Книга Комната Джованни. Содержание - Джеймс Болдуин Комната Джованни. Книга комната джованни


Комната Джованни читать онлайн, Болдуин Джеймс Артур

Annotation

Роман «Комната Джованни» (1956) — шедевр выдающегося американского писателя Джеймса Артура Болдуина (1924—1987), ставший культовой книгой для нескольких поколений. Это одновременно романтическая и трагическая история любви двух молодых людей, американца Дэвида и итальянца Джованни — современных автору Ромео и Ромео. В своем чувстве, в сладостно удушающем капкане комнаты Джованни они обретают эфемерное спасение из «ада существования», превратив эту комнату в сущий ад.

Джеймс Болдуин

«Нечто вроде любви»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

Джеймс Болдуин

Комната Джованни

«Нечто вроде любви»

Предисловие

«Слава богу, я никогда ни в малейшей степени не романтизировал Париж – ни до того, как поселился там, ни уж тем более после. Париж предоставил меня самому себе и одиночеству. Я прожил в нем очень долго, прежде чем у меня появились знакомые французы, еще дольше, прежде чем мне довелось побывать у француза дома. Но это меня не задевало. Я не хотел ничьей помощи, и французы, бесспорно, мне ее не оказывали: они позволили мне все сделать самому. И по этой причине, хотя я знаю то, что знаю, и абсолютно не романтичен, между мной и этим нелепым, непредсказуемым конгломератом буржуазных шовинистов, который называется la France, навсегда сохранится нечто вроде любви».

Это высказывание перекликается с аналогичными словами Джеймса и Хемингуэя, Дос Пассоса, Фицджеральда и многих других, чьи первые и, возможно, наиболее искренние произведения написаны именно в Париже.

В 1947 году Дж. Болдуин покидает США и поселяется во Франции. Здесь написаны его первые романы «Идите, поведайте с горы» («Go tell it on the Mountain», 1953 г.), рассказывающий о жизни негритянской семьи в Гарлеме, где родился и вырос писатель, «Комната Джованни» («Giovanni's Room», 1958 г.) и книга публицистики «Записки сына Америки» («Notes of a Native Son», 1955 г.). Возвратившись на родину, Дж. Болдуин находится в центре борьбы за гражданские права негров. Одна за другой выходят его публицистические книги: «Никто не знает моего имени» («Nobody Knows My Name», 1961 г.), «В следующий раз – пожар» («The Fire Next Time», 1963 г.) и роман «Другая страна» («Another Country», 1963 г.). После убийства Мартина Лютера Кинга писатель вновь уезжает из США и до конца жизни (1924-1987 г.г.) живет на юге Франции.

Франция стала для Болдуина постоянным и любимым местом жительства. Отсюда ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на его родине. «Пользуясь Европой как наблюдательным пунктом», он открывает Америку.

«Художественно осваивая» Париж в послевоенные годы наряду с П. Боулсом, Дж. Джонсом, М. Маккарти, Болдуин видит и отмечает его контрасты, точно так же, как и контрасты Америки, «наблюдения» за которой становятся главной темой его творчества.

Париж аккумулирует творческую энергию, привнося в работы художников и писателей частицу французского легкомыслия и расчетливости, легкости уличных взаимоотношений, внимание к деталям и чувство того одиночества, которое так остро здесь ощущается. Темные комнаты и сырые мансарды города сделали живших здесь не французами, а парижанами. Это роднит итальянца Модильяни, русского Сутина, испанца Пикассо… «Тропик Рака» Миллера, «Ночь нежна» Фицджеральда, «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя – в ряду этих произведений, одним из героев которых становится Париж, несомненно находится и «Комната Джованни» Болдуина, роман, стоящий особняком в его творчестве, во многом автобиографический, пронизанный светлым ощущением счастья, вопреки достаточно трагическому сюжету.

Несмотря на чисто художественные задачи, которые ставил перед собой автор, восприятие романа не будет адекватным, если не учитывать, что в нем Болдуин продолжил размышление над проблемами, которые он поднимал в своих статьях в пятидесятые годы. Прежде всего это – осмысление взаимоотношений Старого и Нового Света, стремление разобраться в сути понятия «американская нация» с ее видимым единством, всегда готовым распасться на два враждующих лагеря: белый и черный.

Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех. Американское общество было гомофобным в такой же степени, как и расистским. Быть гомосексуалистом в Америке было также позорно, как быть негром. Создавая роман во Франции, менее ханжеской и более терпимой, Болдуин выступает провокатором общественного мнения, бросая ему смелый вызов. Он привлекает внимание читателей к проблеме гомосексуализма, рассчитывая на их понимание и поддержку. И не напрасно. Популярность книги превзошла все ожидания.

Эта книга, написанная накануне студенческой революции (начинавшейся именно в Париже), стала своеобразным манифестом борьбы сексуальных меньшинств за свои права и имела такое же значение во время молодежных волнений, как и публицистические выступления Болдуина в защиту прав чернокожих.

Джеймс Болдуин – мятежный сын Америки. Но поскольку к моменту написания этой книги у него уже существовала четкая литературная самоидентификация, даже в столь «нетрадиционном» для американской литературы произведении он не мог отказаться от одного из основных компонентов американского классического романа – конфликта поколений. Любовная коллизия, сопровождающаяся неоднократными психологическими перепадами (отработанный прием добротной мелодрамы), проходит на этом фоне. Герои Болдуина – американец Дэвид и итальянец Джованни – жертвы конфликта «отцов и детей», мальчики, взбунтовавшиеся против своих родителей.

В своих статьях Болдуин на основе детских переживаний конструирует наброски будущих сюжетов: «Девочки превращались в матрон, еще не став женщинами. Они обнаруживали поразительную и устрашающую целеустремленность… Я начал чувствовать в мальчиках настороженное и исполненное ужаса отчаянье, будто они вступили в длинную холодную зиму своей жизни».

Женщины – носители традиций, хранительницы очага. Мальчики-юноши-мужчины в представлении писателя – жертвы того замкнутого мира, который олицетворяет культ «добропорядочной» буржуазной семьи. Не случайна та агрессивная настойчивость, с которой невеста главного героя, Хелла, все время тянет Дэвида домой, в семью, в быт, от которого тот когда-то бежал.

Название книги – достаточно прозрачная метафора. Комната на окраине города с замазанными известью окнами (чтобы не заглядывали прохожие) не может принести счастья живущим в ней людям, поэтому понятен их общий порыв – бежать отсюда, скорее и куда угодно. Желание выбраться из затхлой атмосферы Америки с ее ханжеским морализмом как раз и привело двадцатитрехлетнего Болдуина в Европу.

«Раньше мне нравился приятный, какой-то домашний запах ее белья, развешанного в ванной комнате. Теперь же оно оскорбляло мое эстетическое чувство и всегда казалось грязным. Когда я смотрел на голые округлости ее тела, мне до смерти хотелось, чтобы оно было скроено грубее и крепче, как у Джованни. Ее полные груди наводили на меня ужас, и когда она лежала подо мной, я вздрагивал при мысли, что живым мне из ее объятий не вырваться».

Тщательно скрываемый гомосексуализм Дэвида, с которым он не хочет и не может мириться, оборачивается нравственным кризисом, психической ломкой и отчуждением близких людей. Они же упрекают Дэвида в безнравственности, имея в виду скорее его показное равнодушие и эгоизм.

Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты ...

knigogid.ru

Читать онлайн "Комната Джованни" автора Болдуин Джеймс Артур - RuLit

Джеймс Болдуин

Комната Джованни

«Нечто вроде любви»

Предисловие

«Слава богу, я никогда ни в малейшей степени не романтизировал Париж – ни до того, как поселился там, ни уж тем более после. Париж предоставил меня самому себе и одиночеству. Я прожил в нем очень долго, прежде чем у меня появились знакомые французы, еще дольше, прежде чем мне довелось побывать у француза дома. Но это меня не задевало. Я не хотел ничьей помощи, и французы, бесспорно, мне ее не оказывали: они позволили мне все сделать самому. И по этой причине, хотя я знаю то, что знаю, и абсолютно не романтичен, между мной и этим нелепым, непредсказуемым конгломератом буржуазных шовинистов, который называется la France, навсегда сохранится нечто вроде любви».

Это высказывание перекликается с аналогичными словами Джеймса и Хемингуэя, Дос Пассоса, Фицджеральда и многих других, чьи первые и, возможно, наиболее искренние произведения написаны именно в Париже.

В 1947 году Дж. Болдуин покидает США и поселяется во Франции. Здесь написаны его первые романы «Идите, поведайте с горы» («Go tell it on the Mountain», 1953 г.), рассказывающий о жизни негритянской семьи в Гарлеме, где родился и вырос писатель, «Комната Джованни» («Giovanni's Room», 1958 г.) и книга публицистики «Записки сына Америки» («Notes of a Native Son», 1955 г.). Возвратившись на родину, Дж. Болдуин находится в центре борьбы за гражданские права негров. Одна за другой выходят его публицистические книги: «Никто не знает моего имени» («Nobody Knows My Name», 1961 г.), «В следующий раз – пожар» («The Fire Next Time», 1963 г.) и роман «Другая страна» («Another Country», 1963 г.). После убийства Мартина Лютера Кинга писатель вновь уезжает из США и до конца жизни (1924-1987 г.г.) живет на юге Франции.

Франция стала для Болдуина постоянным и любимым местом жительства. Отсюда ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на его родине. «Пользуясь Европой как наблюдательным пунктом», он открывает Америку.

«Художественно осваивая» Париж в послевоенные годы наряду с П. Боулсом, Дж. Джонсом, М. Маккарти, Болдуин видит и отмечает его контрасты, точно так же, как и контрасты Америки, «наблюдения» за которой становятся главной темой его творчества.

Париж аккумулирует творческую энергию, привнося в работы художников и писателей частицу французского легкомыслия и расчетливости, легкости уличных взаимоотношений, внимание к деталям и чувство того одиночества, которое так остро здесь ощущается. Темные комнаты и сырые мансарды города сделали живших здесь не французами, а парижанами. Это роднит итальянца Модильяни, русского Сутина, испанца Пикассо… «Тропик Рака» Миллера, «Ночь нежна» Фицджеральда, «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя – в ряду этих произведений, одним из героев которых становится Париж, несомненно находится и «Комната Джованни» Болдуина, роман, стоящий особняком в его творчестве, во многом автобиографический, пронизанный светлым ощущением счастья, вопреки достаточно трагическому сюжету.

Несмотря на чисто художественные задачи, которые ставил перед собой автор, восприятие романа не будет адекватным, если не учитывать, что в нем Болдуин продолжил размышление над проблемами, которые он поднимал в своих статьях в пятидесятые годы. Прежде всего это – осмысление взаимоотношений Старого и Нового Света, стремление разобраться в сути понятия «американская нация» с ее видимым единством, всегда готовым распасться на два враждующих лагеря: белый и черный.

Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех. Американское общество было гомофобным в такой же степени, как и расистским. Быть гомосексуалистом в Америке было также позорно, как быть негром. Создавая роман во Франции, менее ханжеской и более терпимой, Болдуин выступает провокатором общественного мнения, бросая ему смелый вызов. Он привлекает внимание читателей к проблеме гомосексуализма, рассчитывая на их понимание и поддержку. И не напрасно. Популярность книги превзошла все ожидания.

Эта книга, написанная накануне студенческой революции (начинавшейся именно в Париже), стала своеобразным манифестом борьбы сексуальных меньшинств за свои права и имела такое же значение во время молодежных волнений, как и публицистические выступления Болдуина в защиту прав чернокожих.

Джеймс Болдуин – мятежный сын Америки. Но поскольку к моменту написания этой книги у него уже существовала четкая литературная самоидентификация, даже в столь «нетрадиционном» для американской литературы произведении он не мог отказаться от одного из основных компонентов американского классического романа – конфликта поколений. Любовная коллизия, сопровождающаяся неоднократными психологическими перепадами (отработанный прием добротной мелодрамы), проходит на этом фоне. Герои Болдуина – американец Дэвид и итальянец Джованни – жертвы конфликта «отцов и детей», мальчики, взбунтовавшиеся против своих родителей.

В своих статьях Болдуин на основе детских переживаний конструирует наброски будущих сюжетов: «Девочки превращались в матрон, еще не став женщинами. Они обнаруживали поразительную и устрашающую целеустремленность… Я начал чувствовать в мальчиках настороженное и исполненное ужаса отчаянье, будто они вступили в длинную холодную зиму своей жизни».

Женщины – носители традиций, хранительницы очага. Мальчики-юноши-мужчины в представлении писателя – жертвы того замкнутого мира, который олицетворяет культ «добропорядочной» буржуазной семьи. Не случайна та агрессивная настойчивость, с которой невеста главного героя, Хелла, все время тянет Дэвида домой, в семью, в быт, от которого тот когда-то бежал.

Название книги – достаточно прозрачная метафора. Комната на окраине города с замазанными известью окнами (чтобы не заглядывали прохожие) не может принести счастья живущим в ней людям, поэтому понятен их общий порыв – бежать отсюда, скорее и куда угодно. Желание выбраться из затхлой атмосферы Америки с ее ханжеским морализмом как раз и привело двадцатитрехлетнего Болдуина в Европу.

«Раньше мне нравился приятный, какой-то домашний запах ее белья, развешанного в ванной комнате. Теперь же оно оскорбляло мое эстетическое чувство и всегда казалось грязным. Когда я смотрел на голые округлости ее тела, мне до смерти хотелось, чтобы оно было скроено грубее и крепче, как у Джованни. Ее полные груди наводили на меня ужас, и когда она лежала подо мной, я вздрагивал при мысли, что живым мне из ее объятий не вырваться».

Тщательно скрываемый гомосексуализм Дэвида, с которым он не хочет и не может мириться, оборачивается нравственным кризисом, психической ломкой и отчуждением близких людей. Они же упрекают Дэвида в безнравственности, имея в виду скорее его показное равнодушие и эгоизм.

Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты никогда и никому не отдашь свое сокровище, не позволишь и пальцем дотронуться до него – никому: ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь быть чистеньким…»

Джованни, родившийся в маленькой итальянской деревне, не скован условностями сексуального поведения, лже-моралью «общественного приличия». Он, полная противоположность городского Дэвида, живет эмоциями, у него нет того груза предрассудков, который несет в себе его друг. Джованни не понимает, что Дэвидом движет не только желание «быть чистеньким» (хотя и это тоже – американский культ физиологической чистоты, медицинской стерильности, подменяющей «нормальную», природную чистоплотность), но, прежде всего, неуверенность в своих чувствах, которую тот пытается скрыть за желанием «быть как все», как все американцы.

«Побывав здесь, они (американцы) уже не смогут быть счастливыми, а кому нужен американец, если он несчастлив. Счастье – это все, что у нас есть», – говорит Хелла, навсегда расставаясь с Дэвидом. Но каждый из героев понимает счастье по-своему. И уже разобравшийся в самом себе Дэвид сознает, что счастье для него – не замкнутый, изолированный и самодостаточный американский мирок, не тупое и бессмысленное коротание вечеров в кругу жены и детей. Ну а какое оно, его счастье? Этого он не знает.

www.rulit.me

Читать онлайн книгу «Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить» бесплатно — Страница 1

Джеймс Болдуин

Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить

Комната Джованни

Люсьену

Я человек, я страдал, я там был.

Уолт Уитмен

Часть первая

Глава первая

Я стою у окна большого дома на юге Франции и смотрю, как приближается ночь, которая приведет к самому страшному утру в моей жизни. В руке стакан, рядом бутылка. Я вижу на темной поверхности стекла свое отражение – длинное, похожее на вытянутую стрелу, светлые волосы слабо мерцают. Лицо обычное – такие лица видишь каждый день. Мои предки завоевали континент, пробиваясь сквозь несущие смерть равнины к океану, обращенному не к Европе, а к миру более древнему.

К утру я, скорее всего, напьюсь, но от этого легче не станет. В любом случае я сяду на парижский поезд. Тот же поезд, те же жаждущие комфорта и даже уважения к себе люди, устроившиеся на жестких деревянных сиденьях вагона третьего класса, и сам я буду тот же. За окном промелькнут знакомые сельские виды, позади останутся оливы, море и великолепие грозового южного неба. Мы едем на север – в туманный, дождливый Париж. Кто-нибудь предложит разделить с ним сэндвич, другой – вино, третий попросит спички. В коридоре будут толпиться люди, выглядывать из окон, просовывать голову в купе. На каждой станции призывники в мешковатой армейской форме и цветных шапочках будут открывать к нам дверь и спрашивать: «Есть место?» Мы отрицательно замотаем головами: «Нет», а когда те пойдут дальше, переглянемся с лукавой улыбкой. Два или три новобранца останутся в коридоре возле нашего купе, они будут курить вонючие армейские сигареты, орать и отпускать всякие непристойности. Напротив сядет девушка, ее очень удивит, что я с ней не заигрываю, но с появлением новобранцев она обо мне забудет. Все будет как обычно, только я буду молчаливее.

Сегодня вечером все вокруг тоже тихо. В стекле за моим отражением я вижу окрестности. Дом расположен в стороне от небольшого летнего курорта, но местечко еще пусто – сезон не открылся. Дом стоит на холме, отсюда видны городские огни и слышен шум моря. Несколько месяцев назад мы с моей подругой Геллой арендовали его из Парижа по одним только фотографиям. Геллы уже неделю здесь нет. Сейчас она плывет в открытом море обратно в Америку.

Я так и вижу ее – элегантную, возбужденную, в залитом светом салоне океанского лайнера, она слишком нервно и быстро пьет, смеется и разглядывает мужчин. Именно такой я впервые увидел ее в баре Сен-Жермен-де-Пре, она пила и разглядывала мужчин, чем мне и понравилась. Тогда я подумал, что неплохо бы закрутить с ней романчик. На этой легкомысленной ноте у нас и завязались отношения, и даже сейчас, несмотря на все случившееся, я не уверен, что хотел большего. И она, похоже, тоже. Пока не поехала в Испанию без меня и там, оказавшись в одиночестве, не задумалась: а что, если жизнь, состоящая из выпивки и разглядывания мужчин, не совсем то, что ей надо. Но поезд, как говорится, ушел. Я уже был с Джованни. А ведь перед Испанией я сделал ей предложение, она засмеялась, и я засмеялся тоже, но ее реакция возбудила меня, и я продолжал настаивать. Тогда она сказала, что ей нужно уехать и как следует подумать.

И в тот последний вечер, когда она была здесь и упаковывала вещи, в тот вечер, когда мы виделись в последний раз, я сказал, что какое-то время любил ее, и сам заставил себя в это поверить. Хотя не знаю, любил ли я ее. Конечно, я помнил ночи, полные чистоты и доверия, каких никогда больше не будет. Именно это придавало особую прелесть нашим ночам, они словно находились вне времени – не связанные ни с прошлым, ни с настоящим, ни с будущим. И к моей жизни как бы не имели особого отношения. Все это разворачивалось под чужим небом, без чужих глаз и неприятных последствий. Но именно эти обстоятельства играли против нас – полная свобода тяготит. Думаю, я предложил ей руку и сердце, чтобы встать наконец на якорь. А она по той же причине решила в Испании, что хочет за меня замуж. Однако люди, к несчастью, не могут сами выбирать, где им бросить якорь. Они не могут выбирать ни любовников, ни друзей, как не могут выбирать родителей. Всех дает и забирает сама Жизнь, и очень трудно в нужное время сказать ей «да».

Говоря Гелле, что любил ее, я думал о том времени, когда любовная интрижка мало что для меня значила. Но потом со мной случилось нечто ужасное, непоправимое. После той ночи и наступившего затем утра я понял: неважно, сколько постелей я сменю вплоть до самой последней, у меня никогда больше не будет прежних легкомысленных, пикантных интрижек, которые, если вдуматься, просто замаскированная мастурбация. Люди – сложные существа, к ним нельзя относиться пренебрежительно. Да и я слишком сложен, поэтому мне нельзя доверять. Иначе я не оказался бы этой ночью в доме один. Гелла не плыла бы в открытом море. И Джованни не ждала бы на рассвете гильотина.

Среди всей лжи, в которой я жил и с которой мирился, я раскаиваюсь в одной – несмотря на то, что она сослужила мне добрую службу. Я солгал Джованни, будто никогда прежде не спал с мужчиной, но он мне так и не поверил. На самом деле такое один раз было. Тогда я решил, что это не повторится. И теперь мне видится фантастическая картина, как я бегу упорно и быстро, даже пересекаю океан, и все для того, чтобы вновь оказаться перед тем же бульдогом на заднем дворе, только за это время двор стал меньше, а бульдог вырос.

Я много лет не вспоминал этого юнца по имени Джоуи, но сегодня ночью он стоит предо мною, как живой. Это произошло несколько лет назад. Я был еще подростком, Джоуи – примерно моего же возраста. Хороший мальчик – подвижный, смуглый и смешливый. Какое-то время он был моим лучшим другом. Позже сама мысль о том, что такой человек мог им быть, стала свидетельством моей некой глубинной порочности. И я постарался его забыть. Но сегодня он снова отчетливо предстал у меня перед глазами.

Стояло лето; школьных занятий не было. Родители Джоуи куда-то уехали на уик-энд, и я проводил время в его доме близ Кони-Айленда в Бруклине. В те дни мы тоже жили в Бруклине, только в районе получше. Помнится, мы подолгу нежились на пляже, плавали, разглядывали проходивших мимо полуголых девчонок, свистели им вслед и смеялись. Не сомневаюсь: если бы кто-то из них отозвался, мы провалились бы под землю от ужаса и стыда. Но девушки, несомненно, это понимали – хотя бы по нашей манере заигрывать – и не обращали на нас никакого внимания. Когда солнце стало клониться к закату, мы, натянув штаны поверх мокрых плавок, пошли по дощатому настилу к дому.

Думаю, все началось в ду́ше. Когда мы валяли дурака в этом маленьком, наполненном паром помещении, хлеща друг друга мокрыми полотенцами, я испытал новое для меня чувство, каким-то непонятным, таинственным образом связанное с Джоуи. Помню, я неохотно одевался, объясняя свою медлительность жарой. Кое-как напялив на себя одежду, мы залезли в холодильник и стали что-то есть, запивая еду изрядным количеством пива. Потом, надо думать, отправились в кино. Иначе чем объяснить то, что мы оказались на улице? Помню, мы шли по темному, душному Бруклину, и тротуары и стены источали жар такой силы, что он мог сбить человека с ног. На ступеньках домов, казалось, расселось все взрослое население – вульгарно одетые и неопрятные родители с многочисленными детьми, которые играли рядом на тротуаре, плескались в сточной канаве или лазили по пожарным лестницам. Мы проходили мимо; я обнимал друга за плечи, гордый тем, что был на полголовы выше. Джоуи отпускал грязные шуточки, и мы весело смеялись. Странно, что только сегодня ночью, впервые за долгое время я вспомнил, как хорошо было тогда и как сильно мне нравился Джоуи.

Когда мы возвращались домой, на улицах было тихо, мы тоже притихли. И в квартире вели себя спокойно – сон буквально валил нас с ног, мы быстро разделись и легли в комнате Джоуи. Помню, я мгновенно заснул, но вскоре меня разбудил свет. Джоуи яростно тряс подушку.

– Что с тобой?

– Кажется, меня укусил клоп.

– Ну ты и неженка. У вас что, клопы водятся?

– По-моему, один меня укусил.

– А тебя раньше кусали клопы?

– Нет.

– Ладно. Давай спать, тебе приснилось.

Джоуи смотрел на меня с открытым ртом, глаза его расширились. Он словно только что понял, что подле него лежит настоящий знаток по части клопов. Я рассмеялся и ухватил его за голову, как тысячу раз делал до этого в игре или когда он изводил меня. Но в этот раз, когда я к нему прикоснулся, что-то будто щелкнуло в нас обоих, отчего обычное прикосновение стало чем-то неизведанным и новым. Джоуи не оттолкнул меня, как обычно, а покорно положил голову мне на грудь. И тут я почувствовал, как мое сердце заколотилось со страшной силой, Джоуи весь задрожал, а свет в комнате стал необычно ярким и резал глаза. Я хотел отодвинуться и пошутить, но Джоуи лепетал что-то бессвязное, и я наклонился, чтобы расслышать слова. В этот момент он поднял голову, и мы как бы невзначай поцеловались. Первый раз в жизни я ощутил тело другого человека, его особенный запах. Наши руки сплелись в объятие. Казалось, в моих руках трепещет редкая, измученная, почти умирающая птица, которую мне чудом удалось поймать. Я был страшно испуган – думаю, он тоже, и мы оба закрыли глаза. То, что я так ясно, с пронзительной болью вспоминаю сегодня ту ночь, говорит о том, что я ни на мгновение ее не забывал. Я и сейчас ощущаю слабый отблеск охватившего меня тогда мучительного желания, неутолимую жажду, дрожь во всем теле и нежность – такую острую, что, казалось, вот-вот разорвется сердце. Но эта невероятная, невыносимая боль рождала радость, и этой ночью мы подарили ее друг другу. Мне казалось, и жизни не хватит, чтоб до конца насладиться любовью Джоуи.

Но жизнь коротка, и она закончилась с наступлением утра. Когда я проснулся, Джоуи еще спал, он свернулся клубочком, как ребенок, и лежал на боку лицом ко мне. Он и выглядел, как ребенок, – рот приоткрыт, щеки разрумянились, несколько черных кудряшек разметалось по подушке, другие прикрывали влажный круглый лоб, длинные ресницы поблескивали на солнце. Мы оба лежали голыми – простыня запуталась в наших ногах. Никогда не видел я ничего прекраснее смуглого, слегка тронутого испариной тела Джоуи. Я хотел было дотронуться до него, разбудить, но что-то остановило меня. Мне вдруг стало страшно. Он лежал такой невинный, такой доверчивый и открытый, такой маленький в сравнении со мной, что собственное тело показалось мне большим и грубым, а нарастающее желание – чудовищным. Но не только это испугало меня. Я вдруг осознал, что Джоуи – тоже мальчик, увидел его сильные бедра, плечи и слегка сжатые кулаки. Меня испугала таящаяся в этом теле мощь, притягательность и тайна. Оно словно влекло в темную пещеру, где меня будут долго мучить, пока я не сойду с ума и не утрачу полностью мужественность. И все-таки мне хотелось познать тайну этого тела, испытать его силу и то наслаждение, какое оно обещало. Я покрылся холодным потом. Мне стало стыдно. Даже беспорядочно смятое белье свидетельствовало о пороке. Что подумает мать Джоуи, когда увидит простыни? Потом я вспомнил своего отца, у которого не было никого, кроме меня, мать умерла, когда я был совсем маленький. Теперь черная дыра разверзлась уже в моем мозгу, в ней закружились разные слухи, домыслы, какие-то полузабытые рассказы, где-то подслушанные, не до конца понятые, полные бранных, грязных слов. Неужели это мое будущее? Какой кошмар! Мне хотелось плакать от стыда и ужаса, от непонимания, как такое могло случиться со мной, как такое желание могло зародиться во мне? И тогда я принял решение. Я вылез из кровати, принял душ, оделся, и, когда Джоуи проснулся, завтрак уже был готов.

Я ничего не сказал ему о своем решении – боялся, что это пошатнет мою волю. Завтракать я не стал, только выпил кофе и под каким-то предлогом ушел домой. Джоуи я этими уловками не обманул: все было шито белыми нитками, но он не знал, как удержать меня, хотя ему и надо было всего-то протестовать и настаивать. Больше я не заходил к нему, а ведь прежде мы виделись каждый день. Он тоже не появлялся. Приди он ко мне, я был бы счастлив, но после моего внезапного ухода, похожего на прощание, между нами образовался разлом, который никто из нас не мог преодолеть. Когда в конце лета я случайно встретил его на улице, то соврал о некой девушке, с какой якобы встречаюсь, а с началом занятий связался с дурной компанией из парней старше меня и отвратительно вел себя по отношению к Джоуи. И чем грустнее он был, тем грубее становился я. Потом его семья куда-то переехала, он ушел из школы, и я никогда его больше не видел.

Возможно, тем летом я впервые осознал, насколько одинок, тогда же и началось мое бегство от одиночества, которое в результате и привело меня к этому темному окну.

И все же, когда начинаешь отыскивать тот решающий, определяющий всю твою жизнь момент, который все изменил, то непременно, испытывая огромные мучения, запутываешься в лабиринте из ложных сигналов и захлопывающихся перед твоим носом дверей. Мое бегство наверняка началось тем летом, однако остается неясным, в чем скрывается зародыш той дилеммы, которая привела меня тем летом к бегству. Разгадка где-то рядом – в отражении на стекле, я всматриваюсь в него, а за окном сгущается тьма. Она заперта в одной комнате со мной, так всегда было, и так всегда будет, и так же непостижима для меня, как и неясные холмы за окном.

Как я уже говорил, мы жили в Бруклине, а до этого – в Сан-Франциско, где я родился и где похоронена моя мать. Потом на какое-то время осели в Сиэтле, затем переехали в Нью-Йорк. Для меня Нью-Йорк – это Манхэттен. Из Бруклина мы позднее перебрались обратно в Нью-Йорк, а ко времени моего приезда во Францию отец с новой женой обосновался в Коннектикуте. Тогда я уже давно жил самостоятельно, снимая жилье в восточной части города.

Детские и отроческие годы я провел с отцом и его незамужней сестрой. Мать упокоилась на кладбище, когда мне было пять лет. Я почти не помню ее лица, но она часто являлась мне в кошмарных сновидениях – провалившиеся, изъеденные червями глаза, волосы – железная проволока, ломкая, как сухие ветки; она силилась прижать меня к своему телу, настолько сгнившему, что оно на глазах рассыпалось. Я отбивался и кричал, пока тлен не расступался, открывая ужасную брешь, готовую проглотить меня целиком. На мой крик в комнату вбегал испуганный отец или тетка, они спрашивали, что напугало меня, но я никогда не рассказывал этот сон, боясь оскорбить признанием мать. Я говорил, что мне приснилось кладбище. Они решили, что на мою психику сильно подействовала смерть матери, и, наверное, подумали, что я тоскую по ней. Может, так и было, но в таком случае тоска до сих пор не покидает меня.

Отец и тетка плохо ладили между собой, и я безотчетно чувствовал, что их взаимная неприязнь как-то связана с моей покойной матерью. Помнится, когда я был маленький, фотография матери стояла на каминной полке в просторной гостиной нашего дома в Сан-Франциско и словно царила надо всей комнатой. Казалось, фотография показывала, что витающий дух матери – настоящий хозяин в доме. В этой комнате, где мне всегда было не по себе, в дальнем углу таились тени, а отец любил сидеть в кресле, залитый льющимся из торшера золотистым светом. Он читал газету, скрывавшую его от меня, а я, отчаянно пытавшийся привлечь его внимание, иногда так докучал ему, что все заканчивалось тем, что меня выволакивали из комнаты в слезах. А еще я помню, как он сидел, наклонившись вперед, подперев голову руками, и задумчиво смотрел в большое окно, затянутое ночной мглой. Мысль, о чем он думает, не давала мне покоя. Насколько я помню, он всегда носил серые безрукавки, слегка ослабленные галстуки; непослушные волосы соломенного цвета падали на квадратное румяное лицо. Отец был одним из тех смешливых людей, которых трудно вывести из себя, и потому редкие вспышки его гнева были особенно страшны; казалось, они вырываются из какой-то потаенной расщелины, подобно пламени, и могут спалить все вокруг до основания.

Сестра Эллен, чуть старше и смуглее отца, чья фигура понемногу теряла былую стройность, злоупотребляла нарядами и косметикой и любила драгоценные побрякушки, которые звенели и поблескивали на свету, когда она сидела на диване с книжкой в руках. Читала она много – не пропускала ни одной новинки – и часто ходила в кино. В остальное время она вязала. Так и вижу ее если не с книгой, то с огромной сумкой, из которой угрожающе торчат вязальные спицы, а иногда и с тем, и с другим. Не знаю, что именно она вязала, хотя, возможно, и связала что-то для отца или для меня. Я этого не помню, как не помню, какие она читала книги. Не исключено, что все эти годы она читала одну и ту же книгу или вязала один и тот же шарф, или свитер, или еще бог знает что. Иногда они с отцом играли в карты, что, правда, случалось редко, иногда беседовали, дружески подшучивая друг над другом, а вот это уже было опасно. Такое подтрунивание обычно перерастало в ссору. Бывали у нас и вечеринки, и мне иногда разрешали посмотреть, как гости пьют коктейли. В роли хозяина отец был исключительно хорош – по-юношески веселый, он обходил гостей с бокалом в руке, подливал вина, заливисто смеялся, по-братски общаясь с мужчинами и флиртуя с женщинами. Нет, скорее не флиртуя, а красуясь перед ними, как петух. Эллен всегда следила за ним, словно боялась, что он совершит нечто ужасное, следила и за женщинами. Сама тоже кокетничала с мужчинами, но делала это как-то неженственно и нервно. Одета она была в стиле, который называют «вырви глаз» – платье кричащего цвета, как правило, слишком облегающее или просто не по возрасту, кроваво-красные губы. Бокал, который она держала в руках, казалось, мог в любой момент упасть и разлететься на тысячу мельчайших осколков. Ее голос непрерывно резал слух – словно бритвой водили по стеклу. В такие минуты я ее очень боялся.

Но что бы ни творилось в этой комнате, мама на все взирала сверху. Из рамки за происходящим следила бледная белокурая женщина, хрупкая, темноглазая, с тонкими бровями и нервным, красивым ртом. Но что-то еле уловимое в разрезе глаз и открытом взгляде, в слегка насмешливой, понимающей улыбке заставляло предположить, что за внешней хрупкостью таится сила – столь же твердая и неукротимая, как отцовский гнев, и такая же опасная. Отец редко говорил о маме, а когда это случалось, лицо его таинственным образом преображалось, становясь непроницаемым. Он говорил о ней только как о моей матери, но, думаю, одновременно говорил и о своей тоже. Эллен часто рассказывала о маме, о том, какой замечательной женщиной она была, и тем самым заставляла меня испытывать неловкость: я чувствовал, что недостоин такой матери.

Спустя годы, став взрослым, я пытался разузнать у отца больше о маме. К этому времени Эллен уже умерла, и отец собирался жениться во второй раз. Теперь он говорил о матери в тех же выражениях, что и Эллен раньше. Возможно, на самом деле он говорил об Эллен.

Однажды, когда мне было лет тринадцать, отец и тетка крепко повздорили. Ссорились они часто, а эта перебранка мне запомнилась, возможно, потому, что возникла она из-за меня.

Я спал наверху в своей комнате. Было довольно поздно. Неожиданно меня разбудили шаги отца под моим окном. Звук шагов был необычный, походка неровная. Помнится, тогда я испытал недовольство и глубокую грусть. Мне приходилось много раз видеть отца пьяным, но никогда прежде я не переживал ничего подобного: в состоянии подпития отец мог быть обворожительным. Однако в этот раз я интуитивно почувствовал, что случилось нечто предосудительное, к чему можно относиться с презрением.

Я слышал, как он вошел. Затем раздался голос Эллен.

– Ты что, еще не легла? – спросил отец. Пытаясь избежать сцены, он старался быть любезным, но его выдавал голос – напряженный, без нотки теплоты.

– Должен хоть кто-то напомнить, что у тебя есть сын, – холодно произнесла Эллен.

– А что плохого я сделал сыну? – Чувствовалось, что отец хочет еще что-то добавить, может, даже грубое, но он сдержался и только сказал с пьяным, безнадежным смирением: – О чем ты, Эллен?

– Неужели ты и правда думаешь, – начала она, и я подумал, что тетка наверняка стоит, прямая и невозмутимая, посреди комнаты со сложенными на груди руками, – что можешь служить примером? – Отец промолчал, и тетка продолжила: – А ведь он взрослеет, знаешь ли. – И презрительно добавила: – Чего не скажешь о тебе.

– Иди спать, Эллен, – устало проговорил отец.

Раз уж они говорят обо мне, подумал я, стоит спуститься и сказать Эллен, что мы с отцом сами разберемся в наших делах без посторонней помощи. Возможно, – как это ни странно – я чувствовал, что своими словами она наносит обиду и мне. Ведь я никогда и слова плохого не сказал об отце.

Я слышал, как отец тяжелыми, нетвердыми шагами направился к лестнице.

– Не думай, будто мне неизвестно, где ты был, – сказала Эллен.

– Просто выпил с друзьями, – спокойно произнес отец, – а сейчас хотел бы немного поспать. У тебя есть возражения?

– Ты был с этой девкой Беатрисой, – не унималась тетка. – Ты всегда у нее торчишь, туда и денежки уплывают вместе с твоим достоинством и самоуважением.

Эллен все-таки вывела отца из себя. Он так разозлился, что даже стал запинаться.

– Если ты думаешь… думаешь, что я-я буду стоять… стоять здесь и обсуждать с тобой мою личную жизнь… жизнь, если думаешь, что я буду обсуждать… обсуждать ее с тобой, значит, ты… ты выжила из ума.

– Да плевала я на тебя, – возразила Эллен. – Живи, как хочешь. Я волнуюсь вовсе не из-за этого. Просто ты единственный, к кому прислушивается Дэвид. Я для него не авторитет. Матери у него нет. Он слушает меня, только чтоб тебе угодить. И ты думаешь, что подаешь хороший пример Дэвиду, являясь домой в таком состоянии. И не обманывай себя, – прибавила она голосом, кипящим от ярости, – не думай, будто он не знает, откуда ты приходишь, и не догадывается о твоих связях с женщинами!

Тут она ошибалась. Я ни о чем не догадывался, а может, просто об этом не думал. Но с того вечера все мои мысли были заняты этими женщинами. Я вглядывался в каждое женское лицо, задаваясь вопросом: а может, у отца и с ней что-то «было», как выражалась Эллен.

– Думаю, у Дэвида нет таких грязных мыслей, как у тебя, – сказал отец.

Тишина, которая воцарилась, когда отец поднимался по лестнице, напугала меня. Такого страха я раньше не испытывал. О чем каждый из них думает, хотелось мне знать. Как они выглядят? И какими я увижу их за завтраком?

– И послушай меня, – произнес отец на полпути голосом, вызвавшим у меня новый прилив страха. – Я хочу только одного – чтобы Дэвид вырос мужчиной. И когда я говорю это, Эллен, я не имею в виду проповедника в воскресной школе.

– Мужчина – это не только самец, – отрезала Эллен. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – немного помолчав, ответил отец.

И я услышал, как он нетвердой походкой прошел мимо моей двери.

С этой ночи я с непостижимым и беспощадным максимализмом молодости стал презирать отца и ненавидеть тетку. Трудно объяснить – почему. Я этого не знаю. Но пророчествам Эллен суждено было сбыться. Она говорила, что придет время, когда никто и ничто не сможет со мной совладать. И такое время действительно пришло.

Все началось после истории с Джоуи. Случившееся настолько потрясло меня, что я ощетинился, стал грубым и замкнулся в себе. Я не мог обсуждать ту ночь ни с кем, гнал мысли даже от себя, и хотя я никогда не думал о том случае, он тем не менее оставался где-то в подсознании – тихий и жуткий, как разложившийся труп. Он видоизменялся, но в любом состоянии отравлял мое сознание. Скоро и я стал приходить домой, еле держась на ногах, и меня встречала все та же Эллен, с которой мы теперь постоянно ссорились.

Отец, казалось, не придавал большого значения изменениям во мне, считая это естественным для переходного возраста. Однако за шутливой бравадой скрывались растерянность и страх. Возможно, отец думал, что с возрастом я стану ближе к нему, но теперь, когда он предпринимал попытки узнать, кто я и чем живу, я все больше от него отдалялся. Мне не хотелось раскрываться перед ним. И перед остальными тоже. Я прошел и через то, через что неизбежно проходят все молодые люди, – я стал осуждать отца. И сама жестокость осуждения, разбивавшая мне сердце, говорила (хотя тогда я не мог этого понять) о том, как сильно я любил его раньше, и о том, что теперь эта любовь умирала вместе с моей невинностью.

Бедный отец был сбит с толку и напуган. Он не мог поверить, что между нами выросла стена, и не только потому, что не представлял, как можно исправить положение, но и потому, что тогда ему пришлось бы признать, что на каком-то этапе он упустил меня, недоглядел, не выполнил какую-то важную задачу. Но так как ни он, ни я не представляли, на каком этапе была допущена роковая ошибка, и теперь по молчаливому согласию выступали единым фронтом против Эллен, нам ничего не оставалось, как демонстрировать подчеркнутую сердечность по отношению друг к другу. Мы не вели себя, как отец и сын, – отец любил называть нас друзьями. Может, он и правда в это верил, но я – никогда. Мне нужен был не еще один дружок – мне нужен был отец. Меня изнуряли и пугали так называемые мужские разговоры. Отцу нельзя раскрываться в таких делах перед сыном. Мне не хотелось узнавать – по крайней мере, от него, – что он такой же слабый и ранимый, как я. От этого знания не крепли ни мои сыновьи, ни дружеские чувства – казалось, я подглядываю за ним в замочную скважину, и это пугало меня. Отец считал, что мы похожи. А я даже думать об этом не хотел, как не хотел такой же, как у него, судьбы, и боялся, что со временем мозг мой станет таким же вялым, инертным, медленно угасающим. Отец стремился сократить между нами разрыв, хотел, чтобы мы были на равных. Мне же, напротив, хотелось сохранить эту спасительную дистанцию между отцом и сыном – только тогда я смог бы его любить.

Однажды вечером, возвращаясь в компании дружков с загородной вечеринки, я, будучи пьяным, разбил вдребезги машину. Вина была целиком моя. Я был так сильно пьян, что ходил-то с трудом, как уж тут было садиться за руль? Приятели этого не знали, так как я из тех людей, которые кажутся трезвыми, даже когда еле на ногах стоят. На прямом и ровном отрезке шоссе что-то вдруг переклинило у меня в мозгу, и машина потеряла управление. Неожиданно из кромешной тьмы на меня вынырнул белый телеграфный столб. Я услышал крики, тяжелый, мощный удар, после которого меня ослепил алый, яркий, как солнце, свет и я погрузился в абсолютную темноту.

Понемногу приходить в себя я стал по дороге в больницу. Смутно помню какие-то двигающиеся фигуры и голоса – все в отдалении, они словно не имели никакого отношения ко мне. Полностью очнувшись, я подумал, что нахожусь на северном полюсе – белый потолок, белые стены и обледенелое, словно нависшее надо мной окно. Должно быть, я попытался подняться, потому что, помнится, в голове у меня страшно зашумело, что-то тяжелое навалилось на грудь, и надо мной появилось огромное лицо. Эта тяжесть, это лицо толкали меня вниз. «Мама!» – закричал я и снова провалился в темноту.

Когда я окончательно пришел в себя, рядом с кроватью стоял отец. Перед глазами все плыло, я еще никого не видел, но каким-то шестым чувством знал о его присутствии и осторожно повернул голову. Увидев, что я открыл глаза, отец тихо приблизился к кровати, показав жестом, чтобы я не двигался. Он выглядел очень старым, и мне захотелось плакать. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец прошептал он.

Попытавшись ответить, я почувствовал боль, и это испугало меня. Увидев испуг в моих глазах, отец поспешил успокоить меня, слова его звучали тихо, но была в них странная, пронизанная страданием сила:

1 2 3 4 5 6

www.litlib.net

Читать онлайн книгу Комната Джованни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Назад к карточке книги

Джеймс БолдуинКомната Джованни

«Нечто вроде любви»Предисловие

«Слава богу, я никогда ни в малейшей степени не романтизировал Париж – ни до того, как поселился там, ни уж тем более после. Париж предоставил меня самому себе и одиночеству. Я прожил в нем очень долго, прежде чем у меня появились знакомые французы, еще дольше, прежде чем мне довелось побывать у француза дома. Но это меня не задевало. Я не хотел ничьей помощи, и французы, бесспорно, мне ее не оказывали: они позволили мне все сделать самому. И по этой причине, хотя я знаю то, что знаю, и абсолютно не романтичен, между мной и этим нелепым, непредсказуемым конгломератом буржуазных шовинистов, который называется la France, навсегда сохранится нечто вроде любви».

Это высказывание перекликается с аналогичными словами Джеймса и Хемингуэя, Дос Пассоса, Фицджеральда и многих других, чьи первые и, возможно, наиболее искренние произведения написаны именно в Париже.

В 1947 году Дж. Болдуин покидает США и поселяется во Франции. Здесь написаны его первые романы «Идите, поведайте с горы» («Go tell it on the Mountain», 1953 г.), рассказывающий о жизни негритянской семьи в Гарлеме, где родился и вырос писатель, «Комната Джованни» («Giovanni's Room», 1958 г.) и книга публицистики «Записки сына Америки» («Notes of a Native Son», 1955 г.). Возвратившись на родину, Дж. Болдуин находится в центре борьбы за гражданские права негров. Одна за другой выходят его публицистические книги: «Никто не знает моего имени» («Nobody Knows My Name», 1961 г.), «В следующий раз – пожар» («The Fire Next Time», 1963 г.) и роман «Другая страна» («Another Country», 1963 г.). После убийства Мартина Лютера Кинга писатель вновь уезжает из США и до конца жизни (1924-1987 г.г.) живет на юге Франции.

Франция стала для Болдуина постоянным и любимым местом жительства. Отсюда ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на его родине. «Пользуясь Европой как наблюдательным пунктом», он открывает Америку.

«Художественно осваивая» Париж в послевоенные годы наряду с П. Боулсом, Дж. Джонсом, М. Маккарти, Болдуин видит и отмечает его контрасты, точно так же, как и контрасты Америки, «наблюдения» за которой становятся главной темой его творчества.

Париж аккумулирует творческую энергию, привнося в работы художников и писателей частицу французского легкомыслия и расчетливости, легкости уличных взаимоотношений, внимание к деталям и чувство того одиночества, которое так остро здесь ощущается. Темные комнаты и сырые мансарды города сделали живших здесь не французами, а парижанами. Это роднит итальянца Модильяни, русского Сутина, испанца Пикассо… «Тропик Рака» Миллера, «Ночь нежна» Фицджеральда, «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя – в ряду этих произведений, одним из героев которых становится Париж, несомненно находится и «Комната Джованни» Болдуина, роман, стоящий особняком в его творчестве, во многом автобиографический, пронизанный светлым ощущением счастья, вопреки достаточно трагическому сюжету.

Несмотря на чисто художественные задачи, которые ставил перед собой автор, восприятие романа не будет адекватным, если не учитывать, что в нем Болдуин продолжил размышление над проблемами, которые он поднимал в своих статьях в пятидесятые годы. Прежде всего это – осмысление взаимоотношений Старого и Нового Света, стремление разобраться в сути понятия «американская нация» с ее видимым единством, всегда готовым распасться на два враждующих лагеря: белый и черный.

Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех. Американское общество было гомофобным в такой же степени, как и расистским. Быть гомосексуалистом в Америке было также позорно, как быть негром. Создавая роман во Франции, менее ханжеской и более терпимой, Болдуин выступает провокатором общественного мнения, бросая ему смелый вызов. Он привлекает внимание читателей к проблеме гомосексуализма, рассчитывая на их понимание и поддержку. И не напрасно. Популярность книги превзошла все ожидания.

Эта книга, написанная накануне студенческой революции (начинавшейся именно в Париже), стала своеобразным манифестом борьбы сексуальных меньшинств за свои права и имела такое же значение во время молодежных волнений, как и публицистические выступления Болдуина в защиту прав чернокожих.

Джеймс Болдуин – мятежный сын Америки. Но поскольку к моменту написания этой книги у него уже существовала четкая литературная самоидентификация, даже в столь «нетрадиционном» для американской литературы произведении он не мог отказаться от одного из основных компонентов американского классического романа – конфликта поколений. Любовная коллизия, сопровождающаяся неоднократными психологическими перепадами (отработанный прием добротной мелодрамы), проходит на этом фоне. Герои Болдуина – американец Дэвид и итальянец Джованни – жертвы конфликта «отцов и детей», мальчики, взбунтовавшиеся против своих родителей.

В своих статьях Болдуин на основе детских переживаний конструирует наброски будущих сюжетов: «Девочки превращались в матрон, еще не став женщинами. Они обнаруживали поразительную и устрашающую целеустремленность… Я начал чувствовать в мальчиках настороженное и исполненное ужаса отчаянье, будто они вступили в длинную холодную зиму своей жизни».

Женщины – носители традиций, хранительницы очага. Мальчики-юноши-мужчины в представлении писателя – жертвы того замкнутого мира, который олицетворяет культ «добропорядочной» буржуазной семьи. Не случайна та агрессивная настойчивость, с которой невеста главного героя, Хелла, все время тянет Дэвида домой, в семью, в быт, от которого тот когда-то бежал.

Название книги – достаточно прозрачная метафора. Комната на окраине города с замазанными известью окнами (чтобы не заглядывали прохожие) не может принести счастья живущим в ней людям, поэтому понятен их общий порыв – бежать отсюда, скорее и куда угодно. Желание выбраться из затхлой атмосферы Америки с ее ханжеским морализмом как раз и привело двадцатитрехлетнего Болдуина в Европу.

«Раньше мне нравился приятный, какой-то домашний запах ее белья, развешанного в ванной комнате. Теперь же оно оскорбляло мое эстетическое чувство и всегда казалось грязным. Когда я смотрел на голые округлости ее тела, мне до смерти хотелось, чтобы оно было скроено грубее и крепче, как у Джованни. Ее полные груди наводили на меня ужас, и когда она лежала подо мной, я вздрагивал при мысли, что живым мне из ее объятий не вырваться».

Тщательно скрываемый гомосексуализм Дэвида, с которым он не хочет и не может мириться, оборачивается нравственным кризисом, психической ломкой и отчуждением близких людей. Они же упрекают Дэвида в безнравственности, имея в виду скорее его показное равнодушие и эгоизм.

Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты никогда и никому не отдашь свое сокровище, не позволишь и пальцем дотронуться до него – никому: ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь быть чистеньким…»

Джованни, родившийся в маленькой итальянской деревне, не скован условностями сексуального поведения, лже-моралью «общественного приличия». Он, полная противоположность городского Дэвида, живет эмоциями, у него нет того груза предрассудков, который несет в себе его друг. Джованни не понимает, что Дэвидом движет не только желание «быть чистеньким» (хотя и это тоже – американский культ физиологической чистоты, медицинской стерильности, подменяющей «нормальную», природную чистоплотность), но, прежде всего, неуверенность в своих чувствах, которую тот пытается скрыть за желанием «быть как все», как все американцы.

«Побывав здесь, они (американцы) уже не смогут быть счастливыми, а кому нужен американец, если он несчастлив. Счастье – это все, что у нас есть», – говорит Хелла, навсегда расставаясь с Дэвидом. Но каждый из героев понимает счастье по-своему. И уже разобравшийся в самом себе Дэвид сознает, что счастье для него – не замкнутый, изолированный и самодостаточный американский мирок, не тупое и бессмысленное коротание вечеров в кругу жены и детей. Ну а какое оно, его счастье? Этого он не знает.

Позволяя любить себя и принимая любовь сначала Джованни, а потом Хеллы, он пока не готов к ответному чувству, он еще эмоционально пассивен. В нем только просыпается собственное наднациональное «я» (сексуальное и духовное). Стремление быть непохожим на других американцев – ключ к объяснению кажущейся нелогичности его поступков, которая приводит Дэвида в матросские притоны. Собственно говоря, они, эти притоны, и есть его выбор, совершенный уже вполне сознательно.

Во всех своих книгах Дж. Болдуин подчеркнуто социален. В «Комнате Джованни» он показывает не просто взаимоотношения двух характеров, двух человеческих формаций – рационального Нового и эмоционального Старого Света, но прежде всего противостояние личности и общества.

Если для американского общественного мнения изгоем становится вполне респектабельный Дэвид с его гомосексуализмом, то для французского таким изгоем является гомосексуалист Джованни с его бедностью и беззащитностью.

«Никто не может ничего отдать, не отдав самого себя – то есть, не рискуя собой», – эти слова Дж. Болдуина по отношению к героям романа приобретают некоторую двусмысленность и вместе с тем оказываются удивительно точными. «Отдав самого себя» Дэвиду, Джованни пытается «приручить» его, сделать «своим», но терпит неудачу, стоившую ему жизни. Пытаясь обрести в Джованни самого себя, Дэвид, в свою очередь, не может переступить ту грань, за которой его рациональность и прагматизм уже не властны над его природой.

На время соединившись друг с другом, их судьбы наконец приобретают ту определенность, которая одного приводит к гибели (драматической, но вполне закономерной развязке), а другого навсегда освобождает от ненавистной опеки буржуазной морали. Перестав быть «мальчиком», он вступил «в длинную холодную зиму своей жизни»…

Ставший американским классиком не благодаря, а вопреки своему бунтарскому таланту, Джеймс Болдуин долгое время был знаком русским читателям исключительно как прогрессивный негритянский автор, боровшийся против расовой дискриминации. Признавая его заслуги в данной области, советские критики не интересовались (видимо, «слыхом не слыхивали») другой стороной его прогрессивности – открыто выраженной позицией в отношении прав гомосексуалистов. Между тем авторитет писателя и уважение к его мнению были вызваны в значительной мере именно этим обстоятельством. Тем принципиальнее издание «Комнаты Джованни» на русском языке – возможность представить Болдуина в «новом» для русских читателей качестве.

Перевод книги осуществлен известным балетным, театральным и литературным критиком, специалистом по творчеству М. Кузмина Геннадием Шмаковым. Умерший в 1988 году в Нью-Йорке от СПИДа, он оставил богатое, так и не изученное литературное наследие.

…Видно, глаз чтит великую сушь, плюс от ходиков слух заложило: умерев, как на взгляд старожила – пассажир, ты теперь вездесущ.

Может статься, тебе, хвастуну, резонеру, сверчку, черноусу, ощущавшему даже страну как безадресность, это по вкусу.

Коли так, гедонист, латинист, в дебрях северных мерзнувший эллин, жизнь свою, как исписанный лист, в пламя бросивший, – будь беспределен…

Автор этих строк Иосиф Бродский посвятил памяти Геннадия Шмакова одно из лучших своих стихотворений последних лет.

Несомненно, что яркая личность переводчика по-своему трансформировала роман Дж. Болдуин, внеся в него современные оттенки, сделав книгу более близкой русскому читателю, а образ самого Болдуина благодаря этому – более человечным и глубоким.

Александр Шаталов. Ярослав Могутин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я – мужчина, я страдал, я там был.

Уолт Уитмен

Глава I

Я стою у окна в большом доме на юге Франции и смотрю, как надвигается ночь, ночь, которая приведет меня к самому страшному утру в моей жизни.

В руке у меня стакан, бутылка стоит рядом. Я смотрю на свое отражение, мерцающее в темном оконном стекле; оно длинное и, пожалуй, чем-то напоминает стрелу. Светлые волосы поблескивают. Лицо, похожее на сотни других лиц. Мои предки покоряли континент, рискуя жизнью, прошли сквозь джунгли и, наконец, вышли к океану, который навсегда их отрезал от Европы и обрек на еще большую дикость. К утру я наверняка напьюсь, но лучше мне от этого не станет. Все равно сяду в поезд и поеду в Париж. Тот же поезд и те же люди, стремящиеся устроиться поудобнее на деревянных сидениях вагона третьего класса. Да и я ни капельки не изменюсь. Поезд помчится на север навстречу хмурому дождливому Парижу, за окном замелькают знакомые картины, и останутся позади оливы и грозное великолепие южного неба. Кто-нибудь предложит разделить с ним сэндвич, кто-нибудь даст пригубить вина и попросит спички. В проходе будут толпиться люди, выглядывать из окон, заглядывать в купе. Новобранцы в мешковатой форме цвета хаки и цветных шапочках будут открывать дверь купе на каждой станции и спрашивать: «Complet?» А мы в ответ им замотаем головой: «Нет, нет», – и когда они отвяжутся, обменяемся едва приметными заговорщическими улыбками.

Два-три новобранца застрянут в проходе возле нашего купе, будут курить вонючие солдатские сигареты, кричать и сквернословить. А напротив меня непременно усядется девушка, и мое нежелание ухаживать за ней удивит ее, зато при виде солдат она сильно разволнуется. Да, все остается прежним, только я буду чувствовать себя спокойнее.

Этим вечером за окном тоже все спокойно. Мое отражение вписано в пейзаж за окном. Дом, в котором я живу, стоит на окраине дачного местечка, но отдыхающих пока нет, сезон еще не начался. Дом стоит на пригорке, откуда видны огни городка и слышен глухой ропот моря. Несколько месяцев назад я и моя приятельница Хелла увидели фотографию этого дома в парижской газете и тут же сняли его. Вот уже неделя, как Хелла уехала. Теперь она едет домой, в Америку. Я вижу ее в залитом светом салоне трансатлантического лайнера. Она элегантно одета, слишком торопливо пьет, смеется и возбужденно разглядывает мужчин. Точно такой же она была в баре Сен-Жерменского предместья, где мы впервые встретились. Тогда она тоже смеялась и разглядывала мужчин. Этим-то она мне и понравилась. Я решил, что не худо приволокнуться за ней. Но сначала я действительно хотел только этого, не больше. Да и теперь, после всех перипетий, я не уверен, что хотел большего. Впрочем, она по-моему, тоже ничего дурного не хотела. По крайней мере, вначале, до того, как одна без меня поехала в Испанию и там на досуге принялась размышлять, действительно ли пить и разглядывать мужчин – это все, что ей нужно в жизни. Но она опоздала со своими раздумьями. Я уже был с Джованни. Хотя незадолго до ее отъезда в Испанию успел сделать ей предложение. В ответ она рассмеялась. Я тоже смеялся, но ее смех раззадорил меня, и я стал настаивать.

Тогда она сказала, что ей надо уехать и все обдумать. И в ту последнюю ночь, когда она была в этой комнате, в те последние минуты, когда я смотрел, как она укладывает вещи, я сказал ей, что прежде любил ее, и сам заставил себя в это поверить. И все-таки не знаю, любил ли я ее. Конечно, я часто вспоминал наши ночи. Тогда мы были чисты и вполне доверяли друг другу, хотя позже утратили это доверие навсегда. А ведь именно оно, это доверие, между прочим, и придавало особую прелесть тем ночам, именно благодаря ему они не были связаны с прошлым, настоящим и будущим и вроде бы вообще не имели отношения к моей жизни. Эти ночи мы проводили под чужим небом, когда за нами никто не наблюдал и нас не подстерегали опасности. В этом-то и была наша беда: когда располагаешь полной свободой, изнемогаешь под ее бременем. Поэтому, наверное, я и сделал предложение Хелле. Захотелось надеть на себя какие-то вериги, может быть, поэтому в Испании она приняла решение выйти за меня замуж. Но, к несчастью, людям не дано выбирать себе эти вериги. Любовников и друзей так же не выбирают, как и родителей. Жизнь сама нам их дает и сама же их у нас отбирает. Очень трудно вовремя сказать жизни «да».

Когда я говорил Хелле, что люблю ее, я вспоминал те дни, когда мне ничего не стоило завести интрижку. Но это было до того, как случилось то ужасное, непоправимое. В эту ночь я понял, что сколько бы чужих постелей я ни сменил, пока не окажусь на своем последнем ложе, у меня никогда не будет пикантных мальчишеских интрижек, которые, если вдуматься, похожи на своего рода изысканный онанизм. Нельзя не принимать людей всерьез, они слишком сложны. Да и я слишком сложен, поэтому мне нельзя верить. Будь я попроще, нынешней ночью я не сидел бы один в этом доме. Хелла не была бы так далеко от меня, а Джованни на рассвете не ждала бы гильотина.

В жизни я не раз кривил душой, лгал и верил в придуманную ложь, но в одной лжи, хоть и сослужившей мне добрую службу, я теперь раскаиваюсь. Я раскаиваюсь в том, что солгал Джованни, будто прежде никогда не имел отношений с мужчинами. Джованни все равно мне не поверил.

Да, такое у меня один раз было. Тогда я твердо решил, что это не повторится. Теперь, когда я пытаюсь осмыслить все случившееся со мной, мне делается страшно: неужели я убежал из дома и переплыл океан только для того, чтобы, повзрослев за короткое время, снова оказаться на заднем дворике перед страшилой бульдогом и убедиться, что двор стал еще меньше, а бульдог вырос.

Об этом парне – Джо – я не вспоминал уже черт знает сколько времени. Но сегодня ночью я отчетливо видел его перед собой. Это случилось несколько лет тому назад. Мне было тогда лет 15-16. Джо примерно столько же Славный парень, смуглый, смешливый и непоседливый. Одно время я считал его своим лучшим другом. Позднее мысль о том, что им мог быть такой парень, стала страшным подтверждением моей врожденной порочности. Словом, я забыл его. Но этой ночью он буквально стоял у меня перед глазами.

Было лето. Занятий в школе не было. Родители Джо уехали куда-то отдыхать, а я проводил каникулы у него в доме, в Бруклине, неподалеку от Кони-Айленда. Тогда наша семья тоже жила в Бруклине, только в более аристократическом районе.

Помнится, мы часами валялись на пляже, плавали, глазели на проходивших мимо полуголых девчонок, заигрывали с ними, смеялись. Ответь какая-нибудь девчонка на наши приставанья, думаю, океан показался бы нам слишком мелким, чтобы мы могли спрятаться в нем от ужаса и стыда. Но девчонки, уверен, интуитивно это чувствовали, а, может, наша манера заигрывать не позволяла им принимать нас всерьез. Солнце уже садилось, когда мы, натянув штаны прямо на мокрые плавки, по пляжному дощатому настилу отправились домой.

По-моему, все началось с ванной. Мы катались друг на друге по небольшой душной от пара комнате, стегались мокрыми полотенцами, и вдруг я почувствовал что-то такое, чего не испытывал раньше, – безотчетное волнение, таинственным образом связанное с Джо. Помню, как неохотно я одевался: может, от жары-думалось мне тогда. С грехом пополам мы напялили на себя одежду, вытащили из холодильника еду, подзаправились и выпили несколько бутылок пива. Потом вроде бы решили пойти в кино. Да, конечно, иначе незачем нам было вылезать из дома, а я хорошо помню, как мы бродили по сумеречным, раскаленным за день улицам Бруклина, и жара, исходившая от тротуаров и стен, доводила нас до одуренья. В тот час все взрослые обитатели города, неопрятные и усталые, сидели на верандах и мозолили нам глаза, а их потомство путалось под ногами в переулках, возилось в сточных канавах или лазило по пожарным лестницам. Мы проходили мимо них и смеялись. Джо шутил. А я обнимал его за плечи и очень гордился тем, что был выше Джо почти на полголовы.

Странно, что только сегодня ночью в первый раз за все эти годы я вспомнил, как хорошо было в тот вечер и как мне сильно нравился Джо.

Когда мы возвращались с прогулки, на улицах было тихо и спокойно.

Мы тоже были спокойны, а дома почувствовали себя еще спокойнее. Уже в полусне разделись и легли спать. Я сразу же заснул, но, видимо, довольно скоро проснулся от яркого света. Пробудившись, я увидел, как Джо с яростной сосредоточенностью что-то ищет на подушке. – Ты чего? – По-моему, меня укусил клоп. – Неженка несчастная! А у вас что, есть клопы?

– По-моему, он меня укусил. – А раньше тебя кусали? -Нет.

– Ну так спи, тебе приснилось. Он посмотрел на меня: рот был полуоткрыт, темные глаза расширились. Казалось, что до него вдруг дошло, что перед ним крупный знаток по части клопов. Я рассмеялся и принялся трясти его за голову – одному богу известно, сколько раз я так трепал его во время наших игр или когда он начинал нудить. На сей раз, стоило мне прикоснуться к Джо, как в нас обоих что-то сработало, что-то такое, от чего это обычное прикосновение сделалось до странности новым, непохожим на все прежние. Джо против обыкновения совсем не сопротивлялся, а неподвижно лежал, прижатый моей грудью. И тут я вдруг почувствовал, как бешено бьется мое сердце и что Джо, лежа подо мной, дрожит всем телом, а свет в спальне нестерпимо режет глаза. Я сполз с него, неловко отшучиваясь, Джо тоже бормотал что-то бессвязное. Прислушиваясь к его словам, я откинулся на подушку. Джо поднял голову, я тоже приподнялся, и мы как бы невзначай поцеловались. Так первый раз в моей жизни я телом ощутил тело другого человека, услышал его запах. Наши руки сплелись в объятье. Мне вдруг показалось, что у меня в руках бьется редкая, обессилевшая, почти обреченная на гибель птица, которую непостижимым образом мне довелось поймать. Я был здорово напуган и прекрасно понимал, что Джо напуган ничуть не меньше. Мы оба закрыли глаза. Все это я вижу сегодня так ясно, что с болью в сердце осознаю – я никогда, ни на одну минуту не забывал этого. Я и теперь слышу, как во мне звучит отголосок того желания, которое тогда так властно подчинило себе все мои чувства, я снова ощущаю ту неодолимую, как жажда, силу, завладевшую моим телом, и ту горькую и мучительную нежность, от которой, казалось, разорвется сердце. Эта непостижимая, мучительная жажда нежности была утолена в ту ночь – мы доставили друг другу много радости. В те минуты я думал, что всей жизни моей не хватит на то, чтобы исчерпать себя до конца в обладании Джо.

Но эта жизнь была недолгой: она длилась всего одну ночь. Я проснулся, когда Джо еще спал, лежа на боку, по-детски поджав под себя ноги. Он был похож на ребенка: рот полураскрыт, на щеках румянец, завитки волос темными прядями закрывали круглый мокрый лоб, длинные ресницы чуть подрагивали под лучами летнего солнца. Мы оба лежали голыми – простыня, которой мы накрывались, скомканная, лежала у нас в ногах. У Джо было смуглое, чуть тронутое испариной тело – такого красивого парня я больше никогда не встречал. Мне хотелось дотронуться до него, разбудить, но что-то удерживало меня. Я вдруг испугался. Может, потому, что он лежал передо мной, как невинный младенец, с обезоруживающим доверием прильнувший ко мне, а может, потому, что он был младше меня; собственное тело вдруг показалось мне грубо скроенным, сокрушающе-тяжелым, а все возрастающее животное желание обладать Джо страшило своей чудовищностью. Но испугался я, главным образом, одной навязчивой мысли: Джо такой же парень, как и я. И вдруг я словно впервые увидел, как сильны его бедра, плечи и руки, некрепко сжатые кулаки. И эта сила, и одновременно необъяснимая притягательность его тела неожиданно внушили мне еще больший страх. Вместо постели я вдруг увидел зияющий вход в пещеру, где мне суждено претерпеть бесчисленные муки, быть может, сойти с ума или навсегда утратить свою мужественность. И все-таки мне до смерти хотелось разгадать тайну этого тела, и снова ощутить его силу, и насладиться им. Моя спина покрылась холодным потом. Мне стало стыдно, стыдно даже самой постели – свидетельницы моей порочности. И тут я стал думать о том, что сказала бы его мать, увидев эти скомканные простыни. Потом вспомнил о своем отце, у которого во всем свете был только я один – мать умерла, когда я был еще маленький. В моем мозгу разверзлась черная дыра, до краев наполненная пересудами, бранными и грязными словами, оскорбительными перешептываниями, обрывками, услышанных краем уха, полузабытых и наполовину понятых россказней. Я чуть было не заплакал от стыда и ужаса, не по нимая, как такое могло случиться со мной, как такое вообще могло прийти мне в голову. И тогда я принял решение. Мне сразу стало легче, я спрыгнул с кровати, встал под душ, оделся и приготовил завтрак.

Джо к этому времени уже проснулся. Я ни словом не обмолвился о своем решении; боялся, что разговор может поколебать мою волю. Я даже не стал дожидаться его к завтраку, отхлебнул несколько глотков кофе и, извинившись, побежал домой, хотя и понимал, что этими уловками мне Джо не провести. Он пытался меня удержать, уговаривал, урезонивал и тем самым сделал все, чтобы мы расстались навсегда.

Я, все каникулы проведший с ним вместе, больше ни разу не захотел его видеть. Он тоже не искал встреч. Конечно, доведись нам встретиться, я был бы просто счастлив, но в то утро, когда я ушел от Джо, в наших отношениях появилась трещина, которую ни он, ни я не могли преодолеть.

Уже в самом конце лета мы с ним встретились совершенно случайно, и я долго и нудно плел ему невероятные басни о какой-то девчонке, с которой будто бы крутил в то время, а когда начались занятия в школе, я завязал знакомство с компанией ребят постарше и покруче и уже стал относиться к Джо с откровенной неприязнью. И чем мрачнее делалось его лицо, тем сильнее крепла моя неприязнь. Наконец, он переехал из нашего района, перевелся в другую школу, и я больше никогда его не видел.

Наверное, тем летом я впервые почувствовал себя как бы в пустоте, и тем же летом я впервые пустился в бегство от самого себя, которое и привело меня вот к этому темному окну. Да, как только начнешь отыскивать в памяти ту страшную. все определяющую минуту, минуту, которая разом задает новый ход событиям, становится ясно, скольких мучений стоило это блуждание в лабиринте обманчивых ориентиров и перед самым носом захлопнувшихся дверей. Наверняка бегство от самого себя началось в то лето, когда я так и не понял, где искать суть вставшей передо мной проблемы, и бегство казалось тогда единственно возможным выходом. Теперь я, конечно, понимаю, что решение этой проблемы – во мне самом, в моем отражении в оконном стекле, за которым ночь и от которого я не могу отвести взгляда. Оно замуровано в этой комнате вместе со мной, оно всегда было здесь и всегда будет здесь и, тем не менее, оно так же мне неведомо, как неведомы дальние холмы на горизонте.

Итак, тогда мы жили в Бруклине, а прежде – в Сан-Франциско, где я родился и где похоронена моя мать. Одно время мы жили в Сиэтле, потом в Нью-Йорке, Нью-Йорк для меня – это Манхеттен. Через несколько лет мы перебрались из Бруклина снова в Нью-Йорк, а во время моей поездки во Францию отец со своей новой женой перекочевали в Коннектикут.

Наш дом находился в восточном районе, и я долгое время жил, предоставленный самом себе. В те дни, когда я из мальчика постепенно превращался в юношу, мы жили втроем: отец, его незамужняя сестра и я. Мать умерла, когда мне исполнилось пять лет. Я почти не помню ее лица, но часто вижу ее в страшных снах: с провалившимися глазами, изъеденная червями, с волосами, сухими, как проволока, и жесткими, как сосновая кора, она силится прижать меня к груди. От ее разложившегося тела несет сладковатой тошнотворной вонью. Я отбиваюсь от нее и кричу. Вдруг в ее теле появляется огромная дыра, грозящая поглотить меня живьем. Когда мне впервые приснился этот сон, я кричал от страха так громко, что отец и тетка прибежали в мою комнату. Но я ничего не рассказал им, боясь обидеть мать – таким кощунственным казалось мне мое сновидение. Я сказал только, что мне привиделись какие-то ужасы на кладбище, и они решили, что смерть матери плохо подействовала на мою психику, и, вероятно, они подумали, что я тоскую по ней. Да так оно и было, а если так, то я не перестал по ней тосковать до сих пор.

Отец и тетка не ладили между собой. Сам не знаю почему, я смутно предполагал, что причина их взаимной неприязни каким-то образом связана с моей умершей матерью.

Когда я был совсем маленьким, мы жили в Сан-Франциско. Помню большую комнату, камин, и на нем – мамину фотографию. Казалось, эта фотография молчаливо свидетельствует, что нашим домом управляет мамин дух. Мне всегда было не по себе в этой комнате, которую и сейчас вижу во всех подробностях: отец сидит в удобном кресле, читает газету, торшер заливает его ярким золотистым светом, а в дальних углах комнаты притаились тени. Газета заслоняет его от меня. и я. огорченный его неприступностью, пристаю к нему и канючу до тех пор, пока меня, зареванного. не выпроваживают из комнаты. Потом мне вдруг вспоминается, как он сидит, наклонившись вперед, подперев голову руками, и задумчиво смотрит в большое окно. Интересно, о чем он думал, глядя в чернильную тьму ночи? Я помню его в неизменной серой безрукавке, с чуть ослабленным галстуком, песочные волосы падают на квадратное румяное лицо. Отец был из той породы людей, которых ничего не стоит рассмешить, но очень трудно вывести из себя. Зато уж если рассердится, дело плохо. Его гнев, как неизвестно откуда вырвавшееся пламя, мог в один миг испепелить весь дом.

Его сестра Элен сидела на диване и тоже читала. Элен немного старше отца и темнее кожей. Одевалась она слишком броско, сильно румянилась, вся была увешана драгоценными побрякушками, которые звенели и поблескивали. Черты ее лица уже начали заостряться, а фигура понемногу теряла гибкость. Элен много читала, она проглатывала все книжные новинки и не пропускала ни одного фильма. Мне так она и запомнилась: или с громадной сумкой, откуда торчали длинные спицы, или с книгой, а иногда и с тем и с другим. Я не припомню, чтобы она так усердно вязала, хотя возможно, она и связала что-нибудь для меня или для отца. Но я этого не помню, как не помню, какие она читала книги. Кто знает, может, все эти годы она читала одну и ту же книгу и вязала один и тот же шарф или свитер, или еще бог знает что. Изредка они с отцом играли в карты, иногда беседовали, дружески подтрунивая друг над другом. Но почти всегда это заканчивалось ссорой. Иногда приходили гости, и мне разрешалось посмотреть, как они неторопливо потягивают коктейли. На вечеринках отец расходился вовсю: был по-юношески весел и общителен, с бокалом обходил гостей, подливая вина, много смеялся, запанибрата держась с мужчинами и ухаживая за женщинами. Нет, ухаживал – не то слово, скорее, он, как петух, красовался перед ними. Элен неотрывно следила за ним, точно боялась, что сейчас он сделает что-то ужасное. А сама, не спуская глаз с отца, кокетничала с мужчинами и казалась мне в эти минуты истеричной и непривлекательной. Она и одевалась на эти вечеринки так, что все, как говорится, падали. Рот у нее был кроваво-красный, а платье всегда такое, которое ей абсолютно не шло, – или слишком облегающее фигуру, или не ее цвета, или просто не по возрасту. Она говорила без умолку, и ее голос скрипел, как лезвие бритвы о стекло: казалось, бокал, дрожащий в ее руке, упадет и разобьется вдребезги. Когда я был маленьким, я почему-то очень боялся ее в такие минуты.

Назад к карточке книги "Комната Джованни"

itexts.net

Комната Джованни. Содержание - Джеймс Болдуин Комната Джованни

Джеймс Болдуин

Комната Джованни

«Нечто вроде любви»

Предисловие

«Слава богу, я никогда ни в малейшей степени не романтизировал Париж – ни до того, как поселился там, ни уж тем более после. Париж предоставил меня самому себе и одиночеству. Я прожил в нем очень долго, прежде чем у меня появились знакомые французы, еще дольше, прежде чем мне довелось побывать у француза дома. Но это меня не задевало. Я не хотел ничьей помощи, и французы, бесспорно, мне ее не оказывали: они позволили мне все сделать самому. И по этой причине, хотя я знаю то, что знаю, и абсолютно не романтичен, между мной и этим нелепым, непредсказуемым конгломератом буржуазных шовинистов, который называется la France, навсегда сохранится нечто вроде любви».

Это высказывание перекликается с аналогичными словами Джеймса и Хемингуэя, Дос Пассоса, Фицджеральда и многих других, чьи первые и, возможно, наиболее искренние произведения написаны именно в Париже.

В 1947 году Дж. Болдуин покидает США и поселяется во Франции. Здесь написаны его первые романы «Идите, поведайте с горы» («Go tell it on the Mountain», 1953 г.), рассказывающий о жизни негритянской семьи в Гарлеме, где родился и вырос писатель, «Комната Джованни» («Giovanni's Room», 1958 г.) и книга публицистики «Записки сына Америки» («Notes of a Native Son», 1955 г.). Возвратившись на родину, Дж. Болдуин находится в центре борьбы за гражданские права негров. Одна за другой выходят его публицистические книги: «Никто не знает моего имени» («Nobody Knows My Name», 1961 г.), «В следующий раз – пожар» («The Fire Next Time», 1963 г.) и роман «Другая страна» («Another Country», 1963 г.). После убийства Мартина Лютера Кинга писатель вновь уезжает из США и до конца жизни (1924-1987 г.г.) живет на юге Франции.

Франция стала для Болдуина постоянным и любимым местом жительства. Отсюда ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на его родине. «Пользуясь Европой как наблюдательным пунктом», он открывает Америку.

«Художественно осваивая» Париж в послевоенные годы наряду с П. Боулсом, Дж. Джонсом, М. Маккарти, Болдуин видит и отмечает его контрасты, точно так же, как и контрасты Америки, «наблюдения» за которой становятся главной темой его творчества.

Париж аккумулирует творческую энергию, привнося в работы художников и писателей частицу французского легкомыслия и расчетливости, легкости уличных взаимоотношений, внимание к деталям и чувство того одиночества, которое так остро здесь ощущается. Темные комнаты и сырые мансарды города сделали живших здесь не французами, а парижанами. Это роднит итальянца Модильяни, русского Сутина, испанца Пикассо… «Тропик Рака» Миллера, «Ночь нежна» Фицджеральда, «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя – в ряду этих произведений, одним из героев которых становится Париж, несомненно находится и «Комната Джованни» Болдуина, роман, стоящий особняком в его творчестве, во многом автобиографический, пронизанный светлым ощущением счастья, вопреки достаточно трагическому сюжету.

Несмотря на чисто художественные задачи, которые ставил перед собой автор, восприятие романа не будет адекватным, если не учитывать, что в нем Болдуин продолжил размышление над проблемами, которые он поднимал в своих статьях в пятидесятые годы. Прежде всего это – осмысление взаимоотношений Старого и Нового Света, стремление разобраться в сути понятия «американская нация» с ее видимым единством, всегда готовым распасться на два враждующих лагеря: белый и черный.

Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех. Американское общество было гомофобным в такой же степени, как и расистским. Быть гомосексуалистом в Америке было также позорно, как быть негром. Создавая роман во Франции, менее ханжеской и более терпимой, Болдуин выступает провокатором общественного мнения, бросая ему смелый вызов. Он привлекает внимание читателей к проблеме гомосексуализма, рассчитывая на их понимание и поддержку. И не напрасно. Популярность книги превзошла все ожидания.

Эта книга, написанная накануне студенческой революции (начинавшейся именно в Париже), стала своеобразным манифестом борьбы сексуальных меньшинств за свои права и имела такое же значение во время молодежных волнений, как и публицистические выступления Болдуина в защиту прав чернокожих.

Джеймс Болдуин – мятежный сын Америки. Но поскольку к моменту написания этой книги у него уже существовала четкая литературная самоидентификация, даже в столь «нетрадиционном» для американской литературы произведении он не мог отказаться от одного из основных компонентов американского классического романа – конфликта поколений. Любовная коллизия, сопровождающаяся неоднократными психологическими перепадами (отработанный прием добротной мелодрамы), проходит на этом фоне. Герои Болдуина – американец Дэвид и итальянец Джованни – жертвы конфликта «отцов и детей», мальчики, взбунтовавшиеся против своих родителей.

В своих статьях Болдуин на основе детских переживаний конструирует наброски будущих сюжетов: «Девочки превращались в матрон, еще не став женщинами. Они обнаруживали поразительную и устрашающую целеустремленность… Я начал чувствовать в мальчиках настороженное и исполненное ужаса отчаянье, будто они вступили в длинную холодную зиму своей жизни».

Женщины – носители традиций, хранительницы очага. Мальчики-юноши-мужчины в представлении писателя – жертвы того замкнутого мира, который олицетворяет культ «добропорядочной» буржуазной семьи. Не случайна та агрессивная настойчивость, с которой невеста главного героя, Хелла, все время тянет Дэвида домой, в семью, в быт, от которого тот когда-то бежал.

Название книги – достаточно прозрачная метафора. Комната на окраине города с замазанными известью окнами (чтобы не заглядывали прохожие) не может принести счастья живущим в ней людям, поэтому понятен их общий порыв – бежать отсюда, скорее и куда угодно. Желание выбраться из затхлой атмосферы Америки с ее ханжеским морализмом как раз и привело двадцатитрехлетнего Болдуина в Европу.

«Раньше мне нравился приятный, какой-то домашний запах ее белья, развешанного в ванной комнате. Теперь же оно оскорбляло мое эстетическое чувство и всегда казалось грязным. Когда я смотрел на голые округлости ее тела, мне до смерти хотелось, чтобы оно было скроено грубее и крепче, как у Джованни. Ее полные груди наводили на меня ужас, и когда она лежала подо мной, я вздрагивал при мысли, что живым мне из ее объятий не вырваться».

Тщательно скрываемый гомосексуализм Дэвида, с которым он не хочет и не может мириться, оборачивается нравственным кризисом, психической ломкой и отчуждением близких людей. Они же упрекают Дэвида в безнравственности, имея в виду скорее его показное равнодушие и эгоизм.

Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты никогда и никому не отдашь свое сокровище, не позволишь и пальцем дотронуться до него – никому: ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь быть чистеньким…»

Джованни, родившийся в маленькой итальянской деревне, не скован условностями сексуального поведения, лже-моралью «общественного приличия». Он, полная противоположность городского Дэвида, живет эмоциями, у него нет того груза предрассудков, который несет в себе его друг. Джованни не понимает, что Дэвидом движет не только желание «быть чистеньким» (хотя и это тоже – американский культ физиологической чистоты, медицинской стерильности, подменяющей «нормальную», природную чистоплотность), но, прежде всего, неуверенность в своих чувствах, которую тот пытается скрыть за желанием «быть как все», как все американцы.

www.booklot.ru

Читать книгу Комната Джованни

Джеймс Болдуин Комната Джованни

«Нечто вроде любви» Предисловие

«Слава богу, я никогда ни в малейшей степени не романтизировал Париж – ни до того, как поселился там, ни уж тем более после. Париж предоставил меня самому себе и одиночеству. Я прожил в нем очень долго, прежде чем у меня появились знакомые французы, еще дольше, прежде чем мне довелось побывать у француза дома. Но это меня не задевало. Я не хотел ничьей помощи, и французы, бесспорно, мне ее не оказывали: они позволили мне все сделать самому. И по этой причине, хотя я знаю то, что знаю, и абсолютно не романтичен, между мной и этим нелепым, непредсказуемым конгломератом буржуазных шовинистов, который называется la France, навсегда сохранится нечто вроде любви».

Это высказывание перекликается с аналогичными словами Джеймса и Хемингуэя, Дос Пассоса, Фицджеральда и многих других, чьи первые и, возможно, наиболее искренние произведения написаны именно в Париже.

В 1947 году Дж. Болдуин покидает США и поселяется во Франции. Здесь написаны его первые романы «Идите, поведайте с горы» («Go tell it on the Mountain», 1953 г.), рассказывающий о жизни негритянской семьи в Гарлеме, где родился и вырос писатель, «Комната Джованни» («Giovanni's Room», 1958 г.) и книга публицистики «Записки сына Америки» («Notes of a Native Son», 1955 г.). Возвратившись на родину, Дж. Болдуин находится в центре борьбы за гражданские права негров. Одна за другой выходят его публицистические книги: «Никто не знает моего имени» («Nobody Knows My Name», 1961 г.), «В следующий раз – пожар» («The Fire Next Time», 1963 г.) и роман «Другая страна» («Another Country», 1963 г.). После убийства Мартина Лютера Кинга писатель вновь уезжает из США и до конца жизни (1924-1987 г.г.) живет на юге Франции.

Франция стала для Болдуина постоянным и любимым местом жительства. Отсюда ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на его родине. «Пользуясь Европой как наблюдательным пунктом», он открывает Америку.

«Художественно осваивая» Париж в послевоенные годы наряду с П. Боулсом, Дж. Джонсом, М. Маккарти, Болдуин видит и отмечает его контрасты, точно так же, как и контрасты Америки, «наблюдения» за которой становятся главной темой его творчества.

Париж аккумулирует творческую энергию, привнося в работы художников и писателей частицу французского легкомыслия и расчетливости, легкости уличных взаимоотношений, внимание к деталям и чувство того одиночества, которое так остро здесь ощущается. Темные комнаты и сырые мансарды города сделали живших здесь не французами, а парижанами. Это роднит итальянца Модильяни, русского Сутина, испанца Пикассо… «Тропик Рака» Миллера, «Ночь нежна» Фицджеральда, «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя – в ряду этих произведений, одним из героев которых становится Париж, несомненно находится и «Комната Джованни» Болдуина, роман, стоящий особняком в его творчестве, во многом автобиографический, пронизанный светлым ощущением счастья, вопреки достаточно трагическому сюжету.

Несмотря на чисто художественные задачи, которые ставил перед собой автор, восприятие романа не будет адекватным, если не учитывать, что в нем Болдуин продолжил размышление над проблемами, которые он поднимал в своих статьях в пятидесятые годы. Прежде всего это – осмысление взаимоотношений Старого и Нового Света, стремление разобраться в сути понятия «американская нация» с ее видимым единством, всегда готовым распасться на два враждующих лагеря: белый и черный.

Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех. Американское общество было гомофобным в такой же степени, как и расистским. Быть гомосексуалистом в Америке было также позорно, как быть негром. Создавая роман во Франции, менее ханжеской и более терпимой, Болдуин выступает провокатором общественного мнения, бросая ему смелый вызов. Он привлекает внимание читателей к проблеме гомосексуализма, рассчитывая на их понимание и поддержку. И не напрасно. Популярность книги превзошла все ожидания.

Эта книга, написанная накануне студенческой революции (начинавшейся именно в Париже), стала своеобразным манифестом борьбы сексуальных меньшинств за свои права и имела такое же значение во время молодежных волнений, как и публицистические выступления Болдуина в защиту прав чернокожих.

Джеймс Болдуин – мятежный сын Америки. Но поскольку к моменту написания этой книги у него уже существовала четкая литературная самоидентификация, даже в столь «нетрадиционном» для американской литературы произведении он не мог отказаться от одного из основных компонентов американского классического романа – конфликта поколений. Любовная коллизия, сопровождающаяся неоднократными психологическими перепадами (отработанный прием добротной мелодрамы), проходит на этом фоне. Герои Болдуина – американец Дэвид и итальянец Джованни – жертвы конфликта «отцов и детей», мальчики, взбунтовавшиеся против своих родителей.

В своих статьях Болдуин на основе детских переживаний конструирует наброски будущих сюжетов: «Девочки превращались в матрон, еще не став женщинами. Они обнаруживали поразительную и устрашающую целеустремленность… Я начал чувствовать в мальчиках настороженное и исполненное ужаса отчаянье, будто они вступили в длинную холодную зиму своей жизни».

Женщины – носители традиций, хранительницы очага. Мальчики-юноши-мужчины в представлении писателя – жертвы того замкнутого мира, который олицетворяет культ «добропорядочной» буржуазной семьи. Не случайна та агрессивная настойчивость, с которой невеста главного героя, Хелла, все время тянет Дэвида домой, в семью, в быт, от которого тот когда-то бежал.

Название книги – достаточно прозрачная метафора. Комната на окраине города с замазанными известью окнами (чтобы не заглядывали прохожие) не может принести счастья живущим в ней людям, поэтому понятен их общий порыв – бежать отсюда, скорее и куда угодно. Желание выбраться из затхлой атмосферы Америки с ее ханжеским морализмом как раз и привело двадцатитрехлетнего Болдуина в Европу.

«Раньше мне нравился приятный, какой-то домашний запах ее белья, развешанного в ванной комнате. Теперь же оно оскорбляло мое эстетическое чувство и всегда казалось грязным. Когда я смотрел на голые округлости ее тела, мне до смерти хотелось, чтобы оно было скроено грубее и крепче, как у Джованни. Ее полные груди наводили на меня ужас, и когда она лежала подо мной, я вздрагивал при мысли, что живым мне из ее объятий не вырваться».

Тщательно скрываемый гомосексуализм Дэвида, с которым он не хочет и не может мириться, оборачивается нравственным кризисом, психической ломкой и отчуждением близких людей. Они же упрекают Дэвида в безнравственности, имея в виду скорее его показное равнодушие и эгоизм.

Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты никогда и никому не отдашь свое сокровище, не позволишь и пальцем дотронуться до него – никому: ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь быть чистеньким…»

Джованни, родившийся в маленькой итальянской деревне, не скован условностями сексуального поведения, лже-моралью «общественного приличия». Он, полная противоположность городского Дэвида, живет эмоциями, у него нет того груза предрассудков, который несет в себе его друг. Джованни не понимает, что Дэвидом движет не только желание «быть чистеньким» (хотя и это тоже – американский культ физиологической чистоты, медицинской стерильности, подменяющей «нормальную», природную чистоплотность), но, прежде всего, неуверенность в своих чувствах, которую тот пытается скрыть за желанием «быть как все», как все американцы.

«Побывав здесь, они (американцы) уже не смогут быть счастливыми, а кому нужен американец, если он несчастлив. Счастье – это все, что у нас есть», – говорит Хелла, навсегда расставаясь с Дэвидом. Но каждый из героев понимает счастье по-своему. И уже разобравшийся в самом себе Дэвид сознает, что счастье для него – не замкнутый, изолированный и самодостаточный американский мирок, не тупое и бессмысленное коротание вечеров в кругу жены и детей. Ну а какое оно, его счастье? Этого он не знает.

Позволяя любить себя и принимая любовь сначала Джованни, а потом Хеллы, он пока не готов к ответному чувству, он еще эмоционально пассивен. В нем только просыпается собственное наднациональное «я» (сексуальное и духовное). Стремление быть непохожим на других американцев – ключ к объяснению кажущейся нелогичности его поступков, которая приводит Дэвида в матросские притоны. Собственно говоря, они, эти притоны, и есть его выбор, совершенный уже вполне сознательно.

Во всех своих книгах Дж. Болдуин подчеркнуто социален. В «Комнате Джованни» он показывает не просто взаимоотношения двух характеров, двух человеческих формаций – рационального Нового и эмоционального Старого Света, но прежде всего противостояние личности и общества.

Если для американского общественного мнения изгоем становится вполне респектабельный Дэвид с его гомосексуализмом, то для французского таким изгоем является гомосексуалист Джованни с его бедностью и беззащитностью.

«Никто не может ничего отдать, не отдав самого себя – то есть, не рискуя собой», – эти слова Дж. Болдуина по отношению к героям романа приобретают некоторую двусмысленность и вместе с тем оказываются удивительно точными. «Отдав самого себя» Дэвиду, Джованни пытается «приручить» его, сделать «своим», но терпит неудачу, стоившую ему жизни. Пытаясь обрести в Джованни самого себя, Дэвид, в свою очередь, не может переступить ту грань, за которой его рациональность и прагматизм уже не властны над его природой.

На время соединившись друг с другом, их судьбы наконец приобретают ту определенность, которая одного приводит к гибели (драматической, но вполне закономерной развязке), а другого навсегда освобождает от ненавистной опеки буржуазной морали. Перестав быть «мальчиком», он вступил «в длинную холодную зиму своей жизни»…

Ставший американским классиком не благодаря, а вопреки своему бунтарскому таланту, Джеймс Болдуин долгое время был знаком русским читателям исключительно как прогрессивный негритянский автор, боровшийся против расовой дискриминации. Признавая его заслуги в данной области, советские критики не интересовались (видимо, «слыхом не слыхивали») другой стороной его прогрессивности – открыто выраженной позицией в отношении прав гомосексуалистов. Между тем авторитет писателя и уважение к его мнению были вызваны в значительной мере именно этим обстоятельством. Тем принципиальнее издание «Комнаты Джованни» на русском языке – возможность представить Болдуина в «новом» для русских читателей качестве.

Перевод книги осуществлен известным балетным, театральным и литературным критиком, специалистом по творчеству М. Кузмина Геннадием Шмаковым. Умерший в 1988 году в Нью-Йорке от СПИДа, он оставил богатое, так и не изученное литературное наследие.

…Видно, глаз чтит великую сушь, Плюс от ходиков слух заложило: Умерев, как на взгляд старожила – Пассажир, ты теперь вездесущ. Может статься, тебе, хвастуну, Резонеру, сверчку, черноусу, Ощущавшему даже страну Как безадресность, это по вкусу. Коли так, гедонист, латинист, В дебрях северных мерзнувший эллин, Жизнь свою, как исписанный лист, В пламя бросивший, – будь беспределен…

Автор этих строк Иосиф Бродский посвятил памяти Геннадия Шмакова одно из лучших своих стихотворений последних лет.

Несомненно, что яркая личность переводчика по-своему трансформировала роман Дж. Болдуин, внеся в него современные оттенки, сделав книгу более близкой русскому читателю, а образ самого Болдуина благодаря этому – более человечным и глубоким.

Александр Шаталов. Ярослав Могутин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я – мужчина,

Я страдал,

Я там был.

Уолт Уитмен

Глава I

Я стою у окна в большом доме на юге Франции и смотрю, как надвигается ночь, ночь, которая приведет меня к самому страшному утру в моей жизни.

В руке у меня стакан, бутылка стоит рядом. Я смотрю на свое отражение, мерцающее в темном оконном стекле; оно длинное и, п

www.bookol.ru