Читать бесплатно книгу Крысолов - Грин Александр. Книга крысолов


Книга "Крысолов (СИ)" из жанра Слеш

Последние комментарии

 
 

Крысолов (СИ)

Крысолов (СИ) Автор: Ниамару Жанр: Любовно-фантастические романы, Слеш Язык: русский Страниц: 33 Статус: Закончена Добавил: Admin 25 Май 14 Проверил: Admin 25 Май 14 Формат:  FB2 (221 Kb)  TXT (122 Kb)  EPUB (266 Kb)  MOBI (890 Kb) Скачать бесплатно книгу Крысолов (СИ)  Читать онлайн книгу Крысолов (СИ)

Рейтинг: 4.9/5 (Всего голосов: 18)

Аннотация

Космодесантники думали, что легко справятся с инопланетянами, выступившими на защиту планеты только с холодным оружием против вооруженных бластерами землян. Но все оказалось наоборот - космодесант порубали в капусту - тармаэлы оказались не так просты, как выглядели. Некоторым землянам повезло... или НЕ повезло - их пощадили и предложили сдаться в плен... - только уже в процессе сдачи стало ясно, что сдаются они не в военный плен, а в рабство...

Объявления

Где купить?

Нравится книга? Поделись с друзьями!

Другие книги автора Ниамару

Похожие книги

Комментарии к книге "Крысолов (СИ)"

*.*.77.223

Оценил(а) книгу на 5

*.*.189.209

Оценил(а) книгу на 5

Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
 

 

2011 - 2018

www.rulit.me

Читать онлайн книгу «Крысолов» бесплатно — Страница 1

Терехов Борис Владимирович

Крысолов

1

Управляющий Камерон был сегодня явно не в духе. Небольшой и толстенький, с выразительной мимикой крохотного лица он, пылая праведным негодованием, учинял мне очередной разнос. Согласно неписаному ритуалу этих разносов, я стоял навытяжку перед ним в его кабинете и отводил глаза в сторону.

— Нет, я просто обязан со всей строгостью поговорить с вами. Работаете вы отвратительно! Не проходит и недели, чтобы на вашу службу не поступило жалобы! Вы позволили крысам совершенно обнаглеть! Они преспокойно разгуливают по улицам, забираются в частные дома! Даже в правительские учреждения! — прогремел он и потряс листиком бумаги. — Вот, пожалуйста, полюбуйтесь. Заявление от товарища Вана, заслуженного ветерана. Крысы — будь они неладны — съели все продукты в его кладовке и вдобавок покусали его жену. Безобразие! Вы же прекрасно знаете, как дорого нам обошлась последняя война. Какие титанические усилия прилагаются всем населением для налаживания нормальной жизни. И жизнь налаживается!

Иногда управляющий вскакивал из-за стола, как ужаленный, и пробегал по кабинету, давая, таким образом, выход своей кипучей энергии и одновременно разминая хорошо развитую от долгих сидений нижнюю часть собственного тела.

— Вы знаете, какие сложные исторические задачи стоят сейчас перед нашим обществом. Нам требуется, как никогда прежде, сплотиться и избавиться, наконец, от этого крысиного засилья. После трудового дня люди имеют право на полноценный отдых.

Главное, очевидно, почему его назначили управляющим, была именно эта безграничная вера в истинность и непогрешимость произносимых им слов. С одинаковым успехом он мог говорить о чем угодно, будь то: работа городской канализации, устройство дорог или сбор утильсырья. И слушатели проникались мыслью, что и впрямь на сегодняшний день важнее проблемы не существовало.

— Я удивляюсь, как при таком количестве крыс в нашем округе до сих пор не разразилось никакой эпидемии, — теперь он уже буравил меня маленькими цепкими глазками.

— Ну… — протянул я.

— Что ну? Вам доверен ответственный участок. У вас биологическое образование, достаточный срок практической работы. Но где реальные результаты? Где? Даже маломальских сдвигов не видно. Объясните мне причины вашей пассивности?

Понятно, нужно было отвечать. А что? Только то, что всегда. Я оторвал взгляд от всемирной сизой мути, разлитой за окном его кабинета, и уныло заговорил:

— У меня не хватает людей, и мы чисто физически не в состоянии везде поспеть. Не по ночам же нам работать? Да и ладно, в самом городе мы бы как-нибудь справились с крысами, но на нас висит еще столько заброшенных подземных сооружений. Там же этих тварей обитает тьма тьмущая. Потом вывоз бытовых отходов в округе организован очень плохо. А с чем, извините, нам приходится работать? У нас нет никаких новых средств борьбы. Обычных ловушек и тех недостаточно.

— Спасибо, Хэнк, что напомнили. Без вас я бы ничего этого не знал. Каждый раз вы мне твердите одно и то же. Но людей везде не хватает, и ради вас мы не можем снять их с других участков. А изыскание новых средств борьбы с крысами находится под строгим контролем властей. Ведь вам известно, что некоторые новые средства приводят иногда к прямо противоположным результатам, — сурово произнес он.

— Мне от этого не легче.

— Между прочим, свою работу вы должны исполнять не только честно и добросовестно, но и творчески. Определенные трудности есть у всех. Изыщите внутренние резервы. В общем, пересмотрите свои возможности. А эти ваши оправдания мне ни к чему. В нашем округе необходим идеальный порядок, и в первую очередь за него спрашивают с меня, с генерального управляющего службами северного административного округа, — с удовольствием назвал Камерон полностью свою должность. Ему нравилось это словосочетание, он словно пробовал на зубок звучание каждой его отдельной части. — Да, с меня, с генерального управляющего службами северного административного округа, — делая поблажку своей слабости, повторил он. — Наведите у себя порядок, чтобы прекратилась лавина жалоб на вашу службу. Иначе мне придется за каждую полученную жалобу налагать на вас денежное взыскание.

Если в начале разноса у меня слегка побаливала голова, то теперь она просто разламывалась. Поэтому я был равнодушен к предполагаемым штрафам управляющего и мечтал лишь об одном — как бы быстрее выбраться из его душного кабинета.

— Те гроши, которые мне платят, я отрабатываю с лихвой. Мы изворачиваемся, как можем. Какие там внутренние резервы и творческий подход при нашей-то нищете, при ограничении буквально во всем. Посмотрите, — приподнял я левый рукав куртки и показал свежий крысиный укус немного ниже локтя.

— Вижу. Что дальше?

— И такое на всем моем теле. Я это к тому, что от эпидемии люди из нашей службы пострадают первыми. Не имеем мы никаких внутренних резервов. Мы порой вынуждены ловить крыс голыми руками, — тут уж я, конечно, преувеличивал. Но почему бы и нет? Это был излюбленный конек моего начальника.

— Меня твои раны, Хэнк, не трогают. Во всякой работе есть определенные минусы, — после минутной паузы произнес управляющий, сбавив тон и перейдя на более обычное в нашем общении «ты» по отношению ко мне. — Я вон тоже завален разными заявлениями, прошениями и жалобами. И на всю эту писанину мне следует как-то реагировать. Потому что за каждую бумагу я несу личную ответственность… Ладно, иди и будь впредь аккуратнее. Да, и загляни к этому ветерану. По-моему, он живет на тридцать восьмой улице.

— Хорошо, — кивнул я.

В приемной управляющего в кресле скучал, листая тощую папку с донесениями, Шехнер.

— Привет, Хэнк! — поздоровался он.

— Привет!

— В каком сегодня настроении Камерон?

— А-а, — мотнул я головой в надежде отогнать боль. — Как всегда. В боевом, для подчиненных. Очень спертый воздух у него в кабинете.

— Тогда подождем. Пускай проветрится он и помещение, — здраво рассудил Шехнер. — Присаживайся, отдышись.

Любую беседу Шехнер всегда предпочитал вести сидя. В этом случае был не столь заметен его маленький рост, даже, напротив, благодаря мощному торсу и чеканному профилю он приобретал весьма солидный вид. Взирал он из-под лобья, постоянно хмурил лицо, поигрывал желваками, что являлось, по его мнению, непременным условием его должности — начальника службы общественного порядка. Одним словом, подрывал его авторитет один лишь малый рост.

— Присаживайся, присаживайся, — повторил Шехнер, показывая на кожаное кресло рядом с собой.

— Спасибо, но сейчас бы я не отказался и полежать.

— Ишь ты, размечтался. Лежать здесь не положено.

— Какой сегодня день недели?

— Не узнаю я тебя, Хэнк. Чудной ты стал в последнее время, — усмехнулся он. — Понедельник, милый, понедельник у нас.

— Неужели? А у меня ощущение, что уже конец недели. Всего лишь подельник, а я так вымотался.

— По-моему, ты просто устал.

— Возможно. Кстати, вы еще не нашли Курта? — спросил я. Курт был тихим и безобидным человеком, работником моей службы, пропавшим неизвестно куда дней десять назад. Он не имел ни семьи, ни родственников, ни друзей, поэтому, кажется, его судьба занимала только меня одного.

— Ищем, — коротко ответил Шехнер.

— И как результаты?

— Да никак. Ничего определенного сказать тебе я пока не могу.

— Что же с ним произошло?

— Не знаю, — пожал плечами Шехнер. — Но, скорее всего у него обычный загул. Такие загулы бывают иногда у нашего брата.

— Это не в стиле Курта.

— Э-э, Хэнк, чужая душа потемки. Мы вот сбиваемся с ног в его поисках, а он пьет где-нибудь горькую и развлекается с доступными женщинами. Я часто сталкиваюсь с похожими ситуациями. Скажи лучше, как у тебя дома?

— Нормально вроде бы, Шехнер. Только дел везде по горло — то одно, то другое.

— Дел у всех по горло.

— А у тебя чего новенького? — в свою очередь спросил я. — Все в порядке?

— В целом, да.

— Дети не болеют? Как здоровье жены?

— Отлично, — сухо отозвался Шехнер, и подозрительно посмотрел на меня. Я расслабился и позабыл, что этой темы мне не нужно было бы касаться. Недавно его жена родила сразу шестерых. Конечно, для нынешних времен подобное не редкость. Но одно дело, когда это происходит с кем-то посторонним, а совсем иное, когда с тобой. Некоторые шутники, по крайней мере, те из них, кого Шехнер не сумел еще напугать своим хмурым ликом и игрой желваков, иногда интересовались состоянием его жены и спрашивали, как он полагает, скольких ребятишек она родит ему в следующий раз, доводя тем самым беднягу до белого каления. Поэтому при упоминании о здоровье жены он обычно мрачнел и замыкался в себе.

— Отлично, Хэнк, отлично.

— Я рад.

— Ну, пока, мне пора, — произнес Шехнер и решительно направился в кабинет управляющего, где ему, разумеется, не придется распространяться о радостях семейной жизни.

— Счастливо! — напутствовал я его.

— Да и ты береги себя.

2

— Куда поедем? — не поворачивая головы, проворчал Лаэрт. Сгорбившись, он сидел за рулем служебного автофургона, бессмысленно взирал перед собой и без конца приглаживал пепельные волосы, росшие какими-то редкими жесткими пучками. Наверняка тем и другим он занимался и все время моего отсутствия.

Из дверей бокового крыла здания администрации, в котором размещалась наша контора, во двор выскочила Венка, моя заместительница — сухопарая белобрысая женщина лет тридцати с вечно розовым носом — и торопливым шагом направилась к нашему автофургону.

— Погодите! — замахала она издали нам рукой.

— В чем дело? — спросил я, приоткрыв дверь автофургона.

— Хэнк, я хочу с тобой поговорить.

— Что-нибудь важное?

— Считаю, что да, — ответила она, остановившись около машины и поправляя душку очков на переносице.

— Я слушаю.

— Нет, нам надо поговорить наедине. С глазу на глаз.

— Извини, Венка, но мне сейчас некогда. Мы спешим.

— Жаль, — огорчилась моя заместительница. Правда, у нее и без того всегда было выражение лица обиженного ребенка.

— А у тебя, что нет никакой работы?

— Есть. На сегодня есть еще два вызова.

— Вот видишь. Поговорим потом, когда освободимся, — улыбнувшись, пообещал я.

— А сейчас ты куда?

— К товарищу Вану. Представляешь, этот деятель накатал на нас жалобу управляющему, что мы, дескать, плохо его обслуживаем. Камерон, естественно, дал мне по мозгам.

— Вот оно что, — протянула Венка, шмыгнула носом и, развернувшись, пошла назад в нашу контору.

— Так, куда поедем? — повторил вопрос Лаэрт.

— Ты же слышал, что к Вану, черт бы его побрал. На тридцать восьмую улицу, — сказал я и удобнее устроился на промятом сиденье. Наконец-то я мог вздохнуть с облегчением и отойти от разноса в кабинете управляющего. Вдобавок проникнуться важностью возложенной на меня миссии борьбы с крысами.

— Не нравится мне эта Венка, — угрюмо произнес Лаэрт.

— Почему? — поинтересовался я.

— Не нравится — и все.

— По-моему, нормальная молодая женщина. Если бы она следила за своей внешностью, то и вовсе была бы очень привлекательной.

— Ага, красавицей с конкурса красоты. Ну и вкус у тебя, Хэнк, — хмыкнул он. — Потом, разве ты не замечаешь, что Венка тебя подсиживает? Она желает занять твое место.

— Нет, не замечаю, — ответил я.

Автофургон, подпрыгивая и поскрипывая, мчался сквозь дневную синюю пелену по неровной шершавой дороге. На глубоких рытвинах руль едва ли не выскальзывал из рук Лаэрта. Со службой устройства дорог творилась та же история, что и с нами. Из-за своей малочисленности и нехватки средств они просто не могли уследить за состоянием дорожного покрытия.

За стеклом мелькали размытые силуэты нечастых низких строений. Грязный снег волнистым слоем прикрывал бугристую землю, клочьями лежал на уродливых выщербленных бетонных сваях. Здесь располагалось множество бомбоубежищ, соединенных между собой туннелями. Они по-существу представляли собой единый подземный комплекс. В этих бомбоубежищах прятались люди во время минувшей войны, и потом пережидали некоторый период, пока не улягутся последствия войны. Отсюда собственно и возник наш округ. Восстанавливать полностью старый город не имело смысла. Он был почти стерт с лица земли. Восстанавливали округа — северный, восточный, южный и западный. По сути, они превратились в самостоятельные города.

Те, кто выбрался на поверхность, старался не удаляться от обжитых бомбоубежищ, чтобы в случае возникновения нового конфликта успеть в них скрыться. Они не могли понять, что конфликтовать было уже не с кем — весь мир лежал в руинах. И все же дома люди строили с оглядкой на прошлую войну: крепкие и одноэтажные, глубоко вросшие в землю и на обязательном отдалении друг от друга. Слишком свежо было воспоминание о былой катастрофе, когда огромные небоскребы падали, точно карточные домики. Словом, наш северный округ — это скопление разномастных стихийных сооружений, как и соседние округа, не являлся шедевром архитектурного искусства. Но выбирать было не из чего — другие города были не краше. В покинутых бомбоубежищах обосновались несметные крысиные полчища. Отсюда крысы совершали набеги на город и держали население в постоянной тревоге. Им противостояла наша служба. Вернее сказать, пыталась противостоять. Наша задача, по выражению управляющего Камерона, заключалась в том, чтобы хоть как-то ослабить крысиный натиск.

Подпрыгнув на колдобине, автофургон резко затормозил — и я в очередной раз едва не расшиб лоб о ветровое стекло. Мы выбрались из теплого салона машины и пошли, нет, точнее поплыли по влажной мути к приземистому особняку. Я нажал на дверной звонок. Прежде чем впустить в дом, нас долго рассматривали через глазок в металлической двери.

— Мы по поводу вашего заявления. Мы — он и я — из службы округа по борьбе с крысами. Приехали, стало быть, по поводу крыс. Вы жаловались тут на нас генеральному управляющему, — сказал я, войдя в едва освещенную прихожую.

— Дождались-таки.

Перед нами стояли, сосредоточенно слушая меня, пожилые супруги, оба коренастые и большеголовые.

— Понимаете, у нас много работы.

— Оно конечно, — кивнул товарищ Ван. — Но нет спасу от этих проклятых крыс. Во дворе они целыми стаями бегают.

— Мне, бывает, из дома страшно выбраться. Я их боюсь, — поддержала жена мужа со слезой в голосе. — Они такие жирные и злые. Ведь загрызут до смерти в два счета.

— Но, по-моему, у вас уже кто-то был от нашей службы?

— Да, был, — согласился мужчина. — Но он нам ничем не помог. Они бегают, как бегали.

— Неприятно, кто спорит? Но не следует преувеличивать. Мы вот с напарником проходили по двору и никого не увидели, — возразил я.

— О, вы просто не обратили внимания. Крысы там, у ограды под мусорными баками, — пояснила женщина. — Но они хитрые и прячутся от чужих людей. Они их остерегаются.

— Да шут с теми, которые во дворе. Нам бы избавиться от тех, которые в доме, — заметил товарищ Ван.

— Правильно, во дворе — ничего. В них мой муж стреляет из ружья. У него есть на ружье разрешение от властей. Он ветеран расчистки старого города.

— Нам тогда бесплатно их раздавали. Так, на всякий случай. Приходили на склад и, пожалуйста, выбирали ружье по собственному вкусу. Можно было взять даже несколько. Но я не стал. Зачем мне несколько? Солить их, что ли? К тому же патроны мы покупали за свои деньги. Но все равно замечательное было время.

— Точно, — вздохнув, подтвердила женщина.

Мы с Лаэртом оказались в плену вязкой тягучей атмосфере этого дома. Стояли в прихожей и покорно выслушивали излияния хозяев про крыс в доме и во дворе, про ружье и ветеранство товарища Вана. И судя по тому, как развивались события, нам было не освободиться до завтрашнего утра.

— Хорошо, хорошо. Мы верим. Но, покажите, где у вас тут обитают крысы? — спросил я.

— Пойдемте, — предложила женщина. — Только, извините, у нас не прибрано.

Дом возводился без всякого плана, и получился большим и не складным, с множеством переходов, коридорчиков и темных помещений. Содержать его в порядке пожилым супругам было не по силам. Совсем неудивительно, что его облюбовали крысы.

— Особенно их много здесь, в кладовке. — Привела она нас к дальней полутемной и комнате с деревянными стеллажами на стенах. На стеллажах в беспорядке стояли всевозможные банки и коробки.

— Все продукты нам, паразиты, перегрызли, — сказал за нашей спиной товарищ Ван.

— А были ли у вас они, продукты? — с сомнением в голосе поинтересовался Лаэрт.

— Как же! Конечно, были! Были, и есть! — возмутилась женщина. — Мы их получаем три раза в месяц. А когда мой муж трудился на расчистке старого города, им бесплатно выдавали продукты с уцелевших складов. Да он и сам, бывало, находил много продуктов. Например, отличные довоенные консервы, и они сохранились у нас еще с тех пор. Это потому что крысам не по зубам консервные банки, — заявила она и включила дополнительное освещение.

При свете электрической лампочки, вспыхнувшей на потолке, комната, со свисающей повсюду пышной пыльной бахромой выглядела еще более жалкой, чем прежде. Единственное, что радовало в ней глаз, был относительно чистый пол, покрытый коричневым линолеумом. Испугавшись то ли света, то ли нашего появления несколько крупных заторможенных крыс лениво полезли в нору за кучей пустых жестяных банок.

— Ага, вот видите! — воскликнул мужчина, довольный тем, что мы смогли воочию убедиться в существовании у них крыс.

— Вы не думайте, что мы бездельники. Мы боремся с ними, по мере своих сил. Я, скажем, пол здесь недавно вымыла, и вообще стараюсь поддерживать в доме чистоту, — сообщила женщина.

— А что? И впрямь, замечательные были тогда времена, — мечтательно пробормотал Лаэрт. — Все бесплатно раздавали. Бери — не хочу.

— Принеси-ка десяток ловушек, — попросил я его.

— Новых? — шепотом спросил он.

— Новых.

Лаэрт сразу помрачнел, всем видом показывая свое несогласие с моим решением: дескать, к чему им новые ловушки, прекрасно обойдутся и старыми. Ведь новые ловушки можно было неплохо продать. Но не ему приходилось каждую неделю стоять навытяжку со склоненной головой перед управляющим и выслушивать его гневные обличительные речи. Потом этой пожилой супружеской паре действительно требовалось помочь.

— Давай иди, — поторопил я Лаэрта.

— Ладно, иду, — буркнул он.

— Вот отпугивающее средство, — протянул я товарищу Вану голубенький пакетик с порошком, — посыпьте его в комнатах и в коридорах — и крысы исчезнут.

— Навсегда?

— Увы, лишь на время.

— А оно, это средство, не опасно для здоровья? — встревожившись, спросила женщина.

— В принципе, нет. Но я бы вам не советовал добавлять его в пищу.

— Мы не будем. И детей у нас, к сожалению, нет, чтоб они добавляли его в еду из озорства или по неосторожности — начала она теперь говорить о детях. — Поверьте, для нас это большая трагедия, мы с мужем так любим детей…

— В кладовке поставите ловушки, — перебивая ее, обратился я к мужчине. — Сейчас мой напарник их принесет, там есть инструкция. Вы сами разберетесь? Ничего сложного. Главное, чаще освобождать ловушки от дохлых крыс.

— Мой муж разберется. После расчистки старого города, он много лет работал на ответственной должности. А последние пять лет, до выхода на пенсию, был охранником в закрытой лечебнице. Туда же не всякого возьмут, а его взяли почти с самого момента ее открытия. Там лечатся опасные больные. Он имел одни поощрения и благодарности, — гордо сообщила женщина. — А как нам быть с теми крысами, что у нас во дворе?

Я подошел к маленькому грязному оконцу в кладовке. Долго всматривался во мглу за стеклом, прежде чем стал что-либо различать во дворе после электрического света. Потом пожал плечами.

— Там нам крыс не одолеть.

— Тогда я буду продолжать их отстреливать, — кашлянув в кулак, заявил мужчина.

— Только, смотрите, осторожнее. Не попадите в людей.

— О чем вы говорите, молодой человек? Я хороший стрелок, а до наших соседей далеко.

Вернулся Лаэрт. Поморщился, вздохнул и отдал товарищу Ванну ловушки.

— Спасибо, — с поклоном произнес тот. — Простите, а против тараканов у вас ничего нет? Они нас тоже замучили.

— Что у вас и тараканы есть?! Весело же вы живете! Нет, ими занимается другая служба, санитарная, мы работаем исключительно по крысам, — проворчал Лаэрт.

— Он шутит. Попробуйте отпугивающий порошок, который я дал вам против крыс. Иногда он помогает и против тараканов. Распишитесь, — сказал я и протянул товарищу Вану открытую регистрационную книгу. — Тут за проведенный осмотр. Тут за ловушки. Прописью. Тут за порошок. И дату. У нас строгая отчетность. До свидания! Успехов!

— Что нам делать с мертвыми крысами из ловушек? — спросил он.

— Закопайте их во дворе.

— Да? Но там же их раскопают живые крысы и съедят, — заметила женщина.

— Не страшно, — ответил я и вышел следом за своим напарником из особняка Ванов.

3

Лаэрт осторожно вел автофургон по вечерним улицам города, едва освещенным редкими фонарями и горящими окнами домов. Его узкое лицо окаменело от напряжения, он внимательно следил за дорогой, опасаясь угодить в какую-нибудь канаву и провести в ней всю ночь. Ведь вряд ли кто-нибудь до утра пришел бы к нам на помощь.

Из всех работников нашей службы к себе в напарники я предпочитал брать именно Лаэрта. Он не блистал острым умом и большой образованностью, но зато был расторопным и исполнительным. Вдобавок обладал поразительной способностью где угодно и на чем угодно делать деньги. Хотя, честно признаться, выбор напарника у меня был не слишком велик. Кроме меня и Лаэрта в нашей службе работало еще три человека — мой заместитель Венка, практикант Егор и пропавший Курт. И это на весь северный административный округ!

— Значит так, завтра утром давай на фургоне сразу на перекресток сорок второй и сорок третьей улицы. Жди меня у входа в бомбоубежище, нужно будет расставить там ловушки. А я сперва заскочу на своей машине отметиться в нашу контору, — сказал я, когда Лаэрт затормозил возле моего дома.

— Ждать у какого входа?

— Там один вход.

— Угу, понял, — кивнул он. — А я тогда сейчас заеду на пищевой комбинат и скину товар.

«Товаром» Лаэрт называл тушки мертвых крыс, которые собирались за день в нашем автофургоне. Их он и сдавал на комбинат. Нашел кого-то там, договорился, сторговался и сдавал. Лично я никого не знал на комбинате, и вообще ни во что не вмешивался — только получал деньги. Что было, конечно, противозаконно. Да и противно. Ясно, что крысиное мясо служило добавками в пищевых продуктах, а мы с тем же Лаэртом их покупали и ели. Парадокс. Но если я раскрою эту махинацию, то его и людей, связанных с ним, накажут и отстранят от работы. Однако на смену им придут другие, возможно, хитрее и ловчее, и неизвестно еще до каких добавок додумаются они. На меня же за мое попустительство Лаэрту наложат взыскание, а за мертвых крыс платить мне больше уже никто не будет.

— Ты смотри, осторожнее, не попади в темноте в аварию, — попросил я. — С кем мне тогда завтра работать?

— Не волнуйся, Хэнк, не попаду, — усмехнулся он.

Какое счастье было, после холодного мрачного города, оказаться дома в привычных звуках и запахах, почувствовать расположенность к себе стен и предметов! Вошел я тихо, снял верхнюю одежду, немного посидел в прихожей. Судя по доносившемуся шуму, дети резвились в гостиной.

Зина стояла в ванной комнате и разглядывала в зеркале передние зубы.

— Добрый вечер! — сказал я преувеличенно бодро, чмокнул ее в щеку и стал мыть руки.

— Это ты? — вздрогнула она. — Добрый вечер! Ну и напугал меня.

— Извини, нечаянно.

— Очень устал?

— Не очень. Как у вас?

— Все в порядке. Ужин готов. Из концентратов, знаю, что ты не любишь, но ничего другого у нас нет.

— Скоро зарплата, купим всего разного, — заметил я, и вместе с Зиной отправился на кухню.

Вскоре за нами на кухню сплошным клубком с визгом и гиканьем влетели дети — Мак, Жак и Лика. Сразу и не понять, кто где? Зашатался обеденный стол, расплескалось в тарелке жидкое горячее кушанье из концентратов, налитое мне женой. Дети прилагали большие старания, чтобы отвлечь меня от ужина. Мак под столом играл с моей ногой, Жак прыгал и скандировал недавно выученный стишок, а Лика советовалась, пробуя всех перекричать, как назвать ее самодельную тряпичную куколку? Каково же придется Шехнеру с шестерыми детьми, когда они выйдут из грудного возраста? И представить сложно.

— Оставьте папу в покое, дайте ему спокойно поесть, — напрасно взывала Зина к детям.

Когда пять лет назад из больницы мне сообщили, что у моей жены родилась тройня, я, мягко говоря, опешил. Не просто осознать себя отцом и одного ребенка, а троих — тем более. Чтобы было легче привыкнуть к своему новому качеству, мы с женой дали им короткие имена. Впрочем, к чему корить судьбу? В последние годы у людей рождалось или сразу много детей, или они не рождались вовсе. Поэтому трое детей по всем меркам было весьма неплохо.

Жак с разбега прыгнул мне на спину, и я закашлялся, подавившись энергетическим напитком — кстати, по вкусу редкой гадостью.

— Что с вами, ребята, сегодня творится? Вот, погодите, возьмусь я за ваше воспитание, только появится свободное время, — сказал я. Снял со своей спины Жака и отряхнул мокрую от пролитой чашки напитка рубашку.

— Оставьте папу в покое, пускай он отдохнет. Ступайте играть в свою комнату, — сказала Зина. — Хэнк, они просто соскучились по тебе. Потом они почти весь день провели в доме.

— Понимаю.

— Да, какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

— Никаких.

— Тогда поможешь мне в парнике?

— Обязательно.

— Слушай, совсем позабыла, днем к нам приезжали эти, из комиссии по созданию музея.

— Папа, ты купил мне игрушку? — спросил Мак. — Ты же обещал.

— И мне, — напомнил Жак.

— Я тоже хочу игрушку, — присоединилась к ним Лика.

— Где я вам их куплю? Ребята, я бываю в местах, где ничего не продают. Там с меня самого вечно требуют игрушки-ловушки. Зина, у нас есть какие-нибудь конфеты или печенье? Дай им, — попросил я жену, — может, угомонятся? Я хотя бы телевизор посмотрю.

По телевизору шла передача с общегородского конкурса красоты «Мисс Совершенство». Несколько размалеванных девиц поочередно мелькали на экране, в желании перещеголять друг дружку в показе едва прикрытого лоскутами ткани достоинств собственного тела. Были они, на мой взгляд, на удивление похожи. С одинаковыми лицами, фигурами, с одинаковым оскалом великолепных зубов. Все короткорукие и низкими бедрами. С походкой, слегка наклоненной вперед и застывшей на губах вымученной улыбкой.

«Неужели этих девиц еще специально отбирают? — подумал я. Интересно, на чей вкус такая красота и такое совершенство?»

— Папа, купи мне вот тот купальник, — попросила Лика, заворожено смотря на экранное зрелище.

— Непременно, — пообещал я. — Жалко только, что негде только в нем купаться.

— Мне не чтобы купаться. Мне чтобы так ходить.

— Хэнк, как ты считаешь, кто победит? — спросила Зина.

— Мне безразлично. По-моему, они все на одно лицо, — заметил я. — Кстати, что ты говорила про комиссию?

— Да, вот комиссия ходит по домам и отбирает для музея или библиотеки — я точно не поняла — старые семейные фотографии, видеофильмы, письма, ну и все такое прочее. Об этом еще говорили по телевизору. Ты разве сам не слышал?

1 2 3 4 5 6 7 8 9

www.litlib.net

Читать книгу Крысолов Невила Шюта : онлайн чтение

Невил ШютКРЫСОЛОВ

1

Его зовут Джон Сидней Хоуард, мы с ним члены одного и того же лондонского клуба. В тот вечер я пришел туда ужинать около восьми, усталый после долгого дня и нескончаемых разговоров о моих взглядах на войну. Он входил в клуб впереди меня – высокий изможденный человек лет семидесяти с несколько нетвердой походкой. В дверях он зацепился за коврик, споткнулся и чуть не упал; швейцар подскочил и подхватил его под локоть.

Старик посмотрел на коврик и ткнул в него зонтом.

– Черт, зацепился носком, – сказал он. – Спасибо, Питерс. Видно, старею.

Швейцар улыбнулся.

– Многие джентльмены спотыкаются тут в последнее время, сэр. Я только на днях говорил об этом управляющему.

– Ну, так скажите еще раз и повторяйте до тех пор, пока он не наведет порядок, – сказал старик. – В один прекрасный день я упаду мертвый к вашим ногам. Вам же этого не хочется, а? – Он чуть усмехнулся.

– Совсем не хочется, сэр, – сказал швейцар.

– Надо думать. Очень неприятно, когда такое случается в клубе. Не хотел бы я умереть на коврике у порога. И в уборной не хотел бы. Помните, Питерс, как полковник Макферсон умер в уборной?

– Помню, сэр. Это был весьма прискорбный случай.

– Да… – Старик немного помолчал. Потом прибавил: – Да, в уборной я тоже не хочу умереть. Так что смотрите, пускай коврик приведут в порядок. Передайте от меня управляющему.

– Непременно, сэр.

Старик двинулся дальше. Я ждал, пока их беседа кончится, надо было получить у швейцара письма. Он вернулся за перегородку, подал мне мою почту в окошко, и я стал ее просматривать.

– Кто этот старик? – спросил я от нечего делать.

– Это мистер Хоуард, сэр, – ответил швейцар.

– Он, кажется, очень озабочен тем, какая именно кончина его ждет.

Швейцар не улыбнулся.

– Да, сэр. Многие джентльмены говорят так, когда начинают стареть. Мистер Хоуард очень много лет состоит членом нашего клуба.

– Вот как? – сказал я более почтительно. – Не помню, чтобы я его тут встречал.

– Кажется, он провел последние месяцы за границей, сэр, – объяснил швейцар. – А как вернулся, сильно постарел. Боюсь, его не надолго хватит.

– В его возрасте эта проклятая война дается нелегко, – сказал я, отходя.

– Совершенно верно, сэр.

Я прошел в клуб, повесил на вешалку свой противогаз, отстегнул портупею, повесил туда же и увенчал все это фуражкой. Потом подошел к витрине и просмотрел последнюю сводку. Ничего особо хорошего или плохого. Наша авиация все еще крепко бомбила Рур; Румыния все еще отчаянно грызлась с соседями. Сводка была такая же, как все последние три месяца после оккупации Франции.

Я пошел ужинать. Хоуард был уже в столовой; кроме нас там почти никого не оказалось. Ему прислуживал официант чуть ли не такой же старый, как он сам, и пока он ел, официант стоял подле и разговаривал с ним. Я невольно прислушался. Они говорили о крикете, заново переживали состязания 1925 года.

Я ужинал в одиночестве, а потому кончил раньше Хоуарда и подошел к конторке уплатить по счету. И сказал кассиру:

– Этот официант… как его…

– Джексон, сэр?

– Да, верно… Он давно здесь служит?

– Очень давно. Можно сказать, всю жизнь. По-моему, он поступил сюда то ли в девяносто пятом, то ли в девяносто шестом.

– Срок немалый.

Кассир улыбнулся, отдал мне сдачу.

– Да, сэр. Но вот Порсон, тот служит у нас еще дольше.

Я поднялся в курительную и остановился у стола, заваленного газетами. От нечего делать начал листать список членов клуба. Хоуард, увидел я, стал членом клуба в 1896 году. Значит, он и тот официант провели бок о бок всю свою жизнь.

Я взял со стола несколько иллюстрированных еженедельников и заказал кофе. Потом направился в угол, где стояли рядом два кресла, самые удобные во всем клубе, и собрался часок отдохнуть, домой вернуться успею. Через несколько минут рядом послышались шаги, и в соседнее кресло погрузился долговязый Хоуард. Служитель, не ожидая заказа, принес ему кофе и коньяк.

Чуть погодя старик заговорил.

– Просто поразительно, – сказал он негромко. – В нашей стране нельзя получить чашку приличного кофе. Даже в таком вот клубе не умеют приготовить кофе.

Я отложил газету. Если старику хочется поговорить, я не против. Весь день я проторчал у себя в старомодном кабинете, не поднимая головы читал отчеты и составлял докладные записки. Приятно отложить на время очки и дать отдых глазам. Я изрядно устал.

– Один сведущий человек говорил мне, что молотый кофе не сохраняется в нашем климате, – сказал я, нащупывая в кармане футляр от очков. – Из-за сырости или что-то в этом роде.

– Молотый кофе портится во всяком климате, – наставительно сказал старик. – Вы никогда не выпьете порядочного кофе, если покупаете молотый. Надо покупать зерна и молоть только перед тем, как варить. Но здесь этим не занимаются.

Он еще порассуждал о кофе, о цикории. Потом, вполне естественно, заговорили о коньяке. Старик одобрил тот, что подавали в клубе.

– Я сам когда-то занимался винами, – сказал он. – Много лет назад, в Эксетере. Но оставил это вскоре после прошлой войны.

Я решил, что он, должно быть, состоял в клубной комиссии по винам.

– Вероятно, это довольно интересное дело, – заметил я.

– Ну, еще бы, – сказал он со вкусом. – Разбираться в хороших винах очень интересно, можете мне поверить.

Мы были почти совсем одни в просторной комнате с высоким потолком. Разговаривали негромко, откинувшись в креслах, порой надолго замолкали. Когда очень устанешь, вот такая мирная беседа – большое удовольствие, ее смакуешь понемножку, словно старый коньяк.

– Мальчиком я часто бывал в Эксетере, – сказал я.

– Я-то прекрасно знаю Эксетер, – сказал Хоуард. – Прожил там сорок лет.

– У моего дяди был дом на Стар-кросс, – и я назвал фамилию дяди.

Старик улыбнулся.

– Я вел его дела. Мы были большими друзьями. Но это было очень давно.

– Вели его дела?

– То есть наша фирма вела. Я был компаньоном адвокатской конторы «Фулджеймс и Хоуард».

Тут он пустился в воспоминания и немало порассказал мне о моем дядюшке и его семействе, о его лошадях и арендаторах. Разговор все больше превращался в монолог; я вставлял два-три слова, и этого было довольно. Старик негромко рисовал почти забытые мною картины, дни, что ушли безвозвратно, – дни моего детства.

Я откинулся в кресле, спокойно покуривал, и усталость моя проходила. Поистине мне повезло, не часто встретишь человека, способного говорить о чем-то, кроме войны. Сейчас почти все только и думают если не о нынешней войне, так о прошлой, и любой разговор с каким-то болезненным упорством сводят к войне. А этого высохшего старика война словно обошла стороной. Его занимали самые мирные предметы.

Потом речь зашла о рыбной ловле. Оказалось, он страстный рыболов, я тоже удил понемножку. Почти все морские офицеры берут на корабль удочку и ружье. В свободные часы мне случалось ловить рыбу на побережьях всех частей света, но обычно не с такой наживкой, какая полагается, и без особого успеха; зато Хоуард был настоящий знаток. Он побывал с удочкой во всех уголках Англии и чуть ли не на всем континенте. В былые дни деятельность провинциального адвоката отнимала не слишком много времени и сил.

Мы заговорили о рыбной ловле во Франции, и я припомнил собственный опыт.

– Я видел, французы очень занятным способом ловят на муху, – сказал я. – Берут длиннющую бамбуковую жердь, футов этак в двадцать пять, с леской, но без катушки. Для наживки пользуются мокрой мухой и ведут ее по бурной воде.

– Правильно, – с улыбкой подтвердил Хоуард. – Именно так и делают. Где вы видели такую ловлю?

– Около Гекса, – сказал я. – Собственно, в Швейцарии.

Он задумчиво улыбнулся.

– Мне хорошо знакомы эти места… очень хорошо. Вы знаете Сен-Клод?

Я покачал головой:

– Юру я не знаю. Это, кажется, где-то возле Мореза?

– Да… недалеко от Мореза. – Он помолчал; мы остались вдвоем, в комнате было тихо, спокойно. Потом старик сказал: – Этим летом я хотел испробовать такую ловлю на муху в тамошних ручьях. Неплохое развлечение. Надо знать, куда рыба идет кормиться. Нельзя просто забрасывать муху как попало. Нужно вести ее так же осторожно, как искусственную.

– Стратегия, – сказал я.

– Вот именно. В сущности, стратегия в том и состоит.

Мы снова мирно помолчали. Потом я сказал:

– Не скоро мы опять сможем ловить рыбу в тех краях.

Так на сей раз я сам перевел разговор на войну. Нелегко обойти эту тему.

– Да… и это очень жаль, – сказал старик. – Мне пришлось уехать, когда рыба еще не ловилась. До самого конца мая клев никудышный. Ручьи еще совсем мутные и слишком полноводные – снег тает, понимаете. Позже, в августе, ручьи мелеют, да и жара. Лучшее время – середина июня.

Я повернулся к нему.

– Вы ездили туда в этом году? – Конец мая, о котором он упомянул вскользь, это время, когда немцы через Голландию и Бельгию вторглись во Францию, когда мы отступали к Дюнкерку, а французы были отброшены к Парижу и за Париж. Казалось бы, не слишком подходящее время для старика удить рыбу посреди Франции.

– Я выехал в апреле, – сказал он. – Думал провести там все лето, но пришлось уехать раньше.

Я удивленно посмотрел на него, невольно улыбнулся.

– Трудно было возвращаться?

– Нет, – сказал он, – не особенно.

– Наверно, у вас была машина?

– Нет, – сказал он. – Машины не было. Я плохой водитель, несколько лет назад пришлось от этого отказаться. Глаза уже не те.

– Когда же вы уехали из Юры? – спросил я.

– Одиннадцатого июня, – сказал он, подумав. – Как будто так.

Я в недоумении поднял брови:

– И поезда шли по расписанию?

По моей работе мне хорошо известно было, что творилось в те дни во Франции.

Хоуард улыбнулся, сказал задумчиво:

– С поездами было неважно.

– Как же вы оттуда выбрались?

– По большей части пешком.

В эту минуту послышалось мерное «трах… трах… трах… трах…» четыре разрыва подряд не больше, чем в миле от нас. Прочное каменное здание клуба качнулось, полы и оконные рамы заскрипели. Мы молча, напряженно ждали. Потом протяжно завыли сирены и резко затрещали зенитки. Начался очередной налет.

– Черт подери, – сказал я. – Что будем делать?

Старик невозмутимо улыбнулся:

– Я останусь здесь.

Это было разумно. Пренебрегать опасностью только ради того, чтобы избежать неудобств, глупо, но ведь над нами три солидных перекрытия. Мы порассуждали об этом, разглядывая потолок и прикидывая, выдержит ли он, если обвалится крыша. Но с места не двинулись.

Вошел молодой официант с фонарем и каской в руках.

– Убежище внизу, ход через кладовую, джентльмены, – сказал он.

– А это обязательно – идти в убежище? – спросил Хоуард.

– Нет, только если пожелаете.

– А вы пойдете вниз, Эндрюс? – спросил я.

– Нет, сэр. Я иду на свой пост, вдруг зажигательная бомба попадет, мало ли что.

– Ну, идите, – сказал я. – Делайте свое дело. А когда найдется свободная минутка, принесите мне марсалы. Но сперва идите на пост.

– Неплохая мысль, – сказал Хоуард. – Между зажигательными бомбами принесите и мне стакан марсалы. Я буду здесь.

– Хорошо, сэр.

Он ушел, а мы опять откинулись на спинки кресел. Было около половины одиннадцатого. Официант погасил все лампы, кроме настольной позади нас, и мы оказались в маленьком овале мягкого золотистого света посреди большой темной комнаты. За окнами шум уличного движения, и так не очень оживленного в Лондоне тех дней, совсем утих. В отдалении послышались два-три полицейских свистка, промчался автомобиль; потом Пэлл-Мэлл всю, из конца в конец, окутала тишина, только вдалеке стреляли зенитки.

– Как вы думаете, долго нам придется тут сидеть? – спросил Хоуард.

– Пока это не кончится, я думаю. Последний налет продолжался четыре часа. – Я помолчал, потом спросил: – Кто-нибудь о вас будет беспокоиться?

– Нет-нет, – как-то даже торопливо ответил он. – Я живу один… в меблированных комнатах.

Я кивнул.

– Моя жена знает, что я здесь. Я бы ей позвонил, но не годится занимать телефон во время налета.

– Да, в это время просят не звонить, – сказал он.

Вскоре Эндрюс принес марсалу. Когда он вышел, Хоуард поднял бокал и посмотрел вино на свет.

– Что ж, это не самый неприятный способ пересидеть налет, – заметил он.

– Да, верно. – Я не сдержал улыбки. Потом повернулся к нему. – Значит, когда все это началось, вы были во Франции. Пришлось там пережить много налетов?

Он отставил почти полный бокал.

– Не настоящие налеты. Несколько бомбежек и пулеметных обстрелов на дорогах, но ничего страшного.

Он сказал это так спокойно, что я не сразу его понял. Потом решился заметить:

– Видно, вы были большим оптимистом, если в апреле этого года отправились во Францию удить рыбу.

– Да, пожалуй, – ответил он задумчиво. – Но мне хотелось поехать.

Он сказал, что весной этого года потерял покой и его мучила неодолимая потребность уехать, переменить обстановку. Он не стал объяснять, отчего им так завладела жажда перемен, сказал только, что хотел в военное время быть полезным, но никакого дела найти не удалось.

Вероятно, его никуда не принимали, потому что ему было под семьдесят. Когда разразилась война, он пытался поступить во Вспомогательную полицию; ему казалось, на этой службе пригодится его знание законов. В полиции думали иначе, там требовались стражи порядка помоложе. Потом он обратился в противовоздушную оборону и потерпел еще одну неудачу. Напрасны оказались и другие попытки.

Война – тяжелое время для старых людей, особенно для мужчин. Им трудно примириться с тем, что от них слишком мало пользы; они терзаются сознанием своего бессилия. Хоуард всю свою жизнь приспособил к передачам последних известий по радио. По утрам вставал к семичасовой сводке, потом принимал ванну, брился, одевался и шел слушать восьмичасовой выпуск, и так весь день, вплоть до полуночной передачи, после которой он укладывался в постель. В перерывах между передачами он тревожился из-за услышанного и прочитывал все газеты, какие только мог достать, пока не подходило время опять включить радио.

Война застала его за городом. У него был дом в Маркет-Сафроне, неподалеку от Колчестера. Он переехал туда из Эксетера четырьмя годами раньше, после смерти жены; когда-то, в детстве, он жил в Маркет-Сафроне, и у него еще сохранились кое-какие знакомства среди соседей. И он вернулся туда, думая провести там остаток жизни. Купил участок в три акра с небольшим старым домом, садом и выгоном.

В 1938 году к нему приехала из Америки замужняя дочь с маленьким сыном. Она была замужем за нью-йоркским дельцом по фамилии Костелло, вице-президентом страхового общества, очень богатым человеком. И отчего-то с ним не поладила. Хоуард не знал всех «отчего и почему» этой размолвки и не слишком на этот счет беспокоился: втайне он полагал, что дочь сама во всем виновата. Он любил зятя. И хоть совершенно его не понимал, все равно Костелло был ему по душе.

Так он жил, когда началась война, с дочерью Инид и ее сынишкой Мартином; отец упорно называл мальчика не по имени, а «Костелло-младший», что приводило старика в полнейшее недоумение.

Грянула война, и Костелло стал слать телеграмму за телеграммой, настаивая, чтобы жена с сыном вернулись домой, на Лонг-Айленд. И в конце концов они уехали. Хоуард поддерживал зятя и торопил дочь, убежденный, что женщина не может быть счастлива врозь с мужем. Они уехали, а он остался один в Маркет-Сафроне; изредка на субботу и воскресенье к нему приезжал его сын Джон, командир авиаэскадрильи.

Длиннейшими телеграммами по нескольку сот слов Костелло старался убедить старика тоже приехать в Америку. Но тщетно. Старик боялся оказаться лишним, боялся помешать примирению. Так он сказал, но тут же признался, что настоящая причина была в другом: он не любит Америку. В первый год после свадьбы дочери он пересек Атлантический океан и погостил у них, и ему вовсе не хотелось проделать это еще раз. Почти семьдесят лет он прожил в более ровном климате, а в Нью-Йорке ему докучали то невыносимая жара, то отчаянный холод, и недоставало мелких условностей, к которым он привык в нашей старозаветной Англии. Ему нравился зять, он любил дочь, а их мальчик занимал в его жизни едва ли не главное место. Но ничто не заставило его променять комфорт и безопасность Англии, вступившей в смертельную борьбу, на неудобства чужой страны, наслаждавшейся миром.

Итак, в октябре Инид с мальчиком уехали. Хоуард проводил их до Ливерпуля, посадил на пароход и вернулся домой. С тех пор он жил совсем один, только его вдовая сестра провела у него три недели перед Рождеством, да изредка его навещал Джон, приезжал из Линкольншира, где командовал эскадрильей бомбардировщиков «веллингтон».

Конечно, старику жилось очень одиноко. В обычное время ему было бы довольно охоты на уток и сада. В сущности, объяснил он мне, сад куда интереснее зимой, чем летом, ведь это – время, когда можно что-то менять и совершенствовать. Если хочешь пересадить дерево, или завести новую живую изгородь, или убрать старую, это надо делать именно зимой. Работа в саду доставляла ему истинное наслаждение, вечно он затевал что-нибудь новенькое.

Война все испортила. В мысли поминутно врывались сообщения с фронта, и мирные сельские занятия уже не радовали. Тяготила бездеятельность, Хоуард чувствовал себя бесполезным и едва ли не впервые в жизни не знал, как убить время. Однажды он излил свою досаду перед викарием, и этот целитель страждущих душ посоветовал ему заняться вязаньем для армии.

После этого он три дня в неделю стал проводить в Лондоне. Снял маленький номер в меблированных комнатах, а питался главным образом в клубе. На душе немного полегчало. Поездка в Лондон по вторникам отнимала почти весь день, возвращение в пятницу – еще день; тем временем накапливались разные дела в Маркет-Сафроне, так что и на субботу и воскресенье хлопот хватало. Он внушал себе, что все-таки не сидит сложа руки, и почувствовал себя лучше.

Потом, в начале марта, что-то случилось и перевернуло всю его жизнь. Он не сказал мне, что это было.

Тогда он запер дом в Маркет-Сафроне, переселился в Лондон. И почти безвыходно жил в клубе. Недели на две, на три дел хватило, а потом снова стало непонятно, куда девать время. И все еще не удавалось найти место, где он был бы полезен в дни войны.

Настала весна – чудо что была за весна. Словно распахнулась дверь после той нашей суровой зимы. Каждый день Хоуард шел погулять в Хайд-парк или Кенсингтон-Гарденс и смотрел, как растут крокусы и нарциссы. Клубный распорядок жизни вполне ему подходил. Той чудесной весной, гуляя в парке, он думал, что жить в Лондоне совсем неплохо, если можно куда-нибудь изредка и уехать.

Чем жарче грело солнце, тем неотступней становилось желание хоть ненадолго уехать из Англии.

В сущности, казалось, почему бы и не уехать. Война в Финляндии закончилась, и на западном фронте, похоже, все замерло. Во Франции жизнь шла вполне нормальная, только в иные дни был ограничен выбор блюд. Вот тогда-то он начал подумывать о поездке на Юру.

Горные альпийские долины стали уже слишком высоки для него; тремя годами раньше он ездил в Понтресину, и там давала себя знать одышка. Но весенние цветы так же хороши во Французской Юре, как и в Швейцарии, а с высот над Ле Рус виден Монблан. Старика неодолимо тянуло туда, где видны горы. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»1   Псалтирь, 120, I (Песнь восхождения)

[Закрыть], – процитировал он. Такое у него тогда было чувство.

Он думал, что приедет как раз вовремя и увидит, как из-под снега пробиваются цветы; а если провести там месяца два, солнце станет пригревать и наступит пора рыбной ловли. Он заранее предвкушал, как будет удить рыбу в тамошних горных ручьях. Они очень чистые, сказал он, очень светлые и спокойные.

Он хотел в этом году видеть весну, хотел насытиться созерцанием весны. Жаждал увидеть, как приходит новая жизнь на смену тому, что прошло. Жаждал все это впитать. Увидеть, как зацветает боярышник по берегам рек, увидеть первые крокусы в полях. Увидеть, как сквозь мертвую прошлогоднюю поросль пробиваются у кромки воды молодые побеги тростника. Жаждал ощутить тепло обновленного солнца и свежесть обновленного воздуха. Жаждал насладиться всем, что несла весна, – всей весною сполна. После того, что с ним случилось, он этого жаждал больше всего на свете.

Потому-то он и поехал во Францию.

Выехать из Англии оказалось легче, чем он предполагал. Он обратился в агентство Кука, и там ему сказали, как действовать. Нужно разрешение на выезд, и получить это разрешение он должен сам, лично. Чиновник спросил его, почему он хочет уехать за границу.

Старик Хоуард откашлялся.

– Весной для меня в Англии погода неподходящая, – сказал он. – Я провел зиму взаперти. Доктор мне предписал более теплый климат.

Он заранее запасся свидетельством, которое дал ему любезный врач.

– Понимаю, – сказал чиновник. – Вы собираетесь на юг Франции?

– Не прямо на юг, – ответил Хоуард. – Я проведу несколько дней в Дижоне, а на Юру поеду, как только растает снег.

Чиновник выписал разрешение выехать на три месяца для поправки здоровья. Не так уж это было сложно.

Потом старик провел два бесконечно счастливых дня в магазине Харди на Пэлл-Мэлл, где торгуют рыболовной снастью. Он проводил там неторопливых полчаса утром и полчаса вечером, а в промежутке перебирал покупки, мечтал, как будет удить рыбу, и прикидывал, что еще купить…

Он выехал из Лондона утром десятого апреля, в то самое утро, когда стало известно, что немцы вторглись в Данию и Норвегию. Он прочел газету в поезде по пути в Дувр, и новость не взволновала его. Месяцем раньше он был бы вне себя, кидался бы от радио к газетам и снова к радио. Теперь это его словно и не касалось. Куда больше его занимало, достаточно ли он везет с собой крючков и лесок. Правда, он хотел остановиться на день-два в Париже, но французская леса, сказал он, просто никудышная. Французы в этом ничего не понимают, делают лесу такую толстую, что рыба непременно ее заметит, даже при ловле на муху.

До Парижа ехать было не слишком удобно. Хоуард сел на пароход в Фолкстонском порту около одиннадцати утра, и они простояли там чуть не до вечера. Траулеры и катера, ялики и яхты, сплошь выкрашенные в серое и с командой из военных моряков, сновали взад и вперед, но пароход, крейсирующий через Канал, все стоял у пристани. Он был переполнен, за завтраком не хватало стульев, а для тех, кто нашел место, не хватало еды. Никто не мог объяснить пассажирам, из-за чего такое опоздание, но можно было догадаться, что где-то рыщет подводная лодка.

Около четырех часов с моря донеслось несколько тяжелых взрывов, и вскоре после этого пароход отчалил.

Когда прибыли в Булонь, уже совсем стемнело и все шло довольно бестолково. Из-за тусклого света досмотр в таможне тянулся бесконечно, к пароходу не подали поезд, не хватало носильщиков. Хоуарду пришлось доехать на такси до вокзала и ждать ближайшего, девятичасового поезда на Париж. А этот поезд был переполнен, еле тащился, останавливался на каждой станции. Только во втором часу ночи наконец прибыли в Париж.

Путешествие вместо обычных шести часов отняло восемнадцать. Хоуард устал, устал безмерно. В Булони его начало беспокоить сердце, и он заметил, что окружающие на него косятся – наверно, выглядел он неважно. Но на такие случаи у него всегда при себе пузырек; в поезде он сразу принял лекарство и почувствовал себя много лучше.

Он направился в отель Жироде, маленькую гостиницу у начала Елисейских полей, он и прежде там останавливался. Почти всех служащих, которых он знал, уже призвали в армию, но его встретили очень приветливо и прекрасно устроили. В первый день он почти до самого обеда оставался в постели и не выходил из комнаты почти до вечера, но на другое утро уже совсем пришел в себя и отправился в Лувр.

Он всегда очень любил живопись – настоящую живопись, как он это называл в отличие от импрессионизма. Милее всего была ему фламандская школа. В то утро он посидел на скамье перед шарденовским натюрмортом, разглядывая трубки и бокалы на каменном столе. Потом пошел взглянуть на автопортрет художника. Очень приятно было смотреть на мужественное и доброе лицо человека, который так хорошо поработал больше двух столетий тому назад.

Вот и все, что он видел в то утро в Лувре – только этого молодца-художника и его полотна.

Назавтра он направился к горам. Он все еще чувствовал слабость после утомительного переезда, так что в этот день доехал только до Дижона. На Лионском вокзале мимоходом купил газету и просмотрел ее, хотя и утратил всякий интерес к войне. Ужасно много шуму подняли из-за Норвегии и Дании, – ему казалось, они вовсе того не стоят. Они так далеко.

Обычно это путешествие отнимало часа три, но теперь на железных дорогах был отчаянный беспорядок. Ему сказали, что это из-за воинских эшелонов. Скорый вышел из Парижа с опозданием на час и еще на два часа запоздал в пути. Только под вечер Хоуард добрался до Дижона и рад был, что решил здесь остановиться. Он велел доставить свой багаж в маленькую гостиницу как раз напротив вокзала, и тут в ресторане его накормили отличным ужином. Потом здесь же в кафе он выпил чашку кофе с рюмочкой куантро, около половины десятого уже лег, не слишком усталый, и спал хорошо.

На другой день он чувствовал себя совсем хорошо, лучше, чем все последнее время. Помогла перемена обстановки, и перемена воздуха тоже. Он выпил кофе у себя в номере и не спеша оделся; на улицу вышел около десяти часов, сияло солнце, день был теплый и ясный. Хоуард прошел через город до ратуши и решил, что Дижон остался такой же, каким запомнился ему с прошлого раза, – он тут побывал около полутора лет назад. Вот магазин, где они тогда купили береты, вывеска «Au pauvre diable»2   «У бедолаги» (букв. «У несчастного черта», фр.)

[Закрыть] опять вызвала у него улыбку. А вот магазин, где Джон купил лыжи, но здесь Хоуард не стал задерживаться.

Он пообедал в гостинице и сел в дневной, поезд на Юру; оказалось, местные поезда идут лучше, чем дальние. В Андело он сделал пересадку, отсюда вела ветка в горы. Всю вторую половину дня маленький паровозик, пыхтя, тащил два старых вагона по одноколейке среди тающих снегов. Снег таял, стекал по склонам в ручьи – и они ненадолго обратились в бурные потоки. На соснах уже появились молодые иглы, но луга еще покрывало серое подтаявшее месиво. На местах повыше в полях уже пробивалась трава, и Хоуард кое-где заметил первые крокусы. Он приехал как раз вовремя и очень, очень этому радовался.

Поезд простоял полчаса в Морезе и отошел на Сен-Клод. Приехали в сумерки. Из Дижона Хоуард отправил телеграмму в гостиницу «У Высокой горы» в Сидотоне, просил прислать за ним машину, потому что от станции одиннадцать миль, а в Сен-Клоде не всегда найдешь автомобиль. И машина гостиницы встретила его – старый «крайслер», правил им concierge3   консьерж, привратник (фр.)

[Закрыть], в прошлом ювелир. Но о прежней его профессии Хоуард узнал позднее: когда он приезжал сюда в прошлый раз, этот человек еще не служил в гостинице.

Консьерж уложил вещи старика в багажник, и они двинулись к Сидотону. Первые пять миль дорога шла ущельем, взбиралась крутыми извивами по горному склону. Потом, на возвышенности, она потянулась напрямик через луга и лес. После лондонской зимы воздух здесь показался неправдоподобно свежим и чистым. Хоуард сидел рядом с водителем, но так прекрасна была эта дорога в предвечернем свете, что разговаривать не хотелось. Они обменялись лишь несколькими словами о войне, и водитель сказал, что почти все здоровые мужчины из округи призваны в армию. А его не взяли, алмазная пыль въелась ему в легкие.

Гостиница «У Высокой горы» – старое пристанище туристов. Там около пятнадцати спален, и зимой туда обычно съезжаются лыжники. Сидотон – крошечная деревушка, всего-то пятнадцать или двадцать домишек. Единственное здание побольше – гостиница; горы обступают деревушку со всех сторон, по отлогим склонам пастбищ там и сям рассеяны сосновые рощи. Очень мирный и тихий уголок этот Сидотон даже зимой, когда в нем полно молодых французских лыжников. Ничего не изменилось с тех пор, как Хоуард был здесь в прошлый раз.

К гостинице подъехали, когда уже стемнело. Хоуард медленно поднялся по каменным ступеням крыльца, консьерж следовал за ним с багажом. Старик толкнул тяжелую дубовую дверь и шагнул в прихожую. Рядом распахнулась дверь кабачка при гостинице, и появилась мадам Люкар, такая же веселая и цветущая, как год назад; ее окружали дети, из-за ее плеча выглядывали улыбающиеся служанки. Сам Люкар ушел воевать, поступил в отряд альпийских стрелков.

Хоуарда встретили шумными французскими приветствиями. Он не ждал, что его так хорошо запомнили, но здесь, в сердце Юры, англичане – не частые гости. Его засыпали вопросами. Как он себя чувствует? Не устал ли от переезда через Manche?4   Ла-Манш (фр.)

[Закрыть] Значит, он останавливался в Париже? И в Дижоне тоже? Это хорошо. Очень утомительно стало путешествовать из-за этой sale5   гнусной (фр.)

[Закрыть] войны. На этот раз он приехал не с лыжами, а с удочкой? Это хорошо. Не выпьет ли он с хозяйкой стаканчик перно?

– Ну, а monsieur votre fils?6   ваш сын? (фр.)

[Закрыть] Как он поживает?

Что ж, они должны знать. Хоуард отвел невидящий взгляд.

– Madame, – сказал он, – mon fils est mort. Il est tombe en son avion, au-dessus de Heligoland Bight7   Сударыня, мой сын погиб. Его самолет сбили над Гельголандом (фр.)

[Закрыть].

iknigi.net

Читать онлайн книгу «Крысолов» бесплатно — Страница 1

Михаил Ахманов

Крысолов

Глава 1

Протяжная трель звонка раздалась в тот самый момент, когда я предавался любимому развлечению – читал словарь иностранных слов. Вы удивились? Право, не стоит. Что еще делать интеллигентному непьющему холостяку в теплый августовский вечерок? Альтернатив, собственно, две: женщина и телевизор. Не отвергая их с порога, я все-таки предпочитаю словарь. Очень, знаете ли, обогащает.

Итак, я добрался до редкостного слова «оогоний» и выяснил, что так называются органы размножения у некоторых водорослей и грибов. Дальше следовали «оолиты», но разобраться с этим термином мне было не суждено. По крайней мере, в тот день и тот в момент.

Дверного глазка у меня нет, зато украшает стену редкостный топор финского производства, одна тысяча девятьсот пятого года, с длинным топорищем и тяжеленным лезвием. Такими топорами наши северные соседи валили сосны в старину, но потом им это надоело и они перешли на бензопилы. А зря: физический труд полезен, особенно в зимнюю пору. С одной стороны, согревает, с другой – облагораживает, а с третьей – предохраняет генофонд от диабета, СПИДа и алкогольной деградации.

Я приласкал топорище, снял топор с крюка и приоткрыл дверь. Лестничные площадки в нашей кооперативной казарме длинные, узкие и освещаются лишь по большим праздникам, а тут, в дальнем углу коридора, и вовсе темно. Но из прихожей падал свет – прямо на физиономию незнакомца, ничем не примечательную, но снабженную острым, длинным и хрящеватым носом. Нос и оттопыренные, чуть заостренные уши придавали ему сходство с доберман-пинчером, но не простым, а матерым, знающим себе цену, удостоенным многих медалей и наград. По виду ему было порядком за сорок.

За спиной остроносого стояли трое. В коридорной полутьме я не мог разглядеть их во всех деталях, но было ясно, что это бульдоги, крепкие молодцы, парни тертые, битые и бывалые. У всех пиджак под левой мышкой оттопырен, челюсть – квадратом, шея бычья, а на лицо так и просится омоновская маска с прорезями для глаз.

Я поддался естественному порыву: правой рукой сгреб топор, а левой попытался затворить дверь. Но было поздно: меж дверью и косяком уже торчал лакированный штиблет остроносого. Проделал он это с удивительной быстротой и профессиональным изяществом.

– Майор Скуратов, УБОП, управление борьбы с организованной преступностью, – представился мой гость, протягивая документы, но не делая попыток перебраться через порог. Удостоверение на первый взгляд казалось самым настоящим, и звали майора не Малютой, а вполне пристойным именем – Иван Иванович.

– Мы, собственно, к вашей соседке, – майор покосился на дверь, располагавшуюся рядом, в торце коридора. – Она отсутствует?

– Раз не открывает, значит, отсутствует, – буркнул я.

Соседка у меня появилась месяцев шесть назад, когда Сергей продал свою квартиру. Очень тихий серый мышонок в очках; уходила рано, приходила поздно, скользила по стеночке, как тень, а при редких наших встречах смущенно опускала глазки и бормотала: «Здрассьте, Дима». Я знал лишь то, что зовут ее Дарьей и что у нее есть горластый попугай – судя по иногда проникавшим сквозь бетонные стены воплям.

– Вы позволите войти? – с отменной вежливостью спросил остроносый. – Хотелось бы побеседовать с вами… возможно, вы знаете даже больше, чем гражданка Малышева… Мои сотрудники подождут. Внизу.

Он повелительно кивнул, и трое предполагаемых омоновцев затопали к лестнице. Пол содрогался под их шагами.

Распахнув дверь, я сделал приглашающий жест. Должен заметить, что человек, изучающий словари, обладает определенным недостатком: он любопытен. Наверняка любопытен, и я не исключение из правил. К тому же любопытство – необходимый атрибут моей профессии: нелюбопытные люди редко становятся математиками и уж никак не склонны к благородному ремеслу крысолова.

Скуратов шагнул в прихожую, покосился на топор и охватил единым взором мои апартаменты: две тесноватые комнатки, кухню, ванную, санузел, встроенный шкаф и антресоль.

– Один живете?

– Холостяк, – уточнил я, вешая топор на место.

– Значит, можно курить, – проницательно заметил остроносый, принюхиваясь к атмосфере.

Мы прошли на кухню, сели за стол и закурили. Каждый – свои.

При остроносом обнаружился чемоданчик. Он извлек оттуда папку, раскрыл ее, выложил чистый лист бумаги, а остальные, напоминавшие компьютерные распечатки, быстро пролистал в поисках нужного. Нашел и уставился на меня пронзительным взглядом.

– Дмитрий Григорьевич Хорошев, возраст – тридцать шесть лет, кандидат наук, сотрудник Института проблем математики?

– В бессрочном неоплачиваемом отпуске, – уточнил я и добавил: – Вообще-то, Иван Иваныч, вам полагалось спросить, кто я такой, а не выдавать чохом всю эту секретную информацию.

Он усмехнулся, став похожим на доберман-пинчера, оскалившего клыки.

– Детективов начитались, Дмитрий Григорьич? Я не сторонник формальностей. Впрочем, если хотите, можете показать паспорт.

Я показал – и паспорт, и служебное удостоверение, и пропуск с разноцветными печатями. Этот пропуск являлся свидетельством моей благонадежности: напомню, что Промат – строго режимная контора, а я работаю в вычислительном секторе, в главном хранилище военных тайн и стратегических секретов. Вернее, работал – до той поры, пока не случилось хроническое безденежье, а за ним – повальное сокращение. Меня, однако, не сократили, а отправили передохнуть от научных трудов, что было бесспорным признанием моих заслуг перед державой.

Остроносый Иван Иванович вытащил ручку, черкнул на листке: «13 августа 1997 г. Протокол допроса» – и задумчиво уставился на меня.

– В соседней с вами квартире за номером сто двадцать два проживает гражданка Малышева Дарья Павловна?

– С попугаем, – добавил я.

Скуратов кивнул, но попугая в протоколе не зафиксировал.

– А до нее там проживала семья Арнатовых? Арнатов Сергей Петрович, его супруга Жанна Саидовна и Маша, их малолетняя дочь?

Я кивнул, припомнив давешний звонок Сергея – недели две, а может, три тому назад – и его обычную просьбу. Самую обычную, с которой он обращался ко мне не первый год, не в первый и, надеюсь, не в последний раз… Странно! С чего бы мои прежние соседи интересуют борцов с организованной преступностью? Если только родичи Жанны до них не добрались, что было б для Сергея весьма печальным обстоятельством… Я уже собирался спросить, здоровы ли они с Машуткой, да вовремя вспомнил, что мне полагается не задавать вопросы, а отвечать на них. Со всей подобающей осторожностью и деликатностью.

Сергей был, в сущности, парнем неплохим, однако не без изъянов, так что наши добрососедские отношения не обернулись дружбой. Не жадный, но из тех, у коих рубль между пальцев не проскочит; с немалым и заметным самомнением, не переросшим, впрочем, в гонор; жизнелюб, любитель закусить и выпить, при случае – пофлиртовать, но в меру: все-таки он оставался семьянином, и к Жанне – а особенно к дочке – относился с трепетной нежностью. В общем, намешано в нем было всякого, хорошего и дурного, а я предпочитаю людей цельных. И в результате мы с ним не то чтоб дружили, но по-соседски приятельствовали; он был моим ровесником, трудился в Психоневрологическом институте, в знаменитой Бехтеревке, но о трудах своих предпочитал молчать. Если что и рассказывал, так анекдоты и байки о своем чудаковатом шефе профессоре Косталевском. Впрочем, шефом его Сергей не называл – ни шефом, ни боссом, ни профессором и уж тем более начальником, а исключительно патроном. Не знаю, что их связывало кроме работы, но упоминалось о Косталевском именно так: патрон, и точка.

Скуратов почесал переносицу:

– Какие отношения были у вас с Арнатовым?

– Дружелюбно-соседские, но без детального проникновения в личную жизнь, – ответствовал я. – Стаканчик белого по праздникам и мелкие взаимные одолжения.

– Но год назад кое-что переменилось?

«Переменилось, само собой, – подумал я. – Дела у Бехтеревки шли не лучше, чем у Промата, и в тот же исторический момент, когда я стал охотиться на крыс, Сергей занялся магией и колдовством». Семья, понимаете! Любимая женщина, пятилетняя дочка плюс легкий флирт на стороне… Кормить-то надо всех… И в результате каждый день я слушал по «кухонному радио»:

– Известный психолог, доктор эзотерических наук Серж Орнати, используя магию и профессиональное мастерство, устраняет ощущение жизненного дискомфорта, стабилизирует ауру, избавляет от сглаза, гармонизирует семейные отношения, помогает освободиться от алкогольной зависимости без ведома больного. Прием в офисе на Садовой, пятьдесят, ежедневно с десяти до шести. Запись по телефону… – Далее следовал телефон.

При всей сходности наших с Сержем метаморфоз имелись и отличия. Мой крысоловный промысел оплачивался неплохо, в разумных, но дефинитных пределах, а Серж, похоже, забогател. Не знаю, какие клиенты гармонизировались у него с десяти до шести, а вот по вечерам – домой, не в офис – подкатывала очень солидная публика. Помню я один «Мерседес»… вишневый, с позолоченным бампером…

Скуратов раздавил окурок в пепельнице.

– Так что же, Дмитрий Григорьич? Переменилось или нет?

– Переменилось, – согласился я. – Сосед мой, Арнатов Сергей Петрович, занялся частной эзотерической практикой. Духи были к нему благосклонны, не обходили вниманием, и в результате он приобрел другую квартиру, пороскошней и попросторней. А эту, за номером сто двадцать два, продал гражданке Малышевой Дарье Павловне и ее попугаю.

– Что вам до этого попугая? – пожал плечами остроносый; вероятно, сон его не тревожили птичьи вопли. – Скажите-ка лучше, когда у вас был последний контакт с Арнатовым? Не звонил ли он вам? Не присылал ли записок? Может, в гости заглядывал по старой дружбе? На стаканчик белого?

Стаканчик был упомянут с явным сарказмом, и мне пришлось разъяснить, что речь идет не о том белом, что превратилось в национальный спорт, а о сухом вине восьмиградусной крепости. Иван Иваныч презрительно хмыкнул – мол, не вешай лапшу, интеллигент! – и повторил вопрос насчет контакта. Я ответил, что с магом Орнати не контактирую месяцев шесть – с тех пор, как он перебрался из нашего кооперативного стойбища в более шикарную конюшню.

Это так же соответствовало истине, как белые ночи в январе, но я не собирался обсуждать с майором УБОП интимные тайны соседей. Жанна – вернее, Джаннат – была чеченкой из Грозного, сбежавшей в наши палестины, в Педиатрический институт, и ее брак с Арнатовым, неверным гяуром и безбожником, противоречил законам шариата. Отец, Саид-ата, а также дяди и братья, коих у Жанны насчитывался целый батальон, такого позора не снесли бы: Сержу вспороли бы живот, Машутку предположительно удавили, а Джаннат до конца своих дней лила бы слезы и крутила овечьи хвосты в ауле Верхний Басарлык. Поэтому родичам Жанны не был известен ни факт ее супружества, ни счастливое разрешение от бремени, ни вполне реальное – и столь же счастливое – материнство. Единожды в год ее навещал отец, летом или ранней осенью, и на период визита все детское и мужское барахло перетаскивалось ко мне либо к другим знакомым, а Серж с Машуткой исчезали – или на юг, или в Лодейное Поле, к православным бабушке с дедушкой, или под Приозерск, на личную мою фазенду, в бревенчатый домик, оставшийся мне от мамы. Так случилось и в этот раз: Серж позвонил и намекнул, что грозный Саид-ата ожидается с ревизией, а я ответил – знаешь, мол, где ключ запрятан. Еще подумал, как будет Жанна объясняться с родичем: их новое жилье тянуло на такую сумму, какую врач-педиатр не мог заработать при всех стараниях за сотню лет.

Но это было их проблемой, не моей, и уж совсем не касалось остроносого майора Скуратова. Я не желал посвящать его в эти пикантные подробности.

Лист перед ним был исписан всего лишь на четверть, но он не спешил, оглядывал кухню и мой кабинет по ту сторону коридора, где находились стол с компьютером, книжные полки до потолка, диван и рабочее кресло. На компьютере скалил зубы чугунный дьявол – старинная статуэтка каслинского литья, символ моей профессии. Сам Сатана, Ловец Душ, Великий Аналитик и Великий Крысолов… Мне показалось, что он взирает на Скуратова с неодобрением.

Но тот не смотрел на Сатану, а изучал обстановку. Глядел внимательно, то ли присматриваясь к мебели, чтоб оценить мои доходы, то ли прикидывая, много ль ожидается хлопот, если затеять глобальный обыск. Причин к нему не было, но все же я слегка вспотел, представив, как обыскивают мой крысоловный компьютер.

Наконец остроносый, закурив сигарету, побарабанил пальцами по столу:

– Добавите что-нибудь еще, Дмитрий Григорьич?

– Возможно, Иван Иваныч. Если буду посвящен в суть проблемы. Трудно, знаете ли, ориентироваться впотьмах… не различишь мелкого от крупного.

Мой гость выпустил пару колечек, изображая глубокую задумчивость. Соврет, понял я.

– Арнатов, ваш друг и сосед…

– Приятель и бывший сосед.

– Пусть так. Словом, он исчез, а перед тем… – остроносый впился в меня глазами, – перед тем ему удалось получить крупную сумму в валюте по поддельному авизо. Вы знаете, что такое авизо, Дмитрий Григорьич?

Я неопределенно пожал плечами. Я мог бы сказать ему, что словари – мое любимое чтение: они надежны, основательны и лишены авторского субъективизма и к тому же расширяют кругозор. Тот, кто читает словари, никогда не спутает авизо с авеню, простатит с протектором, а протектор – с проституцией. Но я промолчал. Чем меньше хвастаешь своей осведомленностью, тем больше узнаешь о людях – а про майора Скуратова мне хотелось узнать побольше. Скажем, почему он майор? На вид – сорок пять… возраст скорее полковничий…

– Так вот, авизо… бог с ним, с авизо… Деньги перевели из Сингапура – миллион двести тысяч в американских долларах. На поставку оптических линз…

– Что же, кроме магии, он еще и линзами занимался? – перебил я.

– А вы как считали? Не благосклонность же духов квартирку ему принесла и не эзотерические пассажи. Наивно все это, Дмитрий Григорьич, наивно. Магия там, колдовство и прочая экстрасенсорика для отвода глаз… Фантом, так сказать, иллюзион… А за ним – реальные вещи. Лес, металл, дорогостоящая оптика… ну, еще кое-что. Семейство свое он обеспечил – квартира записана на жену, а сам урвал кусок пожирнее и – в бега.

– В каком же направлении?

– В каком… Хотел бы я знать, в каком! По сведениям Интерпола, Крит, Кипр, возможно, Мальорка… – Тон его вдруг изменился, стал жестким, лицо посуровело. – Так что же вы можете нам рассказать, Дмитрий Григорьевич? Меня интересует абсолютно все, любая мелочь, всякая деталь. В том числе и обстоятельства, при которых была продана соседняя с вами квартира. Например, что связывает Арнатова и Малышеву? Возможно, постель или финансовый интерес? Не получала ли она писем на его имя? Бывали ли телефонные звонки? Не появлялся ли…

Он говорил, а у меня перед мысленным взором маячила забавная картинка: сидит Сергей на потертом крылечке моей фазенды, курит сигарету «Бонд» и пересчитывает миллион двести тысяч долларов в крупных и мелких купюрах. Фантастика пополам с мистикой! Мог ли он вправду чего-то там подделать? Теоретически сей расклад не исключался: деньгами он отнюдь не брезговал. Но вот практически… Чтоб получить крупную сумму по поддельному авизо, надо иметь сопутствующие фальшивые бумаги либо крутых сообщников – дело-то тонкое, рисковое и непростое. Значит, либо чеченские родичи помогли, либо Сергей атаковал банкиров на ментальном уровне, загипнотизировав весь персонал от уборщиц до управляющего, либо остроносый Иван Иваныч нагло врет. Я остановился на последней версии – для родичей с гор Сергей был персоной нон грата, а в его гипнотические таланты мне не верилось.

Пожалуй, стоит его навестить, мелькнула мысль. Съездить на дачу и разобраться в этой истории. Прямо завтра! Поскольку иного времени не будет: дней через пять я собирался отправиться на отдых, и не куда-нибудь, а в солнечную Андалусию. Пальмы, море, фламенко под перезвон гитарных струн… Малага, Кордоба, Уэльва, Кадис… От Севильи до Гранады раздаются серенады, раздается звон мечей… В общем, хотелось мне в тишине и покое дочитать словарь, забраться в самолет и вкусить все прелести отдыха в славном испанском королевстве.

Но остроносый взирал на меня с требовательным вниманием, будто сделав стойку: глаза прищурены, ноздри раздуты, и кадык на жилистой шее дергается вверх и вниз. Что-то надо было сказать, и я поведал ему о вишневом «Мерседесе» с позолоченным бампером, попутно сообщив, что аморальных связей между моими соседями, прошлыми и настоящими, не замечал.

– Хорошо! «Мерседес» – это уже зацепка… неплохая зацепка… – Его пальцы коснулись бумажного листка, подвинули ко мне. – Прочитайте и распишитесь… вот здесь… Для Малышевой я оставлю повестку. Не откажите в любезности передать… Пусть заглянет на Литейный, четыре… – Он выписал повестку, обвел аккуратным овалом телефонный номер и поднялся: – Спасибо, Дмитрий Григорьевич! Если что вспомните – звоните. Надеюсь, еще увидимся.

Я его надежд не разделял. Наоборот, мне казалось, что я никогда не встречусь больше ни с самим Иван Иванычем, ни с его крепкими молодцами, дежурившими внизу.

Как я ошибался!

Глава 2

Проводив остроносого, я сунул повестку Дарье под дверь и приложился к ней ухом. В квартире царила тишина, если не считать эпизодических попугайных выкриков – он бормотал что-то неразборчивое – каррамба или курва, а может, коррида или кранты. Неодобрительно покачав головой, я вернулся к себе на кухню, сварил кофе и, прихлебывая из кружки, раскрыл словарь на букве О. Итак, оолиты…

Внезапно раздавшаяся трель звонка заставила меня подпрыгнуть. Вечер визитов, черт побери! Ну что тут поделаешь! С горечью в сердце захлопнув словарь, я снова направился к дверям, почти не сомневаясь, что звонит соседка. Серый, так сказать, мышонок с повесткой в зубах. Прочитала, расстроилась, взволновалась… Еще бы! Такое потрясение! Не каждый день нас приглашают на Литейный, четыре… В УБОП! Допрос, расстрел и сразу в гроб!

Однако звонила вовсе не Дарья. На моем пороге обнаружился молодой человек в темном сюртуке, тощий, бледный и белокурый, с лицом изголодавшегося херувима, который бродит меж адских сковородок, где, брызгая жиром и аппетитно шипя, поджариваются грешники-бифштексы. В руках у юноши наблюдалась книга, синяя и небольшая, с золотым тиснением по переплету; он бережно прижимал томик к груди и улыбался мне ангельской улыбкой.

– Брат во Христ! – молвил незнакомец по-русски, но с сильным заокеанским акцентом. – Май принэсть ви блэск истина!

– Объективной, субъективной или трансцендентной? – спросил я, чтобы не оставалось сомнений в моей компетентности в данном вопросе.

– Истина – один! – торжественно возгласил молодой человек. – Господь довэрить истина Иосиф Смит, энд эсли ви позволит май кам ин, май рассказа…

– Мормон? – Пришлось прервать его на полуслове, так как от русского пополам с английским в ушах началось какое-то невнятное жужжание.

– О, йес, мормон! Зе бук оф мормон! – Его пальцы бережно погладили книгу. – Это есть новие свидэтелтва про Исус Христ!

– Заходи! – произнес я со вздохом и закрыл дверь в кабинет, чтоб гость не смутился при виде чугунного Сатаны. Затем перешел на язык Шекспира: – Кто ты такой, великомученик?

Услышав родную речь, парень порозовел, оживился и проследовал за мной на кухню. Имя свое он произнес невнятно – что-то вроде Джек-Джон-Джим; во всяком случае, там доминировало «дж» с каким-то неопределенным окончанием. За кружкой кофе выяснилось, что гость мой – студент теологического колледжа в Прово, штат Юта: их, истинных христиан, рассылают повсюду, от Соломоновых островов до карельских рощ, для миссионерской практики и с целью обращения прозелитов. Два прозелита – зачет, три – экзамен, четыре – благодарность от ректора в приказе, а ежели один, зато погрязший перед тем в грехах закоренелый нечестивец, то полагается диплом с отличием. Моему мормонышу пока что ничего подобного не светило, но надежды он не терял и действовал с похвальным усердием.

Я глядел, как он глотает кофе, не выпуская «Книгу Мормона» из рук, слушал, как он разглагольствует о евангельских истинах, и думал: истина, где ты, ау! Истина в данном случае была трансцендентной – иными словами, завуалированной и скрытой, и заключалась она в том, что мой мормоныш был фальшив, как авизо – то самое авизо, о котором давеча толковал остроносый.

Обидно, что за морями – океанами нас числят по разряду дикарей. Будто не знаем мы, что мормонам – в отличие от свидетелей Иеговы – запрещено вербовать в свою конфессию, таскаясь по домам и приставая к прохожим. Мормон – настоящий мормон – стоит навытяжку с книгой в руках и ждет, когда к нему обратятся заинтересованные лица. Вот когда обратятся, тогда он и расскажет о «нових свидэтелтвах про Исус Христ»! А до того – молчание, скромность и никакой агитации. К тому же мормоны не пьют горячего, а если и пьют, то не чай и кофе, напитки дьявольские и греховные. Такой вот у них порядок, и всякому читателю энциклопедий и словарей о том доподлинно известно.

Вывод напрашивался сам собой, и я раздумывал, не принести ли топор и не прижать ли гостя в щели меж холодильником и кухонным пеналом. Я не сторонник насилия, но этот Джек-Джон-Джим мог оказаться в лучшем случае коммивояжером-хитрецом, а в худшем – наводчиком или воришкой. Язык? И что с того? Жулики нынче пошли образованные: надо – так китайский выучат.

Я уж совсем собрался сбегать за топором, но тут наша беседа перетекла в иное, весьма любопытное русло.

– Мир погряз в грехе и дьявольских кознях, – вещал мормоныш, размахивая кружкой. – Одни стяжают богатств и сокровищ, другие – славу, власть и почести, иные же полны высокомерия, жестокосердны и не внемлют стонам голодных, убогих и сирых, иные же жаждут крови и веселятся на пепелищах, иные торгуют словом божьим, требуя мзду за всякое священное деяние – даже за то, чтоб проводить усопшего в последний путь. Воистину, они грешны! Забыты ими слова господни, а ведь он повелел, чтоб люди не убивали, чтобы не лгали, чтобы не крали, чтобы не произносили всуе имя господа бога их, чтобы не завидовали, чтобы не имели злобы, чтобы не ссорились один с другим, чтобы не совершали прелюбодеяний, ибо преступивший через законы господа погибнет! Спасибо, брат… да будет с вами милость Всевышнего… – (Я подлил ему кофе.) – Но самый мерзкий грех свершают те, кто предан Люциферу не по неведению или по слабости своей, не ради богатства или славы, но алчет дьявольского могущества и пособничает ему в улавливании душ, творя колдовство и чародейство. Вот вы, мой добрый мастер, кто вы такой?

– Крысолов, – отрекомендовался я, – скромный крысолов-токсидермист. Ловлю крыс и набиваю чучела – для музеев и кунсткамер. Разумеется, во славу господа, ибо крыса – тоже дьявольский пособник.

– Вполне достойное занятие, – кивнул Джек-Джон-Джим, – хотя, я полагаю, не очень приятное. Но всякий смертный несет свой крест, и всякий труд почетен перед господом, если свершается во славу и во имя его…

– Аминь, – молвил я, предложив мормонышу сигарету. Он не отказался.

– Но те нечестивцы, маги и колдуны, о коих я упомянул, трудятся не на бога, на дьявола, за что гореть им в геенне огненной! Ибо сказано, – он потряс книгой, – сказано так: если пытались вы делать зло во дни вашего испытания, то будете признаны нечистыми пред судилищем божиим, а ничто нечистое не может существовать при боге, и потому вы должны быть отвергнуты навек. Но сказано также: если праведная душа, жертвенная и не запятнанная грехом, – тут он ударил себя в грудь, – спасет нечестивца и выведет его на верную дорогу, то обретут они оба благоволение господа и рай в его объятиях. И вот я…

– Погоди-ка, парень. – Мне пришлось дернуть его за рукав, чтобы остановить этот поток красноречия. – Кто тут у нас нечестивец? Ты на кого намекаешь? На меня?

Мормоныш перекрестился.

– Ни сном, ни духом, добрый мастер! Ваше занятие, как сказано мною выше, почетно и полезно. Я же говорю о колдунах, об истинных нечестивцах, предавшихся Люциферу. Не думают они про Страшный суд и кару господню, а лишь плодятся и увеличиваются в числе – и у нас, и у вас, и в иных странах, и даже в Святой земле, политой кровью Спасителя нашего. Повсюду видны их злые лики, а богомерзкие слова звучат в эфире и…

Не понимая, к чему он ведет, я привстал и выглянул в окно.

– Не вижу злых ликов. Оголодавшие, правда, попадаются.

Джек-Джон-Джим сокрушенно покачал головой:

– Здесь не видны. Но если вы пройдете дальше, к супермаркету и доске с рекламой, то узрите, брат мой, обличье колдуна и прочтете имя его и призыв, исполненный дьявольской гордыни. И это лишь один из многих! Серж Орнати, нечестивец, пособник Сатаны!

В самом деле, был у нашего универсама щит, а на нем – плакаты и листовки с объявлениями, и среди них встречалось и такое: мой бывший сосед с горящим магнетическим взором, в кольце самонадеянной надписи: «Серж Орнати: Бог предначертал, а я исправлю!» Перебор, конечно, но в рекламных агентствах служат сплошь одни атеисты.

Я поскреб в затылке, выдавил наивную улыбку и произнес:

– По странному совпадению, Джек, этот самый нечестивец был моим соседом. Из квартиры сто двадцать два.

Зрачки мормоныша вспыхнули, он вздрогнул, прижал святую книгу к сердцу и приподнялся, готовый бежать, обращать и спасать. Пришлось хлопнуть его по плечу, дабы привести в чувство.

– Спокойней, парень. Был сосед, да сплыл.

– Это как понять, брат мой? – Он перешел на русский. – Это есть ваша рашен идиом?

– Она самая. Русская идиома, и сосед мой тоже был русским, а потом сделался «новым русским» и переехал. Дом у нас, видишь ли, старый, в нем «новые русские» не живут.

Глаза у Джека-Джона-Джима округлились.

– А где они живут, сэр?

Я пожал плечами:

– На Кипре, Крите или Мальорке… Не знаю! И никто не знает. Ни УБОП, ни Интерпол.

– Что есть УБОП? Также рашен идиом?

– Не идиом, а аббревиатура, – ответил я и объяснил ему ситуацию. Почему бы и нет? Подписки о неразглашении остроносый с меня не потребовал.

Осознав, что грешник исчез в неопределенном направлении и избавить его от геенны не удастся, мормоныш погрустнел. Нашлось у него еще несколько вопросов – все о том, как нечестивец Орнати дошел до жизни такой и нельзя ли спасти его супругу, его чад или хотя бы соседку, что обитает сейчас в сто двадцать второй квартире. Пришлось сказать, что жена у него мусульманка и проходит по другому ведомству, а чадо имеется одно, пятилетнее, и значит, юное и безгрешное. Оставалась соседка, и мой мормоныш желал познакомиться с ней с упорством, свойственным религиозным фанатикам и придуркам. Правда, на мой вкус, он чуть-чуть переигрывал.

В конце концов это мне надоело, и я сказал:

– Ждать соседку бесполезно, она на гастролях в Туруханске. Очень далекий город в сибирской тайге. Вокруг одни концлагеря, еще со сталинских времен. Сталин, кстати, тоже был Иосифом, как ваш преподобный Смит.

Проигнорировав мою последнюю реплику, Джек-Джон-Джим приподнял белесые брови и с заметным разочарованием воскликнул:

– На гастролях!

– Вот именно. Моя соседка в цирке служит, дрессировщицей. Тигры, львы, медведи, крокодил и два мастифа… Есть и третий, говорящий, но его она дома оставила. Злой, как Сатана!

Мормоныш поперхнулся кофе.

– Говорящий пес? Это есть такой рашен шутка?

– Какие шутки! – с чувством сказал я. – Сам по стеночке каждый божий день пробираюсь, дрожу, чтоб зверюга дверь не вышиб! Да что говорить – выйди на площадку, приложись ухом и послушай. Знаешь, что он орет? Прр-раведника мне, прр-роповедника! Жрр-рать хочу!

1 2 3 4 5

www.litlib.net

Читать Крысолов - Грин Александр Степанович - Страница 1

Александр Грин

Крысолов

На лоне вод стоит Шильон,

Там, в подземельи, семь колонн

Покрыты мрачным мохом лет…

I

Весной 1920 года, именно в марте, именно 22 числа, – дадим эти жертвы точности, чтобы заплатить за вход в лоно присяжных документалистов, без чего пытливый читатель нашего времени наверное будет расспрашивать в редакциях – я вышел на рынок. Я вышел на рынок 22 марта и, повторяю, 1920 года. Это был Сенной рынок. Но я не могу указать, на каком углу я стоял, а также не помню, что в тот день писали в газетах. Я не стоял на углу потому, что ходил взад-вперед по мостовой возле разрушенного корпуса рынка. Я продавал несколько книг – последнее, что у меня было.

Холод и мокрый снег, валивший над головами толпы вдали тучами белых искр, придавали зрелищу отвратительный вид. Усталость и зябкость светились во всех лицах. Мне не везло. Я бродил более двух часов, встретив только трех человек, которые спросили, что я хочу получить за свои книги, но и те нашли цену пяти фунтов хлеба непомерно высокой. Между тем, начинало темнеть, – обстоятельство менее всего благоприятное для книг. Я вышел на тротуар и прислонился к стене.

Справа от меня стояла старуха в бурнусе и старой черной шляпе с стеклярусом. Механически тряся головой, она протягивала узловатыми пальцами пару детских чепцов, ленты и связку пожелтевших воротничков. Слева, придерживая свободной рукой под подбородком теплый серый платок, стояла с довольно независимым видом молодая девушка, держа то же, что и я, – книги. Ее маленькие, вполне приличные башмачки, юбка, спокойно доходящая до носка – не в пример тем обрезанным по колено вертлявым юбчонкам, какие стали носить тогда даже старухи, – ее суконный жакет, старенькие теплые перчатки с голыми подушечками посматривающих из дырок пальцев, а также манера, с какой она взглядывала на прохожих, – без улыбки и зазываний, иногда задумчиво опуская длинные ресницы свои к книгам, и как она их держала, и как покряхтывала, сдержанно вздыхая, если прохожий, бросив взгляд на руки, а затем на лицо, отходил, словно изумясь чему-то и суя в рот «семечки», – все это мне чрезвычайно понравилось, и как будто на рынке стало даже теплее.

Мы интересуемся теми, кто отвечает нашему представлению о человеке в известном положении, поэтому я спросил девушку, хорошо ли идет ее маленькая торговля. Слегка кашлянув, она повернула голову, повела на меня внимательными серо-синими глазами и сказала: «Так же, как и у вас».

Мы обменялись замечаниями относительно торговли вообще. Вначале она говорила ровно столько, сколько нужно для того, чтобы быть понятой, затем какой-то человек в синих очках и галифе купил у нее «Дон-Кихота»; и тогда она несколько оживилась.

– Никто не знает, что я ношу продавать книги, – сказала она, доверчиво показывая мне фальшивую бумажку, всученную меж другими осмотрительным гражданином, и рассеянно ею помахивая, – то есть, я не краду их, но беру с полок, когда отец спит. Мать умирала… мы все продали тогда, почти все. У нас не было хлеба, и дров, и керосина. Вы понимаете? Однако мой отец рассердится, если узнает, что я сюда похаживаю. И я похаживаю, понашиваю тихонько. Жаль книг, но что делать? Слава богу, их много. И у вас много?

– Н-нет, – сказал я сквозь дрожь (уже тогда я был простужен и немного хрипел), – не думаю, чтобы их было много. По крайней мере, это все, что у меня есть.

Она взглянула на меня с наивным вниманием, – так, набившись в избу, смотрят деревенские ребятишки на распивающего чай проезжего чиновника, – и, вытянув руку, коснулась голым кончиком пальца воротника моей рубашки. На ней, как и на воротнике моего летнего пальто, не было пуговиц, я их потерял, не пришив других, так как давно уже не заботился о себе, махнув рукой как прошлому, так и будущему.

– Вы простудитесь, – сказала она, машинально защипывая поплотнее платок, и я понял, что отец любит эту девушку, что она балованная и забавная, но добренькая. – Простудитесь, потому что ходите с расхлястанным воротом. Подите-ка сюда, гражданин.

Она взяла книги подмышку и отошла к арке ворот. Здесь, с глупой улыбкой подняв голову, я допустил ее к своему горлу. Девушка была стройна, но значительно менее меня ростом, поэтому, доставая нужное с тем загадочным, отсутствующим выражением лица, какое бывает у женщин, когда они возятся на себе с булавкой, девушка положила книги на тумбу, совершила под жакетом коротенькое усилие и, привстав на цыпочки, сосредоточенно и важно дыша, наглухо соединила края моей рубашки вместе с пальто белой английской булавкой.

– Телячьи нежности, – сказала, проходя мимо, грузная баба.

– Ну вот. – Девушка критически посмотрела на свою работу и хмыкнула.

– Все. Идите гулять.

Я рассмеялся и удивился. Не много я встречал такой простоты. Мы ей или не верим или ее не видим; видим же, увы, только когда нам плохо.

Я взял ее руку, пожал, поблагодарил и спросил, как ее имя.

– Сказать недолго, – ответила она, с жалостью смотря на меня, – только зачем? Не стоит. Впрочем, запишите наш телефон; может быть, я попрошу вас продать книги.

Я записал, с улыбкой поглядывая на ее указательный палец, которым, сжав остальные в кулак, водила она по воздуху, учительским тоном выговаривая цифру за цифрой. Затем нас обступила и разъединяла побежавшая от конной облавы толпа. Я уронил книги, когда же их поднял, девушка исчезла. Тревога оказалась недостаточной для того, чтобы совсем уйти с рынка, а книги через несколько минут после этого у меня купил типичный андреевский старикан с козьей бородой, в круглых очках. Он дал мало, но я был рад и этому. Лишь подходя к дому, я понял, что продал также ту книгу, где был записан телефон, и что я его бесповоротно забыл.

II

Вначале отнесся я к этому с легкой оторопью всякой малой потери. Еще не утоленный голод заслонял впечатление. Задумчиво варил я картофель в комнате с загнившим окном, политым сыростью. У меня была маленькая железная печка. Дрова… в те времена многие ходили на чердаки, – я тоже ходил, гуляя в косой полутьме крыш с чувством вора, слушая, как гудит по трубам ветер, и рассматривая в выбитом слуховом окне бледное пятно неба, сеющее на мусор снежинки, Я находил здесь щепки, оставшиеся от рубки стропил, старые оконные рамы, развалившиеся карнизы и нес это ночью к себе в подвал, прислушиваясь на площадках, не загремит ли дверной крюк, выпуская запоздавшего посетителя. За стеной комнаты жила прачка; я целыми днями прислушивался к сильному движению ее рук в корыте, производившему звук мерного жевания лошади. Там же отстукивала, часто глубокой ночью – как сошедшие с ума часы – швейная машина. Голый стол, голая кровать, табурет, чашка без блюдца, сковородка и чайник, в котором я варил свой картофель, – довольно этих напоминаний. Дух быта часто отворачивается от зеркала, усердно подставляемого ему безукоризненно грамотными людьми, сквернословящими по новой орфографии с таким же успехом, с каким проделывали они это по старой.

Как наступила ночь, я вспомнил рынок и живо повторил все, рассматривая свою булавку. Кармен сделала очень немного, она только бросила в ленивого солдата цветком. Не более было совершено здесь. Я давно задумывался о встречах, первом взгляде, первых словах. Они запоминаются и глубоко врезывают свой след, если не было ничего лишнего. Есть безукоризненная чистота характерных мгновений, какие можно целиком обратить в строки или в рисунок, – это и есть то в жизни, что кладет начало искусству. Подлинный случай, закованный в безмятежную простоту естественно верного тона, какого жаждем мы на каждом шагу всем сердцем, всегда полон очарования. Так немного, но так полно звучит тогда впечатление.

Поэтому я неоднократно возвращался к булавке, твердя на память, что было сказано мной и девушкой. Затем я устал, лег и очнулся, но, встав, тотчас упал, лишившись сознания. Это начался тиф, и утром меня отвезли в больницу. Но я имел достаточно памяти и соображения, чтобы уложить свою булавку в жестяную коробку, служившую табакеркой, и не расставался с ней до конца.

online-knigi.com

Читать книгу Крысолов »Грин Александр »Библиотека книг

"КРЫСОЛОВ" Истребление крыс и мышей. О. Иенсен. Телеф. 1-08-01.

Я видел ее у входа. - Вы шутите, так как не думаю, чтобы этот "Освободитель" принес вам столько хлопот. - Он не шутит, - сказала Сузи, - он знает. Я сравнивал эти два взгляда, которым отвечал в тот момент улыбкой тщетных догадок, - взгляд юности, полный неподдельного убеждения, и взгляд старых, но ясных глаз, выражающих колебание, продолжать ли разговор так, как он начался. - Пусть за меня скажет вам кое-что об этих вещах Эрт Эртрус. - Крысолов вышел и принес старую книгу в кожаном переплете, с красным обрезом. - Вот место, над которым вы можете смеяться или задуматься, как угодно. ..."Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий, где прячется. В его власти изменять свой вид, являясь, как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза, и движения подобные человеческим и даже не уступающие человеку, как его полный, хотя и не настоящий образ. Крысы могут также причинять неизлечимую болезнь, пользуясь для того средствами, доступными только им. Им благоприятствуют мор, голод, война, наводнение и нашествие. Тогда они собираются под знаком таинственных превращений, действуя как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они крадут и продают с пользой, удивительной для честного труженика, и обманывают блеском своих одежд и мягкостью речи. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают; окружаясь роскошью, едят и пьют довольно и имеют все в изобилии. Золото и серебро есть их любимейшая добыча, а также драгоценные камни, которым отведены хранилища под землей". - Но довольно читать, - сказал Крысолов, - и вы, конечно, догадываетесь, почему я перевел именно это место. Вы были окружены крысами. Но я уже понял. В некоторых случаях мы предпочитаем молчать, чтобы впечатление, колеблющееся и разрываемое другими соображениями, нашло верный приют. Тем временем мебельные чехлы стали блестеть усиливающимся по окну светом, и первые голоса улицы прозвучали ясно, как в комнате. Я снова погружался в небытие. Лица девушки и ее отца отдалялись, став смутным видением, застилаемым прозрачным туманом. "Сузи, что с ним?" - раздался громкий вопрос. Девушка подошла, находясь где-то вблизи меня, но где именно, я не видел, так как был не в состоянии повернуть голову. Вдруг моему лбу стало тепло от приложенной к нему женской руки, в то время как окружающее, исказив и смешав линии, пропало в хаотическом душевном обвале. Дикий, дремучий сон уносил меня. Я слышал ее голос: "Он спит", - слова, с которыми я проснулся после тридцати несуществовавших часов. Меня перенесли в тесную соседнюю комнату, на настоящую кровать, после чего я узнал, что "для мужчины был очень легок". Меня пожалели; комната соседней квартиры оказалась на тот же, другой день, в моем полном распоряжении. Дальнейшее не учитывается. Но от меня зависит, чтобы оно стало таким, как в момент ощущения на голове теплой руки. Я должен завоевать доверие... И более - ни слова об этом.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

Сандлер В. Примечания // Грин А. Соб. соч. в 6 т.- Т. 4 / Ил. С. Бродского- М.: Правда, 1965.- С. 397-398. OCR Yuri Zubakin 2:5010/30.47

КРЫСОЛОВ. Впервые - в журнале "Россия" № 3(12), 1924. Печатается по одноименной книге. М., "Библиотека "Огонек" № 50, 1927.

Э. Арнольди в воспоминаниях "Беллетрист Грин" рассказывает о возникновении замысла рассказа "Крысолов". Э. Арнольди поделился с Грином любопытной историей, участником которой был хорошо знакомый Арнольди человек. "Я заметил, - пишет Арнольди, - что вызвал оживленное внимание Грина. - Знаешь, мне понравился бездействующий телефон, зазвонивший в пустой квартире! - сказал он, когда я закончил. - Я об атом напишу рассказ. Через некоторое время Грин как-то мимоходом сказал мне: - Рассказ о телефоне в пустой квартире я уже пишу! Никаких подробностей к атому он не добавил. Я счел неудобным расспрашивать, хотя меня очень интересовало, что получится из рассказанного мною происшествия. Я представлял себе, что Грин обратит зазвонивший телефон в какую-нибудь кульминацию психологического конфликта. Довольно долго я ничего не слышал о готовящемся рассказе. Потом Грин вдруг поведал мне: - С рассказом о телефоне в пустой квартире получается что-то совсем другое... Но бездействующий телефон все-таки будет звонить!" ("Звезда" № 12, 1963), Случай с зазвонившим телефоном действительно вошел в рассказ, но фон рассказа переместился. О нем (фоне) рассказывает Вс. Рождественский: "В то время (1920 - 1921 гг. - В. С.) было плоховато не только с едой, но и с пищей для "буржуйки" - приходилось довольствоваться щепками и бревнышками, приносимыми с улицы, с окраин города, где еще существовали недоломанные заборы. Выдавались, правда, дрова, но не столь уж часто и не в достаточном количестве. Большим подспорьем служили нам толстенные, облаченные в толстые переплеты конторские книги, которые в изобилии валялись в обширных сводчатых комнатах и переходах пустого банка, находившегося в нижнем этаже нашего огромного дома. Путешествия в этот лабиринт всеми покинутых, заколоченных снаружи помещений были всегда окружены таинственностью и совершались обычно в глубоких сумерках. Грин любил быть предводителем подобных вылазок. Мы долго бродили при свете захваченного нами огарка, поскальзываясь на грудах наваленного всюду бумажного хлама, подбирая все годное и для топки и для писания. Помещение казалось огромным, и в нем легко было заблудиться. Не без труда мы потом выбирались наружу. Когда я читаю один из лучших рассказов А. С. Грина, "Крысолов", мне всегда вспоминается этот опустевший лабиринт коридоров и переходов в тусклом мерцающем свете огарка, среди груд наваленной кучами бумаги, опрокинутых шкафов, сдвинутых в сторону прилавков. И я поражаюсь при этом точности гриновского, на этот раз вполне реалистического описания". (Сборник "Воспоминания об А. С. Грине". Рукопись.)

www.libtxt.ru

Книга Крысолов, глава Крысолов, страница 1 читать онлайн

Крысолов

  - Выборы, выборы, кандидаты... - сами знаете, кто, напевал Герман, перекладывая листы из папки на стол. Каждый лист он внимательно просматривал. Читать не получалось - текст был написан по-немецки, поэтому он просто просматривал страницы, отмечая в голове единственное знакомое слово - "Rattenfänger". По-немецки это значило "Крысолов". Завтра Герман ехал в Берлин и надо было проверить, всё ли собрано.

  Идея Крысолова родилась у Германа больше года назад, после прослушивания одноименной песни Тимура Шаова. Как и большинство россиян, Герман Седов давно понял, что законные способы борьбы с зарвавшейся властью никакого эффекта не дадут, а революция в потребительском обществе невозможна. И вдруг эта песня...

  "...И в дудочку дуя пойдет пилигрим,

  И вся наша сволочь попрется за ним..."

  Крысолов, вот то, что нам нужно, подумал Седов. Эта мысль тогда промелькнула в голове и, оставшись невостребованной, осела где-то в глубинах сознания, постепенно покрываясь насущными проблемами как осенними листьями.

  Идея крысолова вернулась лишь через полгода, перед выборами. И то, потому, что Герман с напарником в то время монтировал подвесной потолок в музее. В хранилище лежало много старинных книг. Большие и маленькие, целые и части, с картинками и без, все их объединяло одно - дух старины. Глядя на них, казалось, что в каждой описаны старинные клады, обряды, заклинания. Будто, возьми первую попавшуюся, открой на любой странице и тут же явится какой-нибудь джинн или двое из ларца, и исполнят любое желание. Тут-то и вспомнил Герман про Крысолова.

  После обеда, попивая растворимый кофе с симпатичными сотрудницами фондового отдела, Седов попробовал завести разговор на эту тему.

  - Свет, обратился он к одной из девушек - а крысы вам тут не докучают?

  - Ой, достали! Представляешь, за прошлый год четырнадцать экспонатов пришли в негодность. Особенно рукописям и палеотипам достается - там же даже краски органические, вот и грызут.

  - Так вы бы это, порылись бы в рукописях, нашли бы, как крысолова с дудочкой вызвать и всё, проблема решена, - Герман улыбнулся, глядя на девушку совершенно серьёзными глазами.

  - Если бы всё так просто,- включилась в разговор вторая девушка. - Во-первых, история Гамельнского крысолова, скорее всего, - просто легенда, девушка говорила так, будто вела экскурсию или читала доклад. - А во-вторых, это же не у нас, это в Саксонии, много веков назад. Автор датирует это событие либо двадцать шестым июня тысяча двести восемьдесят четвёртого года, либо, основываясь на более поздних источниках, двадцатым июня тысяча четыреста восемьдесят четвёртого года. И разница в датировках лишний раз подтверждает, что история с крысоловом - лишь вымысел.

  - Да и кончилось всё плохо, Герман,- прервала "доклад" Света, - Он детей из города увёл.

  - Подобные истории встречались в европейских хрониках до шестнадцатого века,- докладчица не собиралась прекращать своё повествование. - В девятнадцатом веке Иоахим фон Арним даже издал литературную обработку этой легенды. Кстати, что удивительно, материал для своей книги он брал из регулярных изданий средневековья.

  - Каких ещё регулярных изданий? - Спросил Герман. Он не любил экскурсии и потому слушал вполуха.

  - Ну газет, ты что! - Пояснила Света и засмеялась. - Надюшка, ты своей занудностью всех мастеров нам разгонишь. Будешь потом сама потолок делать. У тебя потому и с парнями такая фигня,- Света подмигнула Герману.

  Надежда строго посмотрела на подругу, поднялась, и не глядя ни на кого, вышла из хранилища.

  - Обиделась...

  - Да, она такая. Никакой личной жизни. Её, по-моему, кроме истории вообще ничего не интересует,- пояснила Света. - Наверное, если бы разрешили, так и жила бы в хранилище. - Герман посмотрел на дверь, за которой исчезла Надя и задумчиво потёр подбородок.

  С этого дня мысль о крысолове прочно поселилась в голове Германа. Он перечитал все материалы о волшебном флейтисте, какие смог найти. Как оказалось, подобные истории были не редкостью в Европе аж до шестнадцатого века. То в Германии увели детей, то во Франции мстительный монах увёл из города весь скот, то в Ирландии точно так же, повинуясь зову дудочки, ушла и пропала молодёжь... Описывались эти события не как легенды, а как реальные случаи. Сначала Седов не мог этого понять, но потом заметил, что и сам уже давно верит в реальность многочисленных историй о флейтисте, уводившем детей из города.

  ***

  - Герка, а я тебе ещё принесла! - Улыбающаяся Надюшка плюхнулась на переднее сиденье и блаженно вытянула ноги. - Фууух. Целый день сегодня по полкам лазала, пыль протирала. Ноги гудят,- сообщила она.

  - Привет, Мурка,- сказал Герман и чмокнул девушку куда-то в висок. - Что принесла-то?

  - Гера, это интересная информация. Здесь прослеживается связь между гамельнским крысоловом и эльфийской музыкой. Юрген Удольф ссылается на монахов из герцогства Укремарк, которые в двенадцатом веке очень даже верили, что можно связаться с настоящими живыми эльфами. Он приводит несколько психофизических техник, которые узнал в монастыре святого Арбогаста страсбургского.

  - Стоп-стоп-стоп, Мурка. Ты не доклад читаешь. Договорились же, что ты мне всё будешь проще рассказывать. Не забывай, это у тебя высшее историческое образование, а я - плотник по национальности,- Герман улыбнулся и притянул девушку к себе. - Мурлыкни что ли.

  - Мур-мур-мур,- шепнула ему на ухо Надя и поцеловала в ответ. - В общем, это почти то, что мы ищем. Удольф - не кто-нибудь, а профессор, историк. Он врать не будет. Вот здесь фотокопии монастырских летописей, которые были обнаружены группой историков, исследовавших подвалы Лоршского монастыря после объединения Германии. Согласно его статье, в ней описаны тайные монашеские обряды, списки которых распространялись из монастыря в монастырь, начиная чуть ли не от рождества Христова. Официальная церковь неоднократно объявляла их ересью и сжигала, но прогрессивные монахи того времени, пользуясь изолированностью монастырей от светской жизни, хранили и передавали их друг другу, а по некоторым сведениям, даже проводили эти ритуалы. В статье профессора Удольфа говорится об идентичности некоторых ритуалов элементам магии Вуду, которая до сих пор пользуется уважением во многих африканских странах.

litnet.com


Смотрите также