«Красный крест» русской истории. Не нужно повторять. Книга красный крест


"Красный Крест" Саша Филипенко: рецензии и отзывы на книгу | ISBN 978-5-9691-1607, 978-5-9691-1607-8, 978-5-9691-1672-6

Некоторое время назад я открыл для себя новое имя в современной русской литературе. Это молодой писатель Александр Филипенко, за плечами которого уже четыре романа, каждый из которых имел большой успех. Я начал знакомство с творчеством Филипенко с последнего из них – романа «Красный Крест». Сюжет его вырисовывается из диалогов Саши – молодого мужчины, переехавшего с дочерью в другой город – и его новой соседки – девяностооднолетней Татьяны Алексеевны. Женщина страдает начальной стадией болезни Альцгеймера, но отчетливо помнит давние события своей жизни и подробно рассказывает о них новому знакомому. Родившись в 1910 году и проведя раннее детство в Лондоне, она переезжает в Москву по воле отца, поверившего в «светлое будущее», которое непременно должно наступить после свершившейся революции. Выучившись, она, благодаря знанию иностранных языков, поступает на работу машинисткой в НКИД (Народный Комиссариат Иностранных Дел). Во время войны через Татьяну Алексеевну проходит множество документов, среди которых письма и телеграммы, передаваемые уже со второго её дня Международным Комитетом Красного Креста советскому правительству. В них организация предлагает сотрудничество по вопросам, связанным с судьбами военнопленных. И все эти письма остаются без ответа. В одном из списков советских солдат, попавших в плен на румынском фронте, Татьяна Алексеевна видит фамилию собственного мужа. Опасаясь за свою судьбу и судьбу их маленькой дочери, женщина при переводе документа не указывает фамилию мужа, дублируя на его месте в списке фамилию предыдущего пленного. Однако это не спасает их семью. Мужа по возвращении в СССР расстреляют, саму её вскоре после войны арестуют и отправят на 10 лет в лагерь как «жену изменника родины», а дочь заберут в детдом, где она вскоре умрет от голода. Пройдя через страшные унижения и нечеловеческие условия, Татьяна Алексеевна выжила. Выйдя из лагеря, она посвятила всю вторую половину жизни поискам человека, которому могла навредить, указав дважды его фамилию в том самом списке пленных. Эта интрига разрешается лишь в конце романа, и довольно неожиданным образом. Важной отличительной чертой романа является то, что в нём присутствуют документальные вставки, изучив которые, читатель может сделать выводы об отношении советского государства к своим гражданам. Филипенко долгое время работал в архивах, в том числе в Женеве, где находится штаб-квартира Красного Креста. Ссылки на официальные документы исключают возможность обвинений автора во лжи и «очернении нашей истории». Безусловно, «Красный Крест» - роман не только о нашем недавнем прошлом, но и о сегодняшнем дне. О том, что наша ментальность не сильно изменилась. О том, что «красный человек», о котором много лет пишет соотечественница автора Светлана Алексиевич, по-прежнему живёт во многих из нас. Мы видим это, в частности, на примере одного из героев книги – отчима Саши. Став свидетелем его разговора с Татьяной Алексеевной, где она рассказывает о судьбе своей семьи, он утверждает, что это бред «выжившей из ума старухи», а Сталин всё делал правильно и во благо страны. Стоит отметить, что в подобном отношении к вождю он не одинок: по последним опросам, около 40% россиян считают Сталина величайшим деятелем всех времён и народов. Вся страна в псевдопатриотическом угаре гордится «великой историей», забывая о том, что в ней хватает и поводов для стыда. Общество наше, как и главная героиня романа, страдает болезнью Альцгеймера, причём весьма специфической её формой: мы не просто не помним события нашего прошлого, но и не хотим их помнить. Мы отказываемся признавать чудовищные преступления советского режима, не желаем даже слышать о покаянии, считая его проявлением слабости, хотя, на мой взгляд, полноценное раскаяние как раз требует немалого мужества, коим мы сегодня, увы, не обладаем. С моей точки зрения, лучший вид терапии нашего нынешнего состояния – всестороннее обсуждение, проговаривание самых болезненных тем. Это позволит извлечь уроки из прошлого, чтобы не повторять их впредь. И эффективным средством этой терапии являются такие книги как «Красный Крест».

www.labirint.ru

Читать книгу Красный Крест. Роман Саши Филипенко : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Саша ФилипенкоКрасный Крест: роман

С благодарностью Константину Богуславскому за помощь в работе над этой книгой

* * *

Когда подпись поставлена, странная (как и все продавцы недвижимости) женщина говорит:

– Поздравляю! Я за вас очень рада! Вы такой хмурый, а зря! Я отдала вам лучший объект по соотношению цена – качество!

Риелтор вытаскивает из сумочки губную помаду и, не обращая внимания на теперь уже бывшую владелицу, продолжает басить:

– У нас с вами, так сказать, ситуация вин-вин! Вы, кстати, с кем здесь собираетесь жить?

– С дочкой, – разглядывая детский сад во дворе, отвечаю я.

– А сколько ей?

– Три месяца.

– Как славно! Молодая семья! Поверьте, вы еще будете меня благодарить!

– За что?

– Как это за что?! Я же вам рассказывала! Вы такой рассеянный! На лестничной площадке всего одна соседка! Она – ни много ни мало – одинокая девяностооднолетняя старушка, страдающая болезнью Альцгеймера. Это же настоящий джекпот! Подружитесь, перепишете квартиру на себя.

– Спасибо! – не поднимая глаз, зачем-то отвечаю я.

Квартира пуста. Ни стула, ни кровати, ни стола. Я разбираю сумку. Прежняя владелица все никак не может уйти. Женщина стоит у окна и, гоняя по кругу воспоминания, словно утюжа белье, разглаживает маслянистые складки подоконника. Зря, я все равно здесь все поменяю.

– Вы сегодня один останетесь?

– Да.

– А спать-то где будете?

– У меня есть спальный мешок и электрический чайник…

– Если хотите – можете у меня.

– Нет.

Женщина капитулирует. Я слишком молод для нее. Взяв под локоть бывшую хозяйку, риелтор наконец покидает квартиру. Оставшись один, я сажусь на пол.

Вот и все, думаю я, занавес. Жизнь закончилась – жизнь начинается вновь. Трансцендентный ноль. К тридцати годам я оказываюсь человеком с разорванной надвое судьбой. Мне предлагается попробовать еще разок. Я не знаю, что тут можно возразить. Самоубийство – не мое; к тому же у меня теперь есть дочь.

Едва ли я вспомню, о чем думаю в тот вечер. В голове туман, в луче света вальсирует пыль. Больше здесь ничего и нет. Часовая передышка перед очередной попыткой жить. Первая история закончилась, вторая должна начаться вот-вот. Пропасть и подвесной мост в виде человека. Если хочешь попасть на тот берег, перекинь сам себя. У счастья всегда есть прошлое, любит повторять моя мама, у всякого горя непременно найдется будущее.

Будто выброшенный крушением мореплаватель, я решаю изучить неизвестный остров. Город Минск. Зачем я вообще приехал сюда? Пускай и братская, но все же чужая страна. Красный костел и широкий проспект, какой-то лысеющий поэт и гроб Дворца Республики. Десятки построек и ни одного воспоминания. Незнакомые окна, чужие лица. Что это вообще за страна такая? Что я знаю про этот город? Ничего. Здесь у моей мамы вторая семья.

Перед подъездом валяется стопка выброшенных книг. Я смотрю на одну из них. Якуб Колас. «Новая зямля».

Поднявшись на четвертый этаж, я обнаруживаю на входной двери красный крест. Небольшой, но яркий. Наверное, риелтор так пошутила, думаю я. Оставив у лифта пакеты, я принимаюсь оттирать крест, но в этот момент незнакомый голос за спиной говорит:

– Что вы делаете?!

– Очищаю дверь, – не поворачиваясь, отвечаю я.

– Зачем?

– Здесь какой-то кретин нарисовал крест.

– Приятно познакомиться! Кретин, о котором вы говорите, – я. Недавно мне поставили болезнь Альцгеймера. Пока страдает только короткая память – иногда я не помню, что случилось со мной несколько минут назад, но врач обещает, что совсем скоро испортится и речь. Я начну забывать слова, а затем потеряю способность двигаться. Так себе перспектива, правда? Кресты расставлены здесь затем, чтобы я находила дорогу домой. Впрочем, судя по всему, совсем скоро я забуду и то, что они обозначают.

– Мне жаль, – стараясь быть вежливым, отвечаю я.

– Бросьте! В моем случае только так все и могло закончиться!

– Почему?

– Потому что бог боится меня. Слишком много неудобных вопросов его ожидает.

Соседка опирается на трость и тяжело вздыхает. Я молчу. Меньше всего сейчас мне хочется говорить о боге. Пожелав старушке добрых снов, я беру пакеты с едой и собираюсь войти в квартиру.

– Вы что же, даже не представитесь?

– Александр, меня зовут Александр.

– И давно вы разговариваете с женщинами спиной?

– Простите. Меня зовут Саша, и вот мое лицо. До свиданья! – наигранно улыбнувшись, отвечаю я.

– Значит, то, как меня зовут, вас не интересует?

Нет. Не интересует. Черт, что же за назойливая старуха?! Чего она вообще хочет от меня?

Мне нужно попасть домой. Закрыть глаза и наконец проснуться. Предыдущие тридцать лет этот фокус срабатывал. Все самое жуткое, самое страшное все – случалось со мной только во сне и никогда наяву. Я был счастлив и не знал скорби, весел был и не знал беды. Последние месяцы выдались слишком тяжелыми. Черт, я просто хочу отдохнуть!

– Меня зовут Татьяна… Татьяна… Татьяна… ох… забыла отчество… Шучу! Меня зовут Татьяна Алексеевна. Я очень рада знакомству с вами, плохо воспитанный молодой человек!

– А я нет.

– Правда?

– Неправда – мне просто все равно. Простите, у меня сегодня тяжелый день…

– Понимаю! У всех нас тяжелые дни. Тяжелые месяцы, тяжелые жизни…

– Очень приятно было с вами познакомиться, Татьяна Алексеевна. Всего вам самого хорошего! Счастья, удачи и всех жизненных благ, – язвлю я.

– Знаете, все это только начинается со мной…

Черт, это по-настоящему надоедает! Сперва риелтор, теперь эта старушка. Я не хочу говорить, и соседка, уверен, чувствует это. Более того, понимая, что я воспользуюсь даже секундным люфтом, старушка ни на мгновение не замолкает.

– Да, все это закончится довольно быстро… Через месяц или два… Совсем скоро от меня, как от человеческой судьбы, ничего не останется. Все дело в том, что бог подчищает следы.

– Мне очень жаль… – нехотя отвечаю я.

– Да-да, вы это уже говорили! Я быстро все забываю, но не настолько! Могу я посмотреть, как вы здесь устроились?

– Честно говоря, из мебели у меня только унитаз и холодильник – мне нечего вам показывать. Быть может, через неделю или две?

– Хотите посмотреть, как живу я?

– Да в общем-то сегодня уже, наверное, поздно…

– Не стесняйтесь, Саша, входите!

Нельзя сказать, что я счастлив, но просьбе старушки подчиняюсь. В конце концов глупо спорить с выжившим из ума человеком. Соседка толкает дверь, и я оказываюсь в ее квартире.

Все это больше напоминает мастерскую. Повсюду стоят полотна. Ничего особенного. Я такую живопись никогда не любил. Бесконечные бледные тона. Безысходность в каждом квадрате. Люди безлики, города бесцветны. Впрочем, я мало что смыслю в искусстве.

Посреди гостиной висит темно-серый квадрат.

– Собираетесь начать новую? – заполняя паузу, зачем-то спрашиваю я.

– Вы о чем?

– Я о холсте, что на стене.

– Нет, она закончена.

– Вот оно что! И что же на ней изображено?

– Моя жизнь.

Пфф. Приехали! Фанфары скорби и пафос трагедии. Пожилые люди склонны преувеличивать собственные несчастья. Моя жизнь… Дайте носовой платок! Нет-нет, лучше два! Старикам кажется, что беды случались только с ними. Я чуть было не выпаливаю, что по части горя многим могу дать фору, но вовремя осекаюсь.

– Мне, конечно, рассказывали, что Минск серый город, но не настолько же!

– В этой картине почти нет Минска.

– Я бы сказал, что в этой картине вообще ничего нет.

– Думаете, я ошибаюсь, когда говорю, что это моя жизнь?

– Ничего я не думаю…

– Думаете, вот шел я себе домой, никого не трогал, а тут на тебе: наткнулся на безумную старуху, которая собирается проскулить о собственной судьбе?!

– А вы собираетесь?

– А вам, значит, совсем неинтересно?

– Нет, если быть совсем уж честным.

– И зря. Я хочу рассказать вам невероятную историю. Не историю даже, но биографию страха. Я хочу рассказать вам, как внезапно овладевший человеком ужас способен изменить всю его жизнь.

– Я очень впечатлен, но, может быть, в другой раз?

– Не верите? Ну что ж… Знаете, чуть больше года назад я стояла здесь же, на вашем месте. Это было тридцать первого декабря. Шел снег и заканчивался двадцатый век. Натурально заканчивался, без гипербол, оставалось всего несколько часов. Куранты готовились бить двенадцать, накачанный таблетками президент соседнего государства намеревался сообщить, что устал. В кухне работал телевизор, и в духовке, как обычно, что-то подгорало. Я ни к чему такому не готовилась – ну Новый год и Новый год, сколько таких было в моей жизни? Наберет Ядвига, а больше и некому. Посижу с пирогом, посмотрю «Огонек». Отмечу Новый год сперва по Москве, затем по Минску. Одним словом, я ровным счетом ничего не ожидала от конца столетия, но вдруг позвонили в дверь. Наверное, соседи, подумала я. До вас здесь жила очень хорошая и приветливая женщина – настоящая дочь коммуниста. Ее отец был партийной шестеркой, но она ничего – выросла скромной и порядочной. Вечно смотрела на меня щенячьими глазами, будто извинялась. В общем, я подумала, что она хочет попросить соль или что-нибудь в этом роде, но оказалось, нет! Оказалось, что пришел почтальон! Представляете? Настоящий! Тридцать первого числа! Принес! Письмо, которого я ждала всю вторую половину жизни…

Соседка говорит «вторую половину жизни», и я включаюсь. Впервые за вечер я возвращаюсь в комнату. До этого момента я лишь обозначал свое присутствие, теперь же начинаю внимательно слушать.

– Я посмотрела на стол. Лежит. Обыкновенный конверт. Ожидаешь его полвека, а раскрыть не решаешься. Ничего так в жизни не боялась, как этой бумаги. Наконец выдохнула и разорвала. Оно! Я расплакалась. Провела пальцем под глазами и шмыгнула носом. К листку больше не притронулась, но позвонила Ядвиге.

«Пришло! Жив!»

«Ты шутишь?!»

«Нет!»

«Далеко?»

«Километров двести от Перми».

«Я поеду с тобой!»

«Давай».

Я набрала справочную. Девушка веселая была, с праздником поздравила.

«Рейс до Москвы в десять вечера есть. Успеете?»

«Успею, коли не помру».

Когда приехала Ядвига, мы выпили чаю и вызвали такси. Оператор сообщила, что нам повезло – Новый год все-таки, у всех дела. «Покажи!» – попросила подруга, и я протянула ей письмо.

Закрыли квартиру, спустились во двор. Таксист стоял у машины. Багажник открыл, но с сумками не помог. «Я шофер, – ответил, – а не грузчик».

Приехали в аэропорт, нашли кассы. Запыхались, дышим тяжело. «Не волнуйтесь, – говорит девушка, – времени у вас много! Долетите до Москвы, а там придется несколько часов подождать».

«Ты когда последний раз летала?» – спросила я у Ядвиги.

«Никогда», – ответила подруга.

Вот тебе и дела. Новый год, две старухи летят незнамо куда…

До Москвы летели хорошо, а второй рейс самолет трясло, будто бог машину ногами пинал. С первого раза сесть не смогли, на второй круг уходили. Люди странно себя вели, помню, даже кричали. Передо мной мужчина какой-то, как пес, подвывал. Впрочем, я его не винила. Страх – он вещь непростая. Я уж знаю, о чем говорю.

Получили сумки – подошел толстяк:

«Вам куда?»

«Вот», – протянув конверт, ответила я.

«Так-то это не здесь. Так-то ехать три-четыре часа. Повезло вам – там мой батя живет».

«Нам бы только до автобуса…»

«Да какой тут автобик-то первого-то числа?»

Утром въехали в городок. Темень, на заснеженной площади мерзнет безрукий вождь. Я спросила: «Почему у Сталина такая маленькая голова?»

«Старую так-то отбили. Заказали в области новую, но они там что-то с размером напутали. На другую так-то все равно денег нет, да и не будет никто ее мастерить, пока эту не отобьют. Вы жить-то где будете?»

«Не знаем», – ответила я.

«Если не боитесь, можете у моего старика. Так-то он мужик неплохой. Туто-ка и сидел. Отпустили – не знал, куда деться, решил остаться, конвоиром устроился. Вот и я туто-ка и родился, за забором. Мать три года как схоронили. Я давно уже в город уехал, а у вас-то туто-ка кто?»

«Человек», – ответила я.

Соседка замолкает. Несколько секунд она безмолвствует, и я успеваю подумать, что стал свидетелем очередного провала памяти, но женщина вдруг оживает и говорит:

– Я родилась в Лондоне в 1910 году…

+
* * *

Алексей Алексеевич Белый был человеком добрым и воцерковленным. Он познакомился с мамой Татьяны Алексеевны в 1909 году в Париже, во время «Русских сезонов». Мать ее, Любовь Николаевна Краснова, была балериной и умерла родами. Воспитанием ребенка занялись две женщины: француженка, обучавшая ее слову божьему, и англичанка, следившая за ее осанкой.

Смерть жены резко переменила Алексея Белого. Некогда человек радостный и доверчивый, в один день он разорвал связь с церковью и всю оставшуюся жизнь посвятил борьбе с невежеством. Во всяком случае, так ему казалось…

По словам соседки, Белый был невротиком. Буквально каждая мелочь выводила его из себя. Если утром какой-нибудь незнакомец желал ему хорошего дня, папенька тотчас расплывался в улыбке и часами рассуждал о высоте, которой достигло британское общество. Если же кто-нибудь, напротив, хамил ему, отец садился у камина и разглагольствовал о несовершенствах этого мира. Во время занятий Алексей Алексеевич часто заходил в детскую и, развалившись в кресле, перебивал гувернанток:

«Никакого бога решительно нет! Наша милая старушка слишком долго жила в допотопной России, единственным достижением которой стал пересмотр минимально необходимого количества пальцев для поклонения духам. Нет бога, дитя мое, как нет и души! Люди есть вид, вид точно такой же, как, скажем, лошади или собаки. Существует мнение, что мы более совершенны… Что ж, в некотором роде да – мы научились строить мосты, пароходы и омнибусы, но на этом наши успехи заканчиваются. Душа, о которой толкует наша трогательная няня, есть не что иное, как ловушка нашего мозга, неплохой капкан, но не более того. Нет никакого царствия небесного и жизни после смерти, ибо нет ничего вне нашей мысли. Голова есть не оружие наше, но наша главная проблема. Мы фатально ошибаемся, когда полагаем, что можем что-то понять. Перефразируя Декарта, я бы сказал, что человек существует, пока заблуждается. Твоя мама умерла в тот день, когда ты родилась, и больше никогда и нигде не появится. Нет ни воскрешения, ни какой-либо другой подобной чепухи. Есть лишь ересь и ложь. Мы должны мыслить себя как представителей вида, которого когда-то не было и которого однажды не станет. Каждую секунду, в протяженности, наш мозг обманывает нас. Подбрасывая надежду, мозг наш натурально издевается над нами. Собственно, именно это и есть наша отличительная черта, моя дорогая, – самообман».

В 1919 году Алексей Алексеевич Белый решил ехать в Россию. Он вошел в комнату и радостно объявил: «Мы уезжаем! Здесь, в Лондоне, живут старые люди. Новый человек, человек, которым уже не смогу стать я, но которым, безусловно, станешь ты, моя дорогая, живет в России».

Озвучив это довольно странное суждение, Алексей Алексеевич сделал глоток виски и вышел вон. Вопрос с переездом был решен.

Для человека пьющего – Белый был чрезвычайно дельным. Планы непременно реализовывал, задачи решал. Переезжая в Россию, он намеренно не использовал глагол «возвращаться». Отец Татьяны Алексеевны настаивал, что они едут в абсолютно новую страну, аналогов которой не было в истории человечества. Что ж, в некоторой степени он оказался прав.

– Кажется, это было первое восстание, которое мне довелось наблюдать. Наши добрые нянечки наотрез отказались ехать.

«Вот же дуры! – с улыбкой произносил отец. – Неужели не понимаете вы, что теперь это ваша страна?! Как не понимаете вы, что в России произошла не смена власти, но революция духа! И Петроград, и Москва теперь есть города простого человека! Все там отныне устремлено исключительно на улучшение жизни такого вида, как вы, – вида человека обыкновенного!»

Человек обыкновенный… Папа часто повторял: человек обыкновенный. Неприступное словосочетание, правда? Человек обыкновенный… Кто он? Паразит, совершающий подлость, или безымянный герой, творящий подвиг? Человек обыкновенный… Сколько таких мне довелось повстречать? Судьба предложила несколько сотен вариантов, но вот только правильного ответа так и не дала. Порой мне казалось, что человек обыкновенный есть человек плохой, ибо временами только такие люди меня окружали. Мерзость была нормой их поведения, но стоило мне утвердиться в этом заблуждении, как рядом тотчас появлялись люди совершенно иные, люди особенные и чистые. Наверное, самым точным ответом могло бы стать утверждение, будто человек обыкновенный есть человек всякий, но со временем я отказалась и от него, ибо судьба одарила меня знакомством с несколькими совершенно необыкновенными людьми… Впрочем… Впрочем, все это словоблудие! Вы уж меня простите, Саша, я отвлеклась. Так о чем я вам рассказывала? Ах да, я рассказывала вам о нянечках. В общем, воспитательницы мои, может, и понимали, что Москва вдруг стала городом человека обыкновенного, но ехать в нее ни в коем случае не собирались. Потеряв всякую надежду, они использовали последний, как им казалось, вернейший аргумент:

«Алексей Алексеевич, ладно мы, ладно вы, но подумайте о Таточке! Неужели вы хотите сломить ее судьбу? Неужели не слышали вы об ужасах, что творятся в России? Не лучше ли вам съездить туда одному, а если все и окажется ровно так, как вы описываете, мы с Таточкой приедем к вам годом позже?»

«Нет! – строго ответил отец. – Мы выезжаем в ближайшее время!»

+
* * *

Переезд предприняли в начале 1920 года. Пока здравомыслящие люди бежали из страны, Белые двигались в обратном направлении, навстречу ветрам, в эпицентр истории. Новых и принципиально других людей они не увидели, зато в первый же день повстречали три духовых оркестра.

«Чему радуются эти марширующие? – удивлялись няни. – У них нет ни воды, ни газа, ни электричества! Все, чем они могут похвастаться, – выданные мундштуки, к которым примерзают губы!»

«Погодите, голубушки! – радостно отвечал отец. – Посмотрим, как вы заговорите через год!»

«Вы обещали, что мы приедем в страну, где простой человек счастлив, но пока мы слышим лишь про восстания!»

«Говорю же вам, дуры, через год!»

В Москве был голод. Впрочем, отца Татьяны Алексеевны это, кажется, нисколько не волновало. Какие-то люди постоянно помогали семье. Алексей Алексеевич не называл их имена, а в разговорах звучали лишь прозвища. Девочка помнила два: Старик и Лукич. Чем именно занимался отец, она не понимала, но его частые командировки в Европу, судя по всему, стали делом государственной важности.

Вечерами, уложив девочку спать, нянечки шептались в соседней комнате.

«Господи, неужели Алексей Алексеевич ничего не видит? Как не понимает он, что этих людей не исправить и не спасти? Он постоянно говорит о новом человеке, но разве не видит он, что человека этого рождает мертвая земля! Эти красные, конечно, не удержат власть! Уверена, еще десятки лет здесь будет твориться не пойми что!»

«Не знаю, не знаю… – отвечала француженка. – Мне это уже не кажется глупым. Похоже, Алексей Алексеевич действительно проницательнее нас. Расстреляна царская семья – страна уже никогда не будет прежней. Думаю, красные не уйдут. Сложно поверить, что всего несколько лет назад Колчак гостил у нас в Лондоне, а теперь его кончают как собаку…»

«Еще сложнее поверить в то, что Алексей Алексеевич на стороне этих людей… Ох, не кончилось бы это бедой…»

В отличие от нянечек Тане в Москве сразу понравилось. Словно Алиса, она провалилась в сказочный сон.

«Провинция человечества…» – язвила француженка.

«Пригород здравого смысла…»

«Государство, не прошедшее обряд конфирмации…»

Пока нянечки упражнялись в остроумии, девочка с интересом изучала Москву. Столовые, боржом, закуски и воды. Птенцы человечьи. Большеротые товарищи били в барабаны и размахивали красными полотнами. Нянечки закрывали уши, и, замерев на месте, маленькая Таня пыталась прочесть написанные белыми буквами слова: «Гордимся запуском станка». Вот это да! Таня смотрела на ребят, и ей так хотелось держать в руках такой же огромный алый флаг. Ну в самом деле, могло ли ребенку не понравиться в стране строящегося инфантилизма?

Каждый день отправлялись к газетному ларьку. Пока советские мужчины стояли в очереди за «Правдой», нянечки брали «Знамя», «Москву» и «Северное сияние». Совершив ежедневный ритуал, с горой макулатуры выдвигались на прогулку. Все это так увлекало! То и дело Таня застывала на месте, чтобы прочесть какое-нибудь новое слово.

«А что такое “Про-лет-культ”?»

«Не важно!» – в унисон ворчали старушки.

– Меня отдали в «четверку». Экспериментальная школа эстетического воспитания. Полуинтернат. Мы были заняты весь день. Общеобразовательные предметы до обеда, рисование, ритмика и лепка после. Отец был доволен, нянечки, кажется, тоже. Однажды вечером, когда кто-то из папиных друзей спросил, где я учусь, я с гордостью ответила, что в школе для детей одаренных родителей. Довольно точная оговорка. Собственно, так оно и было. Кого угодно сюда не принимали. Здесь учились наследники верхушки. От фамилий наших родителей граждане новой страны теряли сознание, но нам-то было что? Дети есть дети…

Пока Таня лепила квадраты, ее отец, Алексей Алексеевич Белый, не вылезал из Европы. В 1924 году он был вынужден вновь переехать, на этот раз в Швейцарию. Белый курсировал между Женевой и Берлином, а Таня, несмотря на выводок новых репетиторов, была предоставлена сама себе. Берн, Лозанна, Цюрих. Замки, горы, города. Вместе с новыми воспитателями она путешествовала по Швейцарии и даже думать не могла, что однажды вернется в Москву.

Весну 1929 года Татьяна провела одна. Папа оставался преимущественно в Цюрихе, а она не вылезала из Тичино – итальянского региона Швейцарии. Беллинцона, Локарно, Кьяссо. Она брала с собой листы, мелки и едва ли не каждый день отправлялась рисовать в какой-нибудь новый городок. Однажды – теперь ей почему-то казалось, что это было в воскресенье – Татьяна заехала в Порлеццу, маленькую итальянскую деревушку на границе со Швейцарией. Десяток каменных домов, полторы церкви. Все как полагается: вино, платаны, колокольный звон. Она рисовала на набережной, когда подошел красивый парень. Высокий, смуглый и черноволосый. Он предложил прогуляться, и Татьяна Алексеевна подумала: а почему бы и нет? Шутки, история деревни, разговор о новом человеке. Ничего особенного – пустая, но милая болтовня. Она рассказывала ему о России, а он говорил, что никогда не был даже в Милане. Они проболтали весь день, и, поняв, что пароход в Лугано упущен, Татьяна решила остаться в маленьком альберго на крохотной виа Сан-Микеле.

Следующим утром был завтрак. Кофе и невероятные булки, за которые можно было отдать душу дьяволу. Он смотрел ей прямо в переносицу, и, смущаясь, она опускала глаза. В тот день они взяли в ресторанчике засохший хлеб и отправились кормить выбравшихся на травку лебедей. Она смотрела на озеро и старалась запомнить его на всю жизнь – ей казалось, что лучше уже ничего не будет. Вечером, когда в темном небе закружили летучие мыши, она даже не испугалась – здесь было так спокойно.

Пролетело несколько дней. Влюбленные забирались в горы и ловили рыбу, ныряли с утесов и целовались. Татьяна поняла, что итальянец станет ее первым мужчиной, но, к сожалению, в вечер, когда это должно было произойти, случилось страшное – Татьяна Алексеевна Белая чихнула…

– На песок, прямо к нашим ногам, упала слизь. Говоря русским языком, из меня вылетели сопли, большущий зеленый сгусток. Мне было так стыдно! Я хотела убежать, но от позора стояла словно окаменевшая. Можно ли вообразить себе ситуацию страшнее? Вы только представьте себе: девушка, влюблена, и сопли… жах!

Ромео постарался быть джентльменом. Наступив на слизь, он принялся втирать ее в песок, но от этого стало еще хуже. Теперь сопли были и на земле, и на его подошве. Ромео улыбнулся, попытался пошутить, спросил что-то про то, как это будет по-русски, но Татьяна разрыдалась. Никогда раньше она так не ревела. Ромео решил обнять ее, но девушка оттолкнула его и побежала в сторону гостиницы.

Несколько дней Татьяна Алексеевна проплакала в своем номере. Ромео стоял под балконом, но Джульетта не открывала ставни. У Джульетты был насморк, позор на роду и температура 39. К ней приходил доктор, и, глядя на пилюли в его красивом кожаном чемоданчике, несчастная думала, что хочет выпить их все. Вслед за доктором стучался портье. Незнакомый, но сочувствующий итальянец просил впустить уже наконец этого несчастного Ромео. В соседний номер заселилась русская семья. Белые эмигранты, часами рассуждавшие о роли великой литературы. Денег на эти занятия в Швейцарии у них больше не было, а потому о долге русской словесности чесали в итальянской деревушке. Татьяна Алексеевна сидела, прижавшись к тонкой стене, вытирала текущий нос и слушала, что задача русских писателей состоит (прежде всего!) в демонстрации возможностей и многообразия великого языка. Перед ее глазами Ромео размазывал по песку сопли, и женщина за перегородкой продолжала твердить, что писатель обязан, сохраняя традиции, говорить широко и сильно. «У нас не осталось большой книги! – констатировала женщина за стеной. – Романы, за исключением папиного, бесцветны и чрезвычайно просты. Мы живем в фантастически неурожайные времена! За последние годы, не считая, повторюсь, папиной книги, мы получили, быть может, один-два хороших текста, два-три неплохих и пяток пристойных».

Ромео размазывал сопли по песку, и русская литература чахла. Ромео втирал сгусток слизи в итальянскую землю, и великая русская литература слабела. Туда-сюда, словно танцор, Ромео водил ногой, и Таня понимала, что несчастна и влюблена.

– В ночь перед отъездом мой любимый забрался в окно. Я закричала с такой силой, что он успел лишь бросить письмо и выпрыгнул обратно… Из записки следовало, что он будет ждать меня всю жизнь, ждать не в Вероне, но здесь, на озере Лугано, в маленьком итальянском городке Порлецца. «Хорошо, проверим», – подумала я.

– Ну вы ведь поправились?

– Что?

– Я говорю, вы поправились? Сопли-то прошли?

– Ах, сопли… Нет, не прошли. Я не выздоровела, но уехала. Папа прислал за мной помощника, и по дороге в Цюрих я узнала, что отец болен. «Состояние не критическое, но доктора на всякий случай советуют ему вернуться в Москву».

«На какой такой случай?» – спросила я.

«Вы сами все увидите», – ответил водитель…

Отец умирал. Воспаление легких, обернувшееся семейной трагедией. Хотя никто об этом не говорил, но все понимали, что едут в Москву хоронить Алексея Алексеевича. За несколько недель до смерти благодаря своим знакомствам он сумел устроить дочь в Университет. Так осенью 1929-го случилось второе и роковое путешествие в Москву.

+

iknigi.net

О романе Саши Филипенко «Красный крест» (анонс)

Так получилось, что я прочел очередной роман Саши Филипенко еще до его публикации. (Через некоторое время книга выйдет в издательстве «Время»). Несколько лет назад я с удовольствием проглотил его первый роман «Бывший сын», и с тех пор так пристрастился, что пишу отклики и рекомендую каждую новую его книгу - «Замыслы», «Травля». И вот теперь «Красный крест». Новый роман - это история судьбы 90-летней женщины, родившейся в Лондоне, девочкой, еще в 20-е годы, переехавшей с отцом в СССР, работавшей в МИДе, арестованной сразу после победы в 45-ом, прошедшей ад, отсидевшей 10 лет в сталинских лагерях, потерявшей семью, но нашедшей в себе силы и смысл жить дальше. Какой? Читайте книгу. Страдая болезнью Альцгеймера, Татьяна Алексеевна успевает рассказать свою историю молодому соседу Саше, также пережившему личную трагедию и чудесным образом обретшему смысл дальнейшей жизни. Передать, чтобы, как говорится, помнили. Чтобы память сохранялась. А с нею и совесть. Для меня литература всегда имела какой-то смысл, если обращалась к уму или была о сердце, но не железах внутренней секреции, как говорил Фолкнер. Но есть и особый ее сорт – литература, обращенная специально к совести, пробуждающая совесть. «Красный крест», по-моему, относится именно к этому типу литературы. И я рад, что Филипенко решился написать именно такой роман, если угодно, исторический, непоколенческий (если только отчасти), строго выдержав жанр, без какой-либо фальши или пошлости, каких-либо попыток заигрывать с читателем, и в том числе без морализирования. Он просто рассказал историю, поделился уникальными документами, которые стали для него доступны. И что важно: рассказал ее преимущественно молодым людям. Не постеснявшись пафоса темы, в лоб и по лбу. Он просто тычет носом читателя, как слепого котенка, в наше недавнее страшное прошлое. Это было. Этого нельзя забывать. Это не очень далеко ушло от нас, сегодняшних. В романе рассказывается античеловеческая и человеческая история одновременно. История, в которую вплетаются разные судьбы. Но это и «история отсидевшей страны». Повторюсь - недавняя и сегодняшняя. Потому что неотрефлексированная. По последним опросам в нашей стране положительно оценивают деятельность и личность Сталина 46% респондентов. И это больше, чем несколько лет назад – тенденция очевидна. Люди, как обычно, жаждут порядка. Не задумываясь, какой ценой он устанавливается. Да и является ли, строго говоря, порядком? Ну что ж – почитайте «Красный крест». Я уже как-то писал, что сталинизм — не идеология, не мировоззрение, а философия террора, скорее его метод, практика. Это искривленное представление о жизни и смерти, о человеке, о смысле бытия. Сталинизм — это психология недограждан. «Cуверенная охлократия», которая время от времени использует интеллектуалов, как рабов режима. Власть посредственности, которая комплексует из-за собственной мелочности и создает в качестве компенсации про себя миф.Об этом, в том числе, роман. И сегодня это вновь актуально. Потому что «лежат, притаившись, гипсовые» сталины. «Пусть до времени покалечены,Но и в прахе хранят обличие.Им бы, гипсовым, человечины – Они вновь обретут величие...»

Помимо документов Международной организации Красного Креста, документальной переписки гуманитарных организаций с советским правительством, можно сказать почти односторонней переписке о судьбе военнопленных, в романе еще есть стихи: этакая лирическая подложка и перекличка во времени – от Петра Вяземского до Бориса Рыжого.

...Короче говоря, об этом романе еще можно много чего написать и о многом поговорить, но это потом, после прочтения. А пока рекомендую – не пропустите. Не знаю, лучший это роман Саши Филипенко или нет – для кого как, но, по-моему, самый значительный. Точнее, значимый.

lev-56.livejournal.com

«Красный крест» русской истории. Не нужно повторять

Саша Филипенко – один из самых ярких писателей последних лет. Уроженец Минска, живущий в Санкт-Петербурге, дебютировал книгой «Бывший сын». Она повествует о белорусском мальчике, который провел в коме десять лет и проснулся в другой стране и, в общем-то, другой семье. Последовавший за ней роман «Замыслы» вполне вероятно будет экранизирован. Третье произведение «Травля» стало максимально точным отражением российской действительности нынешнего десятилетия. Весной 2017 года увидела свет четвертая книга писателя «Красный крест», рассказывающая историю контактов Наркомата иностранных дел СССР и Международного Красного Креста в годы Великой Отечественной войны. Eclectic встретился с Сашей Филипенко и поговорил с ним о романе, власти, ценности человеческой жизни и многом другом.

Александр, «Красный крест» вышел около двух месяцев назад. Много ли отзывов вы получили за это время?

Очень много! И мне приятно, что значительная их часть приходит от молодежи. Многие пишут, что до знакомства с «Красным крестом» ничего не знали ни про Солженицына, ни про Шаламова, а теперь обязательно прочтут этих авторов. Может быть, до меня не доходят негативные рецензии, но, судя по моим ощущениям, большинство отзывов положительные. Кроме того, в издательстве говорят, что книга хорошо продается.

А что пишут люди в своих отзывах?

Пишут разное. Одни просто благодарят за новую информацию, другие задают вопросы. Безусловно, всех шокируют представленные в романе документы.

Ваши предыдущие книги, так или иначе, рассказывали о нашем времени. Насколько тяжело было писать о прошлом, причем, довольно далеком?

Это была очень интересная работа. Вообще, хорошо, когда история есть не только в книге, но и у самой книги. Все началось с того, что однажды на презентации ко мне подошел читатель и попросил подписать экземпляр. Мы разговорились, и оказалось, что он историк-архивист, который занимается документами. Молодой человек, его зовут Константин, спросил, интересно ли мне будет периодически получать от него какие-то исторические бумаги. Я с радостью согласился, но из тех документов, что он присылал мне в течение нескольких следующих лет, никакая история не склеивалась. При этом зачастую в них содержалась совершенно шокирующая информация. Например, есть официальные свидетельства, из которых следует, что когда Советский Союз освобождал немецкие лагеря, включая Бухенвальд, он разбирал их на доски, вывозил в систему ГУЛАГа и собирал там заново для своих заключенных.

Однажды Костя позвонил и сказал, что к нему попали два документа из переписки Международного комитета Красного Креста с Советским Союзом об обмене военнопленными, и что по его ощущениям наши на письма организации не отвечали. После разговора я зашел в ванную, простоял под душем минуту, и за это время придумал весь роман. Мне показалось, что мы сможем рассказать эту историю через машинистку НКИДа (нынешний МИД), которая работает с документами. Я с намыленной головой перезвонил Косте и попросил его никому не рассказывать об этих бумагах, чтобы сохранить интригу для книги. Мы стали искать факты, поскольку у нас было только предположение, что Советский Союз не отвечал на письма Красного Креста. Начали писать официальные запросы от издательства, но в архивы МИД нас так и не пустили. Я просил, чтобы нам предоставили шестой фонд Молотова, однако мне ответили, что он полностью открыт. В процессе работы стало ясно, что в свободном доступе находятся не все документы. Мы связались с архивом Красного Креста в Женеве, и там согласились показать нам всю переписку с Советским Союзом. К сожалению, для СССР и к счастью для меня, швейцарцы вели биографию каждого письма. Эти документы мы приводим в конце романа, и каждый читатель может увидеть, что сообщения Красного Креста с предложениями об обмене пленными оставались без ответа. В книге есть момент, когда главная героиня приезжает в архив и внимательно изучает бумаги. Так вот мы были на ее месте и сами засвидетельствовали все факты.

Переписка Красного Креста с Советским Союзом составляет всего три папки. При этом архив переписки той же организации с Германией занимает три огромные комнаты. Так получилось потому, что немцы с первого дня войны начали волноваться о судьбе каждого своего военнопленного, в то время как СССР собственные бойцы не волновали, и страна относилась к ним как к пушечному мясу. Мы не попали в российские архивы, но нам удалось грамотно разыграть эту шахматную партию. Ведь когда вы знаете ходы белых, не сложно выстроить ходы черных.

У действующих лиц романа есть реальные прототипы?

Читать книгу

Единственные вымышленные персонажи – это главная героиня, Татьяна Алексеевна, ее супруг и их ребенок. Остальные люди, например Попков и Азаров, существовали на самом деле. Более того, все события из книги основаны на реальных документах. Если мимо героини проезжает автобус Leyland, значит, в тот день он и вправду там проезжал. Если Татьяна Алексеевна покупает какие-то газеты, значит, тогда она могла приобрести только их. Мы узнали фамилии людей, которых арестовывали в Москве, реконструировали их разговоры.

Как я уже сказал, работать было очень интересно, но при этом довольно сложно. Выход книги задержался на несколько месяцев из-за определенной сцены, когда главная героиня идет с нянечками покупать прессу. Этот момент я воссоздал по фотографиям, а потом отчего-то решил перепроверить в других источниках дату выхода журналов, которые они приобретают. И мы поняли, что в датировке фотографии ошибка, поскольку эти журналы тогда еще не вышли. Тираж романа на тот момент уже уехал в типографию, и я направил в издательство запрос, чтобы его вернули. Там моей просьбе, конечно, не обрадовались, однако сотрудники пошли на встречу, и мы внесли необходимые правки.

Как работа над романом повлияла лично на вас?

Работа над книгой потребовала затраты немалых сил. Раньше после каждого романа я всегда знал, что буду писать дальше. Сейчас первый раз мне нечего сказать по этому поводу. Моя супруга Маша говорит, что два года, пока я писал «Красный крест», со мной было довольно сложно общаться (хотя это и так не просто). Все это время я очень эмоционально реагировал на различные публикации в фейсбуке о том, как прекрасно жилось в СССР, и довольно остро воспринимал моменты, когда книги, где ГУЛАГ называется прекрасным местом, выигрывали литературные премии. Сложно относиться к такому спокойно, когда каждый день вы читаете бумаги о том, как правильно изымать у заключенных золотые коронки и так далее.

Но написать эту книгу надо было обязательно, поскольку, когда к тебе попадают такие документы, твой долг поделиться ими с людьми. Я не верю, что литература может что-то менять. У Солженицына и Шаламова были миллионные тиражи, ну и к чему мы пришли сегодня? Но я верю, что этот труд нужно выполнять, поскольку такие истории должны быть преданы огласке. Моя работа на данном этапе завершена. Теперь роман будет жить своей жизнью, которая зависит от читателей.

В книге мы видим колоссальную разницу между СССР и европейскими странами в отношении к своим пленным. Как вы считаете, причина этого кроется только в государственной политике Советского Союза или же здесь стоит говорить еще и о каких-то глубинных вопросах, касающихся российского менталитета?

Одна из основных причин такого отношения к своим пленным заключалась в том, что советская власть была бесчеловечна. Кроме того, существует ряд причин, которые также повлияли на положение советских узников. Во-первых, СССР не подписал конвенцию о военнопленных и не считал нужным ее соблюдать. Во-вторых, немцы эту конвенцию подписали, а в ней говорится, что даже если одна из сторон ее не подписала, другая обязана брать на себя ответственность за пленных. Исходя из этого, Советский Союз считал, что Германия должна относиться к нашим солдатам в соответствии со всеми нормами. Однако в итоге английские военнопленные сидели в кожаных куртках, играли в лапту и получали из дома посылки, а советские узники, находившиеся в тех же лагерях, умирали от голода. Так происходило потому, что англичане тоже подписали конвенцию, и немцы знали, что как только пострадает какое-то количество британцев, та же участь немедленно постигнет немецких бойцов. В третьих, никто никому не доверял, и стороны не были уверены, что те или иные соглашения будут соблюдаться. В четвертых конвенции работают тогда, когда вас кто-то может наказать за их нарушение. А кто мог наказать Советский Союз и Германию? При этом я твердо убежден, что если бы советская власть захотела позаботиться о своих военнопленных, она сумела бы это сделать. Но, исходя из всех документов, что мы получили, можно сделать вывод, что ей на своих солдат и офицеров было наплевать.  

То есть дело только во власти? Например, есть мнение, что для западного менталитета главной ценностью является человеческая жизнь, а в России она имеет куда меньшую значимость.

Это интересный вопрос. Человеческая жизнь в России никогда ничего не стоила. Однако нельзя обобщать и говорить, что все русские такие, а, допустим, немцы сякие. Мне кажется, что в ситуации с советскими военнопленными ключевую роль сыграла именно советская власть, которая думала только о решении каких-то своих задач. Если сейчас вы зададитесь элементарным вопросом, сколько было пленных во время Второй мировой войны, то вряд ли получите ответ. В одном официальном источнике увидите число шесть миллионов, в другом – четыре и так далее. В одних и тех же книгах, двигаясь от страницы к странице, вы будете видеть, как выпадают цифры в двести тысяч военнопленных. И точного ответа на этот вопрос до сих пор нет и непонятно, как с ним быть. Мне кажется, мы должны разузнать про каждого человека, поскольку даже одна судьба – целый космос. Собственно, об этом мне и хотелось рассказать в «Красном кресте». Чтобы люди, которые наклеивают на свои автомобили надписи «1941-1945 можем повторить» задумались над тем, что собираются повторять. Сегодня все говорят о дне победы, а я думаю, что нужно говорить о дне скорби и большой трагедии. Это были не соревнования и не олимпийские игры. А сейчас 9 мая отмечают так, будто это победа в каком-то хоккейном матче, а не ужас и смерть, с которыми столкнулись люди.   

Александр, а вы не думали, что люди, клеящие подобные наклейки, просто-напросто обвинят вас во лжи?

Они так и делают. Знаете, при подготовке книги мы с издателем выбрасывали из текста красивые предложения, пытаясь сделать его максимально лаконичным. Нам хотелось, чтобы он тесно взаимодействовал с представленными документами. И мне казалось, что когда ты приводишь официальную бумагу, ей уже нельзя возразить. Но все равно я услышал от некоторых людей, что мы распространяем ложные сведения, и что эти документы специально вбрасывались в ельцинскую эпоху с целью очернить советскую власть. Наверное, многим не нужна эта правда или им сложно ее принять.

Вот в Питере, например, недавно сняли памятную доску маршалу и президенту Финляндии Карлу Маннергейму. При работе над романом мы видели довольно известный документ, указывающий, что в 1942 году Маннергейм написал в Красный Крест, что у него большое количество советских военнопленных, которых нечем кормить, и попросил прислать для них продовольствие. В результате в Финляндию из Швейцарии через Германию приходили эшелоны с едой для наших военнопленных. Мне кажется, вот что на самом деле важно в его биографии.

В «Красном кресте» есть момент, когда Татьяна Алексеевна рассказывает, как перепечатывала в ноябре 39-го выступление Молотова, где говорилось, что «не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию». Также в книге вы рассказываете, что посла СССР отозвали из Франции и осудили в сентябре 1941 года на пять лет «за антигерманские настроения». Получается, советская власть была не только бесчеловечной, но и лицемерной?

Конечно! Любая власть лицемерна, и не нужно думать, что во Франции, Англии или Италии она хорошая. Для меня нет разницы между советской властью и фашизмом. Мне кажется, что это два одинаковых зла. И в 1945 году одно зло победило другое. И тот факт, что немецкие лагеря разбирали и перевозили в ГУЛАГ, является наглядным тому подтверждением. Разница лишь в том, что в Германии случилось покаяние, а в России продолжают рассказывать, что победители чуть ли не святые и начинают смешивать погибших в этой войне с ублюдками, которые ее устроили. Мы знаем, что когда люди умирали во время блокады Ленинграда, туда самолетами поставляли фрукты для верхушки. Это ужасно и об этом нужно говорить. У меня в Германии состоялись четыре презентации «Красного креста», и после Мюнхена я поехал в музей Дахау. Прошел там мимо надписи «Труд освобождает» и услышал удар. Это 12-летний парень, которому что-то рассказывал учитель истории, упал в обморок. Вообще по лагерю постоянно курсируют машины «Скорой помощи», поскольку обмороки там довольно частое явление. Музей часто посещают немецкие школьники, которым рассказывают о случившемся ужасе и том, что мы не должны забывать уроки истории. А у нас мемориальный комплекс «Пермь-36» переделывают в лагерь доблести надзирателей и рапортуют, как славно было туда попасть, поскольку там можно влюбиться в конвоира.

Муж главной героини и другие военнопленные пострадали из-за человека, который донес на них сотрудникам НКВД. Насколько, по вашему мнению, система доносов работает сегодня?

Мне сложно оценить работу этой системы, но я думаю, что с ней надо быть очень осторожным, поскольку народ будет в это заигрываться. Как сказал, кажется, Дмитрий Быков, когда люди хотят Сталина, они всегда хотят и репрессий. Причем не для себя, а для соседа. И в этом весь ужас, поскольку все всегда считают, что именно их чистки не коснутся. У меня на доме в Петербурге висят уже две таблички «Последнего адреса». Эти люди были простыми рабочими – один сапожник, другой сотрудник артели. Сейчас они реабилитированы, но тогда их расстреляли только потому, что кого-то нужно было казнить. Годы репрессий представляют собой целую эпоху страха. Я думаю, что зачастую люди занимались доносительством, поскольку думали, что это их спасет. Но в конечном итоге забирали всех.

Если говорить о человеке, который сдает мужа Татьяны Алексеевны и других военнопленных, то он, во-первых, просто глупый, а во-вторых его отпускают из-за того, что он ничего собой не представляет. Зачастую каких-то рядовых представителей низших слоев просто освобождали. Но мы-то понимаем, что он выжил потому, что продал остальных. Таких историй было много.

Главный герой говорит своей соседке Лере, что «мы должны придумать, как поступить с человеком, который полностью себя исчерпал» и что «экспедиция на Марс провалится, если мы отправим туда старого человека». Но как создать этого нового человека, не повторив прежних ошибок?

Да, мы сейчас действительно собираемся покорять Марс, но, по моему мнению, лететь туда никому из нас не надо. Человечество ничего хорошего не сделало здесь, не сделает оно этого и там. Люди, безусловно, будут меняться, но все равно продолжат тащить за собой груз своих ошибок, периодически о них забывая. Поэтому иллюзий на тему того, на Марсе построят дивный чудный мир, у меня нет. Скорее всего, там случится ровно тоже, что и на Земле. Но мне хотелось бы, чтобы каждый читатель ответил на вопрос о новом человеке самостоятельно. 

У вас когда-нибудь возникали проблемы из-за ваших книг?

Как правильно заметил Дмитрий Глуховский, литература является сегодня последним прибежищем свободы. Ее не трогают, поскольку такой маленький мирок едва ли может на что-то повлиять. Ну, вышел «Красный крест» тиражом три тысячи экземпляров. Сколько человек его прочитает? Пусть десять тысяч. Потом книгу переиздадут, и с ней познакомятся еще столько же. Если бы я вещал на «Первом канале» и воздействовал на широкие массы, тогда ко мне действительно могли бы появиться претензии. А то, что происходит в узком кругу интеллигенции, никого не волнует. Поэтому проблем не возникало.

Беседовал Дмитрий ВеселовФото Александр Паничкин

Метка Интервью, книги, Саша Филипенко

Еще на эту тему

Про магию снов, отвращение к литературной братии, толерантности и не только в интервью с одной из интереснейших поэтесс современности – Сашей Ирбе.

Крисс Меррилл - современный американский поэт, журналист, переводчик, бывший военный корреспондент о мире на краю гибели и Бродском

«Самый душевный писатель Востока» – таким мир знает Эльчина Сафарли.

Поделиться

eclectic-magazine.ru

Саша Филипенко. Красный Крест » Издательство «Время»

Свой читатель появился у Саши Филипенко сразу — после успеха «Бывшего сына» и двух следующих романов. «Травля», еще до выхода книгой опубликованная «Знаменем», по данным электронного портала «Журнальный зал», стала в 2016 году самым популярным текстом всех российских «толстых» литературных журналов. Значит, свой читатель понимает, чего ему ожидать и от «Красного Креста». Он не обманется: есть в романе и шокирующая, на грани правдоподобия, история молодого героя; и сжатый, как пружина, сюжет; и кинематографический стык времен; и парадоксальная развязка. Но есть и новость: всю эту фирменную Сашину «беллетристику» напрочь перешибает добытый им и введенный в роман документальный ряд — история контактов Наркомата иностранных дел СССР и Международного Красного Креста в годы войны. 

Саша Филипенко — мастер создавать настроение ассоциативным монтажом. Представляя читателю «Красный Крест», воспользуемся его приемом, процитируем Иосифа Бродского: «От любви бывают дети. / Ты теперь один на свете. / Помнишь песню, что, бывало, / я в потемках напевала? / Это — кошка, это — мышка. / Это — лагерь, это — вышка. /

Это — время тихой сапой / убивает маму с папой».

 

Официальные страницы Саши Филипенко в социальных сетях:

 

Новости, рецензии и отзывы:

 

Ксения Собчак написала в своем instagram: "Политика-политикой, но о литературе не стоит забывать. Читаю невероятный роман Саши Филипенко. Важно, что молодые авторы так точно работают с документами и пишут правду о сталинских временах" (читать дальше)

 

Парижский книжный салон: интервью RFI с Сашей Филипенко. Писатель Саша Филипенко представил на Парижской книжной выставке-ярмарке свой четвертый роман «Красный крест». 16 марта он посетил студию RFI и в прямом эфире рассказал о том, как возникают идеи для книг, о работе над текстом и о том, обязан ли писатель занимать конкретную политическую позицию (читать дальше) 

 

Дорогие друзья! Приглашаем вас на встречу с Сашей Филипенко и презентацию романа "Красный крест" на Парижском книжном салоне. Автор представит книгу на стенде éditions des Syrtes № H-77 в субботу 17 марта 2018 года в 16:00 (читать дальше)  

 

Роман Саши Филипенко "Красный крест" переведен и вышел в Швейцарии в Éditions des Syrtes в переводе Энн-Мари Тацис-Боттон (читать дальше)

  

Россия станет почетным гостем парижской книжной ярмарки, которая пройдет в выставочном павильоне на Porte de Versailles c 16 по 19 марта. На ярмарку приедут около 40 российских писателей. Напомним, что у издательства "Время" новосить: только что переведен на французский язык и вышел и вышел в Швейцарии в Éditions des Syrtes роман Саши Филипенко "Красный Крест". Автор представит книгу на ярмарке (читать дальше)

 

Саша Филипенко и ведущий актер тверского Театра драмы Тарас Кузьмин представят роман "Красный крест" в Твери 25 января 2018 года (читать дальше) 

 

5 июля 2017 года в 19:00 в Минске кнігарне Логвінаў (пр. Независимости, 37а) состоится презентация романа "Красный крест" (читать дальше)

 

Актер Анатолий Белый — о романе "Красный крест": "Дочитываю внимательно этот роман. Думаю; иногда хочется курить и выпить водки. По-моему, надо снимать. То, о чём нам никогда не расскажут, то, о чём знать необходимо. Чтобы меняться. Чтобы не вернуться к фашизму. Особенно сейчас, когда цена человеческой жизни стоит со знаком минус. Настоятельно советую всем лицам, достигшим осознанного возраста. Саша Филипенко, спасибо".  

  

Читайте фрагмент романа на сайте

Esquire.ru

 

Дорогие друзья! Не пропустите встречи с Сашей Филипенко 20 мая 2017 года в Москве! (читать дальше) 

 

Дорогие друзья! Приглашаем вас на встречи с Сашей Филипенко и презентацию романа на XII Санкт-Петербургском Международном Книжном Салоне с 25 по 28 мая 2017 года (читать дальше)

 

Новый роман Саши Филипенко «Красный Крест» ещё не вышел из печати — но карта его триумфального, не сомневаемся, шествия уже готова. На пути у первого исторического романа лауреата «Русской премии» и финалиста «Большой книги» встанут Москва, Санкт-Петербург, Франкфурт, Штутгарт, Карлсруэ и Мюнхен (читать дальше)

 

Саша Филипенко в эфире телеканала "Дождь": «Немецкие лагеря были разобраны на доски, перевезены и как IKEA собраны в ГУЛАГе». Писатель о своем новом романе «Красный Крест» (читать дальше)

 

Читайте отрывок из романа на сайте

"Прочтение"

 

Смотрите фрагмент авторского чтения Саши Филипенко и читайте отрывок из нового романа "Красный крест" на сайте "Лабиринта" (читать дальше)

 

Сайт "Прочтение": На встрече в Петербурге Саша Филипенко рассказал читателям о своем новом романе «Красный Крест», а также о литературных критиках, которые не читают книги, и самых грустных на свете сценаристах юмористических программ (читать дальше)

Презентация романа Саши Филипенко "Красный крест" в клубе "Дом 12" (Москва, Мансуровский переулок, дом 12), 05.04.2017. Смотреть видео:

Часть 1: Часть 2:

 

Видео презентации романа Саши Филипенко "Красный крест", МДК на Арбате. 24.03.2017:

 

 

Смотрите и слушайте беседу с Сашей Филипенко о романе "Красный крест" на сайте "Эхо Москвы" в программе Виталия Дымарского "Цена победы" (читать дальше)

 

Елена Поляковская, радио "Свобода": "Запрет на пмять" - о романе Саши Филипенко"Красный крест" и его документальной основе (читать дальше)

 

Дмитрий Веселов, журнал Eclectic: Саша Филипенко, автор недавно вышедшего романа «Красный крест» О книге, власти, ценности человеческой жизни и многом другом (читать дальше)

 

Дорогие друзья! 9 июня в Выборге пройдет встреча Саши Филипенко и Николая Солодникова "Красный крест": опыт памяти в современной литературе" в рамках общественно-культурного проект 

"Открытая библиотека" (читать дальше)

 

На сайте газеты «Известия» 15 июня 2017 г. опубликована статья Арины Стуловой «Премиальный дискурс». Вместе с ростом премиальной активности растут претензии литературного и читающего сообщества к премиальным институтам (читать дальше)

 

Роман Саши Филипенко "Красный крест" на сайте "Прочтение" в пректе "Книга в дорогу" - Полина Бояркина, Анастасия Сопикова, Анастасия Оленева (читать дальше)

 

Читайте отрывок из романа Саши Филипенко "Красный крест" на сайте журнала "Медведь". Предисловие Бориса Минаева к публикации (читать дальше)

 

Сергей Шаматульский, 34mag.net: интервью с Сашей Филипенко. "Но и потом, у меня нет задачи что-то изменить, я скорее фиксирую время. «Красный крест» – это же и про современность" (читать дальше)

 

Мария Элешевич, "Комсомольская правда": "Модный автор Саша Филипенко написал роман о войне" - о презентации "Красного креста" (читать дальше)

 

«Красный Крест» Саши Филипенко. Как СССР перечеркнул судьбы пленных. Адарья Гуштын, 11.07.2017 "Культура": «Я хочу, чтобы мою книгу прочли те, у кого на машинах наклейка «1941-1945 — можем повторить», — говорит автор (читать дальше)

 

Лабиринт.ру: Яснее ясного. Ждем короткий список «Ясной Поляны». 9 сентября «Ясная Поляна», премия, которая призвана поддерживать «традиции классической и актуальные тенденции современной русской литературы», объявит свой очередной короткий список. Издательство «Время» замирает в предвкушении и рассказывает о своих книгах, которые ожидает увидеть в финале премии (читать дальше)

 

О романе «Красный Крест», вошедшем в лонг-лист премии «Ясная Поляна», о перекличке поколений, о соотношении в книге документального и художественного с писателем Сашей Филипенко побеседовала Алена Георгиева (читать дальше)

 

"Жить вопреки". Станислав Секретов, ItBOOK — о книге Саши Филипенко «Красный Крест». Название новой книги Саши Филипенко, несмотря на кажущуюся простоту и прямолинейность, оказалось гораздо глубже заглавий предыдущих трех романов (читать дальше)

 

Блогер Оля Солдунова ТЫЖЧИТАЛ о романе Саши Филипенко "Красный крест" (смотреть видео)

 

Читатель о "Красном кресте" Филипенко "Книга буквально пронзила мою душу". Юрий Шабанов об аудиоверсии романа: Прослушал довольно небольшую, но исключительно сильную книгу до ныне мне неизвестного Саши Филипенко, "Красный крест". Книга буквально пронзила мою душу, я просто переболел ей, сам прожил эти две описанные в книге, драматичнейшие, трагические до опустошения души судьбы (читать дальше)

 

Читатель с livelib - о романе Саши Филипенко "Красный крест". Некоторое время назад я открыл для себя новое имя в современной русской литературе (читать дальше)

 

Анатолий Белый читает роман Саши Филипенко "Красный крест" в студии Продюсерского центра "Вимбо" (смотреть видео)

 

Максим Матвеев на фестивале "БеспринцЫпные чтения" читает рассказ Саши Филипенко "Катаракта". "Одно из главных приобретений БеспринцЫпных чтений этого года - автор нашумевшего романа "Красный крест", Саша Филипенко (читать дальше)

 Михаил Козырев, Саша Филипенко, Анатолий Белый. Программа "На крыше". "Красный крест" и документы, перечеркнувшие тысячи жизней". 8 августа 2017 года (читать дальше)

books.vremya.ru

Читать книгу Красный Крест. Роман Саши Филипенко : онлайн чтение

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

В конце первого курса к Татьяне Алексеевне подошел безликий человек. Мужчина отвел ее в сторону и спросил:

«На скольких языках вы изъясняетесь?»

«Кто вы?»

«Отвечайте!»

«На французском, итальянском, английском, немецком и русском».

«На всех говорите без акцента?»

«Только на советском», – с язвительной улыбкой ответила девушка.

– Незнакомец взял меня под руку и объяснил, что бояться нечего. Во-первых, отец мой был человеком надежным, во-вторых, мне представляется возможность послужить делу Великого Октября.

Татьяна Алексеевна не боялась. Во всяком случае, тогда. Она мало что понимала, а потому, когда тот человек начал вербовку, ни в коем случае не робела.

«Сами работайте на свой дождливый месяц!» – высвобождаясь из его объятий, фыркнула я. Он снисходительно улыбнулся и пошел за мной по коридору. Спустя несколько минут человек из органов предложил мне пройти курсы стенографии и машинописи. Вот это уже было интересно!

«Зачем?» – спросила я. Он объяснил. Его аргументы показались мне убедительными, и я согласилась. Вот так, год спустя после переезда в Москву, я вдруг стала корреспондент-машинисткой в НКИДе.

– Что такое НКИД?

– Народный комиссариат иностранных дел, теперешний МИД. Удивительное место! В первое время мне, кажется, даже нравилось. Интересные люди, увлекательная работа. Другой мир! Ничего общего с тем, что я наблюдала на улице. Уехать в Европу я больше не могла, зато появилась возможность быть чуточку ближе к дому.

Со временем ей стали доверять. Каждый день через ее руки проходили десятки документов. Шифровки, донесения, обращения иностранных граждан. Письма заграничных коммунистов, переводы и воззвания. Она любила повторять, что в кабинете стоит вечная осень, потому что листы то и дело падали на ее стол.

– У меня появился друг! Да-да, самый настоящий! Пашка Азаров. Младше меня всего на год. Юный, образованный и веселый. Как и я, он родился за границей, правда, не в Лондоне, а в Генуе. Пашка как-то сказал, что у нас много общего, ведь именно генуэзцы подарили англичанам флаг с красным крестом. Мы были моложе большинства сотрудников, к тому же имели похожие воспоминания. Милан, Верона, озеро Гарда. Самые удивительные места хранились в нашем совместном архиве памяти. Я работала с документами, Паша был помощником наркома. Он нравился мне, но я понимала, что между нами ничего не может быть – мы дружили, как мальчишки.

НКИД в то время располагался на Кузнецком Мосту. Во время обедов друзья часто сидели в маленьком сквере напротив. Вокруг колесили английские автобусы «Лейланд», и, разглядывая их, Татьяна Алексеевна представляла, что возвращается в Лондон.

– У нас даже была такая игра: мы закрывали глаза и приглашали друг друга в родные города. Азаров водил меня по Генуе, а я гуляла с ним по Тайт-стрит, где когда-то жили Марк Твен и Оскар Уайльд, по Тайт-стрит, где когда-то стоял мой дом.

Соседка вновь повторяет слово «дом», и я отвлекаюсь. Поразительно, как привычные, затертые звуки могут вдруг обрести новый смысл. Отныне, произнося это слово, я буду подразумевать новую точку и другой город. Дом прошлый и дом возникающий, дом детства и дом тишины. Глядя на пакеты с едой, я думаю, что нужно позвонить маме и узнать, как там дочь.

– Вы дважды взглянули на часы, Саша. Вам совсем неинтересно?

– Нет-нет! Наверное, даже интересно… Просто знаете, у меня сейчас не самые веселые времена. Переезд, другая страна. Чувствую себя немного растерянным.

– Почему вы перебрались сюда?

– Подумал, что так будет лучше для дочери.

– Красивая она у вас?

– Не знаю, пока сложно сказать.

– Я всегда была некрасивым ребенком. С другими случаются трансформации, когда в восемь ты еще чертенок, а в десять уже вроде и ничего, но это не моя история. Подобно Советскому Союзу, в безобразии своем я была стабильна. Кажется, мне было лет двенадцать, когда папа зачем-то сказал: «Не расстраивайся, зато ты у нас умная!»

Воистину, мужчины – бесчувственные существа! Если бы кто-нибудь взял на себя труд объяснить им, что одна такая фраза способна травмировать девочку на всю жизнь! Впредь я всегда стеснялась себя. Впрочем, вряд ли это интересовало моего отца – он строил новый и совершенный мир. И пока папа пытался наладить отношения с Западом, я спрашивала у нянечек, почему он не любит меня. Тетушки не отвечали, но лишь гладили меня по голове. Папа же не сдавался! Уже в Москве, перед самой смертью, он вернулся к этому разговору:

«На самом деле ты у меня очень красивая! Просто должен появиться человек, который сумеет разглядеть твою красоту».

Отец мой мог бы на этом и закончить, но для чего-то продолжил:

«Ты как конструктивистское здание!»

Да-да, представляете, он так и сказал:

«Ты, моя милая, как конструктивистский дом. Сейчас еще не все понимают твоей красоты, но, поверь мне, пройдут годы, и тобой будут восхищаться!»

Странно, что о функциональности моей он ничего не сказал. Самое смешное, что папенька оказался прав – моим мужем стал архитектор. Папин тезка, Леша. Муж часто повторял, что влюбился в меня с первого взгляда, что тогда, впервые увидев меня в сквере против НКИДа, не смог оторвать глаз. Глупость какая, но что ж…

Они познакомились летом 34-го. Время медленного фокстрота и подступающей жары. К этому моменту в ее жизни проскользнули несколько мужчин, но следа не оставили. Каких-либо иллюзий на собственный счет у Татьяны никогда не было.

– Как там говорили? Третий сорт еще не брак? Вот это про меня. Я понимала, что со мной остаются не от хорошей жизни. В общем, когда Леша подсел ко мне знакомиться, я вдруг подумала, что он шпион. Нет-нет, я серьезно! К тому времени я уже почти пять лет жила в Москве, работала в НКИДе и по части страха успела поднатореть. Когда незнакомец заговорил со мной, я решила, что он иностранный агент. Все это выглядело так странно. Я сижу себе, уродина, и вдруг на тебе – такой красавец и знакомится со мной.

Несколько первых дней она не разговаривала с ним. Натурально. Думала, проверяют. Леша здорово шутил, но Татьяна даже не улыбалась.

– Помню, как я спросила у Пашки Азарова, считает ли он возможным, что кто-нибудь влюбится в меня? Глупый вопрос, я знаю. К тому же не совсем корректный. Так или иначе, Пашка похлопал меня по плечу и спросил:

«Какой он?»

«Красивый, интеллигентный, похож на шведа».

«Может, действительно шпион?»

«Не знаю, но в меня уже, кажется, проник…»

«То есть вы уже того?»

«Дурак ты, Азаров!»

Алексей был терпелив. Он стойко переносил все странности Татьяны. Она же по-прежнему относилась к нему как к лазутчику. Более того, с каждым днем подозрения Татьяны Алексеевны только усиливались! Она не сдавалась, а он не отступал.

– Ну кто бы стал тратить столько времени на дурнушку вроде меня? Москва кишела красотками, а он прилип ко мне будто банный лист. Может, знал, что я жила на Западе? Может, хотел уехать?

Каждый вечер, стоя перед зеркалом, она перебирала платья и причины, основания и сережки. Со страхом она пыталась угадать, когда же он исчезнет, но Лешка не уходил.

– Я была готова поверить во что угодно, но только не в любовь. Кажется, я рассказывала вам, что с детства любила рисовать. И вот представьте себе, однажды Леша пришел на свидание с мольбертом!

«Это еще что?» – спросила я.

«Это тебе».

«Зачем?»

«Я видел, как во время обеда ты рисовала на листке».

«Ты следишь за мной?»

«Глупая, я всего-навсего часто бываю здесь… по делам».

«По каким таким делам?»

«Придет время – расскажу. Пойдем, я тебя провожу».

Сама не знаю почему, но я согласилась. Он так нелепо выглядел с этим мольбертом.

«Я еще и краски тебе купил, и кисточки».

«С чего ты взял, что я приму их?»

«Не примешь – подарю другому».

«Или другой?»

Он обогнал ее и остановился. Стал против и улыбнулся. В одной руке сумка, в другой мольберт. Она смотрела на него и понимала, что уже любит, что всю жизнь будет любить.

– Мне бы радоваться, кикиморе, а я все строю из себя принцессу-недотрогу.

«Что ты там хотел рассказать мне о своих делах?»

«Хотел рассказать, что часто бываю здесь по делам “Помполита”».

– Что такое «Помполит»? – спрашиваю я.

– Помощь политическим заключенным, – отвечает соседка. – До 22-го года они назывались «Московский комитет Политического Красного Креста». Сейчас в это сложно поверить, но в Советском Союзе было и такое. Де-юре Ежов закрыл их только в 38-м. Леша не был сотрудником «Помполита», но помогал в сборе средств осужденным. Искал деньги на поэтических и музыкальных вечерах.

– А это было не опасно?

– Не опаснее, чем строить переправы. В 36-м году мост, который проектировало Лешино бюро, обвалился. Всех рабочих и архитекторов отправили в лагеря. Алексея спасло только то, что за месяц до этого его перевели на другой объект. Обыкновенное везение. Перевели бы, скажем, за неделю – не помогло бы. Возможно, если бы тогда Лешу арестовали, все бы сложилось иначе, но…

– Что «но»?

– Но говорю же вам – его не арестовали. Такие были годы – годы Большого террора, а следовательно, и большого везения.

Долгое время, особенно в силу деятельности Алеши, они полагали, будто кое-кому еще можно помочь. К 37-му году этих надежд не осталось.

В связи с давлением на наркома Литвинова чистки начались и в НКИДе. Безусловно, они были и раньше, но массовый характер приобрели лишь в 37-м. Азаров, у которого Таня и Алексей часто бывали в гостях, жил всего в нескольких шагах от работы – Кузнецкий Мост, дом № 5. В 37-м его подъезд был наполовину опечатан.

– Я никогда не забуду забитые конвертами почтовые ящики. Кому присылали эти письма? Кто бы стал их читать?

Поднимаясь по лестнице, я считала опломбированные двери. Одна, вторая, третья. В тот вечер, сидя в Пашиной гостиной, я шепнула Лешке: «Смотри, мы будто бы оказались в настоящем склепе в самом центре Москвы…»

В восьмидесятые я узнала, что к 1939 году в одном только пятом доме по улице Кузнецкий Мост было расстреляно семнадцать человек… включая самого Пашу.

– Почему не арестовали вас?

– А?

– Вы говорили, что у вас Альцгеймер, а не глухота. Я спросил, почему они не арестовали вас?

– Хороший вопрос! Что было в головах этих людей?! Не захотели? Не успели? Не смогли? Во-первых, в 37-м я была в декрете (когда Леша избежал ареста, мы решили завести ребенка), во-вторых… во-вторых, именно об этом я и хотела вам рассказать…

+
* * *

Кровать – вот то редкое место, где счастливый советский человек иногда и без страха (если человек этот жил в своей собственной, а не коммунальной квартире) мог спокойно поговорить с близким. Натянув на голову одеяло, Лешка шептал, подражая акценту товарища Сталина: «Все здесь должно стать новым! Новый человек, преисполненный новым героизмом, будет совершать новые подвиги ради новых дней, новой музыки и новой литературы. Новые законы, новые чувства и новые порядки нужны нам для того только, чтобы новое поколение советских людей смогло беспрепятственно вступить в новую эру и начать производить совершенно новое, доселе невиданное и исключительное по своему качеству и сорту дерьмо!»

Они хихикали, целовались и в миг этот заблуждались, будто все еще может обойтись…

– Вы не поверите, но Москва мне нравилась. Время было страшное, но я почему-то считала, что ситуация вот-вот изменится.

«Ты неисправимая оптимистка!» – целуя ее в лоб, часто повторял муж. А что? А почему бы и нет? Разве мы чувствуем времена? Разве кто-нибудь представляет себе полную картину мира? Оптимистка? Да! Она была счастлива! У нее родилась дочь и был великолепный муж. О чем еще можно было мечтать? Девочка смеялась всякий раз, когда видела отца, и Татьяна понимала, что Леша – мужчина всей ее жизни. Он был веселым, но скромным, отзывчивым и спокойным. Ей нравилось, что он всегда действует и, если только есть такая возможность, – непременно молчит.

– Лешка был представителем того редкого вида, который понимает, что любовь – это прежде всего не определение, но действие. Человек поступка. Он не говорил, но делал ровно столько, чтоб я ни на минуту не забывала, что любима. Впрочем, я опять забрела не туда… Вы, кажется, спросили, почему они не арестовали меня?

Первое время они полагали, что лично ее спасает новая фамилия – Павкова. Им казалось, что забирают только инородцев: поляков, немцев и евреев. Совсем скоро теория развалилась. Из 29-й квартиры увезли русскую Машу Гаврину, из 31-й – Петра Андреевича Хрисанова. Национальность и род занятий больше не имели значения. На работу не приходили шоферы и референты, дипломаты и обыкновенные курьеры.

– Я полагаю, что, с одной стороны, следователи опирались на материалы допросов, с другой – понимали, что, посадив всех, парализуют работу целого министерства. Одним словом – не знаю. Думаю, что до меня просто не дошло. Такое бывает. Машина работает, работает, а потом бац – новая задача. Важно понимать, что главной причиной арестов была не борьба с врагами народа, а заговоры. Лес рубят – щепки летят. Выходит, в тот год кто-то просто ударил чуть выше меня.

Так или иначе, через несколько месяцев после родов Татьяна Алексеевна вернулась на работу. О, теперь это было совсем другое место! Чекисты знатно потрудились. Большинство ее новых коллег вообще не имели опыта дипломатической работы.

«Где их только понабрали?» – думала она. Ей приходилось объяснять новым сотрудникам элементарные вещи. Из-за постоянных чисток представительства в Болгарии, Испании и многих других странах остались без руководства.

– Вы даже не представляете, какой хаос творился в комиссариате! Впрочем, даже этого Сталину показалось мало. Наркома Литвинова сняли 3 мая 39-го. Пашку арестовали следующим же утром. Во время одной из наших последних встреч мы сидели в его гостиной, и когда я предложила включить радиолу, Паша вдруг отказался.

«Ребята, – тихо сказал он, – мне кажется, что теперь я живу в этом доме совершенно один…»

«Ну тем более! – с улыбкой сказал Лешка. – Чего нам тогда волноваться? Аське твоя музыка не помешает, соседи тоже жаловаться не станут…»

«Именно поэтому давайте и не будем включать…»

Думаю, Паша предчувствовал арест. Место рождения? Город Генуя. Ясно. Красный крест против вашей судьбы.

В тот вечер Павлик подарил нам номер «Мурзилки». Возвратившись домой, сев у кроватки, Леша прочел Аське стихотворение Агнии Барто:

 Возле Каменного моста,Где течет Москва-река,Возле Каменного мостаСтала улица узка.  Там на улице заторы,Там волнуются шоферы.– Ох, – вздыхает постовой, —Дом мешает угловой!  Сема долго не был дома —Отдыхал в Артеке Сема,А потом он сел в вагон,И в Москву вернулся он.  Вот знакомый поворот —Но ни дома, ни ворот!И стоит в испуге СемаИ глаза руками трет.  Дом стоялНа этом месте!Он пропалС жильцами вместе!  – Где четвертый номер дома?Он был виден за версту! —Говорит тревожно СемаПостовому на мосту. —  Возвратился я из Крыма,Мне домой необходимо!Где высокий серый дом?У меня там мама в нем!  Постовой ответил Семе:– Вы мешали на пути,Вас решили в вашем домеВ переулок отвезти.  Поищите за углом —И найдете этот дом.Сема шепчет со слезами:– Может, я сошел с ума?  Вы мне, кажется, сказали,Будто движутся дома?Сема бросился к соседям,А соседи говорят:  – Мы все время, Сема, едем,Едем десять дней подряд.Тихо едут стены эти,И не бьются зеркала,  Едут вазочки в буфете,Лампа в комнате цела.– Ой, – обрадовался Сема, —Значит, можно ехатьДома?  Ну, тогда в деревню летомМы поедем в доме этом!В гости к нам придет сосед:«Ах!» – а дома… дома нет.  Я не выучу урока,Я скажу учителям:– Все учебники далеко:Дом гуляет по полям.  Вместе с нами за дровамиДом поедет прямо в лес.Мы гулять – и дом за нами,Мы домой – а дом… исчез.  Дом уехал в ЛенинградНа Октябрьский парадЗавтра утром, на рассвете,Дом вернется, говорят.  Дом сказал перед уходом:«Подождите перед входом,Не бегите вслед за мной —Я сегодня выходной».  – Нет, – решил сердито Сема, —Дом не должен бегать сам!Человек – хозяин дома,Все вокруг послушно нам.  Захотим – и в море синем,В синем небе поплывем!Захотим —И дом подвинем,Если нам мешает дом! 

Барто, конечно, описывала перенос дома по улице Серафимовича, а не тысячи задержаний, но слез моих это остановить не могло. Знаете, Саша, я иногда думаю, что если бы в тот вечер мы нанесли на карту Москвы точки с местами арестов – город этот напоминал бы решето…

Я смотрю в окно: небо темнеет. Повернувшись к картинам, словно перебирая карточки в библиотеке памяти, Татьяна Алексеевна расставляет холсты.

– Вот, я хочу вам кое-что показать… – она берет одну из картин и поднимает ее перед собой. Диагональю землю разрезает ночной поезд. Черно-синие цвета. Вагоны не пассажирские, а грузовые. Здесь тени и мгла. Желтый огонек освещает лишь лобовое стекло машиниста. Локомотив крохотный и тонкий – полотно большое. Я ожидаю, что соседка расскажет об этой картине, но Татьяна Алексеевна вдруг отставляет холст и, кивнув самой себе, подходит к столику. Вытащив из бумажного пакета пластинку, она включает проигрыватель.

– Теперь я и не вспомню, когда впервые услышала ее. Как-то вечером Леша пригласил меня в филармонию. Он должен был с кем-то встретиться по делам «Помполита» и решил взять меня с собой. Я замерла с первых же аккордов. Пятая симфония… Чайковский… Мне кажется, что вещь эта способна заменить любой учебник. Вся история страны в одном произведении. Если какой-то инструмент и подобен голосу этой земли, то, конечно, открывающий симфонию кларнет. Всякий раз, слушая первую часть, я воображаю, будто Чайковский написал именно обо мне. Тревожное вступление, слабые проблески надежды и торжество смерти, модерирующее в бесполезную весну. Прелюдия набата, минор драмы. Осторожные шаги маленькой судьбы в беспросветной тьме. Думаю, сам того не понимая, Чайковский написал гимн неизбежности и приближающейся беды. Через несколько минут вы, конечно, заметите, что у Чайковского мажорный финал, у Чайковского есть свет и есть надежда… может, и так… может, для кого-то и есть, но только не для меня. Моя история закончилась уже в первой части…

– Могу я задать вам один вопрос?

– Конечно. Я сделаю вам чай?

– Нет-нет, я действительно скоро пойду, мне завтра рано вставать – привезут мебель и кухню…

– Так черный или зеленый?

– Ладно… черный, если можно…

– Что вы хотели спросить?

– Мне всегда было интересно: люди, которые занимают такие должности, вроде вашей, сотрудники, которые работают в министерстве… Вы ведь уже тогда все знали, да?

– Что вы имеете в виду? – копошась в ящиках, из кухни спрашивает соседка.

– Я про войну. Вы ведь знали, что начнется война?

– С Германией?

– Да.

– До сентября 39-го такая вероятность действительно была, но после пакта Молотова – Риббентропа мы как минимум начали приятельствовать. Сталин, в ответ на поздравления с днем рождения, написал о «дружбе, скрепленной кровью». Я была уверена, что войны не будет.

– Это еще почему?

– Во-первых, у Германии еще не было такой возможности, во-вторых, я, например, лично рассылала по нашим представительствам в Европе список книг, которые следует выбросить. Все эти экземпляры изымались только потому, что в них плохо говорилось о нацистской партии и Гитлере. Я же отсылала данные немецких коммунистов, которых мы выдаем Германии. Неплохо, да? Советский Союз высылает коммунистов на растерзание фашистам! Не помню, говорила ли я вам, что НКИД в то время располагался на Кузнецком Мосту…

– Говорили.

– Так вот, на первом этаже нашего здания ютились типография и небольшой книжный магазин. Книги, в которых нелицеприятно описывался фюрер, вывезли и оттуда, то есть из самого центра Москвы. В ноябре 39-го я сидела за своим рабочим столом и перепечатывала выступление Молотова. Там были совершенно потрясающие вещи:

Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию».

Прелесть, правда? Преступно воевать с фашизмом! Наши дипломаты хорошо усвоили этот урок и, когда немецкая армия вошла в Париж, вышли поприветствовать фашистские войска. Более того, с послом во Франции случилась совсем уж абсурдная история. После того как французы объявили Сурица персоной нонграта, парижское представительство возглавил поверенный в делах Николай Николаевич Иванов. Он был человеком прямым, настоящим коммунистом и антифашистом. Когда речь заходила о Гитлере, Иванов не стеснялся в выражениях, за что и поплатился. Прознав о том, что официальное лицо во Франции позволяет себе лишнее, Москва отозвала своего дипломата и тотчас арестовала. Иванова осудили на пять лет за «антигерманские настроения». А знаете когда? В сентябре 1941-го! Фашисты стояли под Москвой, а мы сажали своих дипломатов, потому что они плохо говорили о Гитлере.

– Бред какой-то… Значит, у вас не было ощущения наступающей катастрофы?

– Катастрофы? Разве люди способны распознавать беду? У меня подрастала Аська, был чудесный муж. Вторая мировая война? Мы заблуждались, полагая, что после ужасов Первой ничего подобного повториться не может. Нам действительно постоянно внушали, что мы находимся в кольце врагов: Польша, Финляндия, Япония, – но я чувствовала, что настоящая опасность кроется здесь, в Москве. Когда фотографию Паши Азарова снимали с доски почета, я понимала, что угрозу для меня представляют органы НКВД, а не какие-то там немцы. В 41-м, одно за другим, мы стали получать сообщения о возможном вторжении со стороны Германии, однако со временем этих донесений стало так много, что мы перестали обращать на них должное внимание. Я хорошо помню 22 июня. В тот день у меня была ночная смена. Нам позвонили из немецкого посольства и запросили срочную встречу с Молотовым. Он в это время был у Сталина, поэтому мы связались с Кремлем, согласовали визит и перезвонили немцам. Спустя несколько часов после начала бомбардировок посол Германии Шуленбург встретился с Молотовым в Кремле.

– И вы знали, о чем они говорили?

– Конечно! Уже следующим утром Гостев, референт Молотова, все пересказал нам.

– И что он вам рассказал?

– Ничего особенного. По его словам, Шуленбург извинялся, говорил, что сам ничего не знал, что долгие годы старался наладить сотрудничество между двумя странами. Затем он зачитал Молотову теперь уже знаменитую ноту:

«Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры».

Молотов растерянно спросил:

«И что, по-вашему, означают эти слова?»

«По-моему, это война», – ответил Шуленбург.

Гостев рассказал, что после этого Молотов попытался оправдаться. Сказал, что никакой концентрации войск Красной Армии на границе с Германией не производилось. Проходили обычные маневры, которые проводятся каждый год. Молотов был совершенно ошарашен и говорил, что не очень понимает, в чем же проблема, ведь германское правительство никогда не предъявляло никаких претензий. На это Шуленбург ответил, что больше ничего добавить не может.

– И все?! Так просто?! Они собирались перебить половину Европы, и на этом разговор окончился?

– А что тут говорить? Но разговор на этом, конечно, не кончился. Впрочем, дальше обсуждали лишь технические вопросы. У Шуленбурга не было инструкций по поводу эвакуации посольства и представителей различных немецких фирм, поэтому он попросил советские власти содействовать в спасении немецких граждан. Шуленбург объяснил, что, так как Румыния и Финляндия должны выступить вместе с Германией, вывоз немецких граждан через западные границы невозможен. В связи с этим посол Германии предложил сделать это через Иран. Молотов согласился и высказал надежду, что советские учреждения в Германии, в свою очередь, не встретят сопротивления со стороны германского правительства. На том и разошлись. А, нет, кажется, в конце встречи Молотов еще раз спросил: «Для чего же Германия заключала пакт о ненападении, если так легко его порвала?»

– И что на это ответил Шуленбург?

– Шуленбург ответил, что против судьбы не пойдешь…

+

iknigi.net

Читать онлайн книгу «Красный Крест» бесплатно — Страница 1

Саша Филипенко

Красный Крест: роман

С благодарностью Константину Богуславскому за помощь в работе над этой книгой

* * *

Когда подпись поставлена, странная (как и все продавцы недвижимости) женщина говорит:

– Поздравляю! Я за вас очень рада! Вы такой хмурый, а зря! Я отдала вам лучший объект по соотношению цена – качество!

Риелтор вытаскивает из сумочки губную помаду и, не обращая внимания на теперь уже бывшую владелицу, продолжает басить:

– У нас с вами, так сказать, ситуация вин-вин! Вы, кстати, с кем здесь собираетесь жить?

– С дочкой, – разглядывая детский сад во дворе, отвечаю я.

– А сколько ей?

– Три месяца.

– Как славно! Молодая семья! Поверьте, вы еще будете меня благодарить!

– За что?

– Как это за что?! Я же вам рассказывала! Вы такой рассеянный! На лестничной площадке всего одна соседка! Она – ни много ни мало – одинокая девяностооднолетняя старушка, страдающая болезнью Альцгеймера. Это же настоящий джекпот! Подружитесь, перепишете квартиру на себя.

– Спасибо! – не поднимая глаз, зачем-то отвечаю я.

Квартира пуста. Ни стула, ни кровати, ни стола. Я разбираю сумку. Прежняя владелица все никак не может уйти. Женщина стоит у окна и, гоняя по кругу воспоминания, словно утюжа белье, разглаживает маслянистые складки подоконника. Зря, я все равно здесь все поменяю.

– Вы сегодня один останетесь?

– Да.

– А спать-то где будете?

– У меня есть спальный мешок и электрический чайник…

– Если хотите – можете у меня.

– Нет.

Женщина капитулирует. Я слишком молод для нее. Взяв под локоть бывшую хозяйку, риелтор наконец покидает квартиру. Оставшись один, я сажусь на пол.

Вот и все, думаю я, занавес. Жизнь закончилась – жизнь начинается вновь. Трансцендентный ноль. К тридцати годам я оказываюсь человеком с разорванной надвое судьбой. Мне предлагается попробовать еще разок. Я не знаю, что тут можно возразить. Самоубийство – не мое; к тому же у меня теперь есть дочь.

Едва ли я вспомню, о чем думаю в тот вечер. В голове туман, в луче света вальсирует пыль. Больше здесь ничего и нет. Часовая передышка перед очередной попыткой жить. Первая история закончилась, вторая должна начаться вот-вот. Пропасть и подвесной мост в виде человека. Если хочешь попасть на тот берег, перекинь сам себя. У счастья всегда есть прошлое, любит повторять моя мама, у всякого горя непременно найдется будущее.

Будто выброшенный крушением мореплаватель, я решаю изучить неизвестный остров. Город Минск. Зачем я вообще приехал сюда? Пускай и братская, но все же чужая страна. Красный костел и широкий проспект, какой-то лысеющий поэт и гроб Дворца Республики. Десятки построек и ни одного воспоминания. Незнакомые окна, чужие лица. Что это вообще за страна такая? Что я знаю про этот город? Ничего. Здесь у моей мамы вторая семья.

Перед подъездом валяется стопка выброшенных книг. Я смотрю на одну из них. Якуб Колас. «Новая зямля».

Поднявшись на четвертый этаж, я обнаруживаю на входной двери красный крест. Небольшой, но яркий. Наверное, риелтор так пошутила, думаю я. Оставив у лифта пакеты, я принимаюсь оттирать крест, но в этот момент незнакомый голос за спиной говорит:

– Что вы делаете?!

– Очищаю дверь, – не поворачиваясь, отвечаю я.

– Зачем?

– Здесь какой-то кретин нарисовал крест.

– Приятно познакомиться! Кретин, о котором вы говорите, – я. Недавно мне поставили болезнь Альцгеймера. Пока страдает только короткая память – иногда я не помню, что случилось со мной несколько минут назад, но врач обещает, что совсем скоро испортится и речь. Я начну забывать слова, а затем потеряю способность двигаться. Так себе перспектива, правда? Кресты расставлены здесь затем, чтобы я находила дорогу домой. Впрочем, судя по всему, совсем скоро я забуду и то, что они обозначают.

– Мне жаль, – стараясь быть вежливым, отвечаю я.

– Бросьте! В моем случае только так все и могло закончиться!

– Почему?

– Потому что бог боится меня. Слишком много неудобных вопросов его ожидает.

Соседка опирается на трость и тяжело вздыхает. Я молчу. Меньше всего сейчас мне хочется говорить о боге. Пожелав старушке добрых снов, я беру пакеты с едой и собираюсь войти в квартиру.

– Вы что же, даже не представитесь?

– Александр, меня зовут Александр.

– И давно вы разговариваете с женщинами спиной?

– Простите. Меня зовут Саша, и вот мое лицо. До свиданья! – наигранно улыбнувшись, отвечаю я.

– Значит, то, как меня зовут, вас не интересует?

Нет. Не интересует. Черт, что же за назойливая старуха?! Чего она вообще хочет от меня?

Мне нужно попасть домой. Закрыть глаза и наконец проснуться. Предыдущие тридцать лет этот фокус срабатывал. Все самое жуткое, самое страшное все – случалось со мной только во сне и никогда наяву. Я был счастлив и не знал скорби, весел был и не знал беды. Последние месяцы выдались слишком тяжелыми. Черт, я просто хочу отдохнуть!

– Меня зовут Татьяна… Татьяна… Татьяна… ох… забыла отчество… Шучу! Меня зовут Татьяна Алексеевна. Я очень рада знакомству с вами, плохо воспитанный молодой человек!

– А я нет.

– Правда?

– Неправда – мне просто все равно. Простите, у меня сегодня тяжелый день…

– Понимаю! У всех нас тяжелые дни. Тяжелые месяцы, тяжелые жизни…

– Очень приятно было с вами познакомиться, Татьяна Алексеевна. Всего вам самого хорошего! Счастья, удачи и всех жизненных благ, – язвлю я.

– Знаете, все это только начинается со мной…

Черт, это по-настоящему надоедает! Сперва риелтор, теперь эта старушка. Я не хочу говорить, и соседка, уверен, чувствует это. Более того, понимая, что я воспользуюсь даже секундным люфтом, старушка ни на мгновение не замолкает.

– Да, все это закончится довольно быстро… Через месяц или два… Совсем скоро от меня, как от человеческой судьбы, ничего не останется. Все дело в том, что бог подчищает следы.

– Мне очень жаль… – нехотя отвечаю я.

– Да-да, вы это уже говорили! Я быстро все забываю, но не настолько! Могу я посмотреть, как вы здесь устроились?

– Честно говоря, из мебели у меня только унитаз и холодильник – мне нечего вам показывать. Быть может, через неделю или две?

– Хотите посмотреть, как живу я?

– Да в общем-то сегодня уже, наверное, поздно…

– Не стесняйтесь, Саша, входите!

Нельзя сказать, что я счастлив, но просьбе старушки подчиняюсь. В конце концов глупо спорить с выжившим из ума человеком. Соседка толкает дверь, и я оказываюсь в ее квартире.

Все это больше напоминает мастерскую. Повсюду стоят полотна. Ничего особенного. Я такую живопись никогда не любил. Бесконечные бледные тона. Безысходность в каждом квадрате. Люди безлики, города бесцветны. Впрочем, я мало что смыслю в искусстве.

Посреди гостиной висит темно-серый квадрат.

– Собираетесь начать новую? – заполняя паузу, зачем-то спрашиваю я.

– Вы о чем?

– Я о холсте, что на стене.

– Нет, она закончена.

– Вот оно что! И что же на ней изображено?

– Моя жизнь.

Пфф. Приехали! Фанфары скорби и пафос трагедии. Пожилые люди склонны преувеличивать собственные несчастья. Моя жизнь… Дайте носовой платок! Нет-нет, лучше два! Старикам кажется, что беды случались только с ними. Я чуть было не выпаливаю, что по части горя многим могу дать фору, но вовремя осекаюсь.

– Мне, конечно, рассказывали, что Минск серый город, но не настолько же!

– В этой картине почти нет Минска.

– Я бы сказал, что в этой картине вообще ничего нет.

– Думаете, я ошибаюсь, когда говорю, что это моя жизнь?

– Ничего я не думаю…

– Думаете, вот шел я себе домой, никого не трогал, а тут на тебе: наткнулся на безумную старуху, которая собирается проскулить о собственной судьбе?!

– А вы собираетесь?

– А вам, значит, совсем неинтересно?

– Нет, если быть совсем уж честным.

– И зря. Я хочу рассказать вам невероятную историю. Не историю даже, но биографию страха. Я хочу рассказать вам, как внезапно овладевший человеком ужас способен изменить всю его жизнь.

– Я очень впечатлен, но, может быть, в другой раз?

– Не верите? Ну что ж… Знаете, чуть больше года назад я стояла здесь же, на вашем месте. Это было тридцать первого декабря. Шел снег и заканчивался двадцатый век. Натурально заканчивался, без гипербол, оставалось всего несколько часов. Куранты готовились бить двенадцать, накачанный таблетками президент соседнего государства намеревался сообщить, что устал. В кухне работал телевизор, и в духовке, как обычно, что-то подгорало. Я ни к чему такому не готовилась – ну Новый год и Новый год, сколько таких было в моей жизни? Наберет Ядвига, а больше и некому. Посижу с пирогом, посмотрю «Огонек». Отмечу Новый год сперва по Москве, затем по Минску. Одним словом, я ровным счетом ничего не ожидала от конца столетия, но вдруг позвонили в дверь. Наверное, соседи, подумала я. До вас здесь жила очень хорошая и приветливая женщина – настоящая дочь коммуниста. Ее отец был партийной шестеркой, но она ничего – выросла скромной и порядочной. Вечно смотрела на меня щенячьими глазами, будто извинялась. В общем, я подумала, что она хочет попросить соль или что-нибудь в этом роде, но оказалось, нет! Оказалось, что пришел почтальон! Представляете? Настоящий! Тридцать первого числа! Принес! Письмо, которого я ждала всю вторую половину жизни…

Соседка говорит «вторую половину жизни», и я включаюсь. Впервые за вечер я возвращаюсь в комнату. До этого момента я лишь обозначал свое присутствие, теперь же начинаю внимательно слушать.

– Я посмотрела на стол. Лежит. Обыкновенный конверт. Ожидаешь его полвека, а раскрыть не решаешься. Ничего так в жизни не боялась, как этой бумаги. Наконец выдохнула и разорвала. Оно! Я расплакалась. Провела пальцем под глазами и шмыгнула носом. К листку больше не притронулась, но позвонила Ядвиге.

«Пришло! Жив!»

«Ты шутишь?!»

«Нет!»

«Далеко?»

«Километров двести от Перми».

«Я поеду с тобой!»

«Давай».

Я набрала справочную. Девушка веселая была, с праздником поздравила.

«Рейс до Москвы в десять вечера есть. Успеете?»

«Успею, коли не помру».

Когда приехала Ядвига, мы выпили чаю и вызвали такси. Оператор сообщила, что нам повезло – Новый год все-таки, у всех дела. «Покажи!» – попросила подруга, и я протянула ей письмо.

Закрыли квартиру, спустились во двор. Таксист стоял у машины. Багажник открыл, но с сумками не помог. «Я шофер, – ответил, – а не грузчик».

Приехали в аэропорт, нашли кассы. Запыхались, дышим тяжело. «Не волнуйтесь, – говорит девушка, – времени у вас много! Долетите до Москвы, а там придется несколько часов подождать».

«Ты когда последний раз летала?» – спросила я у Ядвиги.

«Никогда», – ответила подруга.

Вот тебе и дела. Новый год, две старухи летят незнамо куда…

До Москвы летели хорошо, а второй рейс самолет трясло, будто бог машину ногами пинал. С первого раза сесть не смогли, на второй круг уходили. Люди странно себя вели, помню, даже кричали. Передо мной мужчина какой-то, как пес, подвывал. Впрочем, я его не винила. Страх – он вещь непростая. Я уж знаю, о чем говорю.

Получили сумки – подошел толстяк:

«Вам куда?»

«Вот», – протянув конверт, ответила я.

«Так-то это не здесь. Так-то ехать три-четыре часа. Повезло вам – там мой батя живет».

«Нам бы только до автобуса…»

«Да какой тут автобик-то первого-то числа?»

Утром въехали в городок. Темень, на заснеженной площади мерзнет безрукий вождь. Я спросила: «Почему у Сталина такая маленькая голова?»

«Старую так-то отбили. Заказали в области новую, но они там что-то с размером напутали. На другую так-то все равно денег нет, да и не будет никто ее мастерить, пока эту не отобьют. Вы жить-то где будете?»

«Не знаем», – ответила я.

«Если не боитесь, можете у моего старика. Так-то он мужик неплохой. Туто-ка и сидел. Отпустили – не знал, куда деться, решил остаться, конвоиром устроился. Вот и я туто-ка и родился, за забором. Мать три года как схоронили. Я давно уже в город уехал, а у вас-то туто-ка кто?»

«Человек», – ответила я.

Соседка замолкает. Несколько секунд она безмолвствует, и я успеваю подумать, что стал свидетелем очередного провала памяти, но женщина вдруг оживает и говорит:

– Я родилась в Лондоне в 1910 году…

+

* * *

Алексей Алексеевич Белый был человеком добрым и воцерковленным. Он познакомился с мамой Татьяны Алексеевны в 1909 году в Париже, во время «Русских сезонов». Мать ее, Любовь Николаевна Краснова, была балериной и умерла родами. Воспитанием ребенка занялись две женщины: француженка, обучавшая ее слову божьему, и англичанка, следившая за ее осанкой.

Смерть жены резко переменила Алексея Белого. Некогда человек радостный и доверчивый, в один день он разорвал связь с церковью и всю оставшуюся жизнь посвятил борьбе с невежеством. Во всяком случае, так ему казалось…

По словам соседки, Белый был невротиком. Буквально каждая мелочь выводила его из себя. Если утром какой-нибудь незнакомец желал ему хорошего дня, папенька тотчас расплывался в улыбке и часами рассуждал о высоте, которой достигло британское общество. Если же кто-нибудь, напротив, хамил ему, отец садился у камина и разглагольствовал о несовершенствах этого мира. Во время занятий Алексей Алексеевич часто заходил в детскую и, развалившись в кресле, перебивал гувернанток:

«Никакого бога решительно нет! Наша милая старушка слишком долго жила в допотопной России, единственным достижением которой стал пересмотр минимально необходимого количества пальцев для поклонения духам. Нет бога, дитя мое, как нет и души! Люди есть вид, вид точно такой же, как, скажем, лошади или собаки. Существует мнение, что мы более совершенны… Что ж, в некотором роде да – мы научились строить мосты, пароходы и омнибусы, но на этом наши успехи заканчиваются. Душа, о которой толкует наша трогательная няня, есть не что иное, как ловушка нашего мозга, неплохой капкан, но не более того. Нет никакого царствия небесного и жизни после смерти, ибо нет ничего вне нашей мысли. Голова есть не оружие наше, но наша главная проблема. Мы фатально ошибаемся, когда полагаем, что можем что-то понять. Перефразируя Декарта, я бы сказал, что человек существует, пока заблуждается. Твоя мама умерла в тот день, когда ты родилась, и больше никогда и нигде не появится. Нет ни воскрешения, ни какой-либо другой подобной чепухи. Есть лишь ересь и ложь. Мы должны мыслить себя как представителей вида, которого когда-то не было и которого однажды не станет. Каждую секунду, в протяженности, наш мозг обманывает нас. Подбрасывая надежду, мозг наш натурально издевается над нами. Собственно, именно это и есть наша отличительная черта, моя дорогая, – самообман».

В 1919 году Алексей Алексеевич Белый решил ехать в Россию. Он вошел в комнату и радостно объявил: «Мы уезжаем! Здесь, в Лондоне, живут старые люди. Новый человек, человек, которым уже не смогу стать я, но которым, безусловно, станешь ты, моя дорогая, живет в России».

Озвучив это довольно странное суждение, Алексей Алексеевич сделал глоток виски и вышел вон. Вопрос с переездом был решен.

Для человека пьющего – Белый был чрезвычайно дельным. Планы непременно реализовывал, задачи решал. Переезжая в Россию, он намеренно не использовал глагол «возвращаться». Отец Татьяны Алексеевны настаивал, что они едут в абсолютно новую страну, аналогов которой не было в истории человечества. Что ж, в некоторой степени он оказался прав.

– Кажется, это было первое восстание, которое мне довелось наблюдать. Наши добрые нянечки наотрез отказались ехать.

«Вот же дуры! – с улыбкой произносил отец. – Неужели не понимаете вы, что теперь это ваша страна?! Как не понимаете вы, что в России произошла не смена власти, но революция духа! И Петроград, и Москва теперь есть города простого человека! Все там отныне устремлено исключительно на улучшение жизни такого вида, как вы, – вида человека обыкновенного!»

Человек обыкновенный… Папа часто повторял: человек обыкновенный. Неприступное словосочетание, правда? Человек обыкновенный… Кто он? Паразит, совершающий подлость, или безымянный герой, творящий подвиг? Человек обыкновенный… Сколько таких мне довелось повстречать? Судьба предложила несколько сотен вариантов, но вот только правильного ответа так и не дала. Порой мне казалось, что человек обыкновенный есть человек плохой, ибо временами только такие люди меня окружали. Мерзость была нормой их поведения, но стоило мне утвердиться в этом заблуждении, как рядом тотчас появлялись люди совершенно иные, люди особенные и чистые. Наверное, самым точным ответом могло бы стать утверждение, будто человек обыкновенный есть человек всякий, но со временем я отказалась и от него, ибо судьба одарила меня знакомством с несколькими совершенно необыкновенными людьми… Впрочем… Впрочем, все это словоблудие! Вы уж меня простите, Саша, я отвлеклась. Так о чем я вам рассказывала? Ах да, я рассказывала вам о нянечках. В общем, воспитательницы мои, может, и понимали, что Москва вдруг стала городом человека обыкновенного, но ехать в нее ни в коем случае не собирались. Потеряв всякую надежду, они использовали последний, как им казалось, вернейший аргумент:

«Алексей Алексеевич, ладно мы, ладно вы, но подумайте о Таточке! Неужели вы хотите сломить ее судьбу? Неужели не слышали вы об ужасах, что творятся в России? Не лучше ли вам съездить туда одному, а если все и окажется ровно так, как вы описываете, мы с Таточкой приедем к вам годом позже?»

«Нет! – строго ответил отец. – Мы выезжаем в ближайшее время!»

+

* * *

Переезд предприняли в начале 1920 года. Пока здравомыслящие люди бежали из страны, Белые двигались в обратном направлении, навстречу ветрам, в эпицентр истории. Новых и принципиально других людей они не увидели, зато в первый же день повстречали три духовых оркестра.

«Чему радуются эти марширующие? – удивлялись няни. – У них нет ни воды, ни газа, ни электричества! Все, чем они могут похвастаться, – выданные мундштуки, к которым примерзают губы!»

«Погодите, голубушки! – радостно отвечал отец. – Посмотрим, как вы заговорите через год!»

«Вы обещали, что мы приедем в страну, где простой человек счастлив, но пока мы слышим лишь про восстания!»

«Говорю же вам, дуры, через год!»

В Москве был голод. Впрочем, отца Татьяны Алексеевны это, кажется, нисколько не волновало. Какие-то люди постоянно помогали семье. Алексей Алексеевич не называл их имена, а в разговорах звучали лишь прозвища. Девочка помнила два: Старик и Лукич. Чем именно занимался отец, она не понимала, но его частые командировки в Европу, судя по всему, стали делом государственной важности.

Вечерами, уложив девочку спать, нянечки шептались в соседней комнате.

«Господи, неужели Алексей Алексеевич ничего не видит? Как не понимает он, что этих людей не исправить и не спасти? Он постоянно говорит о новом человеке, но разве не видит он, что человека этого рождает мертвая земля! Эти красные, конечно, не удержат власть! Уверена, еще десятки лет здесь будет твориться не пойми что!»

«Не знаю, не знаю… – отвечала француженка. – Мне это уже не кажется глупым. Похоже, Алексей Алексеевич действительно проницательнее нас. Расстреляна царская семья – страна уже никогда не будет прежней. Думаю, красные не уйдут. Сложно поверить, что всего несколько лет назад Колчак гостил у нас в Лондоне, а теперь его кончают как собаку…»

«Еще сложнее поверить в то, что Алексей Алексеевич на стороне этих людей… Ох, не кончилось бы это бедой…»

В отличие от нянечек Тане в Москве сразу понравилось. Словно Алиса, она провалилась в сказочный сон.

«Провинция человечества…» – язвила француженка.

«Пригород здравого смысла…»

«Государство, не прошедшее обряд конфирмации…»

Пока нянечки упражнялись в остроумии, девочка с интересом изучала Москву. Столовые, боржом, закуски и воды. Птенцы человечьи. Большеротые товарищи били в барабаны и размахивали красными полотнами. Нянечки закрывали уши, и, замерев на месте, маленькая Таня пыталась прочесть написанные белыми буквами слова: «Гордимся запуском станка». Вот это да! Таня смотрела на ребят, и ей так хотелось держать в руках такой же огромный алый флаг. Ну в самом деле, могло ли ребенку не понравиться в стране строящегося инфантилизма?

Каждый день отправлялись к газетному ларьку. Пока советские мужчины стояли в очереди за «Правдой», нянечки брали «Знамя», «Москву» и «Северное сияние». Совершив ежедневный ритуал, с горой макулатуры выдвигались на прогулку. Все это так увлекало! То и дело Таня застывала на месте, чтобы прочесть какое-нибудь новое слово.

«А что такое “Про-лет-культ”?»

«Не важно!» – в унисон ворчали старушки.

– Меня отдали в «четверку». Экспериментальная школа эстетического воспитания. Полуинтернат. Мы были заняты весь день. Общеобразовательные предметы до обеда, рисование, ритмика и лепка после. Отец был доволен, нянечки, кажется, тоже. Однажды вечером, когда кто-то из папиных друзей спросил, где я учусь, я с гордостью ответила, что в школе для детей одаренных родителей. Довольно точная оговорка. Собственно, так оно и было. Кого угодно сюда не принимали. Здесь учились наследники верхушки. От фамилий наших родителей граждане новой страны теряли сознание, но нам-то было что? Дети есть дети…

Пока Таня лепила квадраты, ее отец, Алексей Алексеевич Белый, не вылезал из Европы. В 1924 году он был вынужден вновь переехать, на этот раз в Швейцарию. Белый курсировал между Женевой и Берлином, а Таня, несмотря на выводок новых репетиторов, была предоставлена сама себе. Берн, Лозанна, Цюрих. Замки, горы, города. Вместе с новыми воспитателями она путешествовала по Швейцарии и даже думать не могла, что однажды вернется в Москву.

Весну 1929 года Татьяна провела одна. Папа оставался преимущественно в Цюрихе, а она не вылезала из Тичино – итальянского региона Швейцарии. Беллинцона, Локарно, Кьяссо. Она брала с собой листы, мелки и едва ли не каждый день отправлялась рисовать в какой-нибудь новый городок. Однажды – теперь ей почему-то казалось, что это было в воскресенье – Татьяна заехала в Порлеццу, маленькую итальянскую деревушку на границе со Швейцарией. Десяток каменных домов, полторы церкви. Все как полагается: вино, платаны, колокольный звон. Она рисовала на набережной, когда подошел красивый парень. Высокий, смуглый и черноволосый. Он предложил прогуляться, и Татьяна Алексеевна подумала: а почему бы и нет? Шутки, история деревни, разговор о новом человеке. Ничего особенного – пустая, но милая болтовня. Она рассказывала ему о России, а он говорил, что никогда не был даже в Милане. Они проболтали весь день, и, поняв, что пароход в Лугано упущен, Татьяна решила остаться в маленьком альберго на крохотной виа Сан-Микеле.

Следующим утром был завтрак. Кофе и невероятные булки, за которые можно было отдать душу дьяволу. Он смотрел ей прямо в переносицу, и, смущаясь, она опускала глаза. В тот день они взяли в ресторанчике засохший хлеб и отправились кормить выбравшихся на травку лебедей. Она смотрела на озеро и старалась запомнить его на всю жизнь – ей казалось, что лучше уже ничего не будет. Вечером, когда в темном небе закружили летучие мыши, она даже не испугалась – здесь было так спокойно.

Пролетело несколько дней. Влюбленные забирались в горы и ловили рыбу, ныряли с утесов и целовались. Татьяна поняла, что итальянец станет ее первым мужчиной, но, к сожалению, в вечер, когда это должно было произойти, случилось страшное – Татьяна Алексеевна Белая чихнула…

– На песок, прямо к нашим ногам, упала слизь. Говоря русским языком, из меня вылетели сопли, большущий зеленый сгусток. Мне было так стыдно! Я хотела убежать, но от позора стояла словно окаменевшая. Можно ли вообразить себе ситуацию страшнее? Вы только представьте себе: девушка, влюблена, и сопли… жах!

Ромео постарался быть джентльменом. Наступив на слизь, он принялся втирать ее в песок, но от этого стало еще хуже. Теперь сопли были и на земле, и на его подошве. Ромео улыбнулся, попытался пошутить, спросил что-то про то, как это будет по-русски, но Татьяна разрыдалась. Никогда раньше она так не ревела. Ромео решил обнять ее, но девушка оттолкнула его и побежала в сторону гостиницы.

Несколько дней Татьяна Алексеевна проплакала в своем номере. Ромео стоял под балконом, но Джульетта не открывала ставни. У Джульетты был насморк, позор на роду и температура 39. К ней приходил доктор, и, глядя на пилюли в его красивом кожаном чемоданчике, несчастная думала, что хочет выпить их все. Вслед за доктором стучался портье. Незнакомый, но сочувствующий итальянец просил впустить уже наконец этого несчастного Ромео. В соседний номер заселилась русская семья. Белые эмигранты, часами рассуждавшие о роли великой литературы. Денег на эти занятия в Швейцарии у них больше не было, а потому о долге русской словесности чесали в итальянской деревушке. Татьяна Алексеевна сидела, прижавшись к тонкой стене, вытирала текущий нос и слушала, что задача русских писателей состоит (прежде всего!) в демонстрации возможностей и многообразия великого языка. Перед ее глазами Ромео размазывал по песку сопли, и женщина за перегородкой продолжала твердить, что писатель обязан, сохраняя традиции, говорить широко и сильно. «У нас не осталось большой книги! – констатировала женщина за стеной. – Романы, за исключением папиного, бесцветны и чрезвычайно просты. Мы живем в фантастически неурожайные времена! За последние годы, не считая, повторюсь, папиной книги, мы получили, быть может, один-два хороших текста, два-три неплохих и пяток пристойных».

www.litlib.net