 402. Сам Тиртха в 1941 году опубликовал работу — одну из лучших в истории хайямоведения, — в которой как бы подытожил исследования ученых о Хайяме. Он приводит более тысячи рубаи с подробным указанием источников, в которых они встречаются.

Через год на родине Хайяму выходит работа известного иранского ученого Мухаммада-Али Фуруги с текстом четверостиший Хайяма. Его концепция путей определения истинных рубаи Хайяма развивает отдельные положения В. Жуковского и Ф. Розена. Фуруги берег только те источники, которые датируются ранее конца XIV века, то есть до Хафиза Ширази, умершего, как принято считать, в 1389 году. Проанализировав путем проверок, сопоставлений сотни четверостиший, он отобрал 66. Мог ли Хайям, проживший 83 года, оставить после себя всего шесть с небольшим десятков рубаи? К 66 отобранным четверостишиям Фуруги прибавил еще 112, близких по духу и стилю, и составил сборник из 178 четверостиший. Но если с первыми 66 рубаи можно согласиться и принять их за подлинно хайямовские, то, что касается второй части отобранных ученым четверостиший, они вызывают сомнения. Дело в том, что при отборе Фуруги руководствовался собственным литературным вкусом и интуицией. Это неизбежно должно было привести к субъективизму в оценках. Но тем не менее специалисты считают, что от этого метода исследования не следует отмахиваться. Дело в том, что традиционное воспитание литераторов и литературоведов в Иране, как и во многих других странах Востока, включает в себя заучивание наизусть с детства огромного количества стихов. Образованный поэт или филолог порой знает на память не менее 25 тысяч бейтов (двустиший). Такой запас информации дает возможность выносить интуитивное, но порой действительно верное суждение об авторской принадлежности того или иного текста. Однако понятно, что безусловно гарантировать достоверность полученных результатов этот метод не может.

В последнее время появились мнения о том, что существует серьезное препятствие, мешающее установить подлинность хайямовских текстов. Несколько пессимистическое утверждение основывается на следующих фактах. Одна из вспомогательных дисциплин современного литературоведения — текстология — широко использует для атрибуции текстов сравнительные и статистические методы. С этой целью составляются специальные словники сравнительных текстов, частотные словари, устанавливается процентное содержание в текстах ключевых слов, словосочетаний, образных выражений. Но все это при достаточно большом объеме как подлинного текста, так и текста, вызывающего сомнения. Для установления авторства приписываемых Хайяму рубаи этот метод применить нельзя, так как объем четверостишия слишком мал, чтобы проводить статистические подсчеты и сопоставления.

А может быть, Хайям и в самом деле не писал рубаи? Ведь так и не обнаружен свод четверостиший, который был бы написан его рукой. Вопрос не оригинален. Однако уже то, что «на страже интересов» Хайяма стоят многочисленные древние источники, отвергает все сомнения на этот счет. Другое дело, что, может быть, поэт не записывал рубаи и не систематизировал их. В этой связи хотелось бы привести суждение известного советского востоковеда, члена-корреспондента АН СССР Е.Э. Бертельса: «Внимательный читатель (Хайяма. — Авт. ) не может не заметить, что среди рубаи значительное число трактует одну и ту же тему. Мы находим как бы «пучки» четверостиший, очень близких по содержанию и различающихся лишь мелкими деталями. Нам кажется, что одна гипотеза могла бы легко объяснить эту особенность четверостиший Хайяма. Известно, в какой трудной обстановке протекала вся его деятельность. Если даже «спокойные» историки писали о его стихах, что это «ядовитые змеи, жалящие шариат», то понятно, какой опасности он подвергался со стороны фанатичных богословов. Хайям, конечно, не мог и помышлять о собирании и распространении своих стихов… Возможно, что он писал их на клочках, обрывках бумаги, и, когда у него собиралась небольшая группа ученых, его единомышленников, Хайям в беседе за кубком вина читал им свои последние творения. Представим себе, что пять друзей Хайяма, придя домой, записали услышанные ими стихи, каждый с небольшими отклонениями, с заменой того или иного слова. Так возникло бы минимум шесть вариантов четверостишия, которые позднее, при собирании их, принимали за отдельные стихотворения. Число вариантов увеличивалось и при переписке рукописей».

Тогда, может быть, вообще нет смысла в поисках? Не грозит ли ученым переход к откровенной схоластике? Поднять завесу таинственности помогут лишь новые находки, бесспорные методы исследования.

Пока одни ученые спорят об атрибуции того или иного четверостишия, другие задумались над таким удивительным парадоксом: четверостишия Хайяма, известные и любимые людьми во всем мире, не были в свое время столь популярны у себя на родине. Хайяму не отдавалось предпочтения перед другими авторами, он даже не стоял в одном ряду с такими гигантами поэзии Ирана и Средней Азии, как Фирдоуси, Саади, Хафиз. Чем это объяснить?

На наш взгляд, вполне естественным могло бы быть такое объяснение. Особенность Хайяма в том, что он писал стихи не для услады слуха своих высокопоставленных покровителей, не для денег. Они выливались, может быть, в минуты тяжелых раздумий, в состоянии творческой неудовлетворенности или, наоборот, когда мир казался радостным и светлым. Здесь хотелось бы подчеркнуть слово «выливались». В результате появлялись лаконичные, понятные, порой удивительно мелодичные строки. Они как бы оголены и предстают перед читателем в форме прямо выраженной мысли.

Персидская каноническая поэзия жила в то время другим. Больше почитались и ценились те поэты, кто умел создавать новые образы, по-персидски «маани». Однако смысл понятий «образ» в европейской поэтике и «маани» в персидской не тождественны. Вот что говорит по этому поводу М.Н. Османов: «В европейской поэтике образом называют применение различных средств поэтической выразительности. Можно, например, уподобить красавицу — розе, стан красавицы — кипарису, и тогда роза станет образом красавицы, кипарис — образом стройного стана. Созданный одним поэтом, этот образ при повторении теряет оригинальность, может превратиться в литературный штамп. В персидской поэзии все по-иному: в стихотворениях каждого поэта десятки раз встречаются „розы“ и „кипарисы“, но там они служат лишь своего рода основой образа, которая превращается в подлинный образ (маани) только с помощью привлечения новых стилистических и поэтических средств, установления новых семантических связей. Эти многочисленные вариации на одну и ту же тему-первооснову составляют одну из характерных черт персидской поэзии». У Хайяма же высокая художественность достигается в общем-то за счет приема контрастности, неожиданных сюжетных поворотов в тексте. Вот почему официальная персидская литературная традиция долгое время не решалась включать Хайяма в ряд выдающихся мастеров художественного слова.

Это основная причина. Другая, не менее важная, заключается в том, что у Хайяма форма рубаи является основной формой творчества. Рубаи, как главная жанровая форма, не встречается ни у кого из персидских поэтов, кроме Хайяма. Это понятно. Для создания новых художественных образов — маани — четырех строк слишком мало. В рубаи, разумеется, не может быть эпического начала, в этой форме невозможны детальные описания, психологическая детализация. Персидская лирика X—XI веков, из недр которой выросло творчество Хайяма, в основном развивалась в двух жанровых формах: касыда (панегирик) и газель (любовно-лирическое стихотворение).

В форме рубаи писали преимущественно лирические или философские стихи, хотя, впрочем, изредка встречаются рубаи даже панегирического характера. Однако все же эта жанровая форма больше тяготеет к стихам философского плана, потому что даже интимно-лирические рубаи проникнуты у поэтов определенным философским настроением. Жесткие рамки рубаи требуют от поэта высокого мастерства и таланта. Избрав этот жанр, Хайям остался в нем непревзойденным. Значение Омара Хайяма в мировой поэзии и в истории человеческой культуры заключается прежде всего в том, что он создал литературный и в более широком смысле интеллектуальный образец глубокого содержания, вложенного в предельно жесткие рамки поэтической формы. И может быть, даже более того: Омар Хайям в лучших своих рубаи создал или сформулировал образец, модель специфического стиля мышления в образах — модель, которая пережила века и оказалась вдруг столь нужной и знакомой для человека XX века.

В предлагаемой читателям книге авторы попытались в максимальной степени обобщить то, что известно об Омаре Хайяме — ученом, поэте, человеке. Выбор приводимых в ней четверостиший поэта определялся несколькими критериями. Прежде всего отбирались рубаи, которые могли быть хронологически связаны с теми или иными событиями в жизни Омара Хайяма или его временем. Во-вторых, особое внимание уделялось четверостишиям, связанным по духу с его философскими, математическими трактатами и другими прозаическими работами. Наконец, окончательный выбор рубаи обуславливался в соответствии с лингвистическим принципом, то есть когда литературоведы в целом не высказывались против принадлежности данного четверостишия перу Омара Хайяма.

Мы исходили из того, что Хайям — как личность и поэт — может быть понят только в контексте своего времени — бурного и жестокого, коварного и несентиментального. Омара Хайяма нельзя упрощать, нельзя подгонять под те или иные стандарты XX века, как бы это ни хотелось тем иди иным исследователям. Он родился и жил в контексте своего времени, но это не значит, конечно, что он стал рабом своего века. Хайям вырвался из него, и в то же время он так и остался сыном XI и XII веков.

Омар Хайям… Это имя будет волновать еще не одно грядущее поколение. Мир Хайяма, отраженный в его рубайяте, так же как и в его трудах по математике и астрономии, в его философских трактатах, — это мир мучительных вопросов и загадок, с которыми сталкивается каждый мыслящий человек и на которые каждый по-своему пытается найти ответ в течение своей жизни. И четыре строчки оказываются настолько емкими, что миллионы читателей на нашей планете находят свои повороты, свои нюансы мысли и чувства, думая и сопереживая вместе с Омаром Хайямом.

myrubai.ru

Книга омар хайям мудрости жизни

Бытует мнение, что счастье - это дар…а мудрость – боль ошибок гонорар. Когда мы точно знали, где найдем, и точно знали бы, где это потеряем,не стали бы из искры бы раздувать пожар. Я часто в вечерних молитвах просил: «Отец мироздания, молю, Я часто жалею о чем говорил И редко о том, что молчу». Друзей льстивых речей хвалебные оды, Как правило, нас развращают… Угрозы врага и плохая погода Нас лечат, трезвят, исправляют. Кто счастье не ценит - тот близок к несчастью, кто время не цен.

ит - к забвению. Нам вторил пророк: «не забудьте урок, кому все обязаны своим появлением». Я вижу во сне белоснежные блики, как рой паутины, окутав меня, Пытают как будто ищут признание, забыв, что давно приручили меня. Я крик аллегории слышу так четко, Как слоган молитвы заучен.Кто агнецом станет на закланье Божьем? А кто самодержцем могучим?Когда б мы культурой своей дорожили, Не дав приземлиться пороку На головы наши, на площадки раздумий, Не дай прозвучать злому року. Великая победа, что знает человечество Победа не над смертью и верь не над судьбой Вам засчитал очко судья, что судит суд небесный Только одну победу - победу над собой.Когда в поступках, действиях в своих ты чист, Когда тебе в пророчески все абсолютно ясно,Когда прозрачно чистою душой слагаешь стих, Понятно чистому: Все абсолютно грязно. Однажды мне приснился сон, Где я - любимчик Бога, Где властью услужением и лестью окружен,Где мог повергнуть в прах любого. Средь них пытался я найти друзей Под тяжким грузом власти бремени…Однажды мудрость мысли я постиг: Друзья - лишь мелкие воришки, отпущены во мне Богом времени. Когда мы видим горизонт - мы видим грань земли и неба… Как нам понять? И где найти ответ? Где миг души покой и где найти тот край, насущный хлеба? Нас учит жизнь пройти дорогу чести, Не искушаясь на момент лжи, Чтоб различить смогли б мы дифирамбы лести, Чтоб не налили сами яд в сосуд души. Все покупается и продаетсяИ жизнь откровенно над нами смеется.Мы не годуем, мы возмущаемся, Но продаемся и покупаемся. История любви у всех бывает разной…Бывает пылкая… Бывает грустной…Бывает и несчастной…Бывает так, что чувства через мозг пролезть не могут от сомнений.Что уберег, все что нажил - то и получишь без сомнений. Я повествую только о своем: Что в жизни много разного, и в нем Мы усмотреть должны все краски бытия и быта, Чтоб не остаться у разбитого корыта. Нам жизнь всегда подарит шанс: Кого любить, кого нам ненавидеть дружно. И, главное, поверьте мне - не спутать реверанс,Чтобы не кланяться тому, кому не нужно. Любить и быть любимым - это счастье, Вы берегите от простых ненастий. И взяв бразды любви совместно жадно в руки, Не отпускайте никогда, даже живя в разлуке…Нам жизнь подарит много испытаний,Подарит море счастья и не простых скитаний. Так помните - храните ваши чувства, Чтоб не остаться одиноким в час безумства, безрассудства.Желаю счастья всем, кто любит и любим… Ведь жизнь без красок делает безликим И мир, и жизнь, и радость, и любовь. Любите, чтобы вас любили вновь…

Поделись текстом в соц сетях:

myrubai.ru

Читать книгу Рубаи о жизни и любви Омара Хайяма : онлайн чтение

Омар ХайямРубаи о жизни и любви

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Без хмеля и улыбок – что за жизнь?

Без сладких звуков флейты – что за жизнь?

Все, что на солнце видишь, – стоит мало.

Но на пиру в огнях светла и жизнь!

* * *

Один припев у Мудрости моей:

«Жизнь коротка, – так дай же волю ей!

Умно бывает подстригать деревья,

Но обкорнать себя – куда глупей!»

* * *

Живи, безумец!.. Трать, пока богат!

Ведь ты же сам – не драгоценный клад.

И не мечтай – не сговорятся воры

Тебя из гроба вытащить назад!

* * *

Ты обойден наградой? Позабудь.

Дни вереницей мчатся? Позабудь.

Небрежен Ветер: в вечной Книге Жизни

Мог и не той страницей шевельнуть…

* * *

Что там, за ветхой занавеской Тьмы

В гаданиях запутались умы.

Когда же с треском рухнет занавеска,

Увидим все, как ошибались мы.

* * *

Мир я сравнил бы с шахматной доской:

То день, то ночь… А пешки? – мы с тобой.

Подвигают, притиснут – и побили.

И в темный ящик сунут на покой.

* * *

Мир с пегой клячей можно бы сравнить,

А этот всадник, – кем он может быть?

«Ни в день, ни в ночь, – он ни во что не верит!» —

А где же силы он берет, чтоб жить?

* * *

Умчалась Юность – беглая весна —

К подземным царствам в ореоле сна,

Как чудо-птица, с ласковым коварством,

Вилась, сияла здесь – и не видна…

* * *

Мечтанья прах! Им места в мире нет.

А если б даже сбылся юный бред?

Что, если б выпал снег в пустыне знойной?

Час или два лучей – и снега нет!

* * *

«Мир громоздит такие горы зол!

Их вечный гнет над сердцем так тяжел!»

Но если б ты разрыл их! Сколько чудных,

Сияющих алмазов ты б нашел!

* * *

Проходит жизнь – летучий караван.

Привал недолог… Полон ли стакан?

Красавица, ко мне! Опустит полог

Над сонным счастьем дремлющий туман.

* * *

В одном соблазне юном – чувствуй все!

В одном напеве струнном – слушай все!

Не уходи в темнеющие дали:

Живи в короткой яркой полосе.

* * *

Добро и зло враждуют: мир в огне.

А что же небо? Небо – в стороне.

Проклятия и яростные гимны

Не долетают к синей вышине.

* * *

На блестку дней, зажатую в руке,

Не купишь Тайны где-то вдалеке.

А тут – и ложь на волосок от Правды,

И жизнь твоя – сама на волоске.

* * *

Мгновеньями Он виден, чаще скрыт.

За нашей жизнью пристально следит.

Бог нашей драмой коротает вечность!

Сам сочиняет, ставит и глядит.

* * *

Хотя стройнее тополя мой стан,

Хотя и щеки – огненный тюльпан,

Но для чего художник своенравный

Ввел тень мою в свой пестрый балаган?

* * *

Подвижники изнемогли от дум.

А тайны те же сушат мудрый ум.

Нам, неучам, – сок винограда свежий,

А им, великим, – высохший изюм!

* * *

Что мне блаженства райские – «потом»?

Прошу сейчас, наличными, вином…

В кредит – не верю! И на что мне Слава:

Под самым ухом – барабанный гром?!

* * *

Вино не только друг. Вино – мудрец:

С ним разнотолкам, ересям – конец!

Вино – алхимик: превращает разом

В пыль золотую жизненный свинец.

* * *

Как перед светлым, царственным вождем,

Как перед алым, огненным мечом —

Теней и страхов черная зараза —

Орда врагов, бежит перед вином!

* * *

Вина! – Другого я и не прошу.

Любви! – Другого я и не прошу.

«А небеса дадут тебе прощенье?»

Не предлагают, – я и не прошу.

* * *

Ты опьянел – и радуйся, Хайям!

Ты победил – и радуйся. Хайям!

Придет Ничто – прикончит эти бредни…

Еще ты жив – и радуйся, Хайям.

* * *

В словах Корана многое умно,

Но учит той же мудрости вино.

На каждом кубке – жизненная пропись:

«Прильни устами – и увидишь дно!»

* * *

Я у вина – что ива у ручья:

Поит мой корень пенная струя.

Так Бог судил! О чем-нибудь он думал?

И брось я пить, – его подвел бы я!

* * *

Блеск диадемы, шелковый тюрбан,

Я все отдам, – и власть твою, султан,

Отдам святошу с четками в придачу

За звуки флейты и… еще стакан!

* * *

В учености – ни смысла, ни границ.

Откроет больше тайный взмах ресниц.

Пей! Книга Жизни кончится печально.

Укрась вином мелькание границ!

* * *

Все царства мира – за стакан вина!

Всю мудрость книг – за остроту вина!

Все почести – за блеск и бархат винный!

Всю музыку – за бульканье вина!

* * *

Прах мудрецов – уныл, мой юный друг.

Развеяна их жизнь, мой юный друг.

«Но нам звучат их гордые уроки!»

А это ветер слов, мой юный друг.

* * *

Все ароматы жадно я вдыхал,

Пил все лучи. А женщин всех желал.

Что жизнь? – Ручей земной блеснул на солнце

И где-то в черной трещине пропал.

* * *

Для раненой любви вина готовь!

Мускатного и алого, как кровь.

Залей пожар, бессонный, затаенный,

И в струнный шелк запутай душу вновь.

* * *

В том не любовь, кто буйством не томим,

В том хворостинок отсырелых дым.

Любовь – костер, пылающий, бессонный…

Влюбленный ранен. Он – неисцелим!

* * *

До щек ее добраться – нежных роз?

Сначала в сердце тысячи заноз!

Так гребень: в зубья мелкие изрежут,

Чтоб слаще плавал в роскоши волос!

* * *

Пока хоть искры ветер не унес, —

Воспламеняй ее весельем лоз!

Пока хоть тень осталась прежней силы, —

Распутывай узлы душистых кос!

* * *

Ты – воин с сетью: уловляй сердца!

Кувшин вина – и в тень у деревца.

Ручей поет: «Умрешь и станешь глиной.

Дан ненадолго лунный блеск лица».

* * *

«Не пей, Хайям!» Ну, как им объяснить,

Что в темноте я не согласен жить!

А блеск вина и взор лукавый милой —

Вот два блестящих повода, чтоб пить!

* * *

Мне говорят: «Хайям, не пей вина!»

А как же быть? Лишь пьяному слышна

Речь гиацинта нежная тюльпану,

Которой мне не говорит она!

* * *

Развеселись!.. В плен не поймать ручья?

Зато ласкает беглая струя!

Нет в женщинах и в жизни постоянства?

Зато бывает очередь твоя!

* * *

Любовь вначале – ласкова всегда.

В воспоминаньях – ласкова всегда.

А любишь – боль! И с жадностью друг друга

Терзаем мы и мучаем – всегда.

* * *

Шиповник алый нежен? Ты – нежней.

Китайский идол пышен? Ты – пышней.

Слаб шахматный король пред королевой?

Но я, глупец, перед тобой слабей!

* * *

Любви несем мы жизнь – последний дар?

Над сердцем близко занесен удар.

Но и за миг до гибели – дай губы,

О, сладостная чаша нежных чар!

* * *

«Наш мир – аллея молодая роз,

Хор соловьев и болтовня стрекоз».

А осенью? «Безмолвие и звезды,

И мрак твоих распушенных волос…»

* * *

«Стихий – четыре. Чувств как будто пять,

И сто загадок». Стоит ли считать?

Сыграй на лютне, – говор лютни сладок:

В нем ветер жизни – мастер опьянять…

* * *

В небесном кубке – хмель воздушных роз.

Разбей стекло тщеславно-мелких грез!

К чему тревоги, почести, мечтанья?

Звон тихий струн… и нежный шелк волос…

* * *

Не ты один несчастлив. Не гневи

Упорством Неба. Силы обнови

На молодой груди, упруго нежной…

Найдешь восторг. И не ищи любви.

* * *

Я снова молод. Алое вино,

Дай радости душе! А заодно

Дай горечи и терпкой, и душистой. .

Жизнь – горькое и пьяное вино!

* * *

Сегодня оргия, – c моей женой,

Бесплодной дочкой Мудрости пустой,

Я развожусь! Друзья, и я в восторге,

И я женюсь на дочке лоз простой…

* * *

Не видели Венера и Луна

Земного блеска сладостней вина.

Продать вино? Хоть золото и веско, —

Ошибка бедных продавцов ясна.

* * *

Рубин огромный солнца засиял

В моем вине: заря! Возьми сандал:

Один кусок – певучей лютней сделай,

Другой – зажги, чтоб мир благоухал.

* * *

«Слаб человек – судьбы неверный раб,

Изобличенный я бесстыдный раб!»

Особенно в любви. Я сам, я первый

Всегда неверен и ко многим слаб.

* * *

Сковал нам руки темный обруч дней —

Дней без вина, без помыслов о ней…

Скупое время и за них взимает

Всю цену полных, настоящих дней!

* * *

На тайну жизни – где б хотя намек?

В ночных скитаньях – где хоть огонек?

Под колесом, в неугасимой пытке

Сгорают души. Где же хоть дымок?

* * *

Как мир хорош, как свеж огонь денниц!

И нет Творца, пред кем упасть бы ниц.

Но розы льнут, восторгом манят губы…

Не трогай лютни: будем слушать птиц.

* * *

Пируй! Опять настроишься на лад.

Что забегать вперед или назад! —

На празднике свободы тесен разум:

Он – наш тюремный будничный халат.

* * *

Пустое счастье – выскочка, не друг!

Вот с молодым вином – я старый друг!

Люблю погладить благородный кубок:

В нем кровь кипит. В нем чувствуется друг.

* * *

Жил пьяница. Вина кувшинов семь

В него влезало. Так казалось всем.

И сам он был – пустой кувшин из глины…

На днях разбился… Вдребезги! Совсем!

* * *

Дни – волны рек в минутном серебре,

Песка пустыни в тающей игре.

Живи Сегодня. А Вчера и Завтра

Не так нужны в земном календаре.

* * *

Как жутко звездной ночью! Сам не свой.

Дрожишь, затерян в бездне мировой.

А звезды в буйном головокруженье

Несутся мимо, в вечность, по кривой…

* * *

Осенний дождь посеял капли в сад.

Взошли цветы. Пестреют и горят.

Но в чашу лилий брызни алым хмелем —

Как синий дым магнолий аромат…

* * *

Я стар. Любовь моя к тебе – дурман.

С утра вином из фиников я пьян.

Где роза дней? Ощипана жестоко.

Унижен я любовью, жизнью пьян!

* * *

Что жизнь? Базар… Там друга не ищи.

Что жизнь? Ушиб… Лекарства не ищи.

Сам не меняйся. Людям улыбайся.

Но у людей улыбок – не ищи.

* * *

Из горлышка кувшина на столе

Льет кровь вина. И все в ее тепле:

Правдивость, ласка, преданная дружба —

Единственная дружба на земле!

* * *

Друзей поменьше! Сам день ото дня

Туши пустые искорки огня.

А руку жмешь, – всегда подумай молча:

«Ох, замахнутся ею на меня!..»

* * *

«В честь солнца – кубок, алый наш тюльпан!

В честь алых губ – и он любовью пьян!»

Пируй, веселый! Жизнь – кулак тяжелый:

Всех опрокинет замертво в туман.

* * *

Смеялась роза: «Милый ветерок

Сорвал мой шелк, раскрыл мой кошелек,

И всю казну тычинок золотую,

Смотрите, – вольно кинул на песок».

* * *

Гнев розы: «Как, меня – царицу роз —

Возьмет торгаш и жар душистых слез

Из сердца выжжет злою болью?!» Тайна!..

Пой, соловей! «День смеха – годы слез».

* * *

Завел я грядку Мудрости в саду.

Ее лелеял, поливал – и жду…

Подходит жатва, а из грядки голос:

«Дождем пришла и ветерком уйду».

* * *

Я спрашиваю: «Чем я обладал?

Что впереди?.. Метался, бушевал…

А станешь прахом, и промолвят люди:

«Пожар короткий где-то отпылал».

* * *

Что песня, кубки, ласки без тепла? —

Игрушки, мусор детского угла.

А что молитвы, подвиги и жертвы?

Сожженная и дряхлая зола.

* * *

Ночь. Ночь кругом. Изрой ее, взволнуй!

Тюрьма!.. Все он, ваш первый поцелуй,

Адам и Ева: дал нам жизнь и горечь,

Злой это был и хищный поцелуй.

* * *

Как надрывался на заре петух!

Он видел ясно: звезд огонь потух.

И ночь, как жизнь твоя, прошла напрасно.

А ты проспал. И знать не знаешь – глух.

* * *

Сказала рыба: «Скоро ль поплывем?

В арыке жутко – тесный водоем».

– Вот как зажарят нас, – сказала утка, —

Так все равно: хоть море будь кругом!»

* * *

«Из края в край мы к смерти держим путь.

Из края смерти нам не повернуть».

Смотри же: в здешнем караван-сарае

Своей любви случайно не забудь!

* * *

«Я побывал на самом дне глубин.

Взлетал к Сатурну. Нет таких кручин,

Таких сетей, чтоб я не мог распутать…»

Есть! Темный узел смерти. Он один!

* * *

«Предстанет Смерть и скосит наяву,

Безмолвных дней увядшую траву…»

Кувшин из праха моего слепите:

Я освежусь вином – и оживу.

* * *

Гончар. Кругом в базарный день шумят…

Он топчет глину, целый день подряд.

А та угасшим голосом лепечет:

«Брат, пожалей, опомнись – ты мой брат!..»

* * *

Сосуд из глины влагой разволнуй:

Услышишь лепет губ, не только струй.

Чей это прах? Целую край – и вздрогнул:

Почудилось – мне отдан поцелуй.

* * *

Нет гончара. Один я в мастерской.

Две тысячи кувшинов предо мной.

И шепчутся: «Предстанем незнакомцу

На миг толпой разряженной людской».

* * *

Кем эта ваза нежная была?

Вздыхателем! Печальна и светла.

А ручки вазы? Гибкою рукою

Она, как прежде, шею обвила.

* * *

Что алый мак? Кровь брызнула струей

Из ран султана, взятого землей.

А в гиацинте – из земли пробился

И вновь завился локон молодой.

* * *

Над зеркалом ручья дрожит цветок;

В нем женский прах: знакомый стебелек.

Не мни тюльпанов зелени прибрежной:

И в них – румянец нежный и упрек…

* * *

Сияли зори людям – и до нас!

Текли дугою звезды – и до нас!

В комочке праха сером, под ногою

Ты раздавил сиявший юный глаз.

* * *

Светает. Гаснут поздние огни.

Зажглись надежды. Так всегда, все дни!

А свечереет – вновь зажгутся свечи,

И гаснут в сердце поздние огни.

* * *

Вовлечь бы в тайный заговор Любовь!

Обнять весь мир, поднять к тебе Любовь,

Чтоб, с высоты упавший, мир разбился,

Чтоб из обломков лучшим встал он вновь!

* * *

Бог – в жилах дней. Вся жизнь – Его игра.

Из ртути он – живого серебра.

Блеснет луной, засеребрится рыбкой…

Он – гибкий весь, и смерть – Его игра.

* * *

Прощалась капля с морем – вся в слезах!

Смеялось вольно Море – все в лучах!

«Взлетай на небо, упадай на землю, —

Конец один: опять – в моих волнах».

* * *

Сомненье, вера, пыл живых страстей —

Игра воздушных мыльных пузырей:

Тот радугой блеснул, а этот – серый…

И разлетятся все! Вот жизнь людей.

* * *

Один – бегущим доверяет дням,

Другой – туманным завтрашним мечтам,

А муэдзин вещает с башни мрака:

«Глупцы! Не здесь награда, и не там!»

* * *

Вообрази себя столпом наук,

Старайся вбить, чтоб зацепиться, крюк

В провалы двух пучин – Вчера и Завтра…

А лучше – пей! Не трать пустых потуг.

* * *

Влек и меня ученых ореол.

Я смолоду их слушал, споры вел,

Сидел у них… Но той же самой дверью

Я выходил, которой и вошел.

* * *

Таинственное чудо: «Ты во мне».

Оно во тьме дано, как светоч, мне.

Брожу за ним и вечно спотыкаюсь:

Само слепое наше «Ты во мне».

* * *

Как будто был к дверям подобран ключ.

Как будто был в тумане яркий луч.

Про «Я» и «Ты» звучало откровенье…

Мгновенье – мрак! И в бездну канул ключ!

* * *

Как! Золотом заслуг платить за сор —

За эту жизнь? Навязан договор,

Должник обманут, слаб… А в суд потянут

Без разговоров. Ловкий кредитор!

* * *

Чужой стряпни вдыхать всемирный чад?!

Класть на прорехи жизни сто заплат?!

Платить убытки по счетам Вселенной?!

– Нет! Я не так усерден и богат!

* * *

Во-первых, жизнь мне дали, не спросясь.

Потом – невязка в чувствах началась.

Теперь же гонят вон… Уйду! Согласен!

Но замысел неясен: где же связь?

* * *

Ловушки, ямы на моем пути.

Их Бог расставил. И велел идти.

И все предвидел. И меня оставил.

И судит тот, кто не хотел спасти!

* * *

Наполнив жизнь соблазном ярких дней,

Наполнив душу пламенем страстей,

Бог отреченья требует: вот чаша —

Она полна: нагни – и не пролей!

* * *

Ты наше сердце в грязный ком вложил.

Ты в рай змею коварную впустил.

И человеку – Ты же обвинитель?

Скорей проси, чтоб он Тебя простил!

* * *

Ты налетел, Господь, как ураган:

Мне в рот горсть пыли бросил, мой стакан

Перевернул и хмель бесценный пролил…

Да кто из нас двоих сегодня пьян?

* * *

Я суеверно идолов любил.

Но лгут они. Ничьих не хватит сил…

Я продал имя доброе за песню,

И в мелкой кружке славу утопил.

* * *

Казнись, и душу Вечности готовь,

Давай зароки, отвергай любовь.

А там весна! Придет и вынет розы.

И покаянья плащ разорван вновь!

* * *

Все радости желанные – срывай!

Пошире кубок Счастью подставляй!

Твоих лишений Небо не оценит.

Так лейтесь, вина, песни, через край!

* * *

Монастырей, мечетей, синагог

И в них трусишек много видел Бог.

Но нет в сердцах, освобожденных солнцем,

Дурных семян: невольничьих тревог.

* * *

Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.

Не в жажде чуда я и не с мольбой:

Когда-то коврик я стянул отсюда,

А он истерся. Надо бы другой…

* * *

Будь вольнодумцем! Помни наш зарок:

«Святоша – узок, лицемер – жесток».

Звучит упрямо проповедь Хайяма:

«Разбойничай, но сердцем будь широк!»

* * *

Душа вином легка! Неси ей дань:

Кувшин округло-звонкий. И чекань

С любовью кубок: чтобы в нем сияла

И отражалась золотая грань.

* * *

В вине я вижу алый дух огня

И блеск иголок. Чаша для меня

Хрустальная – живой осколок неба.

«А что же Ночь? А Ночь – ресницы Дня…»

* * *

Умей всегда быть в духе, больше пей,

Не верь убогой мудрости людей,

И говори: «Жизнь – бедная невеста!

Приданое – в веселости моей».

* * *

Да, виноградная лоза к пятам

Моим пристала, на смех дервишам.

Но из души моей, как из металла,

Куется ключ, быть может, – к небесам.

* * *

От алых губ – тянись к иной любви.

Христа, Венеру – всех на пир зови!

Вином любви смягчай неправды жизни.

И дни, как кисти ласковые, рви.

* * *

Прекрасно – зерен набросать полям!

Прекрасней – в душу солнце бросить нам!

И подчинить Добру людей свободных

Прекраснее, чем волю дать рабам.

* * *

Будь мягче к людям! Хочешь быть мудрей? —

Не делай больно мудростью своей.

С обидчицей-Судьбой воюй, будь дерзок.

Но сам клянись не обижать людей!

* * *

Просило сердце: «Поучи хоть раз!»

Я начал с азбуки: «Запомни – «Аз».

И слышу: «Хватит! Все в начальном слоге,

А дальше – беглый, вечный пересказ».

* * *

Ты плачешь? Полно. Кончится гроза.

Блеснет алмазом каждая слеза.

«Пусть Ночь потушит мир и солнце мира!»

Как?! Все тушить? И детские глаза?

* * *

Закрой Коран. Свободно оглянись

И думай сам. Добром – всегда делись.

Зла – никогда не помни. А чтоб сердцем

Возвыситься – к упавшему нагнись.

* * *

Подстреленная птица – грусть моя,

Запряталась, глухую боль тая.

Скорей вина! Певучих звуков флейты!

Огней, цветов, – шучу и весел я!

* * *

Не изменить, что нам готовят дни!

Не накликай тревоги, не темни

Лазурных дней сияющий остаток.

Твой краток миг! Блаженствуй и цени!

* * *

Мяч брошенный не скажет: «Нет!» и «Да!»

Игрок метнул, – стремглав лети туда!

У нас не спросят: в мир возьмут и бросят.

Решает Небо – каждого куда.

* * *

Рука упрямо чертит приговор.

Начертан он? Конец! И с этих пор

Не сдвинут строчки и не смоют слова

Все наши слезы, мудрость и укор.

* * *

Поймал, накрыл нас миской небосклон,

Напуган мудрый. Счастлив, кто влюблен.

Льнет к милой жизни! К ней прильнул устами

Кувшин над чашей – так над нею он!

* * *

Кому легко? Неопытным сердцам.

И на словах – глубоким мудрецам.

А я глядел в глаза жестоким тайнам

И в тень ушел, завидуя слепцам.

* * *

Храни, как тайну. Говори не всем:

Был рай, был блеск, не тронутый ничем

А для Адама сразу неприятность:

Вогнали в грусть и выгнали совсем!

* * *

В полях – межа. Ручей, Весна кругом.

И девушка идет ко мне с вином,

Прекрасен Миг! А стань о вечном думать —

И кончено: поджал ты хвост щенком!

* * *

Вселенная? – взор мимолетный мой!

Озера слез? – все от нее одной!

Что ад? – Ожог моей душевной муки.

И рай – лишь отблеск радости земной!

* * *

Наполнить камешками океан

Хотят святоши. Безнадежный план!

Пугают адом, соблазняют раем…

А где гонцы из этих дальних стран?

* * *

Не правда ль, странно? – сколько до сих пор

Ушло людей в неведомый простор

И ни один оттуда не вернулся.

Все б рассказал я – кончен был бы спор!

* * *

«Вперед! Там солнца яркие снопы!»

«А где дорога?» – слышно из толпы.

«Нашел… найду…» – Но прозвучит тревогой

Последний крик: «Темно, и ни тропы!»

* * *

Ты нагрешил, запутался, Хайям?

Не докучай слезами Небесам.

Будь искренним! А смерти жди спокойно:

Там – или Бездна, или Жалость к нам!

* * *

О, если бы в пустыне просиял

Живой родник и влагой засверкал!

Как смятая трава, приподнимаясь,

Упавший путник ожил бы, привстал.

* * *

Где цвет деревьев? Блеск весенних роз?

Дней семицветный кубок кто унес?..

Но у воды, в садах, еще есть зелень…

Прожгли рубины одеянья лоз…

* * *

Каких я только губ не целовал!

Каких я только радостей не знал!

И все ушло… Какой-то сон бесплотный

Все то, что я так жадно осязал!

* * *

Кому он нужен, твой унылый вздох?

Нельзя, чтоб пир растерянно заглох!

Обещан рай тебе? Так здесь устройся,

А то расчет на будущее плох!

* * *

Вниманье, странник! Ненадежна даль.

Из рук змеится огненная сталь.

И сладостью обманно-горькой манит

Из-за ограды ласковый миндаль.

* * *

Среди лужайки – тень, как островок,

Под деревцом. Он манит, недалек!..

Стой, два шага туда с дороги пыльной!

А если бездна ляжет поперек?

* * *

Не евши яблок с дерева в раю,

Слепой щенок забился в щель свою.

А съевшим видно: первый день творенья

Завел в веках пустую толчею.

* * *

На самый край засеянных полей!

Туда, где в ветре тишина степей!

Там, перед троном золотой пустыни,

Рабам, султану – всем дышать вольней!

* * *

Встань! Бросил камень в чашу тьмы Восток!

В путь, караваны звезд! Мрак изнемог…

И ловит башню гордую султана

Охотник-Солнце в огненный силок.

* * *

Гончар лепил, а около стоял

Кувшин из глины: ручка и овал…

И я узнал султана череп голый,

И руку, руку нищего узнал!

* * *

«Не в золоте сокровище, – в уме!»

Не бедный жалок в жизненной тюрьме!

Взгляни: поникли головы фиалок,

И розы блекнут в пышной бахроме.

* * *

Султан! При блеске звездного огня

В века седлали твоего коня.

И там, где землю тронет он копытом,

Пыль золотая выбьется звеня.

* * *

«Немного хлеба, свежая вода

И тень…» Скажи, но для чего тогда

Блистательные, гордые султаны?

Зачем рабы и нищие тогда?

* * *

Вчера на кровлю шахского дворца

Сел ворон. Череп шаха-гордеца

Держал в когтях и спрашивал: «Где трубы?

Трубите шаху славу без конца!»

* * *

Жил во дворцах великий царь Байрам.

Там ящерицы. Лев ночует там.

А где же царь? Ловец онагров диких

Навеки пойман – злейшею из ям.

* * *

Нас вразумить? Да легче море сжечь!

Везде, где счастье, – трещина и течь!

Кувшин наполнен? Тронешь – и прольется.

Бери пустой! Спокойнее беречь.

* * *

Земная жизнь – на миг звенящий стон.

Где прах героев? Ветром разметен,

Клубится пылью розовой на солнце…

Земная жизнь – в лучах плывущий сон.

* * *

Расшил Хайям для Мудрости шатер, —

И брошен Смертью в огненный костер.

Шатер Хайяма Ангелом порублен.

На песни продан золотой узор.

* * *

Огней не нужно, слуги! Сколько тел!

Переплелись, а лица – точно мел.

В неясной тьме… А там, где Тьма навеки?

Огней не нужно: праздник отшумел!

* * *

Конь белый Дня, конь Ночи вороной,

Летят сквозь мир в дворец мечты земной:

Все грезили его недолгим блеском!

И все очнулись перед нищей Тьмой!

* * *

Не смерть страшна. Страшна бывает жизнь,

Случайная, навязанная жизнь…

В потемках мне подсунули пустую.

И без борьбы отдам я эту жизнь.

* * *

Познай все тайны мудрости! – А там?..

Устрой весь мир по-своему! – А там?..

Живи беспечно до ста лет счастливцем…

Протянешь чудом до двухсот!.. – А там?..

* * *

Земля молчит. Пустынные моря

Вздыхают, дрожью алою горя.

И круглое не отвечает небо,

Все те же дни и звезды нам даря.

* * *

О чем ты вспомнил? О делах веков?

Истертый прах! Заглохший лепет слов!

Поставь-ка чашу – и вдвоем напьемся

Под тишину забывчивых миров!

* * *

Дождем весенним освежен тюльпан.

А ты к вину протягивай стакан.

Любуйся: в брызгах молодая зелень!

Умрешь – и новый вырастет тюльпан!

* * *

Жизнь отцветает, горестно легка…

Осыплется от первого толчка…

Пей! Хмурый плащ – Луной разорван в небе…

Пей! После нас – Луне сиять века…

* * *

Вино, как солнца яркая стрела:

Пронзенная, зашевелится мгла,

Обрушен горя снег обледенелый!

И даль в обвалах огненно светла!

* * *

Ночь на земле. Ковер земли и сон.

Ночь под землей. Навес земли и сон.

Мелькнули тени, где-то зароились —

И скрылись вновь. Пустыня… тайна… сон.

* * *

Жизнь расточай! За нею – полный мрак,

Где ни вина, ни женщин, ни гуляк…

Знай (но другим разбалтывать не стоит!),

Осыпался и кончен красный мак!

* * *

Предстанет Ангел там, где пел речей,

Безмолвный Ангел с чашей. Будет в ней

Напиток смерти темный. И приблизит

Ее к губам. И ты без страха пей!

* * *

Кто розу нежную любви привил

К порезам сердца, – не напрасно жил!

И тот, кто сердцем чутко слушал бога,

И тот, кто хмель земной услады пил!

* * *

Дал Нишапур нам жизнь иль Вавилон,

Льет кубок сладость или горек он? —

По капле пей немую влагу Жизни!

И жизнь по капле высохнет, как сон.

* * *

Как месяц, звезды радуя кругом,

Гостей обходит кравчий за столом.

Нет среди них меня! И на мгновенье

Пустую чашу опрокинь вверх дном.

* * *

О, если бы крылатый Ангел мог,

Пока не поздно, не исполнен срок,

Жестокий свиток вырвать, переправить

Иль зачеркнуть угрозу вещих строк!

* * *

О, если бы покой был на земле!

О, если бы покой найти в земле!

Нет! – оживешь весеннею травою

И будешь вновь растоптан на земле.

* * *

Вина пред смертью дайте мне, в бреду!

Рубином вспыхнет воск, и я уйду…

А труп мой пышно лозами обвейте

И сохраните в дремлющем саду.

* * *

Холм над моей могилой, – даже он! —

Вином душистым будет напоен.

И подойдет поближе путник поздний

И отойдет невольно, опьянен.

* * *

В зерне – вся жатва. Гордый поздний брат

Из древнего комочка глины взят.

И то, что в жизнь вписало Утро мира, —

Прочтет последний солнечный Закат.

* * *

День утопает в сумерках. Немой

И постный день. Я в лавке-мастерской

У гончара. Изделия из глины…

И я один с их странною толпой.

* * *

Их множество! На полках, на полу…

Большие, малые… Сквозь полумглу

Я плохо вижу. Различаю шепот.

Но есть совсем безмолвные в углу.

* * *

Кувшин храбрится: «Да, я из земли!

Но раз меня оттуда извлекли,

Раз дали форму, блеск – не с тем, конечно,

Чтоб снова сделать глыбою земли!»

* * *

Другой спокоен: «Даже будь сердит,

Раз на столе кувшин с вином стоит,

Не разобьешь! Чтоб тот, кто сам же лепит,

Стал разбивать? Не может быть! Грозит!»

* * *

Молчание. И вздох исподтишка

Нескладного щербатого горшка:

«Все надо мной смеются… Кто ж виною,

Что дрогнула у мастера рука?»

* * *

Еще болтун-горшок. Довольно стар.

В скуфейской шапочке. В нем пышет жар:

«Я был тобой! Ты – станешь глиной, мною!

Так кто ж из нас горшок и кто – гончар?»

* * *

«А вот, – вставляет кто-то, – говорят,

Что будет смотр: и кто испорчен – в Ад

Швырнут, и – вдребезги! Не верю! Сплетни!

Наш Добрый Друг устроит все на лад…»

* * *

Непроданный, забытый на краю:

«Совсем иссох – так долго здесь стою!

Но если б мне, бедняге, дали влаги —

Воспряну в миг! Весь мир я напою!»

* * *

Болтали долго. Шел нестройный гул.

Вдруг ясный месяц в окна заглянул.

И все врасплох забормотали: «Тише!

Дозорный сторож! Спать!..» И мрак уснул.

* * *

От веры к бунту – легкий миг один.

От правды к тайне – легкий миг один.

Испей полнее молодость и радость!

Дыханье жизни – легкий миг один.

* * *

«Вино пить – грех». Подумай, не спеши!

Сам против жизни явно не греши.

В ад посылать из-за вина и женщин?

Тогда в раю, наверно, ни души.

* * *

Вино всей жизни ходу поддает.

Сам для себя обуза, кто не пьет.

А дай вина горе – гора запляшет.

Вино и старым юности прильет!

* * *

Вино и губки милой… Да, это истощит

И звонкие монеты, и Вышнего кредит.

Но не пугай, не страшно. Скажи, ты сам видал

Тот рай, что так влечет нас, тот ад, что нам грозит?

* * *

Нем царь Давид! Стих жалобный псалом.

А соловей санскритским языком

Кричит: «Вина, вина! – над желтой розой, —

Пей! Алой стань и вспыхни торжеством».

* * *

«От ран души вином себя избавь…»

Тогда на стол все вина мира ставь.

Моя душа изранена… Все вина

Давай сюда. Но раны мне оставь.

* * *

Ты – рудник, коль на поиск рубина идешь,

Ты – любим, коль надеждой свиданья живешь.

Вникни в суть этих слов – и нехитрых, и мудрых:

Все, что ищешь, в себе непременно найдешь!

* * *

Здесь, в сосуде – душа – кто-то так полагал

И без долгих трудов бытием называл.

Благочестье, наука, мольбы и исканья —

Только узкие тропки… А где же привал?

* * *

Кто письмо красноречья пером начертал,

Как алиф стан любимой притом начертал.

Начертал он однажды его для примера,

Ученик же стократно потом начертал.

* * *

Тот, кто в сердце своем тайны духа познал,

Тот читает в сердцах, кто б пред ним ни стоял.

Сам он – море, ныряльщик и жемчуг бесценный!

Вникни в мудрость того, что сейчас я сказал!

* * *

Как добро, так и зло в жизни бренной пройдет,

Радость, как и печаль, несомненно, пройдет…

Наша жизнь такова: как ее проведем мы —

Иль в боренье, иль в скорби согбенной пройдет.

* * *

Ест богач свой кебаб на обед – все пройдет,

Пьет хмельное вино он чуть свет – все пройдет.

А дервиш мочит хлеб в своей нищенской чашке,

Бесприютный, в лохмотья одет – все пройдет…

* * *

Что есть горе, чтоб так безутешно рыдать

Или флаги веселья в пиру приспускать?

Прежде, чем принесет оно горькую смуту,

Из владений души его надо изгнать!

* * *

Наш старый мир опять не станет молодым,

Желания в делах – неуловимый дым.

О, кравчий! Дашь вина или жаждущих отринешь —

Мы все равно придем лишь к немочам своим…

* * *

Свод законов для жизни несет шариат

В исполненье его обретен тарикат.

В сочетанье науки и чистых деяний

Драгоценности истины в мире лежат.

* * *

Сколько тех, кто примерив дервишеский лик,

В жажде правды к истокам ее не приник

Сколько их, болтунов об «алифе» и «ламе»,

Кто позорить лицо человека привык!

* * *

Сколько тех, кто не смог дотянуть до утра,

Сколько тех, кто не знает дороги добра!

Сколько тех, кто позорили лик человека —

В украшеньях из золота и серебра!

* * *

В час, когда совершилось начало начал,

Рад был каждый и большего не ожидал.

Спор о большем всегда становился лишь ссорой.

Вот мораль, чтобы жадным ты в жизни не стал.

* * *

Люди веры проникли в высокую суть,

Недалеким туда не дано заглянуть.

И забавно ведь, что в постижении Правды

Часто видит народ еретический путь!

* * *

Кто познанья вино призван в жизни вкусить,

Обо всем, что – не Бог, должен он позабыть.

Тем, кому дан язык, не дозволено видеть,

Тем, кто зрячим рожден, не дано говорить.

* * *

Кто рожден в красоте счастья лик созерцать,

Тому мир будет множеством граней мерцать —

Украшает шитьем для красавицы платье

И умеет изнанку душой понимать!

* * *

Посмотри, караван в бытие к нам ведут,

Как шагают свободно, без тягостных пут!

Им, идущим, неведомы наши заботы,

Посему так беспечно идут и идут…

* * *

Не тоскуй же! Пока этот мир будет жить,

Людям имя твое и твой след не забыть.

Пока на небе движутся стройно светила,

Мысль твоя – это к Сути незримая нить.

* * *

Не пристало хороших людей обижать,

Не пристало, как хищник в пустыне, рычать.

Не умно похваляться добытым богатством,

Не пристало за знанья себя почитать!

* * *

Человек – это истина мира, венец —

Знает это не каждый, а только мудрец.

Выпей каплю вина, чтоб тебе не казалось,

Что творения все – на один образец.

* * *

Не мужчина, кто холить свой облик привык,

Кто стремится понравиться каждый свой миг.

Будь же мужествен всюду, укрась свою душу,

Ибо женщина – муж, украшающий лик!

* * *

Когда время придет и душа отлетит,

Вещи к сути своей этот миг возвратит.

Мудрый ход бытия и четыре стихни

Вдруг утратят навек гармонический вид.

* * *

Говорят, человек ремесло должен знать,

С идеалом отца все деянья сверять.

В наше время, однако, иначе считают:

«Пустяки! Надо золотом лишь обладать!»

* * *

Нужен жемчуг – ныряльщиком надобно стать

И четыре уменья в себе воспитать:

Верить другу, готовым быть с жизнью расстаться,

Не дышать и в кипучую бездну нырять!

* * *

Дух – ты разум, Всеведущим в мире ты будь

И ищи милосердия праведный путь!

Белый сокол ты в добрых руках у Султана,

И в руинах ли место познавшему суть?

* * *

Почему в барабан этот снова стучат? —

Чтобы сокол заблудший вернулся назад.

Почему этой птице глаза прикрывают? —

Чтоб не видел ненужное сокола взгляд.

* * *

Неразумные люди с начала веков

Вместо истины тешились радугой слов;

Хоть пришли им на помощь Иисус с Мухаммадом,

Не проникли они в сокровенность основ.

* * *

Не боится ни бурь, ни штормов океан,

Человек! Отличай от людей обезьян!

Не рождается зло от добра и обратно…

iknigi.net

Книга омар хайям рубайат

«Я останусь Хайямом. »

Современного читателя и Омара Хайяма разделяет почти тысячелетие. Но оказывается, что емкие строки этого восточного мудреца не только близки нынешнему человеку, но и спасительны. Даже не вдаваясь в «поденные», суфийские смыслы стихотворений, в сочетании их простоты и содержательности можно найти психологическую поддержку: и в высоких рефлексиях, способствующих самоутверждению («Я откроюсь тебе: цель творения – мы»), и в оправдании жажды удовольствий («Чем к смерти суетно спешить, уж лучше с гурией грешить»). Иногда возникает ощущение, что в четыре строки Хайям умещает весь летучий жизненный маршрут: это линза, фокусирующая метания любой сколько-нибудь мыслящей души. Никакие пространные доводы не утешат так, как этот мгновенный интеллектуальный слепок, цепкая словесная хватка.

Ибо насколько психотерапевтически звучит:

Ты обойден наградой. Позабудь.

Дни вереницей мчатся. Позабудь.

Небрежен ветер: в вечной Книге Жизни

Мог и не той страницей шевельнуть.

(Пер. И. Тхоржевского)

Считается, что Омар Хайям – Гияс ад-Дин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури – родился 18 мая 1048 года. Эту дату принято считать в «хайямоведении» почти достоверной – она возникла благодаря тому, что индийский ученый Свами Говинда Тиртха по сохранившимся фрагментам гороскопа сделал соответствующие вычисления. А еще примерно полстолетия назад исследователи считали, что Хайям родился в 1017 или 1018 году. И сомнения не развеяны полностью – да и возможно ли это в такой далекой ретроспективе, при обилии легенд, трактовок и утрате документов? В частности, есть опасение, что гороскоп, по воспоминаниям младшего современника Хайяма, Ал-Байхаки (1106—1174), найденный в бумагах поэта, не был его личным гороскопом, а хранился Хайямом как профессиональным астрологом.

Предполагается, что Хайям умер в 1131 году (если не принимать во внимание легенду, согласно которой он прожил 104 года). К такому заключению пришли на основании рассказа Низами Самарканди о посещении им могилы Хайяма через четыре года после его смерти. Однако по другим расчетам, в частности Свами Говинды Тиртхи, он покинул этот мир в 1122 году. По мнению Говинды, у Самарканди ошибочно написано «четыре года» вместо «четырнадцать лет». Могила находится в Нишапуре около мечети памяти имама Махрука и, как и предсказывал Хайям, в таком месте, где «каждую весну ветерок осыпает его цветами» – рядом сад грушевых и абрикосовых деревьев. В 1934 году на средства, собранные почитателями творчества Хайяма в разных странах, был воздвигнут обелиск (авторы надписи на нем тоже признавали годом смерти – 1122-й).

О кончине Хайяма существует следующая легенда. Поэт читал «О божественном» из «Книги Исцеления» Авиценны. Дойдя до главы «Единое и множественное», он вложил между листами золотую зубочистку и сказал своему свояку, имаму Мохаммеду Багдадскому: «Позови чистых, я сделаю завещание». Когда единомышленники собрались, он помолился и после этого не ел и не пил. Его последними словами были: «Боже мой! Ты знаешь, что я познал Тебя по мере моей возможности. Прости меня – мое знание Тебя – это мой путь к Тебе».

Еще в позапрошлом столетии ученые считали, что было два Хайяма: поэт и математик, о чем свидетельствуют, например, статьи в русском энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона. Хайям писал стихи на персидском языке, а научные работы – в основном на арабском. В сложном имени Хайяма Нишапури означает место рождения – город Нишапур. Это один из городов северо-восточной иранской провинции Хорасан, в древности составлявшей ядро парфянского государства. Парфия входила в состав древнеперсидского царства. А в Хорасане разнообразно сочетались парфянская и персидская, греческая и римская, арабская и турецкая культуры. Поэтому образование Хайяма совершенно естественно базировалось на арабских переводах трудов Евклида, Архимеда, Аристотеля, Птолемея, сделанных еще в IX—X веках. Также он читал произведения ученых из стран Ближнего и Среднего Востока, изучал Коран и краткие энциклопедические трактаты Ибн Сины – «Книгу спасения» и «Книгу знания».

Средневековые источники обычно именуют Хайяма «имамом» – духовным вождем, «ходжой» – учителем и «Доказательством истины». По свидетельству современника, он имел превосходную память: однажды в Исфахане внимательно прочитал одну книгу семь раз подряд, а затем, возвратившись в Нишапур, продиктовал ее, и между оригиналом и новым текстом не нашли существенных разночтений.

О молодых годах жизни Омара Хайяма и о последних – сведений ничтожно мало. Он родился в семье состоятельного ремесленника, возможно, старейшины цеха ткачей, изготовлявших полотно для шатров и палаток (хайма) – отсюда и имя «Хайям», буквально – «палаточный мастер», от слова «хайма» происходит и старорусское «хамовник», т. е. «текстильщик». После учебы в Нишапуре Омар продолжил занятия в Балхе и Самарканде. Он изучал как точные, так и гуманитарные науки, медицину, теорию музыки, был хорошо знаком с родной таджикско-персидской поэзией. Но главным направлением его научных занятий становится математика: первая самостоятельная работа Хайяма, возможно, посвящена извлечению корня любой целой положительной степени п из целого положительного числа N. А «Трактат о доказательствах задач алгебры и алмукабалы», написанный в Самарканде в 60-е годы XI столетия, принес Хайяму славу выдающегося ученого. Он содержал почти всю совокупность алгебраических познаний того времени. К сожалению, открытия Хайяма не стали своевременно известны в Европе, европейские ученые заново открывали уже открывшееся Хайяму, это можно сказать, в частности, о «биноме Ньютона». В Самарканде Хайям находился с 1066 по 1070 год, а затем четыре года провел в Бухаре. В 1066—1074 годах Хайям работает над математическими трактатами, в их числе «Трудности арифметики», «Трактат о доказательствах задач алгебры и алмука-балы» и «Весы мудрости».

После учебы Хайям путешествовал и преподавал. Ему начали покровительствовать правители. Сперва бухарский, а затем, в связи с укреплением империи Великих сельджуков – сельджукские властители Ирана Альп Арслан и его сын Мелик-шах, а также их знаменитый визирь, ценитель наук и искусств Низам аль-Мульк (1017—1092). По приглашению последнего Хайям в 1074 году переселяется в столицу нового государства Исфахан, где становится придворным ученым. Красивая легенда повествует: учась в хорасанском медресе, Омар и еще два мальчика, выпив крови друг друга, дали взаимное обещание, что тот, чья жизнь сложится успешно, не оставит без помощи двух других. Таким образом, у друга, ставшего визирем, Хайям попросил не власти, а денежной помощи (по некоторым источникам – налог со своей родной деревни), дабы беспрепятственно предаваться поэзии и созерцанию Творца. Ведь в те времена ученый, не будучи человеком состоятельным, мог регулярно заниматься своим предметом, лишь состоя при дворе правителя – на должности секретаря, астролога, врача или поэта. Хайям не сделался придворным поэтом, но 18 лет в Исфагане (до 1092 года), где он руководил обсерваторией, были самыми плодотворными в его жизни.

Итак, собрав при дворе «лучших астрономов столетия» и выделив значительные средства на оборудование, султан поставил перед Хайямом задание – построить дворцовую обсерваторию и разработать новый календарь.

И за пять лет Хайям и его сотрудники действительно создали новый календарь, гораздо более точный, нежели применявшийся до того. В Иране и Средней Азии в то время существовали две календарные системы: солнечный домусульманский зороастрийский календарь и лунный, пришедший вместе с арабами и закрепившийся в процессе исламизации населения. Хайямовский же календарь, получивший название «Маликшахово летоисчисление», основывался на 33-летнем периоде, в котором восемь лет были високосными: каждый четвертый год для первых семи и последний – через пять лет. Этот календарь оказался на 7 секунд точнее нынешнего григорианского, чья годовая погрешность составляет 26 секунд. Кроме того, на основе наблюдений за небесными телами под руководством Хайяма были составлены «Астрономические таблицы Малик-шаха», которые стали широко известны на средневековом Востоке. Сохранились только таблицы неподвижных звезд, 100 наиболее ярких. Интересно, что некоторые наши названия звезд – искажения арабских слов. Так, Фомальгаут – фум ал-хут (рот рыбы), Ахернар – ахир ан-нахр (конец реки). В Исфахане Хайям продолжал и занятия математикой: в 1077 году завершил работу по геометрии – «Комментарии к трудностям во введении книги Евклида». А также написал «Трактат о бытии и долженствовании» (1080), а в 1080– 1091 годах – «Ответ на три вопроса», «Свет разума о предмете всеобщей науки» и «Трактат о существовании».

myrubai.ru