Текст книги "Хемлок Гроув (ЛП)". Книга хемлок гроув


Книга "Хемлок Гроув [любительский перевод]" из жанра Фантастика

 
 

Хемлок Гроув [любительский перевод]

Автор: МакГриви Брайан Жанр: Ужасы Серия: Хемлок Гроув #1 Язык: русский Год: 2012 Добавил: Admin 6 Окт 15 Проверил: Admin 6 Окт 15 Формат:  FB2 (270 Kb)  RTF (227 Kb)  TXT (218 Kb)  HTML (271 Kb)  EPUB (431 Kb)  MOBI (1593 Kb)  

Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

Аннотация

В Хемлок Гроув семейство Годфри является почти градообразующим, молодой его представитель – Роман – избалованный и привлекательный молодой человек со странными и порой пугающими наклонностями. Питер Руманчек – молодой цыган, недавно приехавший в этот городок и сразу ставший объектом слухов. Внезапно город сотрясает трагедия – найден труп, точнее его часть, молодой девушки, изодранной неизвестным зверем. И Питер, и Роман жаждут найти убийцу и объединяются для расследования. Вскоре этот союз перерастает в странную дружбу, и молодые люди узнают, что город, в котором они живут, не так прост, как кажется.В 2012 году по книге был снят одноименный сериал.

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора МакГриви Брайан

Другие книги серии "Хемлок Гроув"

Похожие книги

Комментарии к книге "Хемлок Гроув [любительский перевод]"

Комментарий не найдено
Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

www.rulit.me

Читать онлайн книгу Хемлок Гроув (ЛП)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Назад к карточке книги

Хемлоук Гроув

или, Мудрый Волк

Брайан МакГриви

Слишком много животного деформирует цивилизованного человека, слишком много цивилизации делает больными животных.

– Карл Юнг

Рост болиголова часто сопровождается «черным потоком». Этот необычайно темный по цвету поток, является результатом медленного распада игл и другого растительного материала болиголова. Периодически высокая вода их смывает, и процесс потемнения начинается заново.

– Департамент Охраны Природы Пенсильвании

ЧАСТЬ I

НАБРОСОК

Что-то Произошло

Одинокий волк воет, чтобы воссоединиться со стаей, от которой был отделен. Но зачем воет стая, когда ни один из ее волков не потерян?

Разве это не очевидно?

Потому что нет других способов сказать об этом.

***

В ночь, после Осенней Луны, было обнаружено тело. Приближался Октябрь, и солнце было все еще теплым, но листья теперь падали более интенсивно, а ночи стано– вились холоднее. Питер шел домой с автобусной остановки, когда увидел мерцающие огни пожарной машины впереди в Килдерри Парке. Он подумал, не произошел ли там несчастный случай. Питер, которому было семнадцать на момент, когда я писал это, любил несчастные случаи: современные времена чертовски структурированы. В до– бавок к огням пожарной машины, он увидел несколько полицейских машин и скорую, но никаких признаков аварии. Проходя мимо, он повернул голову в их сторону, но там не было ничего выходящего за норму, на что можно было бы посмотреть. Двое копов прочесывали местность в знакомой ему манере; они останавливали его пару раз в обя– зательном для копов порядке так что, по опыту Питера, любая униформа была уни– формой СС. Скорее всего у какого-то наркомана случился передоз или что-то похожее.

Был тут один лентяй, болтавшийся в округе – старый чернокожий парень с желтыми и черными зубами и одним омертвевшим глазом, похожим на грязный мрамор, кото-

рый мог быть не таким уж старым на самом деле. Однажды Питер дал ему прикурить, но никаких денег. Лучше он расплатится ими за собственные наркотики. Его интерес упал. Проблемы старого черного наркомана новость не интереснее, чем вероятность завтрашнего дождя. Затем, он услышал это – одно предложение: «Никаких следов ору– жия, Шериф». Питер взглянул снова, но не заметил ничего, кроме разрозненной груп– пы униформ возле линии деревьев и, засунув руки в карманы, пошел дальше.

У него было плохое предчувствие.

Николай всегда говорил ему: он родился с необычайно восприимчивой Свад– хистана чакрой и, что под поверхностью материи, иллюзией иллюзии, лежит секрет, священные частоты вселенной и, что Свадхистана – канал, через который она будет тебе петь. И Свадхистана располагается прямо за яйцами, потому он всегда-всегда должен верить своим яйцам. Питер не знал, что это было, но что-то в сцене в Килдерри парке привело его яйца в состояние возбуждения.

Придя домой, он сказал своей матери:

–Что-то произошло.

–Хмм? – ответила она. Она курила и одновременно смотрела викторину. Трейлер был теплым и пах сладостями, горошком и печеными яблоками.

Колибри! – крикнула она вдруг, в ответ на вопрос: «Как зовут единственную птицу, способную лететь назад?».

Он рассказал ей, что видел. Поведал о плохом предчувствии.

Из-за чего? – спросила она.

Не знаю, оно просто есть, – ответил он.

Она задумалась.

Чтож, это все чушь, – произнесла она.

Он отправился на кухню. Она спросила, был ли он в городе.

Да, – ответил он.

Пока она опустошала его рюкзак от вещей настолько маленьких и скромных на вид, что это вряд ли можно считать за кражу, Питер выскребал ложкой остатки сахара и старался подавить свое предчувствие. Предчувствие, что чтобы ни произошло в Кил– дерри парке, это было не хорошо. И не в каком-то великом экзистенциальном смысле, но «не хорошо» с его именем на нем. На полке стояла кофейная банка с персонажем комиксных стрипов Кэти на ней и маленький зажим, в виде акульего зуба, который держал теряющуюся мелочь. Он опустил свою руку в банку и, вернувшись к двери, разбросал горсть монет на каменной плите снаружи трейлера.

Зачем ты это сделал? – спросила Линда.

Питер пожал плечами. Он сделал это потому, что хотел услышать нечто диссони– рующее и красивое.

Ты довольно странный, знаешь об этом? – произнесла Линда.

–Ага, – ответил ей Питер.

В Этом Нет Ничего Странного

И помни: Плоть настолько же священна, насколько нечестива. Я забыл это.

Упс.

***

Зеленоглазый парень сидел в одиночестве во дворике ресторана, трогая пальца– ми иглу в своем кармане. Шприц был пустой и не использованный, он не пользовался шприцами. Он пользовался иглами. Зеленоглазый парень – его звали Роман, но пер– вое, что вы замечали, так это его глаза – одетый в эксклюзивную миланскую спортив– ную куртку, с одной рукой в кармане, и голубых джинсах. Он был бледен, худ и очень красив, и в его вопиющем стиле и снобизме чувствовался безнадежный контраст с ресторанным двориком пригородного торгового центра, в котором он сидел и рассея– но смотрел перед собой, возясь с иглой в своем кармане. А затем он увидел девушку. Блондинку в мини-юбке, наклонившуюся в ней так, словно она не смела поступить иначе, или будто дразня некими мистическими откровениями своей недоступности.

Так же, как он заметил, в одиночестве.

Роман встал, застегнул верхнюю пуговицу на своей куртке и ждал, пока она закончит заказывать свое клубничное мороженое, и, когда она справилась, он после– довал за ней. Сохраняя безопасную дистанцию, он прошел за ней через главный зал и остановился у магазина женской одежды, куда она вошла, наблюдая через витрину, как она выбирает белье и наконец-то заканчивает с рожком мороженого. Она оглянулась

по сторонам и, засунув в сумку белье, вышла из магазина. Ее язык выглянул наружу, чтобы собрать оставшиеся крошки с ее губ. Он продолжал следовать за ней до парков– ки. Она вошла в лифт, и, не увидев в нем других пассажиров, он крикнул «Подождите, пожалуйста», и забежал внутрь. Она спросила его, какой ему нужен этаж, и он отве– тил, что самый последний, ей должно быть туда же, поскольку это была единственная кнопка, которую она нажала. Они ехали вверх, и стоя позади и вдыхая аромат ее пар– фюма и думая о кружевном белье в ее сумочке, он бесшумно протолкнул иглу через ткань куртки.

– Ты когда-нибудь закрывала глаза и старалась обмануть свой мозг, что на самом деле едешь вниз? – сказал Роман.

Девушка не ответила, и, когда дверь открылась, тут же вышла наружу, словно он был какой-то маньяк, хотя он просто попытался завести дружелюбную беседу. Но она всегда так. Игра, вечно в движении.

Он достал шприц и зажал его в ладони, когда выходил из лифта, и, опережая цо– канье ее каблучков, сократил между ними дистанцию. Сейчас она была уже убеждена в своих сомнениях о преследовании им, хотя не оглянулась и даже не предприняла по– пыток побежать, когда он подошел к ней вплотную и ткнул иглой, через ее юбку, тру– сики прямо в плоть ее ягодицы, и так же быстро, как она вскрикнула, пробежал мимо

нее прямо к своей машине.

Положив шприц в другой карман, он сел на переднее сиденье, все равно тут же вернув его на место. Он расстегнул свои джинсы, высвобождая эрекцию, и сцепил руки в замок за головой. Он ждал. Через пару мгновений открылась пассажирская дверь, девушка забралась на сиденье, а он закрыл глаза, в то время как ее голова опу– стилась к его коленям.

Несколькими минутами позже она открыла дверь, наклонилась к земле и сплюнула. Пальцы Романа расцепились и его руки опустились вниз и так же есте– ственно, как они легли на нижнюю часть е спины, так же естественно и погладили ее. В этом нет ничего странного, равно как и в мыслях об этом, ты гладишь спину девуш– ки, потому что она тут. Но от ощущения его прикосновений она резко выпрямилась и отшатнулась. Роман смутился.

Тебе это не нравится? – спросил он.

О, нет, милый, – ответила она. – Это очень приятно.

Но она лгала, и лгала, заметил он, с самого начала, и об игле и сосании его чле– на, и о том, о чем он спросил ее в лифте, и, о ее ненависти к человеческим прикоснове– ниям в конце. Внезапно его захватила депрессия и подавленность от незащищенности жизни перед этой лживой шлюхой, он хотел, чтобы сейчас она ушла, чтобы наконец-то покинуть этот ебаный торговый центр.

Мне понадобится насос, чтобы выкачать этот пролетарский запах из моих ноздрей, – произнес он.

Бедный малыш, – сказала она, даже не зная и не стараясь понять, что он имел в

виду.

Он залез рукой в куртку и, достав пачку наличных, протянул ей. Пачка выглядела

неправильной, и она пересчитала купюры. В ней было на 500 долларов больше огово– ренной суммы. Она взглянула на него.

–Знаешь мое имя? – спросил он.

– Да – ответила она. Было бессмысленно говорить иначе, все знали его имя. Он посмотрел на нее:

–Нет, не знаешь.

Болезненное любопытство

Подробности появились на следующий день. Покойной оказалась Брук Блюбелл, девушка из Пенроуз, соседнего городка. То есть, найденная ее часть. Подкожные раны и укусы соответствовали следам от нападений диких животных, но судмедэксперт не мог определить каких именно – койотов, медведей, горных львов. Убийство не рассма– тривалось, но слухи не были столь однозначными. Изнасилование, сатанинский обряд, и ряд других, таких же безумных… Во время урока физкультуры, Алекс Финстер, зная, что Питер в радиусе слышимости, сказал, что слышал, якобы это были цыгане, ебаные цыганские каннибалы, для которых она была как курица по вкусу.

–Вообще-то, человеческое мясо больше похоже на бекон, – сказал Питер.

Эшли Валентайн посмотрела на него с отвращением.

–То есть, так говорят, – добавил Питер.

В главном корпусе Питер столкнулся с проректором Спирсом, выходящим из уборной факультета. Проректору Спирсу никогда не было что сказать Питеру. Он был счастлив претворяться, что Питера и вовсе не существует, пока Питер не давал ему ни– каких оснований для обратного. Ни один из них не был против этого соглашения. Но этим утром, он многозначительно посмотрел на Питера и сказал:

Это просто ужасно, не так ли? Питер кивнул:

Просто ужасно.

В такой день и в таком возрасте. Питер покачал головой:

Такой день. Такой возраст.

–Подобные вещи заставляют задуматься, – сказал проректор Спирс.

Скорее всего, это был медведь, – ответил Питер. – Бьюсь об заклад, это мед-

ведь.

Идя дальше по коридору, Питер чувствовал глаза мужчины меж своих лопаток,

словно это были уколы булавкой.

Он подошел к своему шкафчику. На другой стороне секций было некое подобие разговора. Он остановился, словно не мог сопротивляться, быть вовлеченным не в свое дело, и прислушался.

Ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их, и водить их на живые источники вод… –

Он продолжил свой путь, пройдя мимо двух девушек и миссис МакКоллум, сто– явших со склоненными головами. Глаза миссис МакКоллум были открыты, готовые к преследованию за это смешение церкви и государства, и направлены на Питера, полы– хая возмущением. Смутившись, Питер поднял большой палец вверх. Миссис МакКол– лум закрыла свои глаза, раздраженная предполагаемым Сатанинским благословением подростка.

… и отрет Бог всякую слезу с очей их.

За три недели, предшествовавшие обнаружению останков Брук Блюбелл из Пен– роуз, Питер так и не завел друзей, умудрившись потерять одного.

Питер и Линда Руманчек переехали в Хемлок Гроув в середине лета. Двоюрод– ный брат Линды, Винс, погиб от алкогольного отравления и оставил свой трейлер на отшибе города другой двоюродной сестре, Руби. Но, Руби только вышла замуж за вла– дельца ломбарда, который посещала, и не нуждалась в использовании настолько пле– бейского жилья. Итак, она передала его Линде в обмен ан пол пачки сигарет и массаж. Руманчеки предпочитают благотворительность торговле, к тому же Линда мастерски делает массаж. Время было достаточно благоприятным. Линда и Питер жили в малю– сенькой квартирке в городе около двух лет и уже устали от этого. Два года, неестест– венно долгий срок – находиться на одном месте – для Руманчеков; это дает косность мышления.

Хемлок Гроув, на момент написания этого, был меняющимся городом. Его про– шлое: Замок Годфри, долгое время это было разговорным названием среди металлур– гов, для располагающегося на берегу реки, забитого ставнями и полуразрушенного завода в поле, испещренном золотыми и белыми Анютиными глазками. Сталелитейная Компания Годфри, основанная в 1873 году Джейкобом Годфри, в свой расцвет рас– полагала нарядами на сталь, охватывающими 640 акров и требующими найма 10,000 рабочих для усилий по постройке страны в двух осях – вертикальной, в Манхэттане

и Чикаго, с высококачественной сталью из мартеновских печей, и горизонтальной, на западе с его железной дорогой из Бессемерских преобразователей: мембраной, об– разовавшейся между небом и землей, окутавшей солнце в облака черной пыли, что заставляла жен сталеваров развешивать белое белье внутри дома и покрывала зубы скота стальными опилками на многие мили вперед. Но теперь это старое, мертвое здание, мешающее расти цветам. Его будущее: здравоохранение и биотехнологии, два крупнейших работодателя в Долине Пасхи теперь – Больница Хемлок, ведущее пси– хиатрическое учреждение региональной системы университетов, и следующее – част– ный Институт Медико-биологических Технологий, управляемый Годфри. Последнее

– ублюдок сталелитейного искусства, 480 футов несоответствия из стали и стекла, чей пик, самая высокая точка в округе. В разговорах его зовут Белой Башней, поскольку за двадцать лет своей работы он ни разу не потемнел. Итак, спустя столетнее наследие промышленного города, большинство в Хэмлок Гроув превратились в безупречных представителей среднего класса. Но, в то время как кровь индустрии могла высохнуть, шелуха, как Замок Годфри, стояла по-прежнему. Сортировочные станции, шахты и выброшенные на берег угольные баржи: все демонстрировали степень заброшенности и распада, с прожилками слез ржавчины, они контрастировали с лесопосадками, де– ревьями и реками и холмами, день ото дня выделяясь на фоне гниющего экзоскелета империи Годфри, трухлявых церквей, ушедших тем же путем, что и сгинувший рабо– чий класс.

Так почему бы и нет? Смена обстановки. Трейлер Винса Руманчека располагал– ся в лесистом тупике в конце Киммел Лэйн, вниз по холму от Килдерри парка и прямо за дорогой – традиционным разделителем между служащими и управляющими, по сей день говорящим о социально-экономическом статусе. Но, тем не менее, все же лучше выбраться из города и дать своим мыслям некий простор. Ближайшими соседями была пожилая пала, Вендаллы, живущие полумилей выше в доме над прудом, в котором Пи– тер иногда плавал голым поздно ночью. Вендаллы были довольно любезными. Прино-

сили приветственные бисквиты и осыпали Винса эвфемистической похвалой – чуть ли не присвистывая – и скрывали свой дискомфорт от татуировок Руманчеков. По край– ней мере, тех, что они видели. Они оставались спокойны даже к толерантности Линды, касательно семантических диспутов ее сына с определением Содружества здравоох– ранения Пенсильвании о «незначительном» количестве алкоголя – он выражался в количестве Будвайзеров, приконченных им за время их короткого визита – и к тому, как мало провокационной лености Питера, было достаточно ей, чтобы начать осыпать его проклятиями на старинном языке, или к удушающе близким объятиям, которыми она наградила каждого из них перед их отъездом. (Впервые, когда я ощутил на себе объя– тия Линды, мне на ум пришло чувство, словно она пытается выдавить остатки зубной пасты через колпачок моей головы.)

Несколькими днями позже их навестила внучка Вендаллов, Кристина. Кристине было тринадцать, но она выглядела младше своего возраста. Девочка с облезлым лаком на ногтях и худыми коленками и черными, как гнездо ворона волосами, обрамляю– щими ее лицо, словно бледное яйцо. Кристина была одновременно молода и взросла для своих годов; она никогда не проявляла, перехватывающего дыхания, любопытства ребенка, свойственного всем, кто познает вселенную – Что это? Откуда это взялось?

Почему это похоже на то и ни на что другое и как это работает с другими вещами? Почему? Почему? Почему? – и единственная личность ее собственного возраста, кото– рая знала, что хочет быть никем другим, кроме как Русским романистом. Естественно, она считала необходимым испытать эти непостижимости из первых рук, и не разоча– ровалась. Какие странные и захватывающие, эти Руманчеки! Ее собственные родители были аналитиками службы поддержки в городской фирме, и что этот образ жизни сво– боды и пантеистической непочтительности существовал и был, в какой-то мере, допу– стим, сбивал ее с ног. Особенно она удивлялась Питеру, настоящему цыгану примерно ее возраста.

Полукровка, – поправил он ее. Николай, его дед, был чистокровным румын– ским Калдерашем с Карпатских гор, но после эмиграции женился на женщине гаджо.

Что все это значит? – спросила Кристина.

Значит, что нашему роду вечно суждено скакать по земле на двух лошадях с одной задницей, – ответил Питер.

Это задало тон их отношений: ее конфуз от того, о чем он говорит и нескрыва– емое удовольствие, что он от этого получал. Половину времени она не понимала, о чем он говорит, а другая половина, просто сбивала ее с толку. Например, связка сухого

чертополоха и золототысячника, висевшая над дверью, как он сказал ей, служила сред– ством от Злого Глаза. «Но – чьего?»

Это как пристегиваться ремнем безопасности, – объяснил он. – Никогда не зна– ешь, когда пригодится.

Или его заявление, что ее прибытие к их дверям было предвещено сажей на фи– тиле свечи, или сложная пентаграмма, которую Питер вырезал на стволе дерева. (– Не потому что Сатанисты, – сказал он ей, – но поскольку каждая сторона означает элемент и часть души, и потому что это выглядит охуенно круто.)

Хватит! Она потребовала от Питера признаться, сколько из сказанного им было правдой.

Он пожал плечами:

Это должно быть довольно чистоплотно.

Чтож, это, скорее всего, лучшая в мире вещь, к твоему сведению, – сказал он. – Так и тут.

–Правда? – спросила она.

Очевидно.

Она затихла, но ее разум все еще крутился. И мысли, как яблоки, падали с ветвей ее мозга! Но из тысячи и одного актуального вопроса, который она могла задать, ее рот выпалил этот:

А я могу стать оборотнем?

Теоретически, – уклончиво ответил Питер.

Он встряхнул руку, несколько раз щелкнул пальцами, и Фетчит вернулся и обли– зал обратную сторону его ладони.

Мелкая колючка, – сказал Питер.

Ты укусишь меня? – спросила Кристина.

Не будь дурой, – ответил Питер.

Да ладно. – Она подняла ногу так, что внутренняя часть ее бедра стала на од– ном уровне с ним. – Смотри какая юная и чувствительная.

Убери эту тощую, жалкую палку от моего лица, – сказал Питер. – Из этого все равно не выйдет ничего хорошего. У тебя больше шансов получить столбняк и уме– реть, чем обратиться.

Ага, точно. Я думаю, ты просто эгоист. Он задумался.

Чтож… может быть и другой способ. Ей не терпелось:

Какой?

Дать мне пива и перестать меня изводить.

После начала учебного года, Кристина прекратила проводить дни на лужайке их дома и Питер видел ее только в коридорах школы, но это было показателем их отноше– ний, как в первый день, она подошла к нему, чтобы обняться на виду у своих друзей, идентичных близняшек Алексы и Алисы Сворн, таких же красивых и коварных, как тигры альбиносы, которые были так потрясены, словно она не могла иметь ничего общего с этой ходящей фабрикой по производству герпеса, к которому нельзя прикос– нуться, не использовав после чистящих средств. Хотя Питер не принял ее последую– щую отстраненность на свой счет, ведь это не праздник быть девушкой ее возраста.

Но днем позже, когда большая часть девушки из Пенроуза была найдена в Кил– дерри парке, Питер и впрямь пожалел, что сказал Кристине, будто он оборотень.

***

Питер заставлял людей нервничать, а они даже не знали, что раз в месяц он сбра– сывает свое человеческое одеяние и блуждает в компетенции тайных и непокорных богов, чтобы чувствовать это: он не один из них. Питер не возражал. У него была своя семья и внутренний путь, и он не мечтал ни о чем больше, и если это было его платой за сохранение этого, чтож. Было столь многое чему поучиться у каждого места. Или,

по меньшей мере, нечто, на что стоит посмотреть. Кто был влюблен в парня своей лучшей подруги или девушку друга, кто резал себя, кто голодал, кто запирался в туале-

те, чтобы подрочить или поплакать, кто был зависимым, а кто был кем-то изнасилован

– это было повсюду, удивительный мир тьмы и желания прямо под ревущими трибу– нами, если у ваши глаза на месте. Но в коридорах Старшей Школы Хемлок Гроув, на сегодняшний день, величайшая концентрация любопытства и интриги принадлежала двум студентам, брату и систре: Роману и Шелли Годфри.

Роман также был старшим, что включало в себя больше привилегий и популяр– ности. Имя Годфри было настолько же суверенным, как Дюпон или Рамзес, и он не предпринимал никаких попыток скрыть это, начиная с его волос, он, не задумываясь проводил половину учебного дня в городе, чтобы уложить и обесцветить их (цвет его кожи подразумевал естественную темноту, не говоря уже об общем недомогании, что– бы играть на улице), или маленьких, но впечатляющих медикаментов, что он держал

в коробочке от мятных леденцов. И самое очевидное – машина. Желание быть обре– мененным имуществом, было одним из тех, от которых в первую очередь скрывался Питер, но как подросток с кровью путешественника, он не имел ничего против двига– теля внутреннего сгорания и факта того, что автомобиль был полностью из железа. Но Роман, с другой стороны имел мало общего с другими богатыми детьми, экспонируя практически абсолютное отсутствие уважения к социальным ожиданиям. Его поведе– ние, не слишком бунтарское, чтобы выражаться в немотивированном протесте против каждого несоответствия момента с его переменчивым настроением, а чувство права такое же фенотипическое, как и его зеленые глаза. Эта характеристика его династии берет свое начало от первого предка, его трижды пра-прадеда, легендарного стального барона, Джейкоба Годфри. (Зеленый, само собой, это цвет денег.) Они отображали его хватку.

Но ни что из этого не было тем, что Питер нашел столь притягательным в Рома– не Годфри.

В моей школе учится упырь, – сказал Линде Питер в первую неделю своей уче– бы. Его Свадхистана делала его чувствительным к подобным вещам.

Святой Боже, – отреагировала она, спросив, – И какой он?

Не знаю. Выглядит нормально.

Но Питер не старался завести с Романом любого рода знакомство. Упыри были странной породой. Николай рассказывал ему истории, по большому счету неправдопо– добные даже для старых цыган и доверчивых детей, о невидимых тенях, проходящих сквозь туман, но Питер прежде встречался с ними лично лишь однажды, когда они с Линдой жили на севере штата. Он бродил по берегу озера, на собственности находив– шейся глубоко в лесу Озера Эйри, той Снежной Луной. Снег был плотным, и стволы деревьев выглядели как черные нити, натянутые под белоснежным бельем, и там были трое из них, один мужчина и две женщины. Они пили вино в патио и говорили на французском, обнаженные, кроме одной женщины, статной мулатки, на которой был колпак Санты. Питер тут же понял, что-то странное было в этих людях. Помимо оче– видного.

Оборотень, – воскликнула мулатка, увидев выходящего из деревьев Питера, и они начали звать его к себе с большим воодушевлением. Он поднялся по ступенькам, и они с восторгом начали подлизываться к нему, похлопывая и поглаживая, водрузили колпак ему на голову. Сделали его душой вечеринки, и он был рад, найдя таких счаст– ливых друзей. Но затем, прямо за патио, в темноте, раздался странный, низкий хныка– ющий звук, и белая девушка, издав симпатичное «о-оу», словно услышала голодного

младенца, взяла кусок сыра с подноса на столе и протянула его фигуре, свисавшей с ветви дерева, что вплотную приближалось к дому. Питер пододвинулся ближе, чтобы лучше рассмотреть. Его живот сжался в комок. Фигура оказалась лисой, с задней ла– пой, попавшей в петлю. Лапа была сломана, и по ее жалкому истощенному виду было ясно, что она висит тут уже какое-то время. Женщина почесала лису за ухом и поднес– ла сыр на дюйм или около того ниже досягаемости животного. Морда лисы тщетно пыталась его достать, и тогда она подняла руку позволив зверю достать до куска толь– ко вытянутым языком, затем, с нарочито неуклюжим видом она бросила сыр на землю. Мужчина улыбнулся Питеру – разве не веселая игра? – и протянул ему кусок сыра. Пи– тер был парализован. Множество раз после, он проигрывал этот сценарий, где обладал силой духа и мужеством, чтобы облегчить участь лисы, сломав ей шею, но в жизненно важный момент, он не обладал ни единым качеством. Это было живым существом с сиянием, застывшим в его глазах и он дал бы что угодно, за смелость лишить их этого блеска. Трясущимися руками он аккуратно вернул сыр на поднос, и спустившись по ступеням, вернулся назад к полосе леса, не встречаясь с ними взглядом. «Как вульгар– но!», услышал он голос белой женщины позади себя и почувствовал легкий удар на своей спине. Питер обернулся, убедиться, что не находится в опасности от каких-ни– будь их снарядов, но это был просто кусок сыра, который она бросила в него. Муж– чина выкрикивал оскорбления и, размахивая своей задницей, решительно хлопал ее ладонью, на что мулатка смотрела с прохладной отрадой. Питер быстро кинулся в лес, колпак мягко упал в снег позади него.

Несколько дней он никак не мог прекратить плакать, но после того, как Линда наконец-то заставила его поведать об инциденте, она просто покачала головой и выпа– лила:

Французы.

Питер не мог сказать, насколько похожим на тех личностей, был его однокласс– ник; тем не менее, проявлять осторожность рядом с Романом Годфри, не казалось ему такой уж плохой идеей.

Но эта политика не оградила Питера от проявления особого внимания к состоя– нию упыря в день, когда появились новости о девушке из Пенроуз.

Между вторым и третьим уроком Роман купил амбициозно большое количество кокаина у местного дилера, с которым длительное время вел решительный спор, кто победит в схватке между Бэтменом и Росомахой, а затем прогулял четвертый урок, дремля в своем автомобиле, Ягуаре 1971 года выпуска, с багажником, похожим на телегу, крепящуюся позади машины. Во время ланча он бросил печеный картофель прямо между грудей Эшли Валентайн, и остаток перерыва провел сидя на столике для пикника, общаясь с Летой Годфри, старшей и первой кузиной Романа, не разделяв– шей большинство его выделяющихся качеств, кроме, что было очевидно, зеленых глаз Годфри. На уроке Английского, миссис Писарро, которая относила особое поведение Романа к проявлению схоластике, вызвала его прочесть отрывок из поэмы «Базар Гоб– линов»:

Кивнула им, дрожа. И – распустила косы.

Приметив взмах ножа, Едва сдержала слёзы.

К удивлению Писарро, как и для большинства в классе, его чтение было спокойным и почтительным, а слова мертвого языка, как и все остальное, наполнены достоинства.

По-детски торопясь, Припала к кружке с соком.

Напиться не могла Им, купленным за локон, –

Прозрачным, как вода, Хмельней вина любого.

В тот миг была отдать И голову готова!

В классе царила тишина. Эшли Валентайн закрыла свои глаза. Писарро была взволно– вана. Хотя, технически он делал то, зачем она его вызвала, за всем этим чувствовалась какая-то дьявольская подоплека.

Сок лился, как река,

И всё не шёл на убыль… Она пила, пока

Не заломило зубы…

Бедная девочка, – сказал Алекс Финстер.

Дункан Фритц тут же заявил, что прочел бы и лучше. Роман устало обвел их взглядом:

Гордитесь собой, ебаные филистеры?

–Мистер Годфри!

Простите, миссис П., – произнес он искренне. – Мне кажется, мы все немного испу– ганы происшествием в Килдерри парк.

Уши Питера оживились.

А после школы Роман подвез свою сестру домой.

Если Роман Годфри был загадочным, Шелли являлась эпическим прелюбодеянием тай– ны и загадки – на протяжении всех своих разнообразных путешествий, Питер не встре– чал такой вид. Шелли не была упырем, и Питер откровенно был в замешательстве,

кем во имя всех святых, ее вообще можно назвать; она была белым пятном для Свад– хистаны. Хоть она и училась в первом классе Старшей Школы и анатомически была девушкой, рост Шелли достигал семи с половиной футов, голова и плечи, огромные и сгорбленные, а кожа так же сера, как небо в конце Ноября. Паралич уже и без того деформированной половины ее лица не позволял произносить хоть какие-то связные слоги. Но второй, странной в ней вещью, были ее «ботинки», за неимением лучшего

определения. Она носила на своих ногах два герметично спаянных пластиковых куба, напоминавших размером ящики из-под молока.

Самым необычным было свечение.

Шелли забралась в машину, брат сел за руль и они поехали, Роман повернул свою голову и посмотрел прямо на Питера, встретившись с ним взглядом. Лицо маль– чика откровенное и бесстрастное, не оставляло никаких сомнений – он знает, что за ним следят. Роман постучал пальцем по носу: «Держи его чистым». Автомобиль раз-

вернулся, и Шелли помахала ему своей огромной ладонью. Питер ответил тем же. Он создал прецедент доброжелательности к этому существу, проходя мимо, подмигивал или коротко кивал, один раз остановил его и своей ногой избавил от клока туалетной бумаги, прилипшего к подошве одного из ее кубов. Годфри скрылись из виду.

Питер повернул голову к своему автобусу и обнаружил, что не единственный играет в Сегодня я шпион: из-за флагштока за ним наблюдала Кристина; обнаруженная она встрепенулась и скрылась в потоке учеников. Питер залез в автобус и сел, вытянул руку перед собой, изучая симметричные указательный и средний пальцы вместе, он сделал вид, словно проверяет маникюр. Его яйца были возбуждены.

***

Этой ночью Питер отправился в парк. Не было никаких следов девушки, кро– ме предупреждения от полиции, заявлявшей, что любой пойманный за вторжение на территорию в нерабочее время окажется под замком. Он вошел, перебирая кончиками пальцев решетки на заборе, и принюхался, пока не обнаружил это. Слова, что тут не осталось никаких следов – преувеличение, земля всегда хранит память подобных ве– щей. Это было за кустом, возможно в десяти шагах от периметра леса. Меньше, вы бежали. Место. Он лег там, где Брук Блюбелл была убита и, сцепив руки за головой, смотрел вверх на звезды и деревья на холме и несколькими милями далее на верхушку Белой Башни. Свет в ней никогда не гас.

Ее образы возникали в его голове. Не то чтобы он чувствовал любое родство с нею, кроме болезненного любопытства, но видел то, чем овладели все информацион– ные агентства, коллективно пожелали, ее Фото. Знаете, одними из тех, где она в форме болельщицы и улыбается кому-то мимо камеры, возможно, своей сестре или лучшему другу, или парню, или любому другому из бесчисленного количества людей, привлек– ших ее внимание, когда ее снимали. Фото, порнография вкупе с трагедией.

Назад к карточке книги "Хемлок Гроув (ЛП)"

itexts.net

Читать онлайн книгу Хемлок Гроув (ЛП)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Назад к карточке книги

Ну! – сказала Лета, на другом конце провода.

Прости, я кормлю кота, – ответил Питер.

Приятно слышать, что у тебя есть более важные дела.

Дети должны рождаться, а коты должны кормиться – справедливо отметил Питер.

Теперь тишина была на другом конце линии, предполагающая, что, возможно, он захочет переосмыслить свой ответ.

Милая, – начал Питер, – в моем сердце просто нет слов. Твоя улыбка заставляет расти цветы, а твои груди способны вырубить носорога. Я люблю твой зад и все, что из него выползет тоже. Это лучшая новость, за весь сегодняшний день.

Ох, уже подали мою колесницу. Встретимся на другой стороне.

Она повесила трубку. У них было соглашение, что он не будет присутствовать при родах в палате: она чувствовала важным справиться самой. Питер не протестовал

он как-то видел видео деторождения на уроке биологии и его желудок оказался для этого слабоват.

Позже, в полдень, Питер и Роман встретились в Килдерри парке. Несколько студентов играли рядом во фрисби. Питер и Роман сели на скамейку для пикника возле павильона. Роман облаченный в винтажные итальянские солнцезащитные очки, став– шие его последней страстью, достал две сигары. Питер кивнул. Милая догадка.

Дядя Роман, – сказал Роман.

Слава святой Марии, источнику благодати, – произнес Питер.

Роман вручил Питеру сигару. Питер спросил, нет ли прогресса с Кошатницей, и он покачал головой.

После внезапного закрытия Проекта Уроборос в ноябре, Роман еще питал на– дежду найти какие-либо следы своей сестры, о которой не осталось никаких записей. Никаких следов. Последним шансом была медиум, к которой его направила Дестини, работавшая в заповеднике пум в Западной Вирджинии.

Роман поджал губы. Кошатница вошла в транс в попытке связаться с Шелли, но тут же свалилась на пол, словно ее кто-то толкнул, и бессвязно зашептала что-то о

линии судьбы, линии сердца, нечестивом общении и головных болях, и ее дом тут же окружило низкое шипение и рыки, когда ее волнение передалось ее питомцам. Роман вставил ручку ей между зубов и перевернул ее в безопасное положение, ожидая пока она, очнется и проводит его до машины, чтобы не быть выпотрошенным пумами. На прощание она извинилась, что не смогла быть полезной – хоть и не отказалась от своей платы – но в конце прошептала ему эти слова: «Сталь. Она пытается сказать «сталь»». Роман бы вычеркнул всю экспедицию, как глупую трату денег, если бы не ее бормо– тание о головных болях, которые становились у него вся интенсивнее. А повышенная светочувствительность обременяла его ношением солнцезащитных очков на протяже– нии всего дня, практически до наступления полных сумерек.

– Тупик, – сказал он.

Питер кивнул. Одновременно рационально и инстинктивно он верил в бесполез– ность поисков Романа. Шелли пропала. И куда бы она ни делась, искать ее не имело смысла. Но он никогда не выказывал свой пессимизм Роману, для этого не было причи– ны. Он сомневался, что Роман сам верит, что его поиски чем-то отличаются от донки– хотских, в итоге, для него самого же лучше быть хоть чем-то занятым.

Роман поднял взгляд на небо, копья солнечного света пронзали облака, он мол-

чал.

Иногда я ее вижу, – начал он. – Во снах.

Питер посмотрел на него. Зачем он обманывает?

Не во снах, – признался Роман. – Я пробовал… это на себе.

Питер сначала не понял, но быстро осознал. То, о чем они не разговаривали, по– тому что когда у одного друга есть такая сила, не говорить о ней куда проще, чем гово– рить. Сила, скрывающаяся за его глазами, и значение этой силы.

Я смотрел в зеркало, и сказал себе увидеть ее, – поделился Роман. – Я все время ее чувствовал, но я сказал себе увидеть ее. И все потемнело, я почувствовал себя на по– роге чего-то и не знал, что по другую сторону, там, где тени. Но внутри был свет. И я знал, это свет ангела, а ангел это она.

Это она, – повторил он, словно это оспаривалось. – Она там, и я хотел подобрать– ся ближе, но не мог. Я испугался того, что могло случиться, если бы я зашел дальше.

Затем она начала звать меня, но она так далеко, что я мог ее только слышать, не видеть. И она говорила: «Ты должен обратить свое сердце в сталь».

Он закончил и посмотрел на Питера. Питер ерзал, ему неудобно. Он мог чув– ствовать, когда Роман собирался поднять тему о той ночи в часовне, и хотя он не был против стать отличным слушателем, отнюдь не горел желанием добровольно просить об этом. По правде говоря, у него почти не осталось воспоминаний о случившемся, и, тем не менее, он не хотел их приобретать. Вся суть возвращения из мертвых в том, что твоя жизнь продолжается, и он не желал на этом зацикливаться. Предчувствие неопла– ченного долга, о котором он совсем не хотел вспоминать или думать.

Почему ты сделал то, что сделал? – спросил Роман. – Почему тебе не было страшно?

Это был не тот вопрос, которого ожидал Питер. Сначала он был ошеломлен, потом рассмеялся и покачал головой, словно усмехаясь над неправильным произноше– нием слов иностранца.

Роман был сбит с толку, как китайский турист.

Что? – спросил он.

Я никогда в жизни не был напуган сильнее. Я бы мог никогда на это не решиться, если бы не знал, что вы тоже там.

Они замолчали. Роман смотрел на вершину холма, с семью оттенками вечнозеле– ного цветения.

Ебаные ангелы, – произнес он.

***

Снаружи, луна белоснежная как бивень кабана, и совы глядели на нее своими глазами, размером с монеты, в то время как в спальне не было ничего, кроме звука работающего мотора проектора. На стене, в качестве экрана, висела белая простыня, и проигрывался фильм, принадлежащий еще к эре немого кино, черно-белый с оттен– ком зеленого, который по моде тех времен, добавляли для создания атмосферы тайны и загадочности. На экране звуковая сцена – звуконепроницаемый театральный пави– льон, которая на самом деле не была звуковой сценой, но экспрессионистской деко– рацией, более того, там, где тени отбрасывались дуговой лампой прожектора, даже

самые прямые линии, казались грубой, шипастой мазней кисти художника. Факсимиле павильона, построенное в самом павильоне, иллюзия, пропущенная по кругу в вашем мозгу. Или наоборот. И в звуковом павильоне единственный актер, женщина. На ее глазах чрезмерно густой макияж, что было просто модой тех лет и ничем более. И в этом соборе бесконечности и избирательности искусства она танцевала. Танцовщица переживала, грустила по покрытым туманом горам дома, от которого была так далеко, и запредельно дальше от возможности вернуться в него, и этот танец некрасиво снят

на скорости шестнадцати кадров в секунду из-за технических ограничений того време– ни, вызывал одновременное ощущение ускоренного и заторможенного движения. Но

ущербность съемки, только придавала поэтичности движениям. Существенные истины обреченные потеряться при переводе. Существенность красоты, а не идеальности, с обреченностью стремления к последнему.

Оливия лежала в постели и смотрела, смакуя, как вино, многовековую боль в собственных костях, одновременно с тем, как женщина на экране медленно танцевала о своем горе, медленное путешествие домой, а при повороте спиной к камере, можно заметить ее собственные дефекты. Это было на спине танцовщицы, выше копчика, как рисунок горы, на рельефной карте, бледный, длиной с мизинец шрам – отпечаток по– сле грубой операции.

***

Питер, в своей комнате, проснулся от резкой боли в паху, которую изначально он по ошибке принял за острую нужду помочиться, но, когда добрался до туалета, понял, что не свою боль мочевого пузыря чувствует, а совершенно другую плоскость сигнала в целом. Он глупо стоял, с членом в руке, ожидая наводнения или падения метеорита или чего-нибудь еще, что могло так сильно подстегнуть его Свадхистану. Но тут он по– нял, и в тот же миг зазвонил телефон. Он не собирался на него отвечать. Он стоял там, уже зная. Звонки продолжались, пока наконец-то Линда не взяла трубку. Он услышал, как она ответила, а потом просто слушала. В конце ее разговора простое шипение: «О, нет, о нет, нет, нет, о, нет». Он натянул на себя свои трусы и, схватив свои собранные

в хвост волосы одной рукой, другой открыл дверцу шкафа над умывальником и вынул пару ножниц. Опустил крышку унитаза вниз и сел, отрезал хвост и разжал ладонь, выпуская пряди, они разметались по полу, когда он услышал приближающиеся к двери шаги и стал ждать нежного, нежного стука.

***

Прайс получил звонок, извещающий о постороннем в операционной, и отдал приказ не вставать на пути. Он повернулся и встал у окна кабинета, глядя вверх на небо и звезды.

Где же ты? – сказал он.

Прижал к окну палец, ощутил холод стекла.

Почему ты отнял ее? – продолжал он.

Вскоре у двери раздался звук, не стука, а жестких и настойчивых пинков. Он открыл дверь и в коридоре стоял доктор Годфри. В его руках завернутый в простыню сверток. Глаза окрашены красным, как и простыня в его руках.

Сделай это, – сказал Годфри.

Прайс не ответил.

Верни ее назад, Йоханн, – произнес Годфри.

Норман, зайди и присядь – ответил Прайс.

Ты должен вернуть ее, – сказал Годфри. – Делай, что необходимо. Просто верни ее.

Норман, как насчет присесть и поговорить об этом?

Она холодеет! Верни ее. Ты думаешь, что иррационален, но это не так. Я выпишу тебе чек на любую сумму, что пожелаешь. Верни ее мне.

Норман, – произнес Прайс. Он вышел в коридор и потянулся забрать сверток из его

рук. Годфри отшатнулся с дико горящими глазами.

Норман, отдай ее мне, – попросил Прайс.

Ты это сделаешь? – спросил Годфри.

Норман, позволь мне взять ее.

Годфри не хотел, но подчинился.

Сделай это немедленно, – сказал Годфри.

Прайс выждал, пока сверток не окажется полностью в его руках и ответил:

Нет.

Годфри молчал. Сумасшедшее вдохновение, пославшее его на это задание, нео-

жиданно и полностью погасло. Другие пожары импульсов потухли тоже. Он присло– нился к стене и сполз на пол.

Она слишком взрослая, Норман, – объяснял Прайс. – А что с ребенком? У меня может получиться с ребенком.

Годфри уперся в колени. Квадратные флуоресцентные лампы отражались от мра– морного пола, походя на длинный ряд коренных зубов.

Нахуй ребенка, – сказал он.

Прайс отнес сверток в свой кабинет и положил его на пол. Он отдернул просты– ню и посмотрел на лицо, которое застыло в маске беспощадной, уродливой смерти. Он позвонил в Больницу Хемлока и попросил прислать машину, затем вышел в коридор, закрыл за собой дверь, и сел на пол рядом с Годфри. Он вдохнул запах дезинфицирую– щего средства. Он никогда прежде не понимал, почему людям не нравится, как пахнет в больнице. Раньше он не догадывался, насколько не комфортно в них может быть.

Прости меня, Норман, – прошептал Прайс. – Я не Бог.

***

Оливия настояла вести машину сама, хотя Роман, как говорят, держался. Но, она знала, это не только обманчивое, но и очень опасное состояние. Она знала, что значит держаться. По крайней мере, он поспал – она прописала ему водку с несколькими та– блетками успокоительного – и сидела на краю его постели, как месяцы назад, во время ужасного происшествия с той маленькой мертвой лесбиянкой. Когда он проснулся, она спросила, куда бы он хотел поехать, и успокоилась, когда он просто сказал: «– К Пите– ру». За ночь до этого ей звонил Прайс, она поняла: и так слишком многое свалилось на ее плечи; она не готова еще и к Норману. У нее есть свои приоритеты.

Пока они ехали в тишине, Оливия раздумывала предупредить ли его, но решила этого не делать. Он мог просто возненавидеть вестника, не смотря на то, как сильно вестник любит его, больше, чем кто-либо и когда-либо. Нет способа сделать это легче для него, неважно как сильно терзает ее сердце быть ему шофером и везти его туда, где он не представляет, что обнаружит, а точнее чего не обнаружит. Он сидел рядом с

ней, держался. Она потянулась и дотронулась до его лица. Он отпрянул; единственное, чего его внутренне сердце сейчас не хотело – прикосновений, но она не убрала руку.

У матери есть определенные права, и когда человек не может утешиться, раздражение порой лучше других помогает дать ему понять, что он здесь, он прямо здесь. Они про– ехали парк и свернули на лужайку.

Как и предполагала Оливия, когда они добрались до места Руманчеков, машины уже не было, а дверь трейлера осталась открытой на распашку; они даже не побеспо-

коились закрыть ее за собой. Вышли наружу и Роман посмотрел, слегка озадаченный, словно искал кусочек головоломки, которой не было в коробке. Затем его глаза напол– нились неожиданно ужасным осознанием. Очевидное, к коему она не могла его подго– товить: Цыгане есть Цыгане. Они украдут кольца с твоих пальцев или любовь из серд– ца, и исчезнут, не оставив ничего после себя, кроме следов дыма в ночи. Но она ничего не сказала, видя, как это давит на сына, но внутренне, от осознания, что изначально была права, она улыбнулась. Но лишь чуть-чуть. Как не подготовлен ее мальчик к таким врагам! – смерть, это одно, она порой неожиданная и непроизвольная. Но дезер– тирство. Не существует сильнейшего разрушителя миров, чем оно. Она завела руку за спину и тихонько провела рукой по тонкому следу шрама через ткань блузки.

Много лет назад Оливия, еще маленькая девочка, в местах далеко за лесами, и самая уродливая из двух сестер. Ни то чтобы она не обладала красотой, способной обе– щать многое в жизни, но некой серой андрогинностью, которая при сравнении с красо– той ее сестры, казалась порочной шуткой. И, главная изюминка, внизу ее спины, про– стирающийся в длину, как большой палец: ее хвост. Но, тем не менее, она всегда была счастливым ребенком, нежным существом, который мог пропустить весь день, гуляя

по долине подсолнухов и поя самой себе, всегда под защитой отца и старшей сестры, которые верили, что даже все богатство мира не сможет сравниться с радостью заботы о такой простой и домашней девочке.

Но их огромная любовь не могла помешать сбыться их страхам, и в свои тринад– цать лет Оливия познала вкус первого страдания, от которого так долго опекалась. Его имя было Дмитрий, и он был рабом. Это было обыденностью, во времена аристокра– тии, и не было имени древнее или хваленее, чем ее отца, обладавшего бесчисленными цыганскими рабами, она никогда не думала о них больше, чем о лошадях и свиньях.

Для понимания, даже такому нежному и чувствительному существу, порочности мыс– ли обладания людьми наравне с лошадьми и свиньями, от нее потребовалось бы ду– мать, что цыгане, фактически, люди – понятие, которое даже ребенок не воспринимает всерьез. Но, потом был Дмитрий. Нет, покупка этого раба не сдернула окончательно пелену с вопроса таксономии, нет, она лишь до бесконечности все усложнила. Не то чтобы она поняла, что Дмитрий такой же человек, как ее отец или его друзья, но, об– наружила, что он существо достаточно не похожее на других мужчин или цыган, ког– да-либо встречавшихся ей.

Отец Оливии купил Дмитрия за немыслимую стоимость – двух быков, за ко– торых можно было приобрести целую семью. Но он действительно был беспреце– дентным существом: его плечи и бедра не такие сильные и мощные, как у жвачных животных, за которых он был продан, его ум или красота не примечательны тоже; но в нем был определенный талант, прославивший его по всем горам, и сделавший его

столь ценным. Будучи представителем танцующего и поющего народа, он мог со своей скрипкой заставить плясать и дьявола.

Эта история древнее сказок. В первый, как маленькая девочка, любившая пес– ни, увидела демонстрацию цыганским рабом своего навыка с инструментом, ее хвост зашевелился. Оливия, обладающая наряду с сестрой самыми лучшими вещами, что только может желать девочка, в мире, никогда не чувствовала боли зависти в душе от желания, чтобы какая-то вещь стала ее собственностью, пока, сквозь свои, наполнен– ные слезами глаза, не увидела пальцы, бегающие по деревянной лебединой шее скрип– ки. Но Дмитрий, не был подарком ей, или экстравагантным приобретением отца для

собственного развлечения. Дмитрий предназначался в приданое ее сестре.

Сердце Оливии походило на влажное полотенце, досуха выжатое руками сила– ча. Она любила свою семью и никогда бы не поставила свое счастье выше нее, но с Дмитрием это не было вопросом счастья, а уникальной породой страдания, которой является первая любовь, которой она не могла добровольно противиться так же, как и силой воли остановить биение своего сердца. И вот перед нами девочка, чей нежный дух отныне также вечно уныл, как беспрецедентно ее лицо. Она нарушила закон своих земель и крови и украла его.

Дмитрий, который был столь же искусным знатоком сердец молодых барышень, как и музыкантом, не нуждался в объяснениях, когда дочь его нового хозяина отперла казарму и бесшумно повела его через древнейшие катакомбы на свободу, к подножию гор, где она оставила дожидаться их двух лошадей. Они скакали весь день и всю ночь, не отдыхая, пока не достигли реки, расположенной достаточно далеко, чтобы их не обнаружил поисковый отряд. Дмитрий взял свою несчастную избавительницу на руки и мыл в реке ее волосы. Они едва ли обменялись парой слов, кроме необходимых ин– струкций, за все это время, но тут он сказал ей, что им нужно поспать; еще слишком большой путь ждет их впереди. Но спать было немыслимо! Теперь, когда они были здесь, должен был начаться процесс его обучения до последней мелочи о ней; нет вре– мени, которое может быть потеряно в столь оперативном и комплексном деле. Однако две бессонные ночи достигли ее, и магическое поглаживание рук цыгана убаюкало де– вочку, которая умиротворенно осознала, что время теперь, в действительности, прости– рается перед ними бескрайним лугом, полным подсолнечников, когда она наконец-то безраздельно владела им.

Когда он проснулась на рассвете от щекочущих лицо лиан деревьев, Дмитрий, обе лошади, и кольца на ее пальцах исчезли.

Оливия обыскала берег реки, пока не нашли кусочек гальки, формой с раковину устрицы. Она задрала юбку. Посмотрела вверх и открыла рот, чтобы присоединиться к шепоту ветра в листве с ее любимой песнью, но, нахуй это, нахуй песни и откуда они берутся.

Когда поисковый отряд набрел на нее на следующий день, она лежала лицом вниз и не шевелилась. Ее юбка, задранная до талии, так пропиталась кровью, что на расстоянии выглядела, как куст ярко красных роз. Одна рука вытянута и между паль– цами зажато нечто, похожее на бледный огурец.

Прошло время. И что-то случилось с девочкой – свет невинности погиб в ее гла– зах, вместе с тем, как лицо бесперспективного домашнего уюта перестраивалось, явив в себе неприятную красоту. До конца трансформации потребовалось девять месяцев,

и в ее конце, она смотрела на новорожденную девочку в руках своего отца с маской жестокого совершенства.

Скажем, что она твоей сестры, – сказал он. К тому моменту она была уже замужем, и это ни у кого не вызвало бы подозрений.

Рабская кровь порождает рабов, – ответила Оливия. – Отдай Это свинопасу.

Так ребенок был отдан свинопасу, старому Руманчеку, и был обречен навечно нести его низкое имя испорченной родословной, а Оливия сообщила отцу, что собира– ется поступать в академию в городе, чтобы обучаться актерскому мастерству.

Сейчас, она стояла наружи, в то время как Роман дрожа, подошел к входной двери и ступил внутрь. Она ждала. Не далеко от ее уха раздался гул. Ее рука выстре-

лила и схватила толстого, дородного шмеля прямо в воздухе, ее пальцы сжали тело насекомого и бездыханный он упал к ее ногам. Она посмотрела на маленькую розовую точку, оставленную им, и, вонзив в нее свой ноготь, вытащила жало. Она ждала. Потом это случилось: изнутри трейлера раздался оглушающий крик. Она стояла там же, где

и была, в то время как крик рос и становился величественнее, окутывая собой опусто– шенность места; она ждала, когда жалкий вой мальчика пойдет на убыль, и он затихал, затихал, а ее сердце выло и страдало вместе с ним.

Она была здесь, она было прямо здесь.

***

На протяжении недели он почти не покидал комнаты. Тишина в коридорах, я всегда буду слышать ее эхо. Какое испытание, даже для такого закаленного сердца! Может ли что-нибудь быть более эгоистичным, чем материнская любовь? Как они могут оставаться сильными, когда не можем мы? Не существует подходящего отве– та…

Он был апатичен к обнаружению, что Норман у нас в заключении, или, по край– ней мере, оболочка, что с трудом отзывается на имя Нормана. Такая жалость. Я любила этого мужчину, это без сомнений. Какая возвышенная сука ирония, кроется в том, что, наконец, завоевав одного представителя династии Годфри, я утону в люб– ви с другим. Немыслимо! Итак, в итоге я делю крышу с отцом и сыном. По крайней мере, с тем, что осталось от отца. Возможно, со временем, он восстановится; он же сделан не из сахарных конфеток. В любом случае, ночами мне будет не так холод– но. Если подумать, после всей этой суеты и беспокойств последних лет, его уход вы– звал не больше чем «Му-у», от его старой коровы (окончательная победа над ней, не такой уж и малый приз; я получила уникальную привилегию жить достаточно долго, чтобы видеть падение или ожирение моих соперниц, но я не могу назвать ни одного более удовлетворительного случая). И мой ребенок тоже не выказал реакции больше, чем, если бы я купила новое растение.

Я не вмешивалась; я отвечала на его горе суровым состраданием, но цель оста– лась прежней. Мы вышли из родины, которая никогда не завоевывала других, или отталкивала захватчиков, потому мы все еще живы. Мы делаем то, что необходимо. И осталась всего неделя до его дня рождения. Спустя все это времени, времени не осталось вовсе. Немного своевольно, я хочу подождать именно до этой даты, но во всем должно сохраниться чувство меры; я презираю тех матерей, что безвольно раз– решают залезать в чулки со сладостями, раньше кануна Рождества. И, наконец-то, та самая ночь, ночь ответов! – во мне порхает столько бабочек, что я не удивлюсь, обнаружив свои ноги в воздухе, а не на земле, но, как учил нас отец, нетерпеливость

и спешка от дьявола, еще я добросовестно ввела Нормана в экстаз из опасения, что программа этой ночи убьет его физически. (Сколько лет нам было, прежде чем мы усовершенствовались в трансе? А Роман в свои семнадцать уже адепт? Мои волосы зашевелились.) Затем я постучалась в дверь Романа и позвала его со мной на чердак на несколько минут.

Вообразите мизансцену! Он не заметил обновления: теперь комната стояла без мебели, по прошествии стольких месяцев, что ее не трогали, огоньки девяносто девя– ти черных свечей расставлены вокруг алтарного камня, а на камне: колыбель. Непо-

нимание в глазах мальчика, древняя – неужели мы действительно настолько древние?

мудрость в материнских.

Он застыл в бессловесном монологе с собой. Я держала его лицо в своих руках, мои глаза в его глазах, и освободила его, экстаз освободил его от незнания, в коем он пребывал, необходимого до этого самого момента. Все эти секреты, шепоты снов, теперь развеялись. Наконец-то! – больше никаких секретов: настало наше время снова стать одним целым и я дам ему все и сразу. Расскажу, сколь ужасающим было мое испытание – так много лет и слез, так много надежд и разочарований для од– ного чрева, потраченные впустую усилия, вместе с их безутешными плодами – пока, наконец-то, не появился он! Мое чудо, обернутое в красный сальник, который я соб– ственноручно сняла с его морщинистой кожи и проглотила за раз со скромной бла– годарностью. Покажу, как я могла не верить в мою удачу, когда Шелли тоже роди– лась в оболочке, в упоении от своего успеха я обжарила все в вине с лесными грибами

только вот ребенку пришлось заплатить цену за мою излишнюю разнузданность. Как часто, за все это время Роман считал меня не любящей, старой пиздой, которую я играла, но из материнской любви к моему самому драгоценному сокровищу (чтож, возможно, иногда и потому, что он был маленькой сволочью). Расскажу, как никогда не существовало никакого «ангела», лишь причудливый побочный продукт воображе– ния птичьего мозга, как, на самом деле, у него никогда не было кузины – Годфри, что дал ему свое имя, не был его настоящим отцом, не был плотью и кровью, и как девять месяцев назад он посетил Лету Годфри, ее родной брат, неспособный сопротивлять– ся своим темным желаниям. (Мальчишки остаются мальчишками!) И вот, перед ним, продукт их порочной связи, не мертворожденный, лежащий во сне не дальше, чем в десяти шагах.

Я продолжала смотреть ему в глаза, улыбаясь, в надежде, что он поймет, что неважно, насколько горька правда, его мать всегда будет тут с ложкой сахара. Но

я также боялась, что он обнаружит себя мультяшным койотом, только что поняв– шим, что шагнул с утеса скалы. В молчании, он повернулся ко мне спиной и со скрипом сел на верхнюю ступеньку, вяло позволив своему весу упасть на меня и положив лицо мне на бедро.

Сразу после этого, когда ребенок проснулся и начал кричать, по телу Романа по– бежала дрожь. Ты и я оба знаем как это тяжело, он понял своим сердцем, что будет дальше. Он обнял мои ноги своими руками и подвинулся, дрожь стала сильнее, окру– жила его сердце, он боролся. Он как стружка стали, брошенная на магнит. Он чув– ствовал давление, но сопротивлялся ему. Кульминация, не было ни единого момента

в его жизни, который бы не оказался шагом на пути сюда. Все это время я вела его сюда. Он сжал подол моего платья и начал шептать себе. Те же слова, снова и снова, но я не могла их расслышать. Я ждала и чувствовала, его боль передавалась и мне, но я знала, это обязательная часть, и вскоре он ее преодолеет, как и все мы.

Внезапно он встал и, спотыкаясь, пошел к окну. Немного разочарована, должна признаться – думала, будет больше борьбы, чем эта. Как я его понимаю! Он обхва– тил себя обеими руками и смотрел в свои глаза, проделывая с собой самое тяжелое, повторяя теперь громче то, что до этого шептал себе: Ты должен обратить свое сердце в сталь. Я поняла: он пытается использовать экстаз на себе! Мой вундеркинд! Я с гордостью светилась, даже преждевременно зная о провале его стратегии, выра– зившейся в его позе, прежде чем он снова повернулся ко мне. Он спросил, почему я это

делаю.

Но он знал. Компас сердца всегда укажет на истинный север. Кровь это жизнь.

Все, чего я хотела в мире, это лучшего для моего ребенка, – сказала я.

Он посмотрел на меня, по его лицу пробежала уверенность, решимость.

Тебе не победить, – заявил он.

Он залез в нагрудный карман и достал маленький контейнер. Открыл его и вы– нул маленькое бритвенное лезвие. Он прижал лезвие к венам на руке и резанул им от локтя до запястья, а затем повторил это с другой рукой. Он сполз по стене и смо– трел на себя, пока жизнь, пульсируя, вытекала из него. Она не нашла себе места на полу, вместо этого взобралась по стенам вокруг него, чтобы сформировать самые идеальные ослепительные крылья.

Мой мальчик летает!

Наконец, его голова упала, и я подошла к нему. Положила его себе на колени и закрыла его глаза и держала пальцы на его безжизненной шее. Я пела ему, так же, как пела нашим подсолнухам, чтобы они расцвели. Так оно и случилось: жизнь забилась

под моими пальцами, и эти глаза открылись обновленными, мой собственный, драго– ценный подсолнух расцвел. Он взглянул вверх, на меня. Вся неуверенность, амбивалент– ность, отвращение ушли из этих глаз. Он знал. Я убрала руку и он поднялся. Рука об руку мы стояли у колыбели. Ребенок успокоился, глядя на своего отца. Кровь от крови. Я отпустила руку Романа и отступила назад, когда плоть на моих руках затрепета– ла. Я могла слышать это в его венах. Это случилось. Я наблюдала самое деликатное чудо превращения. Никогда в жизни я так сильно не хотела кричать. Так что я заво– пила и он Стал собой, закаленный, как это необходимо нашему роду, в печи непереда– ваемой потери, наконец, наконец, наконец, вытянулись его девственные клыки – что

за клыки! белые и идеальные, как ангельские, и он опустил голову в колыбель, чтобы напиться.

Подумать только! – как это блеющее стадо обращается к нам в эпитете: тра– гически абсурдно находиться в лучшем состоянии и счастливее с Богом, будучи нежи– вым, чем не мертвым!

До скорого, О.

***

Сталь. Ты должен обратить свое сердце в сталь.

Мальчик, Который Мочился Лентами

Они все еще ехали. Она сказал, они будут ехать, пока он не скажет, а он еще не сказал. Она потянулась рефлекторно пробежаться своими пальцами по его волосам, забыв, что их больше нет, и погладила его колючий скальп, горящий красным от брит– венного ожога, жалкая бледная плоть, по сравнению с остальной кожей. Она спросила, не голоден ли он, он ответил, что поест позже. Это самое сложное, с чем можно ми– риться. В свои школьные дни, тощая, как спичка, она узнала, что листья и трава пита– ются солнечными лучами, взамен всему, что питают сами листья и трава и с тех пор она поняла и свято верила, что отворачиваться от мира еды все равно, что отвернуться от мира света. Но даже в самых отдаленных провинциях за ночью следует рассвет, и он обязательно проголодается.

Они добрались до городской тюрьмы. Песочный берег и трава, как солома примята налево, и окно Линды пропускает соленый воздух. Голова питбуля свисает из грузовика перед ними, язык развивается в смертельной усмешке, как непривязанная красная лента. Николай сказал ей как-то, когда она была беременна, что у него было ведение, в нем он держит младенца и младенец писает на него, и моча ребенка вы– ходит как красные шелковые ленты, одна за другой, так он узнал, что у Питера будет очень высоко восприимчивая Свадхистана.

Я знаю, что жизнь этого аленького зассанца будет долгой и полной приключений – сказал он. – И это до боли пронзает мои кости грустью. Потому что в жизни, настолько долгой и славной, есть место грусти и темным закоулкам, которые не могут быть по– няты теми, кто живет день ото дня так, словно уверенные, что за ними точно настанет еще один день. И я уверен, что тот ком, внутри твоего огромного живота, однажды вырастет в прекрасного человека, с красивыми плечами и большим сердцем и они оба понадобятся в его приключениях, которые множество раз проведут его через Реки Воя и Плача. И, хотя эти старые кости грустят из-за него, на моем лице сияет улыбка, по– скольку мальчик, который мочится лентами Руманчек и это Америка, и кто знает, кто знает…

Где-то рядом звук сирены. Собака впереди подняла нос в небо и закрыла глаза.

Питер тоже закрыл глаза. Он не открывал рта, но суть и так понятна.

Да, – сказал Питер. Суть понятна.

Да, говорю я, и вы вместе со мной. Да.

А-УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ, – сказал пес.

А-УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ…

Назад к карточке книги "Хемлок Гроув (ЛП)"

itexts.net