Текст книги "Имитатор". Книга имитатор


Имитатор читать онлайн

Никому еще не удавалось

достичь величия путем подражания.

Сэмюэль Джонсон

И сказал Сатана Саймону

Грили: «Тебе нет равных в вольном стиле».

Вейчел Линдсей

Лето выдалось на редкость сволочное: убийственно жаркое, не знающее жалости. На смену августу пришел такой же душный и липкий сентябрь, он словно накрыл Нью-Йорк распаренной зловонной подушкой.

«Лето, – подумала Джейси Вутон, – просто убивает бизнес».

Было два часа ночи, можно сказать, самое время ловить клиента: мужчины толпами валили из баров, и эти мужчины перед возвращением домой были не прочь немного порезвиться. «Сердце ночи» – так она называла этот час, когда те, у кого имелись и желание и деньги, искали себе компанию.

Ей приходилось работать на улице, потому что она баловалась «снежком» и пару раз попала в облаву. Правда, теперь она была чиста и твердо вознамерилась вернуться по «служебной» лестнице наверх под руку с богатым и одиноким кавалером. Но пока приходилось зарабатывать на эту собачью жизнь, а еще эта жарища отбивает охоту заниматься сексом за плату. За последние два часа она встретила всего пару товарок по работе, и это само по себе говорило о многом. Погода явно не способствовала бизнесу.

Джейси была профессионалкой и свою рабочую марку ценила очень высоко с той самой ночи, двадцать с лишним лет назад, когда прошла первое боевое крещение и получила лицензию. На жаре она потела, но не увядала. Временная лицензия на уличную работу ее, конечно, подкосила, но не сломила. Она останется на ногах, или на коленях, или на спине, это уж как клиент пожелает, но работу свою сделает.

«Работай, – твердила она себе. – Копи деньги, считай время. Через пару месяцев – оглянуться не успеешь! – опять переедешь в шикарный пентхауз на Парк-авеню, где тебе самое место».

Порой ей приходило в голову, что она уже старовата для уличной работы, но Джейси гнала прочь такие мысли. Думать надо о том, как выбить еще одно очко. Всего одно очко.

Если она в эту ночь не подцепит еще хоть одного клиента, у нее после платы за комнату не останется ни цента на подтяжку. А ей необходимо подтянуться.

Нет, она еще вполне в форме, уверяла себя Джейси, проходя под уличным фонарем по участку в три квартала, который застолбила как свою территорию. Она следила за собой. Может, она и сменяла «снежок» на бутылку водки – видит бог, ей не помешал бы глоток спиртного прямо сейчас! – все равно выглядела она классно. Просто классно!

Она демонстрировала товар лицом: на ней был шикарный пляжный бюстгальтер-болеро и юбочка «до челки». И то и другое – переливчато-красного цвета. Пока она не накопила на «пластику», без бюстгальтера было не обойтись. Зато ноги до сих пор оставались ее козырной картой: точеные, стройные, длинные, просто неотразимо эротичные в серебряных босоножках на высоченных шпильках со шнуровкой до колен. Правда, сейчас эти шпильки убивали ее, пока она совершала патрульный обход в поисках последнего клиента.

Дойдя до следующего столба, Джейси решила передохнуть. Она остановилась, выпятив одно бедро, и окинула усталым взглядом практически пустую улицу. «Надо было надеть длинный серебристый парик, – сказала она себе. – Папики балдеют от длинных волос». Но напяливать парик в такую жару – нет, это было выше ее сил. Поэтому она просто начесала свои собственные угольно-черные волосы и побрызгала их серебристым лаком.

Мимо проехало такси и пара частных машин. Джейси на каждую из них бросила приглашающий взгляд, но ни одна тачка даже не притормозила. Еще минут десять, и пора будет прикрывать лавочку. И ей придется дать домохозяину задаром, потому что платить за квартиру тоже больше нечем.

Джейси оттолкнулась от фонарного столба и на гудящих ногах направилась к дому. Однокомнатная квартирка – вот до чего она дошла! А ведь когда-то у нее были роскошные апартаменты в западной части города и полный гардероб шикарных шмоток. А ее ежедневник был расписан на год вперед.

«Наркотики, – предупредила ее Тресса Паланк, офицер по надзору, – это ледяная горка, по которой один путь – вниз, и часто он кончается смертью».

Джейси выжила, но скатилась в болото нищеты и увязла в нем по горло. Еще полгода, пообещала себе Джейси, а потом она вернется обратно на самый верх.

И тут она увидела его. Он шел ей навстречу – богатый, эксцентричный, немного странный на вид. В конце концов, не каждый день встречаешь в здешних местах парня при полном параде: во фраке, свободном шелковом плаще и цилиндре. Он нес черный саквояж.

Джейси нацепила свою профессиональную улыбку и провела ладонью по бедру.

– Привет, миленький. Раз уж ты у нас такой нарядный, может, устроим вечеринку?

Он одарил ее быстрой благодарной улыбкой, в которой блеснули безупречно ровные белые зубы.

– Что ты имеешь в виду?

Голос у него был под стать костюму. «Высший класс, – подумала Джейси с ностальгическим вздохом. – Культура, шик».

– Все, что пожелаешь. Ты здесь босс.

– Ну что ж, в таком случае пусть это будет частная вечеринка где-нибудь… поблизости. – Он огляделся по сторонам и указал на узкий переулок. – Боюсь, я несколько стеснен во времени.

Переулок. Значит, они перепихнутся по-быстрому. Ее это вполне устраивало. Если она все сделает правильно, получит и гонорар, и приличные чаевые. Хватит и на квартплату, и на запланированный уже давно силикон. Джейси двинулась впереди него в переулок.

– А ты, похоже, не местный?

– Почему ты так решила?

– Говоришь не по-местному и выглядишь не так. – Джейси пожала плечами, давая понять, что ее это не касается. – Скажи мне, что ты хочешь, милый, и мы покончим с финансовой стороной.

– О, я хочу все.

Она засмеялась и игриво провела рукой по его ширинке.

– Гм… Да я уж вижу. Ну, раз ты хочешь все, значит, все и получишь.

«А потом я вылезу из этих туфель и сделаю себе отличный ледяной коктейль». Она назвала самую высокую цену, какую только посмела заломить. Он кивнул, не моргнув глазом, и она выругала себя за то, что не запросила больше.

– Деньги вперед, – предупредила Джейси. – Как только заплатишь, сразу начнем веселиться.

– Верно. Деньги вперед.

Все еще улыбаясь, он повернул ее лицом к стене и дернул за волосы с такой силой, что ее голова откинулась назад. Одним движением он перерезал ей горло ножом, который до этого прятал под плащом. Она даже не успела вскрикнуть. Рот у нее открылся, она издала булькающий звук и соскользнула вниз по грязной стене.

– А теперь будем веселиться, – сказал он и принялся за работу.

Предела жестокости нет. Сколько ни натыкайся на кровавое месиво – свидетельство человеческого зверства, – у жизни в запасе всегда найдется что-то пострашнее. Что бы ни случилось, никогда нельзя сказать, что хуже уже не будет.

1

Загрузка...

bookocean.net

Книга Имитатор читать онлайн бесплатно, автор Нора Робертс на Fictionbook

Никому еще не удавалось достичь величия путем подражания.

Сэмюэль Джонсон

И сказал Сатана Саймону Грили: «Тебе нет равных в вольном стиле».

Вейчел Линдсей

Пролог

Лето выдалось на редкость сволочное: убийственно жаркое, не знающее жалости. На смену августу пришел такой же душный и липкий сентябрь, он словно накрыл Нью-Йорк распаренной зловонной подушкой.

«Лето, – подумала Джейси Вутон, – просто убивает бизнес».

Было два часа ночи, можно сказать, самое время ловить клиента: мужчины толпами валили из баров, и эти мужчины перед возвращением домой были не прочь немного порезвиться. «Сердце ночи» – так она называла этот час, когда те, у кого имелись и желание и деньги, искали себе компанию.

Ей приходилось работать на улице, потому что она баловалась «снежком» и пару раз попала в облаву. Правда, теперь она была чиста и твердо вознамерилась вернуться по «служебной» лестнице наверх под руку с богатым и одиноким кавалером. Но пока приходилось зарабатывать на эту собачью жизнь, а еще эта жарища отбивает охоту заниматься сексом за плату. За последние два часа она встретила всего пару товарок по работе, и это само по себе говорило о многом. Погода явно не способствовала бизнесу.

Джейси была профессионалкой и свою рабочую марку ценила очень высоко с той самой ночи, двадцать с лишним лет назад, когда прошла первое боевое крещение и получила лицензию. На жаре она потела, но не увядала. Временная лицензия на уличную работу ее, конечно, подкосила, но не сломила. Она останется на ногах, или на коленях, или на спине, это уж как клиент пожелает, но работу свою сделает.

«Работай, – твердила она себе. – Копи деньги, считай время. Через пару месяцев – оглянуться не успеешь! – опять переедешь в шикарный пентхауз на Парк-авеню, где тебе самое место».

Порой ей приходило в голову, что она уже старовата для уличной работы, но Джейси гнала прочь такие мысли. Думать надо о том, как выбить еще одно очко. Всего одно очко.

Если она в эту ночь не подцепит еще хоть одного клиента, у нее после платы за комнату не останется ни цента на подтяжку. А ей необходимо подтянуться.

Нет, она еще вполне в форме, уверяла себя Джейси, проходя под уличным фонарем по участку в три квартала, который застолбила как свою территорию. Она следила за собой. Может, она и сменяла «снежок» на бутылку водки – видит бог, ей не помешал бы глоток спиртного прямо сейчас! – все равно выглядела она классно. Просто классно!

Она демонстрировала товар лицом: на ней был шикарный пляжный бюстгальтер-болеро и юбочка «до челки». И то и другое – переливчато-красного цвета. Пока она не накопила на «пластику», без бюстгальтера было не обойтись. Зато ноги до сих пор оставались ее козырной картой: точеные, стройные, длинные, просто неотразимо эротичные в серебряных босоножках на высоченных шпильках со шнуровкой до колен. Правда, сейчас эти шпильки убивали ее, пока она совершала патрульный обход в поисках последнего клиента.

Дойдя до следующего столба, Джейси решила передохнуть. Она остановилась, выпятив одно бедро, и окинула усталым взглядом практически пустую улицу. «Надо было надеть длинный серебристый парик, – сказала она себе. – Папики балдеют от длинных волос». Но напяливать парик в такую жару – нет, это было выше ее сил. Поэтому она просто начесала свои собственные угольно-черные волосы и побрызгала их серебристым лаком.

Мимо проехало такси и пара частных машин. Джейси на каждую из них бросила приглашающий взгляд, но ни одна тачка даже не притормозила. Еще минут десять, и пора будет прикрывать лавочку. И ей придется дать домохозяину задаром, потому что платить за квартиру тоже больше нечем.

Джейси оттолкнулась от фонарного столба и на гудящих ногах направилась к дому. Однокомнатная квартирка – вот до чего она дошла! А ведь когда-то у нее были роскошные апартаменты в западной части города и полный гардероб шикарных шмоток. А ее ежедневник был расписан на год вперед.

«Наркотики, – предупредила ее Тресса Паланк, офицер по надзору, – это ледяная горка, по которой один путь – вниз, и часто он кончается смертью».

Джейси выжила, но скатилась в болото нищеты и увязла в нем по горло. Еще полгода, пообещала себе Джейси, а потом она вернется обратно на самый верх.

И тут она увидела его. Он шел ей навстречу – богатый, эксцентричный, немного странный на вид. В конце концов, не каждый день встречаешь в здешних местах парня при полном параде: во фраке, свободном шелковом плаще и цилиндре. Он нес черный саквояж.

Джейси нацепила свою профессиональную улыбку и провела ладонью по бедру.

– Привет, миленький. Раз уж ты у нас такой нарядный, может, устроим вечеринку?

Он одарил ее быстрой благодарной улыбкой, в которой блеснули безупречно ровные белые зубы.

– Что ты имеешь в виду?

Голос у него был под стать костюму. «Высший класс, – подумала Джейси с ностальгическим вздохом. – Культура, шик».

– Все, что пожелаешь. Ты здесь босс.

– Ну что ж, в таком случае пусть это будет частная вечеринка где-нибудь… поблизости. – Он огляделся по сторонам и указал на узкий переулок. – Боюсь, я несколько стеснен во времени.

Переулок. Значит, они перепихнутся по-быстрому. Ее это вполне устраивало. Если она все сделает правильно, получит и гонорар, и приличные чаевые. Хватит и на квартплату, и на запланированный уже давно силикон. Джейси двинулась впереди него в переулок.

– А ты, похоже, не местный?

– Почему ты так решила?

– Говоришь не по-местному и выглядишь не так. – Джейси пожала плечами, давая понять, что ее это не касается. – Скажи мне, что ты хочешь, милый, и мы покончим с финансовой стороной.

– О, я хочу все.

Она засмеялась и игриво провела рукой по его ширинке.

– Гм… Да я уж вижу. Ну, раз ты хочешь все, значит, все и получишь.

«А потом я вылезу из этих туфель и сделаю себе отличный ледяной коктейль». Она назвала самую высокую цену, какую только посмела заломить. Он кивнул, не моргнув глазом, и она выругала себя за то, что не запросила больше.

– Деньги вперед, – предупредила Джейси. – Как только заплатишь, сразу начнем веселиться.

– Верно. Деньги вперед.

Все еще улыбаясь, он повернул ее лицом к стене и дернул за волосы с такой силой, что ее голова откинулась назад. Одним движением он перерезал ей горло ножом, который до этого прятал под плащом. Она даже не успела вскрикнуть. Рот у нее открылся, она издала булькающий звук и соскользнула вниз по грязной стене.

– А теперь будем веселиться, – сказал он и принялся за работу.

Глава 1

Предела жестокости нет. Сколько ни натыкайся на кровавое месиво – свидетельство человеческого зверства, – у жизни в запасе всегда найдется что-то пострашнее. Что бы ни случилось, никогда нельзя сказать, что хуже уже не будет.

Всегда бывает хуже. Всегда случается что-то еще более жестокое, изощренное, чудовищное, безумное.

Глядя на то, что еще недавно было женщиной, лейтенант Ева Даллас спрашивала себя: может ли что-то быть страшнее этого? Двоих полицейских в форме, прибывших первыми на место преступления, рвало у входа в переулок, до нее доносился их надсадный кашель. Ее руки и ботинки уже были обработаны защитным составом, она стояла на месте, ожидая, пока улягутся спазмы в ее собственном желудке.

Приходилось ли ей раньше видеть столько крови зараз? Она не могла вспомнить и решила, что лучше и не пытаться. Присев на корточки, она открыла свой походный набор и взяла подушечку для идентификации отпечатков пальцев. Крови было не избежать, и Ева просто приказала себе не думать об этом. Подняв безжизненную руку жертвы, она прижала большой палец к подушечке.

– Жертва – женщина европейского типа. Тело обнаружено около трех тридцати утра офицерами, ответившими на анонимный вызов 911, и в настоящий момент идентифицировано: Вутон Джейси, возраст сорок один год, лицензированная проститутка, проживающая по адресу: Дайерс-стрит, 375. – Ева сделала неглубокий вздох, потом еще один. – Горло жертвы перерезано. Разброс брызг указывает на то, что рана была нанесена, пока жертва стояла лицом к стене. Судя по следам крови, женщина упала или была положена на мостовую поперек переулка нападающим, который затем…

Господи! О господи!

– …который затем изуродовал тело жертвы путем удаления паховой области. Характер ранений как на шее, так и в паху свидетельствует о применении острого инструмента и наличии определенного опыта.

Несмотря на жару, ее пробирал озноб, на коже выступил холодный пот. Она вытащила измерительные приборы и начала записывать данные.

– Извините, – раздался за спиной у Евы голос ее помощницы Пибоди. Ева, даже не оборачиваясь, знала, что Пибоди все еще бледна от шока и тошноты. – Извините, лейтенант, я не удержалась.

– Ладно, забудь об этом. Оклемалась?

– Я… Да, лейтенант.

Ева кивнула и продолжила работу. Стоило крепкой, закаленной, обычно надежной, как скала, Пибоди бросить взгляд на то, что лежало в переулке, как она побелела и бросилась к выходу из проулка: Ева запретила ей блевать на месте преступления.

– Личность я установила: Джейси Вутон, Дайерс-стрит, 375. Желтобилетница. Имела лицензию. Прогони через машину.

– Никогда ничего подобного не видела. Просто ни разу в жизни…

– Найди данные. Отойди отсюда, ты мне свет загораживаешь.

Пибоди знала, что ничего она не загораживает. Просто лейтенант Даллас решила ее пожалеть. И Пибоди с благодарностью воспользовалась этой возможностью, потому что ее опять замутило. Она отошла в конец переулка. Ее полицейский китель пропотел насквозь, волосы взмокли под форменной фуражкой. Горло саднило, голос ей не повиновался, но она начала поиск на портативном компьютере. И все это время она следила за тем, как работает Ева.

 

Деловитая, дотошная, многие назвали бы ее холодной. Но Пибоди успела заметить, как лицо Евы дрогнуло от ужаса и жалости, прежде чем у нее самой все поплыло перед глазами. Нет, холодной ее назвать нельзя. Скорее ее можно назвать одержимой.

Вот и сейчас Пибоди видела, как она бледна, и дело было вовсе не в лампах дневного света, вытравивших живые краски с тонкого лица Евы. Карие глаза пристально и строго, не мигая, изучали чудовищные подробности. Руки у нее не дрожали, ботинки были перепачканы кровью. На лбу выступили капельки пота, но она не отворачивалась. Пибоди знала, что она не уйдет, пока не закончит работу.

Но вот Ева выпрямилась – высокая, стройная женщина в забрызганных кровью высоких ботинках, поношенных джинсах и в потрясающем льняном жакете. У нее были точеные черты лица, щедрый рот, широко расставленные золотисто-карие глаза и короткие, небрежно подстриженные темные волосы. Пибоди знала, что видит перед собой полицейского, который никогда не отвернется и не побежит, столкнувшись со смертью.

– Лейтенант…

– Пибоди, мне плевать, рвет тебя или нет, но не смей загрязнять мне место преступления. Давай сюда данные.

– Жертва прожила в Нью-Йорке двадцать два года. Предыдущий адрес – Центральный парк, западная сторона. Здесь она жила последние полтора года.

– Крутой вираж. Как же ее сюда занесло?

– Наркотики. Три ареста. Потеряла свою первоклассную лицензию, провела полгода в реабилитации, посещала психоаналитика, примерно год назад получила уличную лицензию с испытательным сроком.

– Сказала, кто ее снабжал?

– Нет, лейтенант.

– Посмотрим, что покажет тест на токсикологию, но я не думаю, что ее снабжал наш Джек. – Ева подняла конверт, оставленный в запечатанном виде, чтобы на него не попали брызги крови, прямо на теле.

«Лейтенанту Еве Даллас, полиция Нью-Йорка».

Набрано на компьютере, отметила Ева, каким-то замысловатым шрифтом на роскошной кремовой бумаге – плотной, чуть пухловатой, видимо, очень дорогой. Такую бумагу используют для пригласительных билетов на вечеринки по высшему разряду. Ей ли не знать! Ее муж постоянно рассылал и получал такие пригласительные билеты. Она еще раз перечитала послание.

«Привет, лейтенант Даллас.

Не слишком горячо для вас? Знаю, у вас выдалось хлопотное лето. Я с восхищением следил за вашей работой. Мне представляется, что в полиции нашего прекрасного города нет более достойного кандидата, чем вы, для общения со мной на – смею надеяться! – весьма интимном уровне.

Вот образчик моей работы. Ваше мнение?

С удовольствием предвкушаю долгое и плодотворное сотрудничество.

Джек».

– Я тебе скажу, что я думаю, Джек. Я думаю, что ты ненормальный ублюдок. Зарегистрируйте и запакуйте, – приказала Ева. – Дело об убийстве.

Квартира Джейси Вутон находилась на четвертом этаже одного из наспех возведенных строений, предназначенных для предоставления временного убежища беженцам и пострадавшим в городских войнах. Множество таких домов было построено в наименее благополучных районах города, и они постоянно находились под угрозой сноса.

Городскую администрацию раздирали бесконечные противоречия: одни хотели просто выселить дешевых желтобилетниц, или просто ЖБ, как их называли для краткости, наркоманов и толкачей, а вместе с ними и низкооплачиваемых рабочих, и снести ветхие дома, другие предлагали отремонтировать их. Пока власти спорили, дома ветшали, а дело не двигалось с места. По мнению Евы, никаких перемен ожидать не приходилось, пока трущобы не обрушатся на головы жильцам. Вот тогда отцам города придется иметь дело с настоящими классовыми беспорядками.

Но, пока этого не случилось, именно в таком месте следовало искать обиталище проститутки, скатившейся на самое дно.

Ее комната представляла собой раскаленную жарой коробку со встроенной кухонькой в нише и узкой, как щепка, ванной. Из окна открывался вид на стену соседнего дома. Сквозь тонкую внутреннюю перегородку до Евы отчетливо доносился чей-то героический храп из соседней квартиры.

Несмотря на обстоятельства, Джейси содержала свою квартиру в чистоте и даже попыталась обставить ее со вкусом. Мебель была дешевая, но не безликая. На светонепроницаемые шторы денег не хватило, но легкие занавески были обшиты оборочками. Раскладной диван был уже разложен, и постель застелена добротными хлопчатобумажными простынями. Наверное, они остались у Джейси с лучших времен, подумала Ева.

Она нашла запас продаваемых без рецепта лекарств, включая один полупустой и один непочатый пузырек «Вытрезвителя» – популярного тоника от похмелья. Что ж, оно и понятно: в кухне стояли две полные бутылки водки и бутылка домашней настойки. Она проверила на блоке связи входящие и исходящие сообщения за последние три дня. Одно из них было обращено к надзирающему офицеру и содержало просьбу повысить уровень лицензии. Другое представляло собой запрос о ценах на услуги пластического хирурга. Было одно входящее сообщение – то ли еще не прочитанное, то ли оставшееся без ответа, – напоминание от домохозяина о задержке квартплаты.

«Никакого дружеского обмена репликами», – отметила про себя Ева.

Она нашла и открыла записи домашней бухгалтерии. Свои скромные финансы Джейси держала в образцовом порядке. Плату за услуги аккуратно вносила на свой счет в банке, а потом снова пускала в дело. Много тратила на гардероб, уход за телом, волосами, лицом. «Привыкла хорошо выглядеть», – решила Ева. Хотела сохранить свой внешний вид. Ее самооценка, судя по всему, зависела от внешнего вида, неразрывно связанного с сексуальной привлекательностью, позволявшей ей дорого продавать себя, а деньги тратить на поддержание внешнего вида.

Замкнутый круг.

– Она свила себе уютное гнездышко на ветке гнилого дерева, – заметила Ева вслух. – Я не нашла сообщений или писем от парня по имени Джек. Вообще никакой корреспонденции от мужчин, если на то пошло. Есть сведения о замужестве или совместном проживании?

– Никак нет, лейтенант.

– Мы поговорим с надзирающим офицером, проверим, есть ли у нее кто-то близкий. Но, думаю, что и там мы его не найдем.

– Лейтенант, мне кажется, то, что он с ней сделал… мне кажется, это было что-то личное.

– Тебе так кажется? – Ева резко обернулась, вновь оглядела убогую, но чистенькую комнатенку с претензией на кокетство и даже на шик. – Я думаю, это было нечто очень личное, но не по отношению к данной конкретной жертве. Он убил женщину, причем женщину, которая зарабатывала себе на жизнь, торгуя своим телом. Вот в чем состоит личный момент. Он не просто убил ее, он вырезал у нее то, чем она зарабатывала себе на жизнь. В этом районе нетрудно найти уличную проститутку в любое время суток. Надо только правильно выбрать место и время. «Образчик его работы». Вот все, чем она была для него.

Подойдя к окну и прищурившись, Ева представила себе улицу, переулок, стену дома.

– Возможно, он ее знал или видел раньше. Но не исключено, что встреча была случайной. Главное в том, что он был готов к случайной встрече. Орудие убийства было у него с собой, не говоря уж о письме, заранее написанном и запечатанном. А кроме того, он должен был иметь при себе чемоданчик, саквояж, рюкзак со сменой одежды. Он должен был снять с себя и убрать то, в чем пришел. Ведь он был весь в крови с головы до ног. Она заходит с ним в переулок, – продолжала размышлять Ева. – Жарко, час поздний, дела у нее идут не блестяще. Но вот появляется клиент – возможно, ее последний шанс подработать за эту ночь. Опыт у нее богатый, она занималась этим делом два десятка лет, но он не вызвал у нее подозрений. Может, она была пьяна, а может, он выглядел прилично. К тому же у нее нет опыта работы на улице, могла и не распознать опасность.

«Она привыкла работать на другом уровне, – думала Ева, – привыкла к сексуальным причудам и капризам богатых. Работа в китайском квартале для нее была равносильна отправке на Марс».

– Она в отчаянном положении. Ее прижали к стене – в прямом и в переносном смысле слова. – Ева все видела так ясно, словно сцена разворачивалась у нее на глазах. Высоко взбитые темные волосы с серебристыми прядками. Ярко-красный бюстгальтер, как будто приглашающий большого парня подойти поближе. – И она считает, что гонорар за услуги поможет ей заплатить за квартиру. Может, она надеется, что он поторопится, ведь у нее наверняка болят ноги. Господи, да я бы на таких каблуках не продержалась и двух минут! Она устала, но она готова обслужить последнего клиента, прежде чем подвести черту. Когда он перерезал ей горло, она не успела даже испугаться. Она была просто удивлена. Все произошло так быстро… Один короткий разрез слева направо рассек яремную вену. Кровь забила фонтаном. Ее тело умерло еще до того, как мозг зарегистрировал смерть. Но для него это было только начало.

Ева двинулась к туалетному столику и осмотрела ящики. Дешевая бижутерия, дорогая губная помада. Дешевые духи в вычурных флаконах, копирующих дизайнерские модели. Наверное, они напоминали хозяйке, что когда-то она пользовалась неподдельными духами и еще может к ним вернуться, если очень постарается.

– Он кладет ее на мостовую, вырезает из нее то, что делает ее женщиной. У него должна быть с собой сумка, иначе он не смог бы забрать то, что вырезал у нее. Он очищает руки. – Его Ева тоже видела: смутный силуэт мужчины со скользкими от крови руками, присевшего на корточки в грязном переулке. – Держу пари, он стер кровь и со своих инструментов, а уж с рук-то наверняка. Вот он берет заранее подготовленное письмо, укладывает конверт у нее на груди. Ему нужно сменить рубашку или надеть пиджак, чтобы скрыть кровь. Что дальше?

Пибоди заморгала.

– Ну… он уходит. Дело сделано. Он уходит домой.

– Каким образом?

– Гм… уходит пешком, если живет где-то неподалеку. – Пибоди перевела дух и попыталась представить себе ход мыслей убийцы. Или, на худой конец, ход мыслей своего лейтенанта. – Он чувствует себя превосходно, не опасается какого-нибудь уличного грабителя. Если он живет где-то в другом месте, наверняка у него есть машина, потому что, даже если он переоделся или прикрылся, крови слишком много, а она, ко всему прочему, еще и пахнет. Он не мог сесть в такси или спуститься в метро: просто не стал бы так глупо рисковать.

– Неплохо. Мы все-таки опросим таксопарки, не брал ли кто такси в районе места преступления в указанное время, но, думаю, ничего не найдем. Давай опечатаем квартиру и опросим соседей.

Опрос соседей, как обычно бывает в таких случаях, ничего не дал. Жители доходных домов никогда ничего не знают, ничего не слышат, ничего не видят. Домовладелец держал в китайском квартале магазинчик, зажатый между птичьим рынком, специализирующимся на утиных лапках, и центром альтернативной медицины, гарантирующим здоровье, благополучие и душевный покой. Там они его и нашли. Его звали Пьер Чен. Мощные бицепсы и тоненькая ниточка усов. Убогая обстановка и перстень с бриллиантом на мизинце, отметила Ева. Примеси азиатской крови в его жилах было достаточно, чтобы позволить ему заниматься бизнесом в китайском квартале, хотя последний из его предков, прибывших из Китая, вероятно, видел Пекин еще во времена Боксерского восстания1   Восстание под руководством тайного общества «Кулак во имя справедливости», произошедшее в Китае в 1899–1901 годах.

[Закрыть].

Как она и предполагала, сам этот «король трущоб» обитал с семьей в престижном пригороде, раскинувшемся уже за городской чертой, в штате Нью-Джерси.

– Вутон, Вутон… – Чен перелистал страницы домовой книги. – Да-да, однокомнатная квартира класса «люкс» на Дайерс-стрит.

– Класса люкс? – переспросила Ева. – Чем же она заслужила такой статус?

– Имеется кухонная зона со встроенным холодильником и плитой. Она задолжала за квартиру. Плата должна была поступить неделю назад. Она получила стандартное напоминание два дня назад. Сегодня получит еще одно. На следующей неделе получит автоматическое извещение о выселении.

– В этом нет необходимости. Она уже поменяла адрес и ныне проживает в городском морге. Она была убита сегодня ранним утром.

– Убита? – Его брови сошлись на переносице, хотя Ева сомневалась, что он искренне озабочен или опечален. – Черт возьми, вы что, опечатали квартиру?

Ева склонила голову набок.

– А почему вы спрашиваете?

– Слушайте, у меня шесть домов по семьдесят две квартиры. Когда жильцов так много, всякое может случиться. Кто-то умирает в одиночку, без свидетелей, кто-то – при подозрительных обстоятельствах, бывают несчастные случаи, бывают и самоубийства. – Он аккуратно загибал по одному свои толстые пальцы. – И вот убийство. – Он загнул большой палец. – Тут появляются ваши парни, опечатывают квартиры, уведомляют родственников. Не успею я глазом моргнуть, как какой-нибудь дядюшка уже вывозит вещи, а кто будет аренду платить – неизвестно. – Он развел руками и бросил на Еву скорбный взгляд. – Мне же надо зарабатывать себе на жизнь.

 

– Вот и Джейси Вутон как раз пыталась заработать себе на жизнь, когда кто-то решил ее выпотрошить.

Чен надул щеки.

– Люди этой профессии частенько рискуют.

– Вы так трогательно выражаете свои гуманные чувства, что у меня просто нет слов. Поэтому давайте придерживаться фактов. Вы знали Джейси Вутон?

– Видел ее заявление, характеристики, квитанции об оплате. Саму ее в глаза не видел. У меня времени нет общаться с жильцами. У меня их слишком много.

– Понятно. А если кто-то за квартиру не платит и съезжать не хочет, вы наносите им визит, взываете к их чувству справедливости?

Он разгладил усы кончиками пальцев.

– Я тут веду дела по правилам. Каждый год судебные издержки стоят мне кучу денег, но я выселяю неплательщиков только по суду. Ничего не поделаешь – эксплуатационные расходы. Я бы эту Вутон не узнал, даже если бы она пришла сюда сделать мне массаж. А вчера вечером я был дома в Блумфилде с женой и детьми. Я с ними завтракал сегодня утром, в город приехал электричкой семь пятнадцать, как всегда. Если вам еще что-то нужно, обратитесь к моим адвокатам.

– Ублюдок, – констатировала Пибоди, когда они вышли на улицу.

– Точно. Держу пари, часть арендной платы он берет натурой. Сексуальные услуги, сувенирные порции наркотиков, краденые товары. Мы могли бы его прижать, будь у нас больше времени и праведного негодования. – Ева повернула голову и принялась изучать выставленные на продажу ощипанные утиные тушки, такие тощие, что смерть, должно быть, явилась для них избавлением. Отдельно висели связки перепончатых лапок. – Как едят утиные лапы? – задумчиво спросила она. – Как правильно: начинать с когтей и двигаться кверху или положено начинать с лодыжки и идти вниз?

– Я ночей не сплю, голову над этим ломаю.

Ева хоть и посмотрела на Пибоди косо, но все-таки порадовалась, что ее помощница снова в форме.

– Они ведь обрабатывают товар прямо здесь, так? Потрошат, разделывают птицу в подсобках. Острые ножи, много крови, определенное знание анатомии.

– Потрошить цыпленка куда проще, чем человека, – возразила Пибоди.

– Ну, не знаю. – Ева задумалась. – Формально это так. Превосходящая масса, куда больше возни, да и навыки требуются совсем не такие, как у рядового мясника. Но, если мясник не видит в этой массе человека, никакой особой разницы для него нет. Может, он практиковался на животных, чтобы набить руку. А с другой стороны, может, он – свихнувшийся врач или ветеринар. Бесспорно одно: он знает, что делает. Мясник, врач, одаренный любитель, но, кем бы он ни был, он должен совершенствовать свою технику, чтобы быть достойным своего героя.

– Своего героя?

– Джека, – ответила Ева и направилась обратно к машине. – Джека Потрошителя.

– Джека Потрошителя? – Пибоди нагнала ее с открытым ртом. – Это тот, который был в Лондоне… Когда же это было?

– Позапрошлый век, точнее – в конце девятнадцатого. Уайтчепел. Тогда это был один из беднейших районов города, прибежище проституток. Он убил пять, нет, кажется, восемь женщин. Все это случилось в течение одного года в радиусе одной мили2   Миля равна 1,6 км.

[Закрыть]. – Она села за руль, бросила взгляд на Пибоди и заметила, что та все еще смотрит на нее с открытым ртом. – В чем дело? – спросила Ева. – Тебя удивляет, что я что-то знаю?

– Да, лейтенант. Вы кучу всего знаете, но я не думала, что история – ваш конек.

«Убийства – мой конек», – подумала Ева, отъезжая от тротуара.

– Пока другие девочки читали о пушистых, еще не выпотрошенных утятах, я читала о Джеке и других серийных убийцах.

– Вы читали об этом… в детстве?

– Да. Ну и что?

– Ну… – Пибоди не знала, как выразить свою мысль поделикатнее. Ей было известно, что Ева в детстве сменила четыре приемных семьи и несколько сиротских приютов. – Неужели никто из взрослых не следил за вашими увлечениями? Я хочу сказать, мои родители – а они считали, что детей не следует слишком строго держать в узде, – встали бы насмерть против такого чтения. Ну, понимаете, детская впечатлительность, годы формирования личности и все такое. Ночные кошмары, эмоциональные травмы…

Ева была травмирована всеми возможными способами задолго до того, как научилась читать, и не могла вспомнить такого времени в своей жизни, когда ее не преследовали бы кошмары.

– Взрослые считали, что, пока я брожу по Сети в поисках данных о Потрошителе или Джоне Уэйне Гейси, я при деле и никому не доставляю хлопот. Остальное их не интересовало.

– Ясно. Значит, вы с самого начала знали, что хотите стать полицейским.

С самого начала она знала одно – она не хочет быть жертвой. А позже она поняла, что хочет встать на защиту жертв. Для нее это означало, что надо стать полицейским.

– Примерно так. Потрошитель через какое-то время стал посылать письма в полицию. Но он не с этого начал, в отличие от нашего парня. Этот с самого начала объявляет нам о своих намерениях. Ему нужна игра.

– Ему нужны вы, – заметила Пибоди, и Ева кивнула в знак согласия.

– Я только что закончила дело, наделавшее много шума. Лучшее время в эфире. Публикации в газетах. А еще раньше, в начале лета, было дело о Чистоте – тоже довольно горячее. Он смотрел телевизор. Теперь ему самому нужна шумиха. Джек Потрошитель тоже был весьма популярен в свое время.

– Он хочет, чтобы вы занимались этим делом. Чтобы вся пресса сосредоточилась на нем. Чтобы за ним следил весь город.

– Я тоже так думаю.

– Значит, он откроет охоту на других проституток в том же районе.

– Это был бы определенный почерк. – Ева помолчала. – Он хотел бы, чтобы мы так думали.

Следующим пунктом назначения для нее стала приемная офицера по надзору за Джейси Вутон, расположенная на южной окраине Гринвич-Виллидж. На заваленном делами массивном столе Ева заметила большую яркую жестянку с леденцами. За столом сидела немолодая женщина в строгом сером костюме.

На вид Ева дала бы ей пятьдесят с лишним. Доброе лицо и проницательные зеленовато-карие глаза.

– Тресса Паланк. – Она поднялась из-за стола, крепко пожала руку Еве и жестом показала на стул. – Полагаю, это связано с кем-то из моих поднадзорных. У меня десять минут до следующей встречи. Чему я могу вам помочь?

– Расскажите мне о Джейси Вутон.

– Джейси? – Брови Трессы удивленно приподнялись, легкая улыбка тронула ее губы, но в глазах затаилась настороженность. – Неужели у вас с ней проблемы? Поверить не могу. Она встала на путь исправления. Она твердо намерена вернуть себе лицензию класса А.

– Джейси Вутон была убита в первые часы сегодняшнего утра.

Тресса закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

– Я так и знала, что это кто-то из моих подопечных. – Она открыла глаза и устремила взгляд на Еву. – Сразу догадалась, как только услыхала сводку об убийстве в китайском квартале. Нутром почуяла, если вы меня понимаете. Джейси… – Она сложила руки на столе и посмотрела на них. – Что произошло?

– Я пока не имею права раскрывать детали. Могу только сказать, что ее зарезали.

– Изувечили. В сводке говорилось, что сегодня рано утром в китайском квартале было найдено изувеченное тело лицензированной проститутки.

«Кто-нибудь из патрульных», – подумала Ева. Ничего, когда она найдет источник утечки, он пожалеет, что родился на свет.

– В настоящий момент я больше ничего не могу вам сказать. Расследование пока находится на самом начальном этапе.

– Порядок мне знаком. Я пять лет занималась этой работой.

– Вы работали в полиции?

– Пять лет. Специализировалась на преступлениях на почве секса. Потом я перешла в отдел надзора. Мне было не по душе то, что я видела на улицах. Здесь, по крайней мере, я могу хоть чем-то помочь, но мне не приходится разгребать эту грязь день за днем. Моя работа – тоже не пикник, но я с ней справляюсь. Наилучшим образом, поверьте. Я расскажу вам все, что знаю. Надеюсь, это поможет.

Она недавно просила о повышении уровня лицензии. Ей отказали. У нее был еще год испытательного срока – с обязательным отбыванием. Она ведь подсела на «снежок», подвергалась арестам. Реабилитация прошла успешно, но я подозреваю, что она нашла замену наркотику.

– Водку. Две бутылки в ее квартире.

– Ну что ж… Это не запрещено законом, но противоречит условиям ее испытательного срока. Хотя… кого это теперь волнует! – Тресса потерла глаза пальцами и вздохнула. – Теперь это уже никого не волнует, – повторила она. – Джейси так хотела вернуться в верхнюю часть города, что ни о чем другом просто думать не могла. Ненавидела уличную работу, но никогда не пыталась сменить профессию.

fictionbook.ru

Сергей Николаевич Есин «Имитатор» — 1001.ru

Сергей Николаевич Есин родился 18 декабря 1935 года в Москве. Его отец в советское время служил военным прокурором, в 1943 году был осуждён за антисоветскую пропаганду. Мать — из крестьян, выучившаяся на юриста. Узнав о лагерных изменах мужа, она после его возвращения из заключения подала документы на развод. Дедушка по маминой линии был членом ВЦИК, репрессированный в 1937 году.

Сам Есин окончил в 1960 году заочно филфак МГУ и в 1981 году Академию общественных наук при ЦК КПСС. Студентом писал стихи. Параллельно с учёбой в МГУ трудился в газете «Московский комсомолец». Год посвятил армейскому театру, играл во всех любительских составах. Кроме того, какое-то время снимался в массовках для кино. Но дольше всего проработал на радио.

Первую повесть «Живём только два раза», посвящённую одному из рядовых героев Великой Отечественной войны, Есин опубликовал в 1969 году в журнале «Волга». Её ещё в рукописи успел прочитать Корней Чуковский. Уже старым, больным человеком он написал Есину: «Итак, в двух словах: повесть Ваша талантлива, даже очень талантлива, я прочитал её дважды с большим удовольствием. В ней оригинальный язык. Вы искусно пользуетесь фразеологией и лексикой современных советских мещан, выработавших особый казённый жаргон благодаря участию во всех заседаниях, совещаниях, чтению газет и слушанию радио. Их жаргон чудесно усвоен Вами — он стал для вас органически близким, поэтому мы воспринимаем его не как стилизацию, а как некую художественную подлинность. Зощенко и Аксёнов всё же бродят в стороне от своего речевого материала и чуть-чуть щеголяют им. У Вас же никакого щёгольства, Вы словно не замечаете своеобразия этой лексики. Большая это сила: чувство меры. Вы нигде не перебарщиваете; не подаёте своих «мещанизмов» как космические раритеты, и здесь, повторяю, Ваша главная сила». А слабость Чуковский увидел в сюжетостроении. Как заметил классик, Есин в небольшую по объёму повесть инкрустировал три новеллы, и в итоге получился кулич, который стал разваливаться из-за изобилия сдобных элементов: сахара, изюма, кардамона и т.д. В 1976 году повесть стала основой первой книги прозы Есина, предисловие к которой написал Вадим Кожевников.

В 1985 году шум вызвал роман Есина «Имитатор». Говорят, художник Илья Глазунов увидел в главном герое книги самого себя. Были критики, которые считали, что писатель списал своего героя с Шилова. Но сам Есин утверждает, будто прототипом стал совсем не художник, а один из руководителей советского радио, который свою непрофессиональность скрывал организацией многочасовых летучек и планёрок. Другими словами, начальник умело имитировал роль серьёзного специалиста. Но расписывать былые порядки на радио Есин не решился. Выдумывать какое-то производство тоже не хотелось. Своё производство надо прежде досконально изучить, а когда? Зато Есин хорошо знал живопись.

1001.ru

Читать книгу Имитатор »Есин Сергей »Библиотека книг

   

Опрос посетителей
Что Вы делаете на сайте?
   
   

На нашем сайте собрана большая коллекция книг в электронном формате (txt), большинство книг относиться к художественной литературе. Доступно бесплатное скачивание и чтение книг без регистрации. Если вы видите что жанр у книги не указан, но его можно указать, можете помочь сайту, указав жанр, после сбора достаточного количество голосов жанр книги поменяется.

   

   

Есин Сергей. Книга: Имитатор. Страница 1
СЕРГЕЙ ЕСИН

ИМИТАТОР

Враги начали мне мстить за пятьсот лет до моего рождения.Они притаились в запасниках музеев, в изустной молве, на обложках откидных календарей и на стенах чайных.Они захватили все редакции и издательства, выставочные залы и общественные заведения. А самое главное – сознание окружающих меня людей. Ни щелочки не осталось, чтобы протиснуться и утвердиться. Ни шанса на настоящую, не сиюминутную, а бессмертную славу.Они позанимали все… «В манере Пикассо», «рубенсовская женщина», «поленовский пейзаж», «кустодиевский тип», «лица, как у Глазунова», Кандинский, Малевич, Репин, Серов, Пуссен, Ватто, Рублев, Феофан Грек, Снайдерс, Тициан…А я – Семираев.Разве и моя фамилия неизвестна? Разве в московских посольствах, в чикагских особняках и у парижских коллекционеров нет и нескольких моих картин и портретов? Есть! Я говорю это небрежно, пробрасываю между прочим в разговоре с коллегами. Это тоже целая школа. Никакого нажима, так, к слову, если зайдет разговор. «Да, купили какието толстосумы с моей парижской выставки». Но можно подать иначе: «Не знаю, что делать со временем. Вот шведы просят на недельку податься к ним. От небрежного хранения осыпается один мой портрет – я уже и забыл какой, только помню, что писал в Москве какуюто шведскую дипломатку лет двадцать назад, – а вот теперь перекупил у нее национальный музей, и просят приехать произвести авторскую реставрацию. И надо, чувствую, но времени никакого нет. Фреску в театре надо кончать. Может быть, в следующий сезон приурочу к какойнибудь оказии».Ах, время, время. И у нас в музеях, в запасниках, в залах, хранятся мои портреты, картины, даже этюды. Ну что же, бывают и зрители, и искусствоведы, которые льют над ними слезу и произносят горячие слова! О, поверить бы мне в эти слова, в эти глаза, которые иногда горят на диспутах и обсуждениях, в эти записи в книге отзывов! Но ято знаю себе цену, знаю, сколько это стоит. И ненавижу – всех, любого, кто когданибудь держал в руке кисть или карандаш. И себя – свою вечную ложь, свою вечную боязнь, свою надежду: а вдруг!Не будет этого вдруг. В самом осадке своих надежд я знаю: не будет, все ляжет мертвым, заинвентаризированным хламом, и через сто, двести, триста лет ни один искусствовед, сдув пыль с моих полотен, не загорится трепетом открытия. Может быть, только отдадут должное: иллюзорный стиль 70х годов. Ну а что мне? Мне остается ненавидеть предшественников и через силу бежать за своею организованной славой. Какой там бой, какие надежды! Бег, всю жизнь бег.Я бегун, выносливый бегун на марафоне собстывенной жизни. И я знаю, что мне не стать чемпионом. Но я еще подурачу головы, покручу своей загадкой. О жизнь, куда ты пролетаешь?Но скорее бы, скорее неслись годы. Может быть, еще успею. Может быть, похоронят на Ваганьковском, гденибудь поближе к Есенину и Высоцкому. Помогут вечно молодые поэты. В одной регистрационной книге смертей, смотришь, в одной строке оказался и в энциклопедии. Дерзай, художник! Дерзай, иллюзионист! Но молчи. Молчи! И чтобы у наследничков не возникло, на гибель себе же, никаких сомнений, так и пометим на первой странице этой тетради: «После моей смерти – сжечь!»

ГЛАВА I

Я никогда не позволяю себе опаздывать на работу. Без трех минут девять я уже в кабинете. Три минуты нужно, чтобы включить селектор, как следует усесться в кресло, повесить пиджак на спинку – демократизм в одежде веяние времени, а стиль у меня простецкий, эдакий рубахапарень, – чуть раскидать бумаги в рабочем беспорядке, расположить так, будто со вчерашнего дня я не покидал своего трудового места, и оглядеться вокруг.Я люблю свой кабинет. Не такто просто было организовать экспозицию в музее таким образом, чтобы под кабинет ушла знаменитая царская спальня. Больше вроде и негде оказалось устроить директору кабинет. Ну ничего, это меня не смущает – все же лучшая комната во дворце. В конце концов, оба мы в своем роде аристократы.Впрочем, иногда на портрете графа работы Левицкого, висящего напротив моего стола, я ловлю обозленный взгляд бывшего хозяина. Обычно это случается зимой, под вечер. Из трех полукруглых до пола окон льется жемчужный свет. Вдали, за чуть подмороженным стеклом, видны парк с деревянными саркофагами, закрывающими нежную мраморную скульптуру, дальний пруд, угадываемый по чернеющим ветлам, и совсем недалеко – тоненькая ниточка пригородной электрички. Перед самым окном на снегу прыгают вороны. И вот часов около четырех через крепкие зимние туманы вдруг прорывается солнце, обнажает заструги на сугробах и бьет дальше, через террасы, прямо в бывшую спальню. Тут мне кажется, что меняется куртуазная улыбка знаменитого авантюриста и кавалера. Чуть женственный в обрамлении пудреных локонов парика, рассыпавшихся по воротнику зеленого преображенского мундира, чуть женственный подбородок начинает дрожать. Граф жестко сводит губы, брови у него ломаются. И я жду: разожмется вся в перстнях крепкая мужицкая рука, в которой просвещенный граф держит томик Вольтера? «Вон! – командирским тоном крикнет граф. – Вон, холоп!» И барской ручкой, оглаживающей гривы знаменитых скакунов и ножки парижских танцовщиц, грозно укажет мне на дверь. Наяву в эти минуты мне снится, как я бегу, подхлестываемый голосом крепостника, сквозь анфилады позимнему пустынных комнат, и вслед, вдогонку, жестокой неотвратимостью наказания летит скабрезный томик Вольтера и графский башмак. О, как бьется сердце! Я мчусь со всех ног и знаю, что сейчас откроются стеклянные двери низковатого вестибюля, и простоволосый, в домашнем пиджачке, в валенках деревенский мальчишка – каким я приехал искать счастье в Москву – вылетит в снег, в сугробы. И тут же краснорожая и подобострастная, всегда готовая выполнить несправедливую барскую волю, наваливается дворня. И бьют, бьют…Бьют английские башенные часы за стеной в приемной, и я просыпаюсь.Но нет! Граф попрежнему висит на пеньковых шнурах напротив моего стола, и, уже привыкший к его зимним выходкам в эти часы ветреного заката, я поднимаюсь изза стола, становлюсь напротив хозяйского портрета и говорю:– В вашем почтенном возрасте, ваше сиятельство, не следует совершать лишних движений. И гневаться не следует. Ведите себя спокойнее, граф. Будьте сдержаннее, коли уж так бесславно сдали историческую площадку. Прошлое – ваше, но в исторической перспективе – я! Висите спокойно, миленький, иначе отправлю в совсем некомфортабельный запасник – у вас прежде была там людская или каретный сарай? – висите и не рыпайтесь, не тревожьте моей крепкой психики, иначе я покажу вам историческую справедливость во всей ее грубой и непреложной простоте.Для своего кабинета я подобрал подходящие сюжеты: злейших врагов надо держать на виду, поблизости, чтобы был стимул жить!Слева от хозяина, на той же стене, – Илья Ефремович Репин. Этот сухорукий баловень судьбы представляет мне одного из великих князей. Длинное, как у лошади, неулыбающееся дегенеративное лицо, слюнявый рот, расплывчатые, белесые, еле прописанные глаза – умел пригвоздить старик. Умел польстить, глумясь над натурой. Как вылизано шитье, петельки на придворном сюртуке, разводы муара по голубой ленте. Ничего не поделаешь – шедевр! Великий князь, говорят, был личным другом одного из последних владельцев дворца. За это и сподобился много лет назад попасть в наш запасник. Правда, позже было мнение передать портрет в Третьяковку или в Русский музей. Ну уж дудки – мы не можем разбазаривать фонды своей коллекции. Этот инвентарный номер принадлежал графской канцелярии… Дудки! Еще догадаются некоторые умники выставить потом в экспозиции. Да обожраться ему, что ли, блаженному сухорукому старику, посмертной славой? Сколько можно! Пускай повисит у меня. И комната подходящая, и стенка не слишком уж светлая. Да и директору в таком соседстве репрезентативнее . Целее будет портретик. Искусство, знаете ли, принадлежит народу, а я его кровинушка, его плоть, его шустрый гений.Остальные картины в комнате уж так, мелочевка, правда, все XVIII век, портреты, портретцы из усадеб, дамы в капорах и робронах, мужчины при лентах и в мундирах, но под самым потолком кабинета висит темненькое полотнышко – «Муза увенчивает художника». Кипарисики, луна, молоденький художник и муза с лавровым атрибутом и жеманным, похотливым выражением лица. Выбрала, дескать, и увенчала. А я, глядя на это полотнышко, все время размышляю: неплох счастливец и хороша демократка, но кто же устраивал паблисити юному гению? Кто шепнул в розовое ушко беспристрастной любительнице прекрасного о существовании скромного жреца? Сама узнала? Ах, оставьте эти шуточки! Небось эту искусствоведку художник закормил диким медом, либо папарабовладелец прислал ей перед церемонией освежеванного бычка. Слава художника была в его руках. В назидание мне, как постоянное напоминание о скрытых рычагах искусства и висит старенькая золоченая картинка. Помни, художник!Моя гордость в кабинете – письменный стол. В первые дни, когда стол привезли из реставрации, меня охватывал некий мистический ужас. Стол не признавал человека. Он управлял им, он повелевал. Я все время боялся, что ктонибудь без стука зайдет в кабинет, потому что стол заставлял принимать позы, держать спину прямо, делать величественные жесты. Я смирял стол, как норовистую лошадь, как молодого мустанга. Сначала я боялся всего: огромной столешницы, крытой голубым сукном, бронзового литого бордюрчика, обегавшего сукно с трех сторон, единственного выдвижного ящика в центре. Я не знал, как за ним сидеть, потому что он выставлял меня голеньким: у стола не было ни спасительных тумб, фланкирующих человека со сторон, ни передней доски, прикрывающей низ туловища и ноги от посетителей. Лишь четыре лакированных ножки да бильярдное поле сверху. За этим дивной красоты и работы столом надо было сидеть в лосинах ! Я это понял потом. Но разве когданибудь я отступал? Разве человек исчерпаем в своей воле?Отступать было некуда, мы начали привыкать друг к другу, и я понял, что становлюсь величественным . То, чего мне не хватало всю жизнь. Я будто вырос, я будто позабыл, к а к иногда на меня смотрят художники, мои собратья по цеху, коллеги, я будто перешагнул некий порог, за которым оставил постоянный страх разоблачения. Но, может быть, и время мне помогло, – ведь справедлив же закон диалектики о переходе количества в качество – сотни картин и портретов, которые я написал, которые ругали мои завистливые собратья, но хвалила пресса, о которых выходили монографии, сотни этих работ как бы отчуждали от меня мое имя, сделали его плавающим в эфире, самостоятельным, и мне надо было дотянуться до собственного имени, жить, ходить и двигаться, как повелевало оно.Но я не распространял тайну стола, я молчал, и в тяжелые минуты стол давал мне импульс. И разве можно было выдать эту тайну, сказать комунибудь, что за этим столом, по преданию, какойто царь, какойто российский император, находясь в гостях в графском дворце, то ли подписал манифест об освобождении крестьян, то ли читал проект этого манифеста, то ли подписал чтото другое. Но сидел, но читал, но подписывал! А здесь, конечно, не пиетет перед елочной мишурой монархии, а то совпадение судьбы, которое дает силы человеку: ведь за столом решались реальные, имеющие долговременное действие проблемы, так, может быть, и мне, наперекор всему, судьба подарит возможность оставить свое имя в будущем, сохранит мои картины. Хоть какнибудь, боком припишет меня к истории. И потому, когда мне трудно, когда события подпирают, когда трещит семья моя и дом, я опираюсь руками о синее сукно и подмаргиваю хозяинуграфу. Спокойнее, спокойнее, Семираев. А разве ты так мало уже достиг?…Без одной минуты девять. Как отъезжающий в поезде, я неотрывно гляжу на стрелки часов. Сейчас они в последний раз дрогнут: часовая окончательно утвердится на цифре «девять», а минутная захватит «двенадцать». Настает секунда моего морального торжества. Минутного торжества, но мне достаточно и его. Я нажимаю кнопку селектора, и гдето в глубине дворцового здания начинает выть зуммер вызова, и потом, как всегда, раздается голос старшего хранителя Юлии Борисовны:– Юрий Алексеевич, я вас слушаю.– Доброе утро, Юлия Борисовна.Одна задача уже выполнена: директор на месте, директор бдит, директор неутомим, для него не существует перемен погоды, тяжелых зимних рассветов, самочувствия, семейных обстоятельств – директор в кабинете, по его утреннему звонку можно проверять часы. Такая легенда живет в музее. Я поддерживаю ее, лелею и развиваю. Иногда вечерами, когда цепочкой через зимний парк в седьмом часу служащие торопятся на автобус или к вечерней электричке, которая через десять минут подвезет их к привокзальному метро, они часто могут наблюдать, как в трех полукруглых окнах первого этажа полыхает свет. Оставаясь в здании один, я не закрываю тяжелых занавесей на окнах. Расходясь домой, служащие видят: директор, склонившись над столом, подписывает бумаги.Зато день мой. Правда, и днем, вернее, утром, советуясь с хранителем, заведующим музейными отделами, хозяйственниками, я как бы между прочим, как бы проговариваясь, иногда планирую про себя: «В половине двенадцатого надо быть в министерстве, потом поеду на закупочную комиссию, в четыре свидание с приезжим коллекционером, который хочет предложить музею чтото неожиданное, в половине шестого я вернусь – ах, какой плотный день, думают мои сотрудники! – минут двадцать буду подписывать банковские поручения главбуху, он к тому времени приготовит документы, потому что послезавтра зарплата, а часиков с половины седьмого до восьми мы могли бы с вами хорошо и душевно посидеть, а?» И тут же, как будто только вспомнив, что у всех семьи, магазины, свои заботы, опять как бы про себя говорю: «Ах, нет. Вам надо идти домой, кормить домашних, а у меня? У меня старческая бессоница и единственная в жизни любовь и игрушка – музей. Нет, нет, в шесть чтобы вас в здании не было (зачем музею другой подвижник, кроме директора?). Все договорим и решим с вами послезавтра. Что там у меня за заботы послезавтра?» Я листаю настольный календарь и вроде про себя шепчу: «Утром академия… Вот и времечко нам для душевного разговора: половина первого. Устроит?» Какие преданные зрители в моем театре одного актера! Какие благодарные сердца! Какие взгляды я получаю в ответ! «Ну, конечно, устроит, Юрий Алексеевич. А я к этому времени просмотрю весь материал». И решишь, как надо поступить, миленькая, – в музее у нас работают в основном женщины, – и решишь хорошо, правильно. Я ведь, хочется мне признаться в ответ на восторженный взгляд, вообще думаю: зачем я вам нужен? Вы так прекрасно, деловито, талантливо, заинтересованно справляетесь сами. Любите, творите. А я буду днем писать свои портреты, думать над своими картинами. Я не могу забыть о себе. Ах, какая жажда бессмертия, восхищения, славы неистребимо сидит во мне! Надо только чаще смотреть на себя в зеркало: не прорывается ли она во взглядах, в жестах, в руках!

Все книги писателя Есин Сергей. Скачать книгу можно по ссылке

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

   

   

Поиск по сайту
   
   

   

Теги жанров Альтернативная история, Биографии и Мемуары, Боевая Фантастика, Боевики, Военная проза, Детектив, Детская Проза, Детская Фантастика, Детские Остросюжетные, Детское: Прочее, Другое, Иронический Детектив, Историческая Проза, Исторические Любовные Романы, Исторические Приключения, История, Классическая Проза, Классический Детектив, Короткие Любовные Романы, Космическая Фантастика, Криминальный Детектив, Любовные романы, Научная Фантастика, Остросюжетные Любовные Романы, Полицейский Детектив, Приключения: Прочее, Проза, Публицистика, Русская Классика, Сказки, Советская Классика, Современная Проза, Современные Любовные Романы, Социальная фантастика, Триллеры, Ужасы и Мистика, Фэнтези, Юмористическая Проза, Юмористическая фантастика, не указано

Показать все теги

www.libtxt.ru

Читать книгу Имитатор Сергея Николаевича Есина : онлайн чтение

Сергей Николаевич ЕСИН

ИМИТАТОР

Враги начали мне мстить за пятьсот лет до моего рождения.

Они притаились в запасниках музеев, в изустной молве, на обложках откидных календарей и на стенах чайных.

Они захватили все редакции и издательства, выставочные залы и общественные заведения. А самое главное – сознание окружающих меня людей. Ни щелочки не осталось, чтобы протиснуться и утвердиться. Ни шанса на настоящую, не сиюминутную, а бессмертную славу.

Они позанимали все… "В манере Пикассо", "рубенсовская женщина", "поленовский пейзаж", "кустодиевский тип", "лица, как у Глазунова", Кандинский, Малевич, Репин, Серов, Пуссен, Ватто, Рублев, Феофан Грек, Снайдерс, Тициан…

А я – Семираев.

Разве и моя фамилия неизвестна? Разве в московских посольствах, в чикагских особняках и у парижских коллекционеров нет и нескольких моих картин и портретов? Есть! Я говорю это небрежно, пробрасываю между прочим в разговоре с коллегами. Это тоже целая школа. Никакого нажима, так, к слову, если зайдет разговор. "Да, купили какие-то толстосумы с моей парижской выставки". Но можно подать иначе: "Не знаю, что делать со временем. Вот шведы просят на недельку податься к ним. От небрежного хранения осыпается один мой портрет – я уже и забыл какой, только помню, что писал в Москве какую-то шведскую дипломатку лет двадцать назад, – а вот теперь перекупил у нее национальный музей, и просят приехать произвести авторскую реставрацию. И надо, чувствую, но времени никакого нет. Фреску в театре надо кончать. Может быть, в следующий сезон приурочу к какой-нибудь оказии".

Ах, время, время. И у нас в музеях, в запасниках, в залах, хранятся мои портреты, картины, даже этюды. Ну что же, бывают и зрители, и искусствоведы, которые льют над ними слезу и произносят горячие слова! О, поверить бы мне в эти слова, в эти глаза, которые иногда горят на диспутах и обсуждениях, в эти записи в книге отзывов! Но я-то знаю себе цену, знаю, сколько это стоит. И ненавижу – всех, любого, кто когда-нибудь держал в руке кисть или карандаш. И себя – свою вечную ложь, свою вечную боязнь, свою надежду: а вдруг!

Не будет этого вдруг. В самом осадке своих надежд я знаю: не будет, все ляжет мертвым, заинвентаризированным хламом, и через сто, двести, триста лет ни один искусствовед, сдув пыль с моих полотен, не загорится трепетом открытия. Может быть, только отдадут должное: иллюзорный стиль 70-х годов. Ну а что мне? Мне остается ненавидеть предшественников и через силу бежать за своею организованной славой. Какой там бой, какие надежды! Бег, всю жизнь бег.

Я бегун, выносливый бегун на марафоне собстывенной жизни. И я знаю, что мне не стать чемпионом. Но я еще подурачу головы, покручу своей загадкой. О жизнь, куда ты пролетаешь?

Но скорее бы, скорее неслись годы. Может быть, еще успею. Может быть, похоронят на Ваганьковском, где-нибудь поближе к Есенину и Высоцкому. Помогут вечно молодые поэты. В одной регистрационной книге смертей, смотришь, в одной строке оказался и в энциклопедии. Дерзай, художник! Дерзай, иллюзионист! Но молчи. Молчи! И чтобы у наследничков не возникло, на гибель себе же, никаких сомнений, так и пометим на первой странице этой тетради: "После моей смерти – сжечь!"

ГЛАВА I

Я никогда не позволяю себе опаздывать на работу. Без трех минут девять я уже в кабинете. Три минуты нужно, чтобы включить селектор, как следует усесться в кресло, повесить пиджак на спинку – демократизм в одежде веяние времени, а стиль у меня простецкий, эдакий рубаха-парень, – чуть раскидать бумаги в рабочем беспорядке, расположить так, будто со вчерашнего дня я не покидал своего трудового места, и оглядеться вокруг.

Я люблю свой кабинет. Не так-то просто было организовать экспозицию в музее таким образом, чтобы под кабинет ушла знаменитая царская спальня. Больше вроде и негде оказалось устроить директору кабинет. Ну ничего, это меня не смущает – все же лучшая комната во дворце. В конце концов, оба мы в своем роде аристократы.

Впрочем, иногда на портрете графа работы Левицкого, висящего напротив моего стола, я ловлю обозленный взгляд бывшего хозяина. Обычно это случается зимой, под вечер. Из трех полукруглых до пола окон льется жемчужный свет. Вдали, за чуть подмороженным стеклом, видны парк с деревянными саркофагами, закрывающими нежную мраморную скульптуру, дальний пруд, угадываемый по чернеющим ветлам, и совсем недалеко – тоненькая ниточка пригородной электрички. Перед самым окном на снегу прыгают вороны. И вот часов около четырех через крепкие зимние туманы вдруг прорывается солнце, обнажает заструги на сугробах и бьет дальше, через террасы, прямо в бывшую спальню. Тут мне кажется, что меняется куртуазная улыбка знаменитого авантюриста и кавалера. Чуть женственный в обрамлении пудреных локонов парика, рассыпавшихся по воротнику зеленого преображенского мундира, чуть женственный подбородок начинает дрожать. Граф жестко сводит губы, брови у него ломаются. И я жду: разожмется вся в перстнях крепкая мужицкая рука, в которой просвещенный граф держит томик Вольтера? "Вон! – командирским тоном крикнет граф. – Вон, холоп!" И барской ручкой, оглаживающей гривы знаменитых скакунов и ножки парижских танцовщиц, грозно укажет мне на дверь. Наяву в эти минуты мне снится, как я бегу, подхлестываемый голосом крепостника, сквозь анфилады по-зимнему пустынных комнат, и вслед, вдогонку, жестокой неотвратимостью наказания летит скабрезный томик Вольтера и графский башмак. О, как бьется сердце! Я мчусь со всех ног и знаю, что сейчас откроются стеклянные двери низковатого вестибюля, и простоволосый, в домашнем пиджачке, в валенках деревенский мальчишка – каким я приехал искать счастье в Москву – вылетит в снег, в сугробы. И тут же краснорожая и подобострастная, всегда готовая выполнить несправедливую барскую волю, наваливается дворня. И бьют, бьют…

Бьют английские башенные часы за стеной в приемной, и я просыпаюсь.

Но нет! Граф по-прежнему висит на пеньковых шнурах напротив моего стола, и, уже привыкший к его зимним выходкам в эти часы ветреного заката, я поднимаюсь из-за стола, становлюсь напротив хозяйского портрета и говорю:

– В вашем почтенном возрасте, ваше сиятельство, не следует совершать лишних движений. И гневаться не следует. Ведите себя спокойнее, граф. Будьте сдержаннее, коли уж так бесславно сдали историческую площадку. Прошлое – ваше, но в исторической перспективе – я! Висите спокойно, миленький, иначе отправлю в совсем некомфортабельный запасник – у вас прежде была там людская или каретный сарай? – висите и не рыпайтесь, не тревожьте моей крепкой психики, иначе я покажу вам историческую справедливость во всей ее грубой и непреложной простоте.

Для своего кабинета я подобрал подходящие сюжеты: злейших врагов надо держать на виду, поблизости, чтобы был стимул жить!

Слева от хозяина, на той же стене, – Илья Ефремович Репин. Этот сухорукий баловень судьбы представляет мне одного из великих князей. Длинное, как у лошади, неулыбающееся дегенеративное лицо, слюнявый рот, расплывчатые, белесые, еле прописанные глаза – умел пригвоздить старик. Умел польстить, глумясь над натурой. Как вылизано шитье, петельки на придворном сюртуке, разводы муара по голубой ленте. Ничего не поделаешь – шедевр! Великий князь, говорят, был личным другом одного из последних владельцев дворца. За это и сподобился много лет назад попасть в наш запасник. Правда, позже было мнение передать портрет в Третьяковку или в Русский музей. Ну уж дудки – мы не можем разбазаривать фонды своей коллекции. Этот инвентарный номер принадлежал графской канцелярии… Дудки! Еще догадаются некоторые умники выставить потом в экспозиции. Да обожраться ему, что ли, блаженному сухорукому старику, посмертной славой? Сколько можно! Пускай повисит у меня. И комната подходящая, и стенка не слишком уж светлая. Да и директору в таком соседстве репрезентативнее. Целее будет портретик. Искусство, знаете ли, принадлежит народу, а я его кровинушка, его плоть, его шустрый гений.

Остальные картины в комнате уж так, мелочевка, правда, все XVIII век, портреты, портретцы из усадеб, дамы в капорах и робронах, мужчины при лентах и в мундирах, но под самым потолком кабинета висит темненькое полотнышко – "Муза увенчивает художника". Кипарисики, луна, молоденький художник и муза с лавровым атрибутом и жеманным, похотливым выражением лица. Выбрала, дескать, и увенчала. А я, глядя на это полотнышко, все время размышляю: неплох счастливец и хороша демократка, но кто же устраивал паблисити юному гению? Кто шепнул в розовое ушко беспристрастной любительнице прекрасного о существовании скромного жреца? Сама узнала? Ах, оставьте эти шуточки! Небось эту искусствоведку художник закормил диким медом, либо папа-рабовладелец прислал ей перед церемонией освежеванного бычка. Слава художника была в его руках. В назидание мне, как постоянное напоминание о скрытых рычагах искусства и висит старенькая золоченая картинка. Помни, художник!

Моя гордость в кабинете – письменный стол. В первые дни, когда стол привезли из реставрации, меня охватывал некий мистический ужас. Стол не признавал человека. Он управлял им, он повелевал. Я все время боялся, что кто-нибудь без стука зайдет в кабинет, потому что стол заставлял принимать позы, держать спину прямо, делать величественные жесты. Я смирял стол, как норовистую лошадь, как молодого мустанга. Сначала я боялся всего: огромной столешницы, крытой голубым сукном, бронзового литого бордюрчика, обегавшего сукно с трех сторон, единственного выдвижного ящика в центре. Я не знал, как за ним сидеть, потому что он выставлял меня голеньким: у стола не было ни спасительных тумб, фланкирующих человека со сторон, ни передней доски, прикрывающей низ туловища и ноги от посетителей. Лишь четыре лакированных ножки да бильярдное поле сверху. За этим дивной красоты и работы столом надо было сидеть в лосинах! Я это понял потом. Но разве когда-нибудь я отступал? Разве человек исчерпаем в своей воле?

Отступать было некуда, мы начали привыкать друг к другу, и я понял, что становлюсь величественным. То, чего мне не хватало всю жизнь. Я будто вырос, я будто позабыл, к а к иногда на меня смотрят художники, мои собратья по цеху, коллеги, я будто перешагнул некий порог, за которым оставил постоянный страх разоблачения. Но, может быть, и время мне помогло, – ведь справедлив же закон диалектики о переходе количества в качество – сотни картин и портретов, которые я написал, которые ругали мои завистливые собратья, но хвалила пресса, о которых выходили монографии, сотни этих работ как бы отчуждали от меня мое имя, сделали его плавающим в эфире, самостоятельным, и мне надо было дотянуться до собственного имени, жить, ходить и двигаться, как повелевало оно.

Но я не распространял тайну стола, я молчал, и в тяжелые минуты стол давал мне импульс. И разве можно было выдать эту тайну, сказать кому-нибудь, что за этим столом, по преданию, какой-то царь, какой-то российский император, находясь в гостях в графском дворце, то ли подписал манифест об освобождении крестьян, то ли читал проект этого манифеста, то ли подписал что-то другое. Но сидел, но читал, но подписывал! А здесь, конечно, не пиетет перед елочной мишурой монархии, а то совпадение судьбы, которое дает силы человеку: ведь за столом решались реальные, имеющие долговременное действие проблемы, так, может быть, и мне, наперекор всему, судьба подарит возможность оставить свое имя в будущем, сохранит мои картины. Хоть как-нибудь, боком припишет меня к истории. И потому, когда мне трудно, когда события подпирают, когда трещит семья моя и дом, я опираюсь руками о синее сукно и подмаргиваю хозяину-графу. Спокойнее, спокойнее, Семираев. А разве ты так мало уже достиг?

…Без одной минуты девять. Как отъезжающий в поезде, я неотрывно гляжу на стрелки часов. Сейчас они в последний раз дрогнут: часовая окончательно утвердится на цифре "девять", а минутная захватит "двенадцать". Настает секунда моего морального торжества. Минутного торжества, но мне достаточно и его. Я нажимаю кнопку селектора, и где-то в глубине дворцового здания начинает выть зуммер вызова, и потом, как всегда, раздается голос старшего хранителя Юлии Борисовны:

– Юрий Алексеевич, я вас слушаю.

– Доброе утро, Юлия Борисовна.

Одна задача уже выполнена: директор на месте, директор бдит, директор неутомим, для него не существует перемен погоды, тяжелых зимних рассветов, самочувствия, семейных обстоятельств – директор в кабинете, по его утреннему звонку можно проверять часы. Такая легенда живет в музее. Я поддерживаю ее, лелею и развиваю. Иногда вечерами, когда цепочкой через зимний парк в седьмом часу служащие торопятся на автобус или к вечерней электричке, которая через десять минут подвезет их к привокзальному метро, они часто могут наблюдать, как в трех полукруглых окнах первого этажа полыхает свет. Оставаясь в здании один, я не закрываю тяжелых занавесей на окнах. Расходясь домой, служащие видят: директор, склонившись над столом, подписывает бумаги.

Зато день мой. Правда, и днем, вернее, утром, советуясь с хранителем, заведующим музейными отделами, хозяйственниками, я как бы между прочим, как бы проговариваясь, иногда планирую про себя: "В половине двенадцатого надо быть в министерстве, потом поеду на закупочную комиссию, в четыре свидание с приезжим коллекционером, который хочет предложить музею что-то неожиданное, в половине шестого я вернусь – ах, какой плотный день, думают мои сотрудники! – минут двадцать буду подписывать банковские поручения главбуху, он к тому времени приготовит документы, потому что послезавтра зарплата, а часиков с половины седьмого до восьми мы могли бы с вами хорошо и душевно посидеть, а?" И тут же, как будто только вспомнив, что у всех семьи, магазины, свои заботы, опять как бы про себя говорю: "Ах, нет. Вам надо идти домой, кормить домашних, а у меня? У меня старческая бессоница и единственная в жизни любовь и игрушка – музей. Нет, нет, в шесть чтобы вас в здании не было (зачем музею другой подвижник, кроме директора?). Все договорим и решим с вами послезавтра. Что там у меня за заботы послезавтра?" Я листаю настольный календарь и вроде про себя шепчу: "Утром академия… Вот и времечко нам для душевного разговора: половина первого. Устроит?" Какие преданные зрители в моем театре одного актера! Какие благодарные сердца! Какие взгляды я получаю в ответ! "Ну, конечно, устроит, Юрий Алексеевич. А я к этому времени просмотрю весь материал". И решишь, как надо поступить, миленькая, – в музее у нас работают в основном женщины, – и решишь хорошо, правильно. Я ведь, хочется мне признаться в ответ на восторженный взгляд, вообще думаю: зачем я вам нужен? Вы так прекрасно, деловито, талантливо, заинтересованно справляетесь сами. Любите, творите. А я буду днем писать свои портреты, думать над своими картинами. Я не могу забыть о себе. Ах, какая жажда бессмертия, восхищения, славы неистребимо сидит во мне! Надо только чаще смотреть на себя в зеркало: не прорывается ли она во взглядах, в жестах, в руках!

– Доброе утро, Юрий Алексеевич, – слышится через селектор грустное контральто главного хранителя.

– Если вас не затруднит, Юлия Борисовна, – веду я свою партию осторожно и точно, потому что с женщиной, говорящей на шести языках и переписывающейся со всеми крупнейшими западными художниками, только так и можно, ибо в характере у нее не может угнездиться ни подозрительность, ни ненависть, ни мстительность – пустой характер! – а лишь фанатический интерес к искусству и той особи животного мира, которая называется "человек", – если вам, Юлия Борисовна, нетрудно, попросите ко мне Ростислава Николаевича.

– Он, кажется, спустился в мастерскую, – отвечает Юлия Борисовна. – Я закрою хранилище и схожу за ним.

– Благодарю вас, Юлия Борисовна.

Ведь она, думаю я про Юлию Борисовну, патологически не умеет врать. Значит, из-за какой-то дьявольской привязанности к Славочке ей с утра померещилось, что он пришел, в момент нашего с ней разговора она уже совершенно утвердилась в своей фантазии и сейчас добросовестно шагает, переступая отечными ногами в войлочных туфлях, в подвал, чтобы обнаружить у закрытой реставрационной мастерской свою ошибку. Что же есть в этом Славочке, если все безоговорочно верят в его правоту? Как же сформулировать мне, профессору Семираеву, этот Славочкин феномен? Испускает он электричество, волны, флюиды, что ли?

Ведь, слава богу, я уже знаю его семь лет. Ну, Семираев, сознайся… Сознаюсь: я боюсь его. Я боюсь его молчаливой тихой улыбки, широко посаженных глаз на скуластом лице, бледности, которую не берет загар и которая у него выглядит не признаком нездоровья, а печатью какой-то потусторонности. Я боюсь вести с ним диалог, потому что, даже когда он соглашается со мной, в его непротивостоянии есть оттенок какой-то своей глубинной и уверенной в себе, а не только в логике доказательств правды.

Так было всегда, с первого курса. После первого семестра я понял, что совершил ошибку, взяв этого паренька в свою мастерскую, и принялся тихо и незаметно делать так, чтобы он или ушел совсем – лучше совсем! – либо к другому мастеру.

Как-то дома за обедом Маша сказала:

– Папа, зачем ты это делаешь? Ведь Слава самый талантливый среди нас.

– Что делаю? – спросил я.

Я знал, ч т о я делаю. Но сможет ли дочь сформулировать и осмелится ли сформулировать? Мне показалось вначале, что меня спасла опытность, когда я задал этот вопрос. О, великая опытность! Великое умение холодно владеть ситуацией. За моими плечами уже были дискуссии искусствоведов, споры со зрителями и критиками, и, главное, не те споры, которые уже прошли, а те, которые я, докончив их в действительности, снова провел в своем сознании, где уже точнее отбивался, вовремя задавал нужный вопрос, мял, унижал, высмеивал, делал невеждой оппонента. И я хорошо запоминал все перипетии этого умственного спора и все точные слова и сбивающие наземь реплики.

Но здесь это не помогло. Мое "Что делаю?" и мгновенная реакция могли опрокинуть опытного противника, но дочь или не знала жалости, или не ведала любви ко мне, или была так наивна, что ответила:

– Ты выживаешь Славу, потому что он самый талантливый в твоей мастерской. Ты думаешь, что он талантливее тебя и что он настоящий художник.

И я поразился тогда бледности, которая покрыла вдруг лицо и шею моей дочери. Эта бледность, как мне казалось, не была спецификой волнения, а какой-то Славиной бледностью уверенной в себе правоты.

– Если Слава уйдет в мастерскую к Тарасову или Глазунову, я уйду вместе с ним, хотя ты и мой отец. Я ведь взрослый человек, папа, и могу таким образом выразить свое несогласие с отцом. Искусство ведь не семейное предприятие, правда, папа?

– Понимаешь ли, Маша… – начал я совершенно спокойно.

Впрочем, и весь разговор я провел спокойно. Не было ни громких слов, ни отцовских проклятий, ни криков, ни взаимных попреков. Я понял только одно: моя дочь знает, кто я такой. И возможно, это знает и Слава, но они, конечно, знают и то, чему я могу научить. В стране нет более верного взгляда и точной руки, и вряд ли они захотят потерять такого учителя. Но дочь мне дороже всего, потому что она феноменально талантлива. Наверное, больше, чем Слава. И она моя дочь. Это страховочный вариант судьбы. Если не получится у меня – должно получиться у нее. У нее есть фора – я. Потому что моим толкачем был только я, моя ловкость, моя двужильность. Я занимался искусством и одновременно был возле него, я думал о куске хлеба, а она пусть занимается только искусством, все остальное сделаю или я, или, если меня уже не будет, мое имя.

О, великая опытность! О, вечная моя привычка держать себя в узде! Я не вспылил, я спокойно продолжал:

– Понимаешь ли, Маша, применительно к вашему со Славой возрасту можно говорить только о способностях. Мне кажется, что то слово, которое ты употребила, выражает уже суть чего-то сделанного. И применительно к Славе мы будем говорить так, когда он что-то создаст. Пока он способный ученик, но он работает в моей мастерской и должен жить по ее законам. Я не могу создавать для него особую программу обучения. Если все играют гаммы в темпе адажио, то пусть в этом темпе – на первом, заметь, курсе – играет и он, хотя бог и наделил его беглостью пальцев. Вот эту мысль и постарайся до него довести. И на этом давай закончим разговор, потому что дальше начинаются самолюбия.

В полукруглые окна видно, как в конце аллеи, ведущей к станции, появилась черная точка. Для посетителя это еще рановато. По неискорененной привычке администратора я бросаю взгляд на каминные часы: постукивая вместо маятника бронзовой косой XVIII века, бронзовая смерть уже накосила половину десятого. Значит, появился на работе Славочка. Из нижнего цокольного этажа, из окна коридора возле реставрационной мастерской, забранного решеткой, сейчас неотступно глядит Юлия Борисовна. Взгляд у нее цепкий, дальнозоркий. Мне и смысла нет гадать, Славочка шагает от электрички или нет: первой оповестит о появлении своего любимца Юлия Борисовна. Она же сегодня, наверное, заведет разговор о том, чтобы разрешить реставратору приходить на работу к десяти. Но ответ мой тоже известен. Логика логикой, а порядок порядком. И воспитанная Юлия Борисовна уйдет от разговора. Славочка будет поступать по-своему, я буду нервировать его. Разыскивая его каждое утро, я никогда не осмелюсь, пересилив себя, сделать замечание. Маша? То ощущение безупречной своей правоты, которое распространяет вокруг себя мой ученик? Деликатность перед его обстоятельствами? Не знаю. Не могу, и все.

Наконец на селекторе загорелась лампочка вызова.

– Я слушаю вас, Юлия Борисовна.

– Я передала вашу просьбу Ростиславу Николаевичу…

В этот момент что-то вроде жалости шевельнулось у меня в душе. Бедный парень, ведь летел, наверное, на всех парусах. И все его понимают, ценят его самоотверженность, и лишь я свожу счеты с одаренностью, заставляю расплачиваться за собственную слабость. Как же он, должно быть, ненавидит меня.

Я на минуточку представил себе, как на другом конце города Слава поднимается по будильнику в половине шестого, если не в пять. Позже ему никак не успеть: больные ведь тоже поднимаются очень рано. Судно, белье, капризы. Дать поесть матери, поесть самому, прибрать в комнате, на кухне в их однокомнатной квартире на пятом этаже, сбегать в булочную и молочную – открываются в восемь, – и скорее, скорее в автобус. И так уже семь лет со дня поступления в институт. Образцовый единственный сын.

Маша пыталась меня разжалобить. Хотя, впрочем, вряд ли разжалобить. Мы оба с ней работали в домашней мастерской, в разных углах. Это еще было до того памятного обеда, но я уже приметил у нового студента эту удивительную бледность, когда делал ему замечания, уже приметил взгляд Маши, а потом ее отчужденное выражение и чуть поднятые от напряжения плечи – стеснялась меня, отца? – когда я подходил к мольберту Славика. А в тот день Маша говорила, говорила, и я еще подумал: "Как живо, как хорошо знает подробности, может быть, она уже побывала в этой однокомнатной квартире на пятом этаже в Отрадном? Задать бы ей этот вопрос. Может, отец и имеет право спросить?" Но жизнь меня научила: карты нельзя открывать никому, никогда. В этом я убеждался неоднократно. Я не задал и в тот раз неделикатных личных вопросов. Но разве я не имел права высказать свое мировоззренческое отношение?

И я высказал:

– Для художника слишком большое бремя – быть еще и хорошим сыном.

Я не предвидел реакции-перевертыша.

– Это относится и к дочери?

– Не играй словами. Я сказал то, что хотел сказать.

Как будто я ничего по существу в тот раз не сказал своей дочери. Я ответил ей не мыслью, а формулой, эдакой округленностью, имеющей лишь видимость глубокомыслия. Но я хорошо помню – как приличный человек, который ловит себя на постыдном желании украсть, – мгновенный инстинктивный взгляд, который я бросил на стену домашней мастерской. Они висели рядом, два портрета, на почетном месте уже много лет и никогда не сменялись другими полотнами, как бывает, когда примелькавшиеся пятна и лица вдруг надоедают. Это было непрерывным самоистязанием, но одновременно и ритуальным актом всех посетителей мастерской – дань постоянству в любви. Я хорошо помню, что бросил инстинктивный взгляд на портреты матери и первой жены. Разве их вживе я небестрепетно вышвырнул из своей жизни, когда, каждая в свое время, они стали мне мешать (надо говорить точнее, точно, точно!), стали мешать моей карьере. Мешать тому заложенному во мне, что могло реализоваться.

А, видите ли, Славочка ни через что переступить не может. Даже не хочет инсультную мать сдать в больницу для хроников. О, этот мальчик хочет все: быть и хорошим художником, и хорошим сыном, и верным возлюбленным. Миленький мальчик, ничем не хочет замутить своего душевного покоя. Он что, не понимает, что художник носит в душе ад? О, эти чистоплюи. Им что, привести исторические параллели, рассказать о той брани, которую Микеланджело выливал на головы своих товарищей-художников, напомнить, как Бенвенуто Челлини пырял инакомыслящих коллег по искусству ножом? Отстаивали себя и свою точку зрения.

Разве с тех пор что-нибудь поменялось в нашем специфическом мире? Впрочем, сейчас незачем пырять ножом. Бывает достаточно не купить картину. Какая бездна здесь приемов, как быстро и, главное, непредвзято все решается. Только летает по новичкам карандашик секретаря. "Мне кажется, правая фигура недостаточно прописана. Смотрите, рук нет – одни рукава пиджачка. А где под ними кости, мясо?" И все уже "видят", что никаких костей и мяса нет, и уже видят, что и в ногах-то костей нет. Найдется ли такой, кто твердо скажет: "Чушь! Это живой человек". Сознание скорее подсовывает недостатки. А вот проголосовали уже дружно – рассмотреть картину на следующем заседании закупочной комиссии, то есть через три месяца. Жарь, художник, в собственной мастерской на плитке ливерную колбасу по 64 коп. за кг. Вкусно получается, если со свежим лучком. Работай, надейся, жди следующего заседания.

Тебя еще не клюнул в задницу жареный петух, Славочка, чистый, пригожий ты мой мальчик. Художник – универсальная профессия. Он еще и интриган, и дипломат, и торговец. Даже Пушкин, мой милый, думал о суетном. Торговался с издателями. "Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать". Художник – белый и серый ангел сразу. А ты хочешь прожить в крахмальной рубашечке, не склонивши выи? Ты даже меня, своего учителя, не хочешь попросить ни о чем. Все сам. Ну так барабань. Нервничай, торопись на автобус, стрессуй, нянчись со своей душой, со своей мамочкой, идеальный сын, а когда ты будешь писать свои гениальные картины? Погоди, милок, мы тебе подвалим работки в музее, мы тебе подвалим забот.

– Я передала вашу просьбу Ростиславу Николаевичу, и он готов сейчас же к вам зайти, – слышится через селектор голос Юлии Борисовны.

А сколько с ней, с высокоценимой и высокоинтеллигентной Юлией Борисовной, мне нянчиться? Не пора ли почтенной даме избавляться от романтических иллюзий и старушечьей влюбленности? Не в кошки-мышки здесь играем. А уж роль мышки для меня и вовсе была бы нова. В мои-то пятьдесят с лишним лет мне как-то негоже менять амплуа. Будут, правда, валидолы, корвалолы, кордиамины, суета, а может быть, на недельку и гипертонический криз. Трус не играет в хоккей! Пора.

В моем голосе к свинцу начальственного гнева прибавляется – именно этого Юлия Борисовна и не любит – человеческое раздражение. Наддай, Семираев, наддай…

– Юлия Борисовна, я просил разыскать мне Ростислава Николаевича сорок минут назад. Время, которое я предполагал ему уделить, истекло. Теперь я смогу с ним переговорить только в конце рабочего дня.

Пусть понервничает мальчик, а заодно оставит надежду улизнуть пораньше. Господь завещал нам зарабатывать свой хлеб в поте лица своего.

Я не успеваю выключить селектор, голос Юлии Борисовны снова врывается ко мне в кабинет:

– Юрий Алексеевич, я убедительно прошу вас не откладывая принять Ростислава Николаевича. У него настоятельная личная просьба.

Меня всегда деморализует чужая настойчивость и неизвестность. Настойчивость подразумевает силу и уверенность. Неизвестность заставляет преувеличивать размер чужой силы и точки ее приложения. Может быть, что-то разнюхал мой гениальный ученик? Ляпнула что-то Маша? У него поменялись планы? Информация – основа действия. Чтобы управлять событиями, надо ею владеть.

Неверно, что существуют большие события и малые. Малые события – это большие усилия малых людей. А малые люди умеют ставить палки в колеса большим. И потом, пожар надо гасить в зародыше. Горло полоскать, когда начало першить. Так что нам приготовил решительный и настойчивый Славик? Я разве боюсь, просто чуть начинает сосать под сердцем. А собственную нервную систему надо беречь, настоящий марафон лишь начался. В искусстве побеждает не только талант, но и объем, масса. Что Пикассо со своей "Герникой" и без своих трех тысяч картин? А Микеланджело с одним "Давидом"? Лишь эпизоды истории…

Я поворачиваюсь к селектору:

– Хорошо. Пусть поднимается.

И тут же раздается телефонный звонок.

Я с детства тренирован на стрессах. В конце концов, у каждого их хоть отбавляй. Но разве смог бы я работать, если бы допускал до себя всех? Если бы бросался переделывать каждое полотно по совету любого доброхота? Если бы в рефлексии все время перемалывал свои поступки? У меня свой защитный аппарат, выработавшийся с годами. Любую ситуацию рассматриваю как не свою. И при плохом, трагическом известии первое, что я себе говорю: "Ну и что? Мир перевернулся? Жить можно?" И тут же быстро, мгновенно напрягаюсь: сделанного и прошедшего не вернешь – о нем жалеть нечего. Что делать дальше? Все усилия на будущее. Есть выход? Хорошо, будем точно и смело работать в этом направлении. Вперед, заре навстречу!

Когда умерла мать Маши, Мария-старшая, я сказал себе: ее не вернешь, цыц, не психовать. Цели две: объяснить "все" Маше и скрыть, "как она умерла". Пока главное – второе. Несчастный случай. На этой версии и держался до последнего. Четырем допросам подвергли несчастного вдовца, и каждый раз я говорил: "Нет. Нет. Нет. Нет". По отношению к знаменитому художнику следственным органам приходилось вести себя с особой деликатностью. Ничего прямо, все в изящных вуалях. А разве скинешь с чаши весов мою безупречную биографию? Происхождение, восхождение, жизнь. И разве в мастерской художника не может стоять кислота, если уже десять лет я занимаюсь ксилографией? "Нет". Правда, у Марии, если мне память не изменяет, брат умер от белой горячки. "Нет". Правда, у покойной были странности – иногда она на неделю-две пропадала из дома. "Нет". Правда, племянник моей жены осужден за ограбление. Деревенские они, неразвитая эмоциональная основа, тяжелое детство. Я сам родом из деревни, я знаю…

iknigi.net