Онлайн чтение книги Летучий Голландец 1. На борту «Отчаяния». Книга летучий голландец


Читать онлайн электронную книгу Летучий Голландец - 1. На борту «Отчаяния» бесплатно и без регистрации!

Казалось, он слышал, как о борт корабля бьются волны.

Звук был иллюзорным, но возникал ли он в мозгу, или сам корабль порождал его, сказать было трудно. Уже давно он перестал доверять собственным чувствам.

Впереди расстилалась пустота, почти как та, что таилась за ними, и под ними, и над ними. Лишь несколько обрывков материи — редкостное явление — позволяли хоть как-то привязать корабль в пространстве, как будто здесь был смысл что-то к чему-то привязывать.

Доски палубы скрипят от старости. Он мог лишь догадываться, сколько времени плавает этот корабль. Огромный призрачный трехмачтовик, который он окрестил «Отчаяние», бороздил неведомые волны этой тюрьмы, этой пустыни, являясь то в одном, то в другом обличье, задолго до того, как он стал капитаном.

Лишайник и мох, которые как саван окутывали корабль, не менялись, хотя множество поколений этих созданий должно было вырасти и рассыпаться в прах. И обшивка длинного темного тела корабля тоже должна была давным-давно сгнить.

Однако и скрипящие доски, и вечный лишайник, как и все на этом зловещем судне, были только декорацией. Они не открывали, а лишь намекали на правду.

Господи, конечно, он знал, что это его мозг вызвал к жизни именно это обличье корабля — тот был совсем иным, когда его впервые швырнули на палубу. Но ощущение древности все равно было, тут внешность ни при чем. Может, корабль был здесь всегда, с самого Начала, меняясь вместе с мыслями других таких же узников. Может, он будет здесь и в Конце.

Он очень боялся, что тогда он и сам все еще будет здесь.

Если до него были другие, то они как-то выбрались, нашли что-то, что словно все время от него ускользает. Похоже, что это создание, несущее его сквозь пустоту, навеки сохранит свою форму и навеки он будет его капитаном.

Паруса натянулись, будто наполненные страшным ветром, но на самом деле не было даже легкого бриза. Еще одна иллюзия. Иногда он представлял, что и весь корабль, а может, и весь этот ад — лишь плод его воображения. К несчастью, он знал, что тюрьма его очень реальна.

Он поднял глаза к бочке на мачте. Как и везде на судне, там было пусто. Он — капитан без команды. Моргнув несколько раз, он перевел взгляд к штурвалу, который его единственный спутник вертел то вправо, то влево, невзирая на то что их курс определял только сам корабль.

Его заметили. «Какие будут приказания, капитан?»

Голос настоящий, голос истинного моряка. Фило поднял голову и встретил взгляд своего капитана одним глазом. Голова его напоминала голову попугая, но это его не тревожило. Любой капитан был бы рад такому хорошему, дельному старшему помощнику, пусть даже он — всего лишь андроид-аниматрон, штука из железа и шестеренок, найденная в одном давно погибшем мире.

Наверное, только из-за Фило у Голландца еще сохранилась тень здравого смысла.

Хотя они и прожили столько времени вместе, Голландец иногда задумывался, что же видит андроид, когда смотрит на него. Видит ли Фило высокую, мрачную фигуру, бледное, чисто выбритое лицо, про которое лучше не скажешь, как иссеченное непогодой? Видит ли он черные седеющие волосы, так и норовящие вылезти из-под широкополой шляпы, видит ли серый плащ и такую же серую одежду под ним? И что самое важное, Голландца беспокоило, видят ли искусственные глаза первого помощника, как мало жизни осталось в этой скорлупе физического тела, какой загнанный взгляд у этих темных — совсем без зрачков — глаз. Видит ли он, что грубая кожа — лишь маска, скрывающая пустоту, даже более глубокую, чем пустота, по которой дрейфует «Отчаяние».

Попугай все ждал приказа. Голландец покачал годовой, не желая снова притворяться, что они меняют курс.

Корабль будет плыть куда хочет, невзирая на его желания.

Иногда он отдавал приказы, просто чтобы чем-то заняться. Ему ведь совсем нечего делать. Бумаги было мало, и судовой журнал он вел в голове. Однако дневник требовался только в тех случаях, когда он ступал на землю. И в конце-то концов, что мог сказать он такого, чего раньше не говорил уже тысячу раз?

Голландец подумал было спуститься вниз, да вроде повода нет. Спать он не мог, только отдыхать. Он не ел, во всяком случае, здесь. Единственное, что он мог — это пить, а стоящей выпивки нет и в помине. Только бочонок с водой, вечно полный бочонок — внизу в трюме. Этот бочонок Голландец ненавидел, чувствуя в глубине души, что его полнота — насмешка над самим его существованием. Хоть бы одну бутылку чего-нибудь покрепче, чтобы забыть, пусть на минуту, почему он здесь.

Но забыть невозможно. Голоса никогда не позволят. В них постоянное напоминание о том, что он сделал и сделает снова. Холодный страх шевельнулся в сердце. Он пытался похоронить воспоминания, но и это невозможно. Не мог он забыть, что убил тысячу миров.

Корабль заскрипел, и раздутые паруса изменили форму — верный знак, что меняется курс. Лини сдвинулись, сам собой повернулся штурвал. Голландец взглянул на первого помощника. Тот пожал плечами, совсем как обычный человек.

Ничего нельзя сделать. За все это время… если здесь как-то можно определить понятие времени… капитан научился понимать, что будет дальше. Всегда одно и то же.

— Что-то надвигается, — сказал Фило.

Его программа позволяла по-разному реагировать на ситуацию — результат усилий Голландца. Но на каком-то этапе у Фило появилось что-то вроде чутья. Из-за этого капитану он казался почти человеком.

Сначала появилось жужжание. Оно обволокло его, как мириады насекомых, роящихся на палубе. Чисто рефлекторно он стал отбиваться, хотя и знал, что не может ни дотронуться до них, ни заставить замолчать. Жужжание сразу превратилось в шепот, сначала неразличимый, но с каждым его вздохом становящийся все более отчетливым. Голосов было много. Иногда ему казалось, что он слышал голоса всех когда-либо живших людей и всех тех, что еще будут жить.

Раньше, чем ему хотелось, Голландец начал различать уже каждое слово, хотя все они говорили разом. Он слышал каждого. Говорили о мелочах и о вещах очень важных. От всего этого у него на глазах выступали слезы, эгоистичные слезы, как ему казалось. Его окружали миллиарды жизней, но он не мог ни коснуться их, ни заговорить с ними.

Иногда это были мелкие жалобы мелких умов.

Марисса сказала, что эти люди переехали к нам, в дом в конце улицы. Знаешь, что я тебе скажу, не желаю я, чтобы они тут жили рядом с нами…

В некоторых звучало приятное воспоминание о том хорошем, что дает жизнь.

И с любовью к своим детям поэт Майкл Хоторн стал говорить о нашей собственной любви.

Как много их было, прозябающих в холоде и темноте, жаждущих власти любой ценой.

Пусть лучше здесь будет радиоактивная пустыня, чем я позволю кому-нибудь из этих мерзавцев обвести меня вокруг пальца, пока я нахожусь на этом посту…

Ситуация с аборигенами под контролем. Администрация колоний создает в приграничных районах рабочие лагеря, где будет осуществлено окончательное решение вопроса…

Однако огромное большинство голосов были мелкими лоскутками жизни, ошметками, которым он завидовал, так как у них было нечто, чего он сам уже никогда не сможет иметь.

Язык не имел значения, он равно понимал всех. Однако сконцентрироваться на чем-то одном было трудно, особенно когда ему хотелось послушать повнимательнее. Легче было бы противостоять приливу на каком-нибудь скалистом берегу в шторм.

Разрушая кокон голосов, заговорил Фило:

— Капитан! Приближается шторм. Вон, впереди.

Взгляд Голландца метнулся вперед и остановился, наткнувшись на кошмар, чудище, которого только что не было тут. Чудище, наполнявшее его страхом всякий раз, когда оно возвращалось к жизни.

— Мальстрем… — прошептал он.

Каждый раз он молился, чтоб никогда не видеть его снова, всегда зная, что молитвы напрасны.

Сначала он был лишь песчинкой вдали, но быстро рос, став размером с кулак за считанные мгновения. Голландец тяжко вздохнул. Ему не нужно было присматриваться, чтобы понять, как он выглядит. Забыть эту сатанинскую величавость невозможно. Мальстрем был воплощением Порядка и Хаоса, громадной воронкой, которая могла заглотить «Отчаяние» так же легко, как сам капитан единственную капельку воды. Их бесконечное плавание было ничем по сравнению с агонией падения в Мальстрем. Он выживет — так случалось всегда, — но цена непомерно огромна. И, что еще хуже, всякий раз после этого Голландец оказывался в некоем месте, которое и было и не было его домом.

Раз за разом он причаливал в новом варианте своего мира, мира в умирающей вселенной.

Паника и протест нарастали. А «Отчаяние» с неумолимой медлительностью устремлялся в самое сердце разверзшейся бездны, не оставляя никаких сомнений в том, что последует дальше. Пусть бездна изломает его так же, как и капитана, корабль все равно поплывет в Мальстрем — и сквозь него. Он понесет Голландца, Фило и себя самого в мир бреда и боли, в места, где голоса покажутся отдыхом.

Теперь уже дул настоящий ветер, ветер, пытающийся загнать их в приближающийся черно-алый хаос. Голландца швырнуло вперед, и он, обутый в высокие тяжелые сапоги, натолкнулся на поручень. Палуба внизу стонала, как от боли.

Во вкусе ветра появилась холодная горькая острота. Капитан поднял воротник повыше, почти до самых полей шляпы, оставляя лишь узкую щель для глаз.

Паруса с хлопаньем мотались туда-сюда. Голландец подумал, не отдать ли какой-нибудь приказ, чисто формально, но мореходные навыки, которыми он в свое время владел, и владел основательно, давным-давно забылись, стерлись без употребления. Капитаном он был только по рангу.

Мальстрем придвинулся ближе, заполняя теперь почти весь горизонт. Материя внутри него кружилась и кружилась, пенясь морем огня, которое непрестанно вливалось в око чудовища. Какие-то осколки летели мимо корабля, их засасывало в Мальстрем. Корабль впервые замедлил свой бег, как будто теперь, когда это необъятное неистовство оказалось так близко, почувствовал нежелание. Однако от взятого курса не отказался.

Голландец стоял абсолютно беспомощный. Стоял и слушал механические проклятия. Голландец обернулся и посмотрел на Фило — не из любопытства, а скорее, чтоб не смотреть на ужасающее чудо.

Корабль содрогнулся, словно напоровшись на риф. Одним глазом Фило вглядывался в ту сторону, но штурвала не оставлял. С трудом пробравшись по палубе к правому борту, Голландец перегнулся через него, точно зная, что он увидит, но все равно заставляя себя смотреть. Так и есть. В корпусе зияла большая пробоина. Перегнувшись еще дальше через поручень, он увидел, что громадный кусок скалы, который и нанес этот удар, летит дальше к Мальстрему. Столкновение его не задержало.

Раздавшийся снизу стон заставил его снова посмотреть на поврежденное место. Оба борта медленно распрямились, расщепленные участки начали смещаться. Он почти почувствовал боль, испытываемую кораблем, когда тот пытался себя починить. Голландец никогда не видел смысла в этой пустой задаче. Если корабль не хотел получать пробоины, ему просто следовало унести их всех подальше от Мальстрема, пока еще можно сопротивляться его засасывающей силе.

Но он никогда так не делал.

Еще одна скала пронеслась мимо, ударившись по касательной о поручень с другой стороны. Теперь этот летящий снаряд сопровождали куски дерева, устремляющиеся вместе с ним в шторм. «Отчаяние» начал ремонт нового повреждения вдобавок к тому, что уже было внизу, он содрогался, но набирал скорость. Однако ускорялся он не по своей воле.

Мальстрем уже овладел им. Когда это случилось, надежды выбраться уже не было. Теперь оставалось только ждать.

Красная удушающая тьма внезапно охватила «Отчаяние».

Красный цвет был цвета крови, слишком хорошо знакомого Голландцу. За время своего изгнания он сотни раз совершал смертный грех: перерезал себе глотку и вены на руках. И каждый раз с чувством ужаса и поражения видел, как лишь капля крови вытекает из глубоких порезов. Раны затягивались быстро — несколько вдохов — и все, но боль еще какое-то время оставалась.

Умереть ему не позволено. Это было бы чересчур милосердно.

Со злобой Голландец взглянул на заглатывающий корабль кошмар. Несмотря ни на что, в душе его нашлось достаточно гнева и горечи, чтобы выкрикнуть: «Я только хотел подарить нам второй Эдем! Я не знал!»

Ветер взвыл с таким бешенством, что Голландцу пришлось искать опору понадежнее. Он даже хотел привязать себя к главной мачте, хотя и знал, что это ничего не даст.

Раньше он подумывал пару раз о том, чтобы просто, стоя на носу, встретить лицом к лицу свою необъятную ревущую Немезиду, но не хватало смелости. Дурак, убийца, может быть, сумасшедший, но не герой. Когда ударила еще одна скала, на этот раз обрушившаяся на палубу рядом с Фило, который просто взглянул на нее и вернулся к своему делу, Голландец пробрался к двери вниз, в каюту. В чреве корабля он сумеет купить себе чуточку времени и комфорта… до уничтожения.

Он не заметил шквала скальных глыб, пока первые две скалы не обрушились на корабль. Одна пробила палубу прямо перед ним, а вторая вдребезги разнесла поручень и палубу наверху, где все еще стоял Фило. То не были обломки земного вещества, плавающие в этой пустоте, то были гигантские массы праматерии, ввергнутые в Мальстрем, как листья в потоки ветра. По сравнению с Мальстремом они казались просто мелкими камешками, однако некоторые из этих камешков были больше самого корабля. Скала, прежде попавшая в «Отчаяние», казалась ничтожной по сравнению с этими монстрами, кружащими вокруг судна.

У Голландца вырвалось проклятие. Из прежнего опыта он знал, что произойдет, если одна из крупных скал столкнется с «Отчаянием». Корабль разнесет вдребезги, как детскую игрушку из соломки. Воспоминания о минувших катастрофах все еще были ясными, боль — такой реальной! Конечно, корабль возродит себя, это правда, но все же…

Новая скала обрушилась на одну из мачт, уничтожив верхнюю часть. Два оставшихся паруса превратились в клочья.

Уши наполнял рев вечно голодной бездны. Ветер угрожал снести его с палубы в пучину. Каждый шаг давался все с большим трудом. Еще один снаряд пронесся мимо.

Что-то привлекло его внимание. Кричал Фило, но в этом кромешном аду ничего не расслышать. Андроид показывал куда-то назад.

Голландец стал оборачиваться. Гигантская волна обрушилась на него, швырнув в забытье.

Когда он очнулся, всего через несколько мгновений, то обнаружил, что застрял под обломками мачты. Голландец попробовал сделать вдох, но каждое движение вызывало боль в груди. Правая нога была как-то странно вывернута, а левую он не чувствовал совсем. Одна рука точно сломана, а другую он прижал своим телом.

Тяжелые ботинки протопали по качающейся, ходящей ходуном палубе. Алая тень накрыла его.

— Капитан?

Клюв Фило слегка прижался к щеке Голландца, когда первый помощник смотрел, что с ним. Одной рукой он коснулся плеча капитана, затем сломанной мачты. Голландец попробовал что-то сказать, но челюсти его не слушались. Лучше бы сама главная мачта рухнула на него, тогда по крайней мере он попал бы в центр Мальстрема в благословенной тьме.

— Капитан, я…

Фило сорвало с палубы. Почти мгновенно он исчез из виду.

Голландец повернул голову насколько мог. Они неслись в самое сердце Мальстрема, прямо в глотку чудовища. Корабль дрожал в страхе ожидания. Доски с палубы сорвало и унесло в пучину. С новой силой Мальстрем отдирал один израненный кусок за другим.

Мачта, прижимающая Голландца к палубе, слегка, будто нехотя, сдвинулась. Казалось, что она сейчас присоединится к летящим обломкам. Это смещение позволило ему еще чуть-чуть подвинуться. Мальстрем был кругом, и был он еще ужаснее, чем обычно, и все же — он был прекрасен. «Отчаяние» — лишь пылинка в его глазу.

Паруса уже снесло, на палубе ничего не осталось, даже самых тяжелых и прочно закрепленных предметов. Но и это долго не продлится. Никогда корабль не проходил Мальстрем без потерь. Буря все стаскивала придавившую его мачту.

Нужно только подождать, пока ее снесет за борт и, когда это случится, Голландец последует за ней.

Корабль взвизгнул, когда с него снова сорвало доски, и этот вопль заставил Голландца со всей полнотою вспомнить, почему он здесь оказался. Он видел людей и страны, погибшие давным-давно. Люди окружали его, наблюдая за его страданиями. Он это заслужил, ибо именно из-за его мечтаний их больше нет на свете.

Еще одно смещение мачты рассеяло призраки, но не его вину. Затем тяжелая мачта приподнялась. Голландец почувствовал, как давление стало меньше, а потом и исчезло. Это улетел обломок, придавивший его.

В отчаянии он пытался ухватиться за изломанную, искореженную палубу своей единственной здоровой рукой. Но дерево крошилось, и Голландца сорвало с корабля. Беспомощно он смотрел, как «Отчаяние» уменьшается в размерах.

Силы, окружающие его, молотили и кидали израненное тело, быстро столкнув его за предел той боли, что можно вынести.

Мальстрем поглотил его, а через мгновение и то, что осталось от корабля. Затем исчезла гигантская утроба, не оставив и следа своего существования… или существования своих жертв.

librebook.me

Читать онлайн "Летучий голландец" автора Родин Евгений Андреевич - RuLit

Летучий голландец

Пролог

Тонкий аромат сигары приятно щекотал ноздри. Андрей Соколов не курил, но со временем, служба в ВКС Альянса на борту фрегата «Сухов» внесла свои коррективы, и он привык к аромату сигар капитана Неверина. Вот и сейчас войдя в каюту, Андрей украдкой улыбнулся, уловив знакомый аромат. Неверин сидел в кресле и задумчиво смотрел в иллюминатор, где звено «Фантомов» отрабатывало стандартные маневры, уклонялись от невидимых целей, заходили на атаку, проводили учебные стрельбы по тренировочным целям. Тлеющая сигара лежала на краю пепельницы практически нетронутая, и Андрей подумал, что, наверное, капитан и сам не курит. Лишь наслаждается тонким ароматом сигар, которые, как поговаривали, ему подарил знакомый адмирал. Услышав шаги, Неверин повернул голову и посмотрел на молодого офицера. Андрей тут же вытянулся по стойке смирно.

– Здравия желаю, коммандер, – обратился он по уставу.

– Вольно, лейтенант, – капитан улыбнулся и кивком указал на кресло, напротив.

– Что-то случилось? – нотка обеспокоенности в голосе капитана не ускользнула от Андрея.

– Разведчики не вернулись в срок. На связь не выходят и сигнал от них не поступает. – капитан вздохнул, и снова посмотрел в иллюминатор. "Фантомы" возвращались, сформировав походный строй. – Из штаба флота пришло донесение усилить боевую готовность.

– Офицеры поговаривают, что мы готовимся к войне с Федерацией. – Андрей кивнул словам капитана. Он слышал множество слухов о готовящейся военной компании. Войска Федерации уже третий месяц усиленно тренировались, проводились массовые военные учения, стрельбы. Десант отрабатывал высадку на космические и планетарные объекты. Разведка Альянса в свою очередь, уже некоторое время собирала информацию о действиях потенциального противника.

– Проблема в том, что Федерация к ней уже готова, – тихий голос капитана, заставил молодого лейтенанта вздрогнуть, – я до сих пор с дрожью вспоминаю конфликт у Беты Хокинга.

– Я читал об этом. Пограничный конфликт, закончившийся боестолкновением. – проговорил Андрей

– Одно дело читать, и совсем другое – быть в его эпицентре. Я видел людей, погибших и еще живых, барахтающихся в вакууме, мертвые остовы кораблей. А потом федералы применили "Затмение", – капитан замолчал.

"Затмение" было разработано за полгода до конфликта у Беты. Оружие, способное распылять целые звездные системы, по сути, представляющее собой генератор темной материи, установленный на боевом линкоре Федерации – "Техас". Черная дыра образовалась посреди воюющих флотов. Катастрофа повлекла за собой жертвы среди обеих флотилий, и лишь четырем кораблям удалось ускользнуть от гравитационной воронки черной дыры: "Техас" тут же сделал бросок, оставив фрегат "Вашингтон", корабль Федерации, и два корабля альянса: корвет "Тянь" и линкор, класса "Победоносец" – "Летучий голландец". Неверин, служил на "Тяне", под командованием капитана Чана, и именно он, после попадания и смерти капитана, которого буквально выбросило в космос, в результате разгерметизации, вывел корабль из боя, приняв на себя командование. Поврежденный корвет в отчаянии посылал сигнал "СОС", когда по правому борту наблюдатели увидели фрегат Федерации, который уже разворачивал импульсные батареи. Внезапно защитные экраны фрегата мигнули яркой вспышкой попадания и погасли. Между поврежденным корветом и фрегатом появился "Голландец", по всем каналам передавая капитану фрегата сложить оружие, под угрозой уничтожения. Систему корабли Альянса покинули вместе, а Неверин навсегда проникся благодарностью к капитану "Голландца".

– Это ужасно – пробормотал Андрей, – столько людей погибло и ради чего.

– Политика запугивания, феды просто показали свою силу, лейтенант, – капитан задумчиво постучал пальцами по столешнице, подняв взгляд на Андрея – Я позвал тебя, чтобы ты выполнил одно поручение.

– Я готов, коммандер – Андрей кивнул. Капитан улыбнулся, глядя на молодого лейтенанта.

– Связь с разведгруппой "Стрижей" пропала около крайней планеты в этой звездной системы. Это пограничные территории, так что случиться могло что угодно. Очень надеюсь, что это простые неполадки. Я хочу, чтобы ты взял канонерку и звено "Фантомов" в качестве прикрытия. Найди разведгруппу и выясни причины потери связи.

– Так точно, коммандер. – Андрей поднялся с кресла и вытянулся по стойке смирно.

– Свободен, лейтенант. Удачи. – Неверин вновь повернулся к иллюминатору и вздохнул, глядя во мрак космоса.

***

Звено штурмовиков вылетело из ангара и покинуло силовое поле «Сухова». Вслед за ними ангар покинула канонерка класса «Сайга». Хищные обводы корпуса скрывали три импульсных турели, на выдвижных башенках, и ракетные установки, а двигатели при полной нагрузке могли догнать даже федеральный истребитель. Андрей любил этот корабль. Небольшая команда не позволяла умереть со скуки во время долгих бросков, а мощные щиты и отличное вооружение позволяли вести бой на равных с целой эскадрильей вражеских истребителей. Удобно устроившись в кресле, Андрей вбивал тактические данные о задании в бортовой журнал. Пилот повернулся к нему и едва заметно кивнул.

www.rulit.me

Летучий Голландец – читать онлайн бесплатно

Ричард Кнаак

Летучий Голландец1. На борту «Отчаяния»Казалось, он слышал, как о борт корабля бьются волны.

Звук был иллюзорным, но возникал ли он в мозгу, или сам корабль порождал его, сказать было трудно. Уже давно он перестал доверять собственным чувствам.

Впереди расстилалась пустота, почти как та, что таилась за ними, и под ними, и над ними. Лишь несколько обрывков материи — редкостное явление — позволяли хоть как-то привязать корабль в пространстве, как будто здесь был смысл что-то к чему-то привязывать.

Доски палубы скрипят от старости. Он мог лишь догадываться, сколько времени плавает этот корабль. Огромный призрачный трехмачтовик, который он окрестил «Отчаяние», бороздил неведомые волны этой тюрьмы, этой пустыни, являясь то в одном, то в другом обличье, задолго до того, как он стал капитаном.

Лишайник и мох, которые как саван окутывали корабль, не менялись, хотя множество поколений этих созданий должно было вырасти и рассыпаться в прах. И обшивка длинного темного тела корабля тоже должна была давным-давно сгнить.

Однако и скрипящие доски, и вечный лишайник, как и все на этом зловещем судне, были только декорацией. Они не открывали, а лишь намекали на правду.

Господи, конечно, он знал, что это его мозг вызвал к жизни именно это обличье корабля — тот был совсем иным, когда его впервые швырнули на палубу. Но ощущение древности все равно было, тут внешность ни при чем. Может, корабль был здесь всегда, с самого Начала, меняясь вместе с мыслями других таких же узников. Может, он будет здесь и в Конце.

Он очень боялся, что тогда он и сам все еще будет здесь.

Если до него были другие, то они как-то выбрались, нашли что-то, что словно все время от него ускользает. Похоже, что это создание, несущее его сквозь пустоту, навеки сохранит свою форму и навеки он будет его капитаном.

Паруса натянулись, будто наполненные страшным ветром, но на самом деле не было даже легкого бриза. Еще одна иллюзия. Иногда он представлял, что и весь корабль, а может, и весь этот ад — лишь плод его воображения. К несчастью, он знал, что тюрьма его очень реальна.

Он поднял глаза к бочке на мачте. Как и везде на судне, там было пусто. Он — капитан без команды. Моргнув несколько раз, он перевел взгляд к штурвалу, который его единственный спутник вертел то вправо, то влево, невзирая на то что их курс определял только сам корабль.

Его заметили. «Какие будут приказания, капитан?»

Голос настоящий, голос истинного моряка. Фило поднял голову и встретил взгляд своего капитана одним глазом. Голова его напоминала голову попугая, но это его не тревожило. Любой капитан был бы рад такому хорошему, дельному старшему помощнику, пусть даже он — всего лишь андроид-аниматрон, штука из железа и шестеренок, найденная в одном давно погибшем мире.

Наверное, только из-за Фило у Голландца еще сохранилась тень здравого смысла.

Хотя они и прожили столько времени вместе, Голландец иногда задумывался, что же видит андроид, когда смотрит на него. Видит ли Фило высокую, мрачную фигуру, бледное, чисто выбритое лицо, про которое лучше не скажешь, как иссеченное непогодой? Видит ли он черные седеющие волосы, так и норовящие вылезти из-под широкополой шляпы, видит ли серый плащ и такую же серую одежду под ним? И что самое

ruwapa.net

Читать онлайн книгу «Летучий голландец» бесплатно — Страница 1

Андрей Матвеев

Летучий Голландец

Эдику и Екатерине с благодарностью за дружбу

Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле; и ковчег плавал по поверхности вод.

Первая книга Моисея. Бытие, 7:18.

Часть первая

Аравийское море

Отель-призрак

Собака скалила зубы.

Хозяйка с трудом удерживала пса — презрительно оттопырившего брылья молодого добермана шоколадной масти.

— Ганс, — сказала хозяйка. — Его зовут Ганс!

И вдруг так же презрительно вздернула верхнюю губу, показав ряд белых, крупных, неприятно острых зубов.

«Шерочка с машерочкой!» — подумал Максим.

— А вас как зовут? — отрывисто, командирским тоном спросила хозяйка.

«Банан!» — чуть не ответил Максим, но вовремя осекся.

Детское прозвище сейчас было неуместно.

Сейчас, наутро после того, как Максиму исполнилось тридцать.

Болела голова и очень хотелось спать.

Но через час он должен быть в аэропорту, а через три — в воздухе.

— Ошейник, — промолвила хозяйка. — Помните, главное — ошейник!

Ошейник с утяжелителем явно не нравился доберману, тот крутил башкой, пытаясь его стряхнуть.

— Сейчас мы его в клетку, — продолжала хозяйка, — и можете ехать…

— Надеюсь, вы сами! — сказал Максим.

— Сама, сама… — успокоила его хозяйка и принялась запихивать пса в клетку, стоявшую у открытой задней дверцы старенького, но такого же благородно-шоколадного, как и доберман, пикапчика непонятной марки (может, «опель», а может, и не «опель»).

Пес уже не рычал, а нагло лаял.

— Все. — Хозяйка захлопнула дверцу. — Садись, поехали! — И добавила: — Вы так и не сказали, как вас зовут!

— Банан! — с трудом ворочая языком в пересохшем рту, ответил Максим.

Серое, совсем не июньское утро; но через восемь часов погода им улыбнется.

И доберману, и человеку.

Впрочем, хозяйка собаки не видела в Максиме человека, он был всего лишь перевозчиком-сопровождающим и пса, и ошейника — ошейник, само собой, важнее.

И, как обычно, Максим не знал, что там, в туго застегнутых карманах для утяжеляющих свинцовых пластин, пусть и догадывался. Скорее всего, просто деньги, пачки долларов на шее добермана.

В прошлый раз они крепились к шее стаффорда.

А в позапрошлый — к шее ротвейлера.

Позапозапрошлого раза не было.

Похмелье не проходило, серое утро за окном обещало такой же серый день, первый день тридцать первого года Максимовой жизни.

— А почему — Банан? — внезапно спросила хозяйка собаки, останавливая машину у аэровокзальной парковки.

В ответ он пожал плечами, выбрался из салона и потянулся. Взял с сиденья сумку с вещами; хозяйка тем временем выгружала пса.

— У тебя красивые плечи, — сказала она, холодно глядя на Максима. — Позвони, когда вернешься!

— С детства, — ответил он, — прозвали, еще пацаном!

— Позвонишь?

Он так же холодно кивнул. Клетку загрузили на тележку, носильщик покатил ее к аэровокзалу.

Доберман тяжело дышал, далеко высунув язык, и с подозрением оглядывался по сторонам.

Они миновали коридор, ведущий к входу в международный зал. Надпись на табло извещала, что рейс на Шарджу, Объединенные Арабские Эмираты, отправляется в 11 часов 50 минут местного времени. Носильщик взял вчетверо сложенную купюру.

— Там оставите, ладно? Мне туда нельзя…

— Ладно, — ответил Максим, снял сумку с плеча, поставил ее на верх клетки и вкатил тележку в двери.

Первый секьюрити у первых контрольных ворот осклабился.

— Ее что, тоже на ленту?

Максим принялся стаскивать клетку.

— Ставь сумку, — сказал секьюрити. — Билет и документы!

Максим вытер похмельный пот со лба, протянул свои билет, паспорт, подтверждение визы, ветпаспорт и разрешение на вывоз собаки, бросил сумку на транспортер.

— Проходи, проходи, — разрешил секьюрити. — Кати свою зверюгу!

Зверюга бесновалась и пыталась укусить прутья.

— Намордник бы надел! — сказала невысокая рыжеволосая дамочка с очень бледным лицом.

— Он в клетке! — натужно прохрипел Максим, подхватил сумку и развернулся к таможенникам.

— Доберман, — определил таможенник-мужчина, обращаясь то ли к Максиму, то ли к своей коллеге, таможеннику-женщине.

Максим молча положил на барьер пачку документов.

— Ошейник, — сказала таможенник-женщина. — Какой-то он странный.

— Утяжеленный, — ответил Максим. — Показать?

Таможенник-мужчина небрежно кивнул головой.

Максим перевел дух и взялся за задвижку дверцы.

Доберман кинулся на дверцу, с оскаленных клыков слетали клочья пены.

— Ладно, ладно, — передумал таможенник. — Чего это он такой бешеный?

— Волнуется, — как можно спокойнее проговорил Максим. — Адреналин бушует, чувствует: что-то не так.

— Куда это вы его? — спросила таможенница.

— Араб один купил, — ответил Максим, — надо доставить…

— Удачи! — сказал мужчина.

Дальше было проще.

Стойка регистрации, добермана сгружают на ленту вместе с чемоданами. Пес уезжает куда-то в темноту, тоскливо лая, а Максим забирает обратно билет, паспорт и посадочный талон, легко подхватывает сумку и отправляется на пограничный контроль. Ганс, скорее всего, уже подъезжает к самолету, а Максим проходит контроль и наконец-то позволяет себе улыбнуться.

Он уже не здесь, хотя пока еще и не там.

Через пять с чем-то часов он будет в Шардже.

Сбагрит зверюгу — и можно отдохнуть.

Несколько свободных дней, а потом обратно.

Публика зашевелилась и потянулась к выходу на посадку.

Рыжеволосая, которая требовала надеть на Ганса намордник, — впереди. В длинном бежевом плаще, походка четкая и надменная.

«Сучка!» — отчего-то подумал Максим, достал из сумки бутылку минералки и сделал большой глоток. Лучше бы пива, но пива нельзя, нельзя ничего спиртного, пока он везет собаку.

На поле было ветрено, накрапывал дождь.

Серый день, увенчавший серое утро, обернулся темной чередой облаков, борт стоял неподалеку, так что пассажиров даже не стали усаживать в автобус, и они под накрапывающим дождиком семенили по унылому бетонному полю.

Рыжеволосая сучка все маячила перед Максимом, как непрошеная путеводная звезда, нагло покачивающая задницей.

Ганс, наверное, уже в багажном отсеке, лает на ближайшие чемоданы, а может, свернулся в клубок и замер от ужаса.

Максим протянул стюардессе посадочный, поднялся по трапу и вошел в самолет.

Рыжеволосая сидела во втором салоне, по левой стороне, у окна.

Как раз по соседству с тем местом, что было проставлено на билете Максима.

Деваться было некуда, и он плюхнулся рядом, предварительно закинув сумку наверх.

Дамочка презрительно посмотрела на него и отвернулась к окну.

Он попытался вытянуть ноги, это получилось с трудом. Потом вспомнил, что не снял куртку, привстал, дамочка с неодобрением наблюдала за его возней.

— Извините, — сказал Максим как можно любезнее.

Наконец он устроился, застегнул ремень и закрыл глаза.

И сразу же уснул.

А когда проснулся, услышал неестественно оживленный голос стюардессы, объявлявшей, что они пересекли границу Ирана и летят над Иранским нагорьем.

Он подумал, что снова проспал Каспийское море.

Стюардесса прошептала в микрофон что-то еще, Максим прислушался и понял, что самолет пролетает над горой Демавенд, высота которой 5604 метра.

— Снег! — почти восторженно проговорила рыжеволосая соседка.

Максим потянулся к окну и почувствовал ее плечо.

— Извините, — сказал он.

Ему не ответили, и он опять закрыл глаза, но сон больше не шел, хотелось курить, слава богу, что это чартер, а значит, можно просто дойти до туалета и подымить; будь это регулярный рейс, пришлось бы обойтись никотиновой жвачкой, которую Максим терпеть не мог — у него от нее начиналась изжога.

Когда он вернулся на место, самолет пролетал над Тегераном, были хорошо видны россыпи маленьких белых и желтых кубиков, которые вскоре исчезли, и вновь начались коричневатые складки гор, но они становились все ниже, а это значило, что коричневый цвет вот-вот сменится желтым с редкими светло-зелеными проплешинами, а потом исчезнут и проплешины, и далеко внизу останется лишь желтый цвет, примерно через час он перейдет в голубовато-зеленый, причем голубоватого будет больше: самолет начнет пересекать залив.

Но до этого момента — час, а то и полтора. И пассажиров должны покормить. И Максим успеет еще раз покурить, а затем и поспать. И проснется как раз над заливом, и опять покурит — перед подлетом к Шардже.

На обед принесли несколько ломтиков сырокопченой колбасы, кусочек копченого лосося с кубиком масла, горячую куриную грудку с рисом и зеленым горошком, преждевременно засохшую булочку и приторно-апельсиновую вафлю на десерт.

Рыжеволосая соседка ела с аппетитом, низко склонившись над подносом. Максим с удовольствием поглядывал на ее грудь, обтянутую тонкой белой блузкой. Соседка внезапно покраснела, Максим отвел глаза.

— Чай, кофе? — спросил стюард, толкающий по проходу многоэтажную тележку с чайником и кофейником.

— Кофе, — сказал Максим.

— Мне тоже, пожалуйста! — Рыжеволосая протянула стюарду чашку, коснулась локтя Максима грудью и почему-то улыбнулась.

— Вас как зовут? — неожиданно для себя самого осведомился Максим.

— Вера, — ответила она, отхлебнув кофе.

— В Эмиратах хороший кофе, — сообщил Максим. — Арабы в этом понимают!

— А вас как зовут? — спросила рыжеволосая.

Максим ответил, подождал, пока стюард провезет тележку обратно, и вновь направился в WC.

Когда он вернулся, Вера смотрела в окно на желтую землю далеко-далеко внизу.

— Пустыня, — сказал Максим.

— Вы по делам? — спросила соседка.

— И по делам, и отдохнуть… — ответил Максим.

— Собака у вас страшная, — сказала Вера.

— Это не моя, — улыбнулся он. — Я ее перевожу.

— А я — отдыхать, — сказала Вера. — Меня там ждут.

Максим покладисто кивнул головой. Ее там ждали, его тоже, но кто ждал ее — его не волновало.

А его должен ждать тот же тип, что и в прошлый раз, и в позапрошлый. Большой, грузный, с длинными, собранными в хвост волосами. Чем-то уже сам похожий на араба. Он будет внизу, в кафе; багаж Максиму придется получать самому, он доставит Ганса к выходу, передаст из рук в руки и освободится. Его довезут до отеля, расплатятся, и у него останется целая неделя до обратного чартера. Это если он полетит из Шарджи. А если из Фуджейры — три дня. И он еще поплавает в океане…

— Океан… — услышал он голос соседки. — Там есть какой-то городишко маленький, вот туда мне и надо…

— Карфакан? — спросил Максим.

— Да, да, — сказала Вера, — вроде бы так.

За окном уже виднелась голубовато-зеленая гладь залива.

Самолет натужно загудел, зажглось посадочное табло.

— Вы там были? — спросила Вера.

— Нет, — ответил Максим, — может быть, на этот раз…

Показалась желтая кромка берега, самолет начал резко снижаться, заложило уши, Вера испуганно вздрогнула.

— Боюсь, — сказала она.

Максим накрыл ее руку своей и почувствовал, как девушка напряжена.

— Нормально, — сказал он. — Уже садимся.

Послышался толчок, самолет вздрогнул и покатил мимо чахлых пальм по серой бетонке полосы к аэровокзалу.

Уже виден был трап, возле него маячил молчаливый араб в хаки, с небольшим автоматом в руках.

— Все, — сказал Максим. — Сели! — И убрал руку.

Вера благодарно улыбнулась, пассажиры начали суетиться, стюардесса призывала всех оставаться на местах до полной остановки, но ее никто не слушал.

Наконец самолет остановился.

Максим поднялся, взял сумку, засунул в нее куртку и стал ждать, когда позовут к выходу.

— Дамы и господа, — проговорила стюардесса, — можете выходить!

Он ступил на трап и почувствовал влажный и беспредельно горячий воздух. Тело сразу покрылось липким потом. В легких образовался ком, Максим откашлялся. Внезапно пробка в ушах лопнула, и послышались звуки аэропорта — невнятный голос из громкоговорителя, вещающий что-то на английском, и шум взлетающего самолета.

Араб с автоматом презрительно смотрел, как они спускаются вниз, а может, не презрительно, а просто отстраненно, как разглядывают экзотических рыб, плавающих в аквариуме.

— Жарко, — сказала Вера.

— Здесь надо много пить, — ответил Максим. — Как можно больше жидкости!

Внезапно заболела голова: последствия похмелья и перелета.

Визы им принесли быстро, так же быстро они миновали паспортный контроль, аэропорт был полупустой, один из арабских пограничников совершал намаз прямо здесь, в специально отведенном, покрытом ковром квадрате, прибывшие спустились в багажный зал, и Максим услышал знакомый лай — клетка с Гансом уже стояла на ленте, оставалось лишь погрузить ее на тележку и направиться к выходу.

— Отлично, — сказал большой и грузный, с волосами, забранными в хвост. — Ты просто молодец!

Подскочил молчаливый то ли индиец, то ли пакистанец, прислуживающий большому, забрал тележку с клеткой и повез ее к стоявшему неподалеку черному джипу.

— Я тебя отвезу в гостиницу, — сказал грузный, — а обратно ты из Карфакана, завтра утром тебя заберет Али…

Максим посмотрел по сторонам и увидел, что Вера уже садится в микроавтобус. Она заметила его и помахала рукой. Он махнул ей в ответ, сел рядом с большим и грузным, закурил, расслабился, «шевроле» тронулся, и они поехали в Дубай.

— Все прошло хорошо, Банан? — спросил грузный.

— О'кей! — ответил Максим.

— Извини, — сказал грузный, — отель у тебя так себе, но перекантоваться одну ночь можно.

— Жарко, — произнес Максим. — Хорошо…

— Отдохнешь сегодня, искупаешься в заливе, а завтра — на океан.

— Угу! — буркнул Максим и закрыл глаза.

«Шевроле» уже выехал из Шарджи, слева была пустыня, справа — тоже, только справа был еще и залив, шестнадцать километров до Дубая, вот уже въезд в город, примерно через час начнутся сумерки.

Они въехали в тоннель, ведущий из центра Дубая к Джумейре, миновали развязку, полевую руку остались двуглавая мечеть и ряд помпезных торговых центров, а по правую начались виллы, в одной из которых, как знал Максим, и жил грузный, но они ехали и ехали, пока наконец не свернули почти к самой воде. Машина затормозила у входа в невзрачное белое четырехэтажное здание с узкими проемами окон и тусклым фонарем у входа, обсаженного какими-то пропыленными, ненатуральными пальмами.

«The Pirates Bay Hotel» — гласила медная табличка.

Отель «Пиратская бухта».

Длиннолицый консьерж выплыл из дверей в наступающие сумерки, грузный что-то сказал ему по-арабски.

Консьерж взял сумку из машины, Максим направился вслед за ним.

— Эй, — окликнул его грузный, — ты забыл!

Максим ухмыльнулся, повернулся к грузному, взял конверт и сунул его в нагрудный карман рубашки.

— Удачи! — сказал грузный, сел в машину и уехал.

Максим поднялся за консьержем в номер, подождал, пока тот включит кондиционер, достал конверт, надорвал его и вытащил одно долларовую бумажку, лежавшую первой.

Грузный, как всегда, позаботился обо всем.

Консьерж улыбнулся и исчез. Максим закрыл дверь, разделся и отправился в душ. Долго стоял под струями, наконец ему это надоело, он намылился, еще раз окатил себя, выключил воду, вытерся и вышел из ванной. Жалюзи в комнате были подняты, за окном уже стояла ночь, хотя по местному времени не пробило и восьми вечера. Можно выпить кофе и перекусить. А потом — в залив!

Самое странное, что отель был пуст.

Абсолютно пуст.

Все четыре этажа — ни движения, ни голоса.

Лишь консьерж сидел за стойкой и что-то пил из высокого стакана; скорее всего, это что-то было просто водой со льдом.

Максим облокотился о перила и посмотрел вниз.

В центре холла — фонтан, слева — стойка регистрации. Справа — вход в бар, еще правее — дверь в ресторан.

И никого, кроме него и консьержа.

Настоящий отель-призрак, честное слово! Наваждение аравийской ночи, хотя грузный и предупреждал, что это местечко — так себе. Захотелось побыстрее сбросить с себя липкое ощущение чего-то чуждого и неприятного, странного, как весь сегодняшний день.

Первый день тридцать первого года жизни.

Максим быстро спустился вниз и обратился к консьержу.

— The beach, — спросил он. — Where is the beach?

Консьерж заулыбался, молча выбрался из-за стойки и пошел впереди Максима, странный ночной поводырь под стать странному отелю, и уши у него большие, как у летучей мыши, летучая мышь плавно показывала Максиму дорогу, запахло водой, пляж, как выяснилось, совсем рядом, в десяти метрах, только выходить нужно через заднюю дверь — отель стоял к пляжу задницей.

Мышь взмахнула крыльями и скрылась в освещенном дверном проеме, а Максим разделся и вступил в теплую воду залива.

Было мелко, серебристая лунная дорожка уходила вдаль, к противоположному берегу, который не увидеть и днем. Максим прошел несколько метров, а потом нырнул в горько-соленую воду. Вынырнул, отфыркался и медленно поплыл брассом вдоль дорожки. Он был в аквариуме. Он был большой экзотической рыбой, было душно и влажно, и вода была теплой-претеплой, но призрачное наваждение вдруг исчезло, как и липкое ощущение чего-то чуждого и неприятного, ему стало просто хорошо, он сплевывал попадавшую в рот соленую воду и плыл, а дорожка покачивалась рядом, наконец Максим развернулся и направился к берегу, он чувствовал, что устал, все, на сегодня хватит, а завтра — дай бог! — он уже окажется в океане, ведь завтра наступит второй день тридцать первого года его жизни, и надо сделать себе подарок, опять увидеть океан, пусть и другой, совсем не тот, в котором он плавал, когда его только начали называть Бананом…

Песок на берегу был теплый, Максим накинул на себя полотенце и пошел к отелю.

Вместо знакомого консьержа сидел другой, темнолицый, видимо, уроженец Индии.

— Good evening! — сказал Максим.

— Good evening! — приветливо отозвался новенький.

Максим поднялся в номер, натянул джинсы и рубашку с короткими рукавами и подумал, что наконец-то может несколько дней не надевать носки.

И что сейчас он спустится в бар, выпьет кофе, а потом чего-нибудь перекусит в ресторане, хитрый грузный заказал номер с одним только завтраком, но Максима это теперь не разорит.

Призрачный отель был все так же пустынен, однако в баре кто-то сидел.

Максим подошел к стойке и попросил кофе.

На соседнем табурете пил что-то явно алкогольное коренастый плотный мужчина с красным лицом. Под крючковатым носом щеточкой топорщились густые черные усы, а глаза были красные, под цвет лица, и навыкате.

— Not for Muslims! — сказал краснолицый, зачем-то ткнув пальцем в свой стакан, и ухмыльнулся.

Максим улыбнулся, посмотрел на бармена и подмигнул.

Бармен улыбнулся в ответ, достал из-под стойки бутылку, плеснул из нее в стакан, бросил туда лед и протянул Максиму.

Максим отхлебнул кофе, а потом глотнул из стакана.

Бармен нажал на кнопку магнитофона, и внезапно раздались знакомые звуки старой песни про желтую подлодку. «We all live in the yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine!» — пел гнусавым голосом битл Ринго, Максим пригубил еще виски и полез в карман за сигаретами.

— Not for Muslims! — повторил тем же гнусавым голосом загадочный краснолицый человек, поставил стакан на стойку и, покачиваясь, пошел прочь.

К тому времени, когда Максим отправился в ресторан, отель вновь был абсолютно пуст, а из бара доносилась тягучая арабская танцевальная мелодия, в такт которой консьерж столь же тягуче постукивал костяшками пальцев по краешку стойки регистрации.

Палтус, одинокая ящерица

Плавать Банана научила старшая сестра.

И это она первая назвала его Бананом.

В отместку.

Они чего-то не поделили, и он, маленький и плачущий, сказал ей:

— Ты не сестра, ты макака!

— Уж лучше мартышка! — ответила сестра, а потом подумала и добавила: — А ты тогда просто банан! Понял?

Он заревел еще сильнее, быть бананом ему не хотелось.

— Дурачок, — нежно сказала сестра. — Они ведь вкусные, а ты у меня самый вкусный младший братец!

— Тогда ты Мартышка! — проговорил он сквозь слезы. — Если я Банан, то ты Мартышка, согласна?

— Согласна, согласна, — уже выбегая из комнаты, крикнула сестра. Звонил телефон, надо было взять трубку.

Она была на четыре года старше, и ей уже вовсю названивали подруги.

А еще через четыре года ей стал звонить Палтус.

Банану было одиннадцать, Мартышке — пятнадцать.

Серега был на год старше нее.

Палтусом его прозвала тоже сестра.

— Ты плаваешь круто, как палтус! — хихикнула она, когда этот тип вылез из воды прямо перед их носом.

Они оттягивались на пляже Спортивной Гавани. Банан валялся на песке, а сестра стреляла глазами вокруг — в ней уже вовсю бушевал гормон.

— Гормон бушует! — говорил отец, посматривая на дочь.

— Гормоны! — поправляла мать. — Гормоны бушуют!

— «Гормон» звучит лучше, — уперто повторял отец, и мать умолкала.

— Какие у твоего брата клевые бицепсы! — воскликнул этот тип, упав рядом с ними на песок. И добавил: — Меня зовут Серегой…

— Банан! — представился Банан.

— Мартышка! — сказала сестра.

— Эй, — сказал тип, — какие-то вы это…

— А ты — Палтус, — подхватила Мартышка. — И не спорь!

Тип не стал спорить, зато в тот же вечер он позвонил им два раза, а на следующий — три, и так продолжалось до тех пор, пока взбесившийся отец не ограничил число ежевечерних звонков одним-единственным. По крайней мере в течение учебного года.

Но Палтус звонил каждый день, хотя — как подозревал Банан — они с Мартышкой и без того каждый день виделись.

Каждый день наступившей осени, когда над сопками — лишь голубое небо и до неприличия яркое солнце, море приобретает еле заметный стальной отлив, и волны постепенно становятся все мощнее, и становятся массивнее их белые гребешки.

Последний раз той осенью они купались тридцатого сентября, у дальнего маяка на мысе. День выдался безветренный, вода уже была холодной, но солнце грело почти как летом, и Палтус с Мартышкой плескались в отливной волне, пока Банан бродил по мелководью и собирал большие, приоткрывшие створки и странно дышащие раковины, поросшие колючими бурыми водорослями, крепко пахнущими солью и йодом, как и весь находящийся там, за спиной, город.

Даже зимой он пах солью и йодом, пусть и не так сильно. Промозглая, с сильными ветрами и редким снегом зима набирала силу лишь к февралю, в марте ветер становился теплее, небо затягивалось тучами, снег таял, в апреле уже шли дожди. Лед на заливе вскрывался, освобожденное море казалось свинцовым, барашки на волнах из белых становились желтоватыми.

А Палтус все звонил Мартышке каждый вечер, как по расписанию, но у Банана была своя жизнь, и он не лез в дела сестры.

Летом ему должно было исполниться двенадцать, зима достала, пришедшая с теплыми ветрами и низким серым небом весна успела утомить, хотелось лишь одного — чтобы скорее наступили большие каникулы и прошел его день рождения, ведь как раз вскоре после его дня рождения море прогревалось настолько, что уже можно было не просто с визгами заскакивать в воду, но плавать подолгу, ныряя и выныривая, отфыркиваясь, вновь ныряя и собирая морских ежей, трепангов, а если повезет — большие, аккуратные, похожие на рукодельные китайские веера морские гребешки.

Но лето выдалось ненастное, шли муссонные дожди, изо дня в день — теплые, но мощные. Даже море от них стало чуть коричневатым. Так было весь июль, и ни одного трепанга, ни одного морского гребешка Банану не удалось поднять со дна.

Лишь первого августа муссоны кончились, и внезапно напала жара.

Он полдня провел на городском пляже, почти не вылезая из воды, пока наконец не замерз и не проголодался так, что живот свело, как порою сводит в воде ногу судорога.

Быстренько собрался и побежал домой.

От пляжа это было недалеко — неудобно лишь, что все время приходилось подниматься вверх, дом стоял почти на самой вершине сопки, напротив телебашни, вначале вверх по одной улице, затем — по другой, мимо школы, закрытой на лето.

Банан пересек площадь, отделяющую дом от телебашни, и вбежал в подъезд.

Прыжками поднялся на четвертый этаж и начал открывать дверь.

Ключ повернулся, дверь приоткрылась, но не до конца.

Она была закрыта изнутри на цепочку, как это бывает, когда все уже легли спать.

Он прислушался, но ничего подозрительного не услыхал: видимо, кто-то из домашних машинально накинул цепочку, то ли мать, то ли Мартышка. Вот только сестра еще с самого утра куда-то ушла с Палтусом, мать должна быть на работе, отец же в командировке, и все это кажется странным, очень странным…

Банан бросил сумку с ластами и полотенцем у двери и просунул руку в щель.

Рука пролезла с трудом. Банан начал крутить цепочку, пытаясь выдернуть ее из паза, наконец ему это удалось, и он тихо открыл дверь.

В коридоре было темно, двери во все комнаты — закрыты.

Вот комната матери с отцом: дверь закрыта.

Вот дверь в его комнату, она тоже закрыта, хотя, когда он уходил на пляж, оставил ее распахнутой настежь.

А вон и самая дальняя, угловая дверь, в комнату Мартышки.

Отчего-то по спине Банана побежали мурашки, он почувствовал, как кровь приливает к щекам.

Даже не прикрыв дверь на площадку, лишь сбросив сандалии, на цыпочках пошел вдоль коридора.

Он ничего не слышал, ни голоса, ни вздоха, уши были плотно забиты непонятно откуда взявшейся ватой.

Ее можно было вытащить, но он не стал этого делать, только подкрался к двери в комнату сестры и замер.

Набрал в легкие воздуха и начал считать.

Раз…

Два…

Три!

И с каким-то непонятным отчаянием толкнул дверь, прекрасно понимая, что лучше бы этого не делать, но он не мог ее не толкнуть — запретная комната в запретный час, иначе зачем закрывать входную дверь на цепочку?

Он ввалился в комнату, застыл, а потом вылетел обратно, сознавая, что сейчас его будут бить.

Как-то раз он вошел в ванную, когда Мартышка после душа еще не надела халат, а полотенце уже сбросила.

И напоролся прямо на ее грудь.

С маленькими коричневыми сосками.

Почему она в тот раз не заперла дверь — он не знал.

Наверное, просто забыла.

Но тогда она заехала ему тапкой по голове, и он даже не взвыл.

А сейчас входная дверь в квартиру была закрыта на цепочку, но он все равно вломился туда, где его не ждали.

Голая Мартышка и голый Палтус лежали на узком диванчике сестры, диванчик стоял у стенки напротив окна, штора не была задернута, и солнце ярко светило на два трепыхающихся тела.

Одно — сверху, другое — снизу, два тела, так что бить его сейчас будут вдвоем и уже не тапкой.

Банан промчался по коридору и заскочил в свою комнату.

Захлопнул дверь и начал осматриваться, думая, чем бы ее подпереть, чтобы они сюда не ворвались. Можно столом, но в одиночку его не сдвинуть. Можно взять стул и засунуть ножку в ручку двери, тогда какое-то время он продержится в осаде, по крайней мере пока не появится мать.

Максим взял стул и заблокировал им дверь.

Потом залез под стол и закрыл голову руками.

Дверь начали дергать, затем в нее постучали.

— Эй, — услышал он голос сестры, — открывай, гаденыш!

Он промолчал: если она назвала его гаденышем, то ничего хорошего ждать не приходилось.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

www.litlib.net