Онлайн чтение книги Лорна Дун Lorna Doone Глава 10. Лорна. Книга лорна дун


Книга Лорна Дун (Lorna Doone). Ричард Додридж Блэкмор

Джон (на диалекте Западной страны, произносится как «Ян»). Ридд - сын уважаемого фермера, который был хладнокровно убит одним из пресловутого клана Дунов, некогда благородной семьи, теперь объявленной вне закона, в изолированной Дунической долине.

Мечтая отомстить,  Джон также становится уважаемым фермером и заботится о своей матери и двух сестрах. Он безнадежно влюбляется в Лорну, девушку, которую он случайно встречает, которая оказывается не только (видимо) внучкой сэра Энсора Дуна (лорда Дунов), но и суждено выйти замуж (против ее воли) за импульсивного, ревнивого наследника Дунической долины -  Карвера Дуна. Карвер не позволит чему-то  мешать его женитьбе на Лорне, на которой он планирует насильно жениться, как только сэр Энсор умрет, и он получит свое наследство.

Сэр Энсор умирает, и Карвер становится властелином Дунов. Джон Ридд помогает Лорне сбежать на ферму своей семьи, в Кувшины Пловера. Поскольку Лорна является членом ненавистного клана Дунов, доме Ридд  к ней чувства смешаны , но она тем не менее защищена от  ярого Карвера. Один из членов семьи Ридд замечает ожерелье Лорны, драгоценность о которой как ей рассказал сэр Энсор, принадлежала ее матери. Во время визита  советника отца Карвера и самого мудрого из семьи Дунов, ожерелье было украдено. Вскоре после его исчезновения друг семьи узнает о происхождении Лорны, узнав, что ожерелье принадлежит леди Дугал, которая была ограблена и убита группой преступников. Только ее дочь пережила нападение. Становится очевидным, что Лорна, будучи, давно потерянной девушкой, на самом деле является наследницей одного из самых больших состояний в стране, а не Дунов (хотя Дуны дистанционно связаны с ветвью, от которого происходит  семья Дугаль). Лорна  по закону должна вернуться в Лондон, чтобы стать наследницей. Несмотря на любовь Джона и Лорны к друг другу, об их браке не может быть и речи.

librebook.me

Читать онлайн книгу «Лорна Дун» бесплатно — Страница 1

Ричард Блэкмор

Лорна Дун

Глава 1

Немного об образовании

Я хочу поведать вам историю, изложенную простым языком, и, если вы готовы выслушать ее, то я, Джон Рид, из прихода Оар графства Сомерсет, мелкий землевладелец и церковный староста, расскажу вам о событиях, которые произошли в наших местах, и постараюсь быть точным и справедливым, да сохранит Господь мне разум и твердую память.

Но вы, мои читатели, должны помнить, что я стремлюсь избавить наши места от клеветы и злословия, и поэтому вы должны быть иногда снисходительны ко мне, ибо я не владею ни иностранными языками, как это подобает джентльмену, ни изящным слогом, и познаниям своим я большей частью обязан библии и великому мастеру слова Уильяму Шекспиру, которого я оцениваю по достоинству, в чем готов поклясться. Короче говоря, я самый обыкновенный неуч, хотя для фермера считаюсь весьма образованным.

Мой отец был честным человеком из добропорядочной семьи (так считали все у нас в Экзмуре) и унаследовал одну из трех — причем самую лучшую и большую — ферму в нашем приходе. Надо заметить, что здесь у нас всего три фермы, не считая, конечно, неосвоенных земель. И вот мой отец, Джон Рид старший, буквально одержимый проблемами образования (тем более что он сам умел написать собственное имя и фамилию), решил послать меня, единственного сына, учиться в Тивертон в графство Девон. Надо заметить, что этот старинный городок славился помимо производства шерсти еще и своей школой, одной из самых больших во всей западной Англии, а основал и оборудовал эту школу в 1604 году сам Питер Блюндел, известный суконщик, который, кстати, родился и вырос там же в Тивертоне.

К двенадцати годам из начальных классов меня перевели в средние, а я уже знал Цезаря (конечно, в английском переводе) и даже мог продекламировать целых шесть строчек из Овидия. Потом кое-кто говорил, что я мог бы доучиться и до третьего класса, если учесть мое упорство и прилежание. Хотя, признаться, все, кроме моей родной матери, считали меня откровенным тупицей.

Но, видимо, моя спесь и амбиции сына простого фермера не понравились тем, кого называли старостами, а, короче, стукачами, и меня выгнали из школы, слава Богу, еще на первом году обучения в средних классах, когда мы только начинали спрягать греческие глаголы.

Мой старший внук любит потешаться над дедом, уверяя, что я никогда бы не смог овладеть греческим, хотя сам, постреленок, демонстрируя свое способности, пользуется невероятным количеством шпаргалок. Я понимаю, что голова у него соображает куда лучше моей, но зато у него никогда не будет моего крепкого тела. И, признаться, я даже рад, что не доучился. По крайней мере, мне удалось сохранить мозги.

Но если у вас зародилась хоть капля сомнения, что я действительно учился в той школе, то я могу представить доказательства. Там вырезано ножом мое имя — Джон Рид, потому что, как только я запомнил правописание своего имени, я тут же принялся вырезать его перочинным ножом: сначала на скамье, где сидел, а потом на парте, причем не на одной, а на всех, куда меня пересаживал учитель. И теперь мой внук сам читает это имя, когда идет в школу. Он даже как-то подрался с одноклассником, который с усмешкой произнес: «Надо же! Здесь еще какой-то Джон Рид учился». Зато потом я обучил своего внука кое-каким школьным шалостям. Одна из них называлась «вулканчик».

И, если теперь мои внуки попытаются повторить эту затею дома, я сразу же узнаю их «по почерку». Дело в том, что каждый ученик, за небольшую плату, разумеется, мог приобрести горстку селитры у привратника. Потом, делая вид, что он чинит перо ножом (как и подобало усердному школяру), он аккуратно вырезал отверстие в парте, там, где толщина доски достигала сантиметров семи. Самое главное было — сделать ровную дырочку для того, чтобы насыпать туда селитру. Лучше всего, чтобы при этом порошок перемешался с опилками. Потом берется сальная свеча, которую мы тогда называли «крысиный хвостик», и поджигается. Ученик усердно изучает свой букварь при свете свечи, потому что на улице еще слишком темно, и в то же время маленький вулканчик начинает отчаянно шипеть и разгораться от пламени фитиля. А если потом мальчик еще возьмет перо и немного поковыряет в своей горке, то из вулканчика пойдет самый настоящий дым и будут видны вспышки пламени. Эта забава длится долго, потому что селитры хватает на несколько минут, а парта за это время прожигается чуть ли не насквозь. Представляете, каково будет потом сидеть за такой продырявленной партой другим ученикам! Правда, тут надо быть осторожным и проделывать подобные эксперименты до того, как в класс войдет учитель, то есть рано-рано утром.

Были у нас и другие развлечения, когда мы поджигали у одноклассников фуражки, но я не буду заострять ваше внимание на таких мелочах. Хочется рассказать еще вот о чем. Наша школа стояла около небольшой речушки Лоуман, которая километра через два впадает в широкую реку Экз. И хотя Лоуман считается обычным ручьем и не сравнить его с нашей знаменитой Линн, тем не менее во время сильных дождей Лоуман разливается, и начинается самое настоящее наводнение. Тогда кажется, что наш ручей превращается в необузданную лошадь, вода пенится, будто вот-вот разнесет и живую изгородь возле школы, да и саму школу в придачу. В такие дни мальчики, живущие рядом в городке, даже и не мечтают о том, чтобы попасть домой на ужин.

Во время наводнения наш привратник старина Медяк (а так мы его прозвали за то, что он носил сапоги из меди, чтобы не застудить ноги от воды, и имел нос багрового оттенка благодаря жидкостям гораздо более крепким, чем вода), так вот, наш любимый Медяк стоял у входа в школу и наблюдал за прибывающей водой, чтобы, не приведи Господь, волны не унесли камни, которыми была обложена наша школа. Правда, паводок слишком волновал старину Медяка, и когда тот от расстройства принимал очередную дозу своего «лекарства», в помощь ему отряжали учеников.

Перед самым входом в школу белыми камушками у нас выложены две буквы «П.Б.» в честь основателя-суконщика Питера Блюнделя. И когда хоть одна беснующаяся волна доходила до этих камушков, то, по неписанному закону, любой ученик, даже самый отстающий первоклашка, имел право вбежать в учительскую и во весь голос заорать: «Пэ-Бэ!»

Тогда и начиналось самое интересное. Все ученики с громкими криками закидывали свои фуражки на крышу школы. Вслед за ними туда же летели учебники и тетради. Забывались все обиды и ссоры. Старшие помогали младшим вскарабкаться наверх и мы с наслаждением наблюдали за несчастным Медяком, который выставлял по домам мальчиков, живущих по соседству.

А учителя беспомощно смотрели друг на друга и, не видя перед собой учеников, безмолвствовали. Они захлопывали свои мудреные книги, вежливо предлагали друг другу раскурить трубку на прощание и желали всех благ, а, главное, избежать простуды, принесенной ледяной водой.

Но я, кажется, немного отвлекся. Я рассказываю вам о детских шалостях и приятных воспоминаниях, а ведь жизнь с тех пор многое во мне изменила. Мне пришлось пережить столько, что я не совру, если скажу, что теперь я просто тертый калач. Правда, я все-таки верю, что люди, пусть и живущие вдалеке друг от друга, при этом должны сохранять теплые чувства. Мы ведь не звери, разбежавшиеся по своим берлогам. И тем более не обезьяны, которых теперь стало модно привязывать на цепь и показывать на ярмарках. Итак, я перехожу к главному повествованию и должен заметить вам, что дорога ложка к обеду.

Глава 2

И еще о важном

Теперь я хочу остановиться на том, какова была причина моего отъезда домой из школы и как это происходило. Во вторник 29 ноября в год 1673 от рождения Господа нашего, именно в день моего рождения, я потратил свои сбережения на сласти, которыми угостил младших ребят. Правда, старшеклассники все равно потом прознали об этом и успели кое-что отхватить для себя. Занятия, как всегда, заканчивались в пять часов. По традиции мы провожали ребят, живущих в городке по соседству, от школьного порога до самых ворот, где нес свое дежурство старина Медяк и где он же имел собственную хибару. Хотя земляки основателя нашей школы немного выигрывали от этого. Будь они даже внучатые племянники Блюнделя, что тоже не исключено, поскольку сам Блюндель не оставил после себя прямых наследников.

Собственно, мы мало интересовались происхождением своих однокашников. Забавным было другое — те, кто уходил ночевать домой, как выяснилось, не платили ничего школе и даже приносили еду из дома. И мы все, кто учился и жил в пансионе, всегда рады были помочь в уничтожении любой провизии, поскольку питание в школьной столовой только разжигало аппетит. Во время таких пиршеств мы становились равными и вели дружеские беседы, но как только еда кончалась, прекращалось и наше мирное сосуществование. Мы твердо считали, что все городские заслуживают сурового наказания от «коренных» обитателей Блюнделя. У одних отцы были попроще — скорняки, птичники, бакалейщики и так далее — эти молча сносили побои и унижения, справедливо считая себя несколько неполноценными. Зато те, кто происходил из благородных и знатных семей, — вот эти частенько могли дать сдачи. Но даже они прекрасно понимали, за что именно их колотят.

Итак, мы проводили городских, и Медяк закрыл за ними кованые ворота, которые каждый раз противно скрипели. Правда, перед этим один мальчик урезонил меня, опасаясь очередного удара: «Если сейчас ты мне вмажешь сумкой по голове, то что ты будешь иметь завтра на обед?»

Все те, кто остался по эту сторону ворот, на которых были выбиты непонятные латинские вирши, расположились на ограде. Здесь нас было не видно, кроме того, уже вечерело и поднимался туман. А прятались мы только от Медяка, который вообще недолюбливал маленьких и частенько грубил нам, когда мы вручали свои жалкие гроши его строгой супруге. Нас осталось человек шесть или семь, тех, кто решил не ходить на ужин, поскольку в этот день все и так изрядно полакомились моим угощением. Не то чтобы я считался богатым, просто я долгое время откладывал серебряные пенсы именно на то, чтобы достойно отпраздновать свой день рождения.

Мы уселись на ограде, не чувствуя себя стесненными, поскольку тут нас могло уместиться человек девять по крайней мере. Мы смотрели на дорогу и мечтали о свободной жизни. Кроме того, городские клялись, что к ним приехал один известнейший господин и, возможно, он будет проезжать мимо школы до наступления сумерек. Мы все любили ждать, когда рядом с воротами появится какой-нибудь экипаж в сопровождении нарядных кавалеристов, тем более, что у этой знаменитости в прислугах был один из моих дальних родственников. У нас появилась надежда, что он не преминет навестить меня и захватит с собой что-нибудь из угощений по случаю моего праздника. Вот этой приятной возможности и была посвящена наша нехитрая беседа.

Но тут один из моих одноклассников, сидящий рядом, сначала грубо отпихнул мой локоть, а потом неожиданно ударил меня в живот, хотя буквально только что набил свое собственное брюхо сластями за мой счет. Не выдержав подобной наглости, я развернулся и закатил ему оплеуху, прежде чем сам понял, что произошло. Тогда он тоже размахнулся и на этот раз так врезал мне в живот, что дыхание у меня остановилось и мне показалось, что жизнь вот-вот оставит мое тело.

Когда я окончательно пришел в себя, то услышал спор ребят. Нам с обидчиком предстояло отправиться на ринг — так мы называли большой участок земли, покрытый торфом, между дорогой к воротам и дорогой в столовую. Собственно, там и происходили почти все драки, особенно, когда дело доходило до выяснения серьезных отношений. Но только теперь мы решили подождать, пока проедет последний экипаж, а потом устроить поединок при свечах, чтобы все получили удовольствие от этого зрелища, даже самые маленькие.

И буквально через минуту из-за поворота со стороны ручья у самого столба, где выбиты знаменитые инициалы Питера Блюнделя, появились две лошади, вернее, одна из них была моей пони по кличке Пэгги, а на второй кляче восседал краснолицый мужчина.

— Достопочтенная публика, — начал он, стараясь держаться подальше от ворот, — не подскажете ли, как мне найти уважаемого Джона Рида?

— Он здесь, достопочтеннейший, — подражая стилю Джона Фрэя, которого я сразу же узнал, ответил кто-то из ребят.

— Тогда открывайте ворота, — продолжал Джон Фрэй, просовывая кнут через решетку, — и выпустите его ко мне.

Но тут мальчики обступили меня и начали возмущенно кричать и указывать на меня пальцем. Я прекрасно понимал, что все это означает.

— Джон! — чуть не плача от обиды, произнес я. — Зачем ты приехал сюда и заставил мою крошку Пэгги проделать столь долгий путь по болотам? Ведь каникулы начнутся только через две недели, в среду! И ты это отлично знаешь сам.

Джон Фрэй покачнулся в седле и отвел взгляд в сторону. Он хотел что-то сказать, но из горла его вырвался только неуверенный хрип.

— Конечно же, я знаю об этом, Джон, — наконец начал всадник. Это знает любой в округе, даже те, кто никогда не ходил в школу, а ты сам уж тем более. Твоя мать вырастила хороший урожай яблок, фруктов много, но черные дрозды портят урожай, и некому ставить на них силки. Требуется твоя помощь, Джон.

Внезапно он запнулся, и какое-то недоброе предчувствие родилось в моей душе. Я отлично знал повадки Фрэя, и такая пауза меня сразу же насторожила.

— А отец? — нетерпеливо выкрикнул я, расталкивая столпившихся вокруг ребят. — А где отец, он в городе? Почему он не приехал сам? Ведь раньше он никому меня не доверял. В чем же дело теперь?

— Отец нас встретит у овчарни. Он не смог приехать. Видишь ли, сейчас много хлопот с заготовками бекона к Рождеству. И еще надо гнать сидр к празднику…

Во время этой исповеди Джон постоянно наблюдал за ушами своего коня, и я смекнул, что он просто-напросто лжет мне. Все внутри меня будто опустилось, и я обмяк, прислонившись к холодной железной ограде. Мне уже не хотелось ни драться с кем бы то ни было, ни доказывать свое превосходство и силу. Я даже не приласкал свою любимую Пэгги, которая просунула морду между прутьев, фыркнула и аккуратно прикоснулась губами к моей ладони.

Но дело надо было доводить до конца, а одним из самых важных занятий любой честный христианин, как ни странно, считает возможность подраться.

— Ну давай же, приятель, — произнес один из ребят, небрежно приподняв мне пальцем подбородок. — Он ударил тебя, ты — его, и теперь надо сразиться, таков закон.

— Сначала рассчитайся с долгом, а потом уезжай, — добавил староста, подходя к нам ближе. Он только что появился на площадке, но сразу понял, чем тут пахнет.

— Дерись за всех одноклассников! — добавил самый умный наш ученик, который прекрасно успевал по всем предметам, да еще в свободное время помогал отстающим.

Но только я чувствовал, что после сытного обеда и изрядного количества сластей боец из меня получится никудышный. Если учесть мое угнетенное состояние, мою медлительность и нерешительность, то можно представить азарт и нетерпение товарищей, которые сейчас как ненормальные подзадоривали меня, пытаясь спровоцировать драку. Нет, сразиться я не боялся. Я отучился целых три года в Блюнделе, а ни одной недели без серьезной драки у нас не проходило. Сначала у меня это получалось довольно плохо, но вскоре любой ученик знал, что Джон Рид всегда сумеет постоять за себя и дать сдачи.

А на этот раз дурные предчувствия мешали мне действовать, и я стоял не шевелясь, не зная, как поступить. Правда, даже теперь, когда я стал седым и мудрым, я все же считаю, что мальчикам необходимо иногда таким жестоким способом выяснять отношения, а матери только теряют время понапрасну, убеждая сыновей никогда не драться. Они слушаются их только в двух случаях: либо это действительно пай-мальчики, либо они просто боятся друг друга.

— Нет, — упрямо заявил я и прижался спиной к кованой части ворот, которая плавно переходила в одну из стен дома старины Медяка. — Только не сейчас, Робин Снелл. Вот погоди, я вернусь и тогда уж покажу тебе!

— Тогда он сам тебя побьет, трус! — хором выпалили первоклашки, которые верили в меня и считали главным в своей детской компании. Они знали, что отказаться теперь я уже не смогу. Но я продолжал стоять как вкопанный и тупо переводить взгляд с Джона Фрэя на лошадей — то на свою Пэгги, то на большого Весельчака. А Джон чесал в затылке, и лицо его приобрело голубоватый оттенок, потому что именно на него падал свет из гостиной Медяка. Он прохаживался взад-вперед с таким видом, будто драться сейчас предлагали ему. Он поглядывал на мои сжатые кулаки и, как мне показалось, хотел что-то сказать, но пока не отваживался.

— Что мне делать, Джон? — заново начал я. — Лучше б ты и не приезжал.

— Я думаю, придется выйти на поединок, — прошептал он через прутья решетки и громко добавил: — Я думаю, юные джентльмены все-таки впустят меня внутрь, чтобы я пронаблюдал за честной схваткой.

Он вздохнул, оглядев свои измазанные грязью сапоги из бычьей шкуры и лошадей, которым пришлось долго идти по болотам. Моя гнедая Пэгги была все же полегче Весельчака и поэтому выглядела поаккуратнее, а тот умудрился измазаться до самого загривка, так что никто бы сейчас и не мог предположить, что натуральный окрас его пегий, настолько грязь и тина облепили почти все его туловище. Кроме того, обе лошадки успели по дороге собрать изрядное количество репьев, надежно вцепившихся им в гривы и хвосты. Наконец Фрэй закончил внешний осмотр и подошел к воротам, согнувшись после долгой верховой езды, словно его прихватил радикулит.

Но вопрос о сражении решился к этому времени сам по себе. Шесть или семь старшеклассников уже мчались к нам со всех ног, прослышав, что у главных ворот сейчас начнется «молотиловка». Эти мастера боя обучали нас — ребят средних классов — многочисленным приемам борьбы, а самых младших искусству уворачиваться, парировать, и даже выполнять такие движения руками, которым позавидовали бы и любители фехтования. Конечно, наши ребята не могли упустить случая понаблюдать за честным боем.

Должен заметить, что, как мне кажется, само выражение «молотиловка» происходит от схожести движений руками с движениями крыльев ветряных мельниц. Я сам видел такие в некоторых местах, где нет рек. Вот там люди мелят зерно и получают муку именно таким способом. Хотя, конечно, не простому школьнику разбираться в происхождении разных слов. Короче, наблюдатели, окрестившие наши бои «мельницами» становились в круг и развлекались, а сами бойцы в центре калечили как могли друг друга либо до победы, либо до полного взаимного изнеможения.

Но теперь в присутствии Джона Фрэя я почувствовал некую ответственность за исход боя. Мне во что бы то ни стало надо было доказать свое превосходство и заступиться за честь и семьи Ридов, и всего Экзмура. За три года учебы я частенько выдерживал бои и дольше трех раундов и, надо признаться, не раз окроплял своей кровью торф нашего ринга. Зато постепенно победы все чаще стали доставаться именно мне. Не потому, что я обучался этому искусству. Просто после двух-трех десятков боев я стал сражаться так, как мне подсказывала интуиция. Наверное, со стороны я напоминал долгоножку, бьющуюся о стекло фонаря. Но я все же побеждал, и в этом мне помогало и собственное здоровье, и сила, и упорство, которым обладает почти каждый житель Экзмура.

Я с готовностью выступил бы и в этот раз, но полный желудок и тоска на сердце слишком уж волновали меня. К тому же Робин Снелл был куда крепче меня сложен, намного выше и считался одним из самых тупых и безнадежных учеников.

Я никогда не рассказывал матери о своих похождениях, чтобы не расстраивать ее нежную любящую душу, а тем более отцу, поскольку опасался серьезной взбучки. Меня считали примерным послушным мальчиком, и мои белокурые кудрявые волосы добавляли невинности и чистоты внешнему облику. Поэтому Джон Фрэй, я могу поклясться, был уверен, что сейчас на его глазах произойдет первая в моей жизни драка. Когда его впустили за ворота школы якобы поговорить с директором, когда уже были привязаны к решетке и Пэгги и Весельчак, Джон Фрэй рванулся ко мне и чуть не плача, тихонько проговорил:

— А может, не надо?

И когда я ответил, что менять что-либо уже поздно, он выпрямился и уверенно произнес, возведя глаза к небу:

— В таком случае да поможет тебе Господь и да будут твои кулаки стальными!

Место для боев у нас было отведено небольшое, но вполне достаточное и для поединка, и для зрителей, тем более, что христиане любят собираться толпами, чтобы чувствовать локоть друг друга. Старшие ребята имеют беспрекословное право стоять в кругу, а самые маленькие наблюдают за дракой, лежа на траве, через ноги стоящих.

Когда мы подготавливались к бою, из школьного здания появилась старуха Феб, которая любила присоединиться к зрительской массе. Лет ей было, наверное, под сто, и никто не обращал на нее особого внимания. Единственное, что огорчало, так это только то, что двум старшеклассникам приходилось покидать бой после первого же раунда, чтобы проводить старуху снова домой на второй этаж в крохотную каморку, где она и обитала.

Я не знаю, что ощущал Робин перед боем. Скорее всего, он вообще ничего не ощущал, поскольку считался мальчиком задиристым и непослушным. Зато я прекрасно чувствовал, как заколотилось мое сердце в тот момент, когда ко мне подошли ребята, чтобы помочь раздеться. А еще я боялся опозориться и проиграть. Поэтому для острастки я сжал кулак крепче и недвусмысленно подул на костяшки пальцев, давая понять, что шутить не собираюсь. Потом я снял свою кожаную куртку, положил на нее фуражку и жилет. Мальчик, которому я поручил присматривать за одеждой, ощущал себя на седьмом небе от гордости за такое доверие. Как сейчас помню имя этого мальчугана — Томас Хупер. А куртку делала мне мама длинными зимними вечерами, украшая ее замысловатыми узорами из шерсти. Мне вовсе не хотелось запачкать кровью такую замечательную вещь, тем более, что в карманах находились всякие мелочи, которые могли в схватке потеряться.

И вот Робин Снелл приблизился ко мне вплотную и начал долго и нудно разглядывать меня, будто видел впервые. Я-то сам даже и смотреть не хотел в его сторону. Вокруг пояса он обвязал платок, и кроме бриджей и башмаков, на нем ничего не было. Потом он принялся плясать вокруг меня так, что голова моя закружилась уже через несколько секунд. А меня так расстроили слова Джона, и поскольку я постоянно думал о его странном появлении в школе, то мне и в голову не пришло, как следует раздеться. Поэтому я чувствовал себя довольно неуютно и никак не мог начать бой первым.

— Ну, давайте же! — не выдержал какой-то долговязый старшеклассник, сгорая от желания поскорей посмотреть на настоящее мужское развлечение. — Где ваша отвага и бесстрашие? Покажите нам, как надо драться, и да вознаградит Господь сильнейшего из вас!

Робин взял меня за руку, с презрением заглянул в глаза и вдруг ударил что есть мочи по лицу, так, что я зашатался и чуть не упал.

— Что такое?! — в негодовании закричал Джон Фрэ. — Что же ты стоишь и ждешь? Врежь и ты ему как следует!

Тут я вмазал ему не хуже, и сразу же началась настоящая серьезная драка. Мы бились отчаянно, и не совру, если скажу, что наши зрители не были разочарованы. Правда, я почти не слышал восторженных криков публики, поскольку удары сыпались один за другим. Но зато потом Фрэй с восторгом поведал мне, что мои поклонники орали как резаные и поддерживали меня своими криками в течение всего боя.

Но ни я, ни Робин не обращали на зрителей никакого внимания — нам было совсем не до них. Никаких судей во время таких поединков, разумеется, не предполагалось. Помню лишь, что когда в конце раунда я доплелся до своего угла, то чувствовал только боль от ударов в груди и огромное желание рухнуть на землю.

— Время! — раздался возглас старосты, и я прямо-таки повалился на колени моего секунданта и помощника, чтобы хоть немного восстановить дыхание. Джон Фрэй сразу подскочил ко мне и рассмешил ребят своими просьбами достать большой фонарь и обещаниями пожаловаться моей матери на мое участие в сомнительных видах спорта.

— Время! — раздался голос какого-то опрометчивого любителя развлечений. — Считаю до трех, и, если вы не выйдете к центру, вам объявят поражение!

Мне показалось, что я не в состоянии пошевелиться, а этот негодяй уже начал считать:

— Раз… два…

Но прежде чем он произнес «три», я стоял на своем боевом месте нос к носу с противником. Я начинал задыхаться, но, тут же вспомнил, что как раз тот мальчик, на коленях которого мне пришлось только что отдыхать в перерыве, сам учил меня когда-то, что в любом бою начало и конец могут быть совсем разными. Сейчас он уже стал знаменитостью, крупным ученым, но я понял еще в те далекие годы, что умные люди иногда чувствуют тягу к глупцам, чтобы поделиться своим умом и знаниями.

— Приканчивай его, Боб, — заорал один из старшеклассников. — Сломай ему челюсть, сверни голову, он все это заслужил!

Эти слова были тем более обидны для меня, что ведь это именно я угощал конфетами выскочку.

Я был уверен, что прикончить Бобу меня, конечно, не удастся, хотя ноги уже переставали слушаться, и мне казалось, что все мое тело онемело, как будто обмороженное. Но так как ноги все-таки держали, этот раунд я провел с большой осторожностью. Я вспомнил советы своего секунданта, и когда во время перерыва я снова грохнулся к нему на колени, мой верный помощник и наставник начал шептать мне слова, которые согрели душу и распалили сердце и которые я могу сравнить по искренности только со словами возлюбленной. Он сказал мне тогда:

— Прекрасно, Джек, просто великолепно! Не сдавайся, Джек, еще чуть-чуть — и победа твоя!

Во время боя Джон Фрэй пытался выведать у мальчишек, не убьет ли меня противник на самом деле, и как он, Джон, будет тогда объясняться с моей матерью. Правда, когда я уже провел три раунда, Фрэй немного успокоился и во время перерыва, после того, как мой секундант смочил мне лицо мокрой губкой, чтобы утихомирить боль от ссадин и кровоподтеков, Джон снова подскочил и отрывисто проговорил, будто всаживал шпоры в лошадиные бока:

— Чтобы больше никаких драк! Никогда! Иначе я тебя в Экзмор не беру!

Но я уже был спокоен, ко мне вернулась уверенность, в глазах просветлело, и я стал закипать злостью к Робину. Я стиснул кулаки, а в ушах звенело что есть силы, да еще бешено колотилось сердце. Кроме этого я ничего не слышал. Либо Снелл меня действительно сейчас добьет, либо я изувечу его сам. И я снова рванулся в бой, одержимый желанием победить. В этот момент Боб улыбнулся, и эта нахальная улыбка решила исход поединка. Я возненавидел его. Он ударил меня по корпусу, а я, размахнувшись, влепил свой удар прямо ему между глаз. Это его, видимо, тоже разозлило. Но только теперь я уже не боялся своего противника и не собирался, ни жалеть, ни щадить его. Ко мне пришло второе дыхание, сердце успокоилось, и искры из глаз больше не сыпались. Я знал, что скорее умру, чем позволю себе опозорить свои родные места. Дальнейшее я помню плохо, знаю только, что победил, а потом помог ребятам отнести Боба в наш пансион и уложить на кровать.

Глава 3

Разбойничья тропа Дунов

Между городами Тивертон и Оар пролегает длинный и нелегкий путь, и путешественник должен быть готовым ко многим трудностям в буквальном смысле. Там фактически до сих пор нет нормальной дороги, хотя путешествовать по тем местам сейчас стало намного безопаснее, чем в былые годы, и лошади спотыкаются гораздо реже. Когда я был мальчишкой, шпоры становились совершенно бесполезными из-за непролазных топей, и, как бы вы ни торопили своего скакуна, он едва мог передвигаться. Правда, еще наши отцы старались заботиться о дорогах и, по крайней мере, в самых вязких местах клали вязанки хвороста и волокли туда даже дубовые пни, поэтому в трезвом состоянии путник имел все шансы благополучно проехать, ни разу не провалившись в вязкие топи — если, конечно, он путешествует при свете дня. Я и сам впоследствии стал неплохим проводником через болота Экзмура.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

www.litlib.net

Читать онлайн электронную книгу Лорна Дун Lorna Doone - Глава 11. История Лорны бесплатно и без регистрации!

– Не знаю, смогу ли я выразить все, что хочу, так, чтобы стать понятной для вас. Я не знаю, когда эта история началась и где ее середина, и то, что я чувствую, о чем думаю теперь, мне, пожалуй, тоже будет трудно объяснить. Когда я прошу окружающих помочь мне разобраться в том, что есть правда и что есть ложь, меня поднимают на смех, а иногда и попросту гонят прочь от себя.

Только два человека на всем свете хотя бы иногда выслушивают меня и на свой лад пытаются мне помочь.

Один из них – мой дедушка, сэр Энсор Дун; другой – мой дядя, мудрый человек, которого все у нас зовут Каунселлором, то есть советником. Мой дедушка очень стар и ведет себя грубо со всеми, кроме меня. Я уверена, он мог бы ответить мне, что есть правда и что есть ложь, но он и думать об этом не хочет, а дядюшка Каунселлор считает, что такие вопросы вообще не стоят того, чтобы давать на них ответы.

Среди женщин у меня также нет ни в ком опоры, и после кончины тетушки Сабины, которая пыталась хоть чему-то выучить меня, я осталась совсем одна. Она часто говаривала, что я – ее единственное утешение, и теперь я вижу, что и она была для меня тем же, и когда ее не стало, я почувствовала, что потеряла в ней больше чем мать. Родителей своих я не помню, но мне сказали, что моим отцом был старший сын сэра Энсора Дуна, храбрейший и лучший из всех сыновей. Вот почему меня считают наследницей этого разбойного гнезда и иногда – в шутку – называют принцессой или королевой.

Кто я? Почему я здесь? Никто не говорит мне об этом. А вокруг – насилие и разбой. И никто-никто не возьмет меня за руку и не поведет за собой, никто не научит уму-разуму. Господи, за что мне это вечное проклятие!

Она заплакала. Я не знал, что сказать бедняжке. Я почувствовал, что сейчас мои утешения совсем некстати, и поэтому молча вытер ей слезы.

– Мастер Ридд, – всхлипывая, продолжила Дорна, – простите мне мою слабость. Со мной это бывает нечасто, и это тем более непростительно, что вы у меня в гостях и я должна бы вас развлекать. У вас есть матушка, которая заботится о вас, есть сестры, есть родной дом, – как это много! Они – Дуны – грабят и бесчинствуют, и пытаются скрыть это от меня, и не могут, а у меня от их медвежьей деликатности – если понятие «деликатность» вообще уместно в отношении Дунов – становится все чернее и гаже на душе.

Я часто думаю и не могу понять, за что мне выпала такая доля – унаследовать это преступное логово. И еще: я всего лишь молодая, ничем не выдающаяся девушка, а между тем сын дядюшки Каунселлора страстно желает на мне жениться и считает это для себя великой честью, – и это мне тоже непонятно.

Нам бы с вами, мастер Ридд, не было бы здесь так спокойно, если бы я в свое время не оговорила для себя одно преимущество: нижний ярус долины, где находится моя каменная беседка, считается как бы моей собственностью, и сюда, кроме меня, могут заходить только дозорные, а также мой дедушка сэр Энсор, дядюшка Каунселлор и его сын по прозвищу Карвер, что означает «резак» и «жестокий человек».

Вижу по вашему лицу, мастер Ридд, вы слышали о Карвере Дуне. По силе и храбрости ему нет равных среди наших молодых людей, и в этом смысле он вполне достоин быть сыном дядюшки Каунселлора, но от своего отца он отличается какой-то особой необузданностью и безрассудством.

Когда наши люди, оседлав коней, покидают долину, никому из них – поверьте, никому! – я не желаю, чтобы он воротился целым и невредимым, но Дунам все нипочем, потому что округа боится их как огня и никто не смеет стать у них на пути. Никого из старших я не люблю и никого не уважаю, за исключением дедушки Энсора, которого я и люблю, и боюсь одновременно. Нет здесь ни одной женщины, на которую я могла бы положиться, кроме девочки, которую я когда-то спасла от голодной смерти.

Она корнуоллка по имени Гвенни Карфекс. Отец ее, углекоп из Корнуолла, явился в Эксмур в поисках работы. Она видела его в последний раз, когда он, дав ей хлеба и сыра, спустился по приставной лестнице под землю (она не помнит, где это было), а она осталась ждать его на поверхности. Отец не вернулся к ней, а она, проблуждав по окрестностям три дня, а может, и долее, легла на землю, чтобы умереть.

В тот самый день я возвращалась от тетушки Сабины. Она доживала свои последние дни в жалкой хижине, стоявшей в маленькой безлюдной долине недалеко от нас. Туда незадолго до ее кончины отвезли ее Дуны, и перед смертью она пожелала увидеться со мной. Мне было позволено навестить ее, потому что даже Дуны по смеют нарушать последнюю волю умирающего. Я возвращалась от тетушки, исполненная великого горя, и случайно обнаружила Гвенни в густой дубраве. Скрестив руки, она лежала на голой земле, и дыхание в ней еле теплилось. Я попыталась поднять ее, но это мне оказалось не под силу, и тогда я, приподняв ей голову, стала кормить ее из рук. После этого девочке стало лучше.

Гвенни, глупышка, приняла меня за ангела, и всю дорогу, пока мы шли домой, она ожидала, что я вот-вот взмахну крыльями и улечу. Я привела ее в долину, и она стала моей служанкой. Она, похоже, не боится даже самых буйных из наших мужчин и, глядя на их безобразия, говорит, что разбойникам лучше знать, как себя вести, раз уж они избрали для себя такое ремесло. Задорная и бойкая на язык, она каким-то непостижимым для меня образом заставила этих чудовищ считаться с собой, и само собой получилось, что она стала пользоваться в долине большей свободой, чем многие и многие в этих местах. Иногда, когда луна светит особенно ярко, Гвенни выбирается из долины на поиски своего отца. Она до сих пор верит, что он жив и только ждет подходящего случая, чтобы вернуться за своей доченькой.

Знаете, о чем я часто думаю? Я думаю о том, чтобы бросить все и убежать подальше от этого страшного места.

Я знаю, мне это может стоить жизни, но я готова рискнуть. Однажды я чуть было не выбралась отсюда, но история эта закончилась так ужасно, что я содрогаюсь при одном лишь упоминании о том, что тогда произошло.

С минуту она молчала, а потом продолжила:

– Нет, не буду я вам ничего рассказывать, иначе этот кошмар встанет у вашего изголовья, и вы на долгие годы потеряете покой и сон.

Отказ, однако, лишь подстегнул мое любопытство (глупых мальчишек хлебом не корми, но дай выслушать историю пострашнее!), и я упросил Дорну продолжить свой рассказ, не подумав о том, скольких душевных мук ей может стоить моя просьба.

– Как-то вечером – это случилось летом прошлого года, – начала Дорна, – я гуляла здесь, в нижнем ярусе долины. Когда стало смеркаться, я заспешила домой, чтобы тьма не застала меня в дороге. Я шла по узкой тропинке, как вдруг на повороте из-за деревьев вышел какой-то мужчина и шепотом попросил меня остановиться. Я была так напугана, что у меня не достало сил даже на то, чтобы закричать.

Мужчина был мне совершенно незнаком, но он – я это сразу почувствовала – был так вежлив и обходителен, что я быстро успокоилась и приготовилась выслушать то, что он мне скажет. Он сообщил мне, что зовут его Алан Брандир и что он – мой двоюродный брат и опекун, хотя он всего лишь на три года старше меня. Я попросила его говорить потише, чтобы, не дай бог, разбойники не услышали его. Алан был хрупкого телосложения, и я подумала – случись что, любой Дун переломит его легко, как тростинку.

«Я предпринял путешествие единственно ради вас и прекрасно знаю, куда попал, но за мою безопасность можете не беспокоиться: я отменно владею холодным оружием, и к тому же я лучший бегун Шотландии, – заверил Алан. – Отец мой приходится родным братом вашей матушке, он лорд и пользуется большим влиянием при дворе короля Карла Второго. По шотландским законам мой отец является вашим опекуном, и поскольку, к несчастью, он потерял слух, право опекунства перешло к его сыну, то есть ко мне. Вот я и явился сюда, чтобы вытребовать вас и забрать с собой».

«А вот этому не бывать!» – раздался вдруг громовой голос, и из-за ближайшего дерева выдвинулась громадная фигура Карвера Дуна.

Бедный Алан вскрикнул от неожиданности, но тут же, вспомнив о моем присутствии, устыдился своей растерянности и двинулся на Карвера, а тот, обхватив его тонкое тело, словно гигантский паук, даже не дал ему выхватить шпагу из ножен. Тщетно бился Алан в его объятиях: с тем же успехом ребенок, похороненный заживо, мог бы попытаться сдвинуть собственный надгробный камень. Карвер утащил Алана Брандира в глубь леса и убил его. Это было год назад, но мне кажется, что после того случая я прибавила в возрасте сразу на десять лет.

Лорна заплакала. Тут только до меня дошло, что я вообще не должен был задавать ей никаких вопросов. Чем я мог помочь ей? Сказать несколько ободряющих слов, чтобы она почувствовала, что есть на свете тот, кто понимает ее и кого заботит ее состояние? Но она – я видел это – думала сейчас как раз не о себе, а обо мне, о моей безопасности. А я… Мрачнел вечерний небосвод, и мрачнела моя душа, потрясенная рассказом Лорны, и пока я убеждал Лорну, что ей не из-за чего волноваться, ее страх в какой-то мере передался и мне.

Я возвращался домой совершенно подавленный, потому что знал теперь истинное положение Лорны, и это лишь прибавляло мне беспокойства за ее судьбу. Кроме того, думал я, она племянница самого лорда Брандира, так зачем ей нужен сын простого фермера? Сейчас я ужасно злился на себя за то, что не открылся ей до того, как она начала рассказывать о себе. Но, с другой стороны, что бы это изменило? Мы не виделись целых семь лет, и потому, будь я даже сам лордом в десятом колене, глупо было надеяться, что в ней теплилось хоть какое-то чувство ко мне со дня нашей самой первой встречи, когда она была совсем девочкой. Но – какое высокое происхождение, какая изумительная красота! Пройдет совсем немного времени, и кто-то другой, равный ей и с благородными манерами, завоюет ее сердце прежде меня. При мысли об этом я невольно сжал кулаки.

Нет, самую большую глупость я совершил тогда, когда из великой жалости к плачущей Лорне пообещал ей, что не стану слишком часто досаждать ей своими визитами. На деле это означало, что я должен появиться в Долине Дунов никак не раньше чем через месяц. Однако я договорился с ней, что, если ей понадобится моя помощь, она положит свою черную шаль на белый камень у входа в свою беседку. Этот уголок не был виден из долины, но хорошо просматривался с того места, где мы однажды побывали с дядюшкой Беном.

Между тем работа на ферме шла своим чередом. Большую часть марта и в начале апреля дул сухой ветер, а потом на целые две недели зарядил теплый дождь. Много весен встретил и проводил я с той поры, но такой весны я уже не переживал никогда: она была прекрасна! Как знать, быть может, это моя любовь сделала ее такою?

Нет нужды говорить о том, что последовавший вслед за тем месяц показался мне томительным и медленным, как никакой другой. Ни поле, ни ферма, ни тревога матушки, ни мои собственные думы о судьбе сестры – ничто не мешало мне ежедневно подниматься на вершину заветного утеса с единственной мыслью: нет ли какой весточки от Лорны.

librebook.me

Читать книгу Лорна Дун Ричарда Блэкмора : онлайн чтение

Ричард Блэкмор

Лорна Дун

Глава 1

Немного об образовании

Я хочу поведать вам историю, изложенную простым языком, и, если вы готовы выслушать ее, то я, Джон Рид, из прихода Оар графства Сомерсет, мелкий землевладелец и церковный староста, расскажу вам о событиях, которые произошли в наших местах, и постараюсь быть точным и справедливым, да сохранит Господь мне разум и твердую память.

Но вы, мои читатели, должны помнить, что я стремлюсь избавить наши места от клеветы и злословия, и поэтому вы должны быть иногда снисходительны ко мне, ибо я не владею ни иностранными языками, как это подобает джентльмену, ни изящным слогом, и познаниям своим я большей частью обязан библии и великому мастеру слова Уильяму Шекспиру, которого я оцениваю по достоинству, в чем готов поклясться. Короче говоря, я самый обыкновенный неуч, хотя для фермера считаюсь весьма образованным.

Мой отец был честным человеком из добропорядочной семьи (так считали все у нас в Экзмуре) и унаследовал одну из трех – причем самую лучшую и большую – ферму в нашем приходе. Надо заметить, что здесь у нас всего три фермы, не считая, конечно, неосвоенных земель. И вот мой отец, Джон Рид старший, буквально одержимый проблемами образования (тем более что он сам умел написать собственное имя и фамилию), решил послать меня, единственного сына, учиться в Тивертон в графство Девон. Надо заметить, что этот старинный городок славился помимо производства шерсти еще и своей школой, одной из самых больших во всей западной Англии, а основал и оборудовал эту школу в 1604 году сам Питер Блюндел, известный суконщик, который, кстати, родился и вырос там же в Тивертоне.

К двенадцати годам из начальных классов меня перевели в средние, а я уже знал Цезаря (конечно, в английском переводе) и даже мог продекламировать целых шесть строчек из Овидия. Потом кое-кто говорил, что я мог бы доучиться и до третьего класса, если учесть мое упорство и прилежание. Хотя, признаться, все, кроме моей родной матери, считали меня откровенным тупицей.

Но, видимо, моя спесь и амбиции сына простого фермера не понравились тем, кого называли старостами, а, короче, стукачами, и меня выгнали из школы, слава Богу, еще на первом году обучения в средних классах, когда мы только начинали спрягать греческие глаголы.

Мой старший внук любит потешаться над дедом, уверяя, что я никогда бы не смог овладеть греческим, хотя сам, постреленок, демонстрируя свое способности, пользуется невероятным количеством шпаргалок. Я понимаю, что голова у него соображает куда лучше моей, но зато у него никогда не будет моего крепкого тела. И, признаться, я даже рад, что не доучился. По крайней мере, мне удалось сохранить мозги.

Но если у вас зародилась хоть капля сомнения, что я действительно учился в той школе, то я могу представить доказательства. Там вырезано ножом мое имя – Джон Рид, потому что, как только я запомнил правописание своего имени, я тут же принялся вырезать его перочинным ножом: сначала на скамье, где сидел, а потом на парте, причем не на одной, а на всех, куда меня пересаживал учитель. И теперь мой внук сам читает это имя, когда идет в школу. Он даже как-то подрался с одноклассником, который с усмешкой произнес: «Надо же! Здесь еще какой-то Джон Рид учился». Зато потом я обучил своего внука кое-каким школьным шалостям. Одна из них называлась «вулканчик».

И, если теперь мои внуки попытаются повторить эту затею дома, я сразу же узнаю их «по почерку». Дело в том, что каждый ученик, за небольшую плату, разумеется, мог приобрести горстку селитры у привратника. Потом, делая вид, что он чинит перо ножом (как и подобало усердному школяру), он аккуратно вырезал отверстие в парте, там, где толщина доски достигала сантиметров семи. Самое главное было – сделать ровную дырочку для того, чтобы насыпать туда селитру. Лучше всего, чтобы при этом порошок перемешался с опилками. Потом берется сальная свеча, которую мы тогда называли «крысиный хвостик», и поджигается. Ученик усердно изучает свой букварь при свете свечи, потому что на улице еще слишком темно, и в то же время маленький вулканчик начинает отчаянно шипеть и разгораться от пламени фитиля. А если потом мальчик еще возьмет перо и немного поковыряет в своей горке, то из вулканчика пойдет самый настоящий дым и будут видны вспышки пламени. Эта забава длится долго, потому что селитры хватает на несколько минут, а парта за это время прожигается чуть ли не насквозь. Представляете, каково будет потом сидеть за такой продырявленной партой другим ученикам! Правда, тут надо быть осторожным и проделывать подобные эксперименты до того, как в класс войдет учитель, то есть рано-рано утром.

Были у нас и другие развлечения, когда мы поджигали у одноклассников фуражки, но я не буду заострять ваше внимание на таких мелочах. Хочется рассказать еще вот о чем. Наша школа стояла около небольшой речушки Лоуман, которая километра через два впадает в широкую реку Экз. И хотя Лоуман считается обычным ручьем и не сравнить его с нашей знаменитой Линн, тем не менее во время сильных дождей Лоуман разливается, и начинается самое настоящее наводнение. Тогда кажется, что наш ручей превращается в необузданную лошадь, вода пенится, будто вот-вот разнесет и живую изгородь возле школы, да и саму школу в придачу. В такие дни мальчики, живущие рядом в городке, даже и не мечтают о том, чтобы попасть домой на ужин.

Во время наводнения наш привратник старина Медяк (а так мы его прозвали за то, что он носил сапоги из меди, чтобы не застудить ноги от воды, и имел нос багрового оттенка благодаря жидкостям гораздо более крепким, чем вода), так вот, наш любимый Медяк стоял у входа в школу и наблюдал за прибывающей водой, чтобы, не приведи Господь, волны не унесли камни, которыми была обложена наша школа. Правда, паводок слишком волновал старину Медяка, и когда тот от расстройства принимал очередную дозу своего «лекарства», в помощь ему отряжали учеников.

Перед самым входом в школу белыми камушками у нас выложены две буквы «П.Б.» в честь основателя-суконщика Питера Блюнделя. И когда хоть одна беснующаяся волна доходила до этих камушков, то, по неписанному закону, любой ученик, даже самый отстающий первоклашка, имел право вбежать в учительскую и во весь голос заорать: «Пэ-Бэ!»

Тогда и начиналось самое интересное. Все ученики с громкими криками закидывали свои фуражки на крышу школы. Вслед за ними туда же летели учебники и тетради. Забывались все обиды и ссоры. Старшие помогали младшим вскарабкаться наверх и мы с наслаждением наблюдали за несчастным Медяком, который выставлял по домам мальчиков, живущих по соседству.

А учителя беспомощно смотрели друг на друга и, не видя перед собой учеников, безмолвствовали. Они захлопывали свои мудреные книги, вежливо предлагали друг другу раскурить трубку на прощание и желали всех благ, а, главное, избежать простуды, принесенной ледяной водой.

Но я, кажется, немного отвлекся. Я рассказываю вам о детских шалостях и приятных воспоминаниях, а ведь жизнь с тех пор многое во мне изменила. Мне пришлось пережить столько, что я не совру, если скажу, что теперь я просто тертый калач. Правда, я все-таки верю, что люди, пусть и живущие вдалеке друг от друга, при этом должны сохранять теплые чувства. Мы ведь не звери, разбежавшиеся по своим берлогам. И тем более не обезьяны, которых теперь стало модно привязывать на цепь и показывать на ярмарках. Итак, я перехожу к главному повествованию и должен заметить вам, что дорога ложка к обеду.

Глава 2

И еще о важном

Теперь я хочу остановиться на том, какова была причина моего отъезда домой из школы и как это происходило. Во вторник 29 ноября в год 1673 от рождения Господа нашего, именно в день моего рождения, я потратил свои сбережения на сласти, которыми угостил младших ребят. Правда, старшеклассники все равно потом прознали об этом и успели кое-что отхватить для себя. Занятия, как всегда, заканчивались в пять часов. По традиции мы провожали ребят, живущих в городке по соседству, от школьного порога до самых ворот, где нес свое дежурство старина Медяк и где он же имел собственную хибару. Хотя земляки основателя нашей школы немного выигрывали от этого. Будь они даже внучатые племянники Блюнделя, что тоже не исключено, поскольку сам Блюндель не оставил после себя прямых наследников.

Собственно, мы мало интересовались происхождением своих однокашников. Забавным было другое – те, кто уходил ночевать домой, как выяснилось, не платили ничего школе и даже приносили еду из дома. И мы все, кто учился и жил в пансионе, всегда рады были помочь в уничтожении любой провизии, поскольку питание в школьной столовой только разжигало аппетит. Во время таких пиршеств мы становились равными и вели дружеские беседы, но как только еда кончалась, прекращалось и наше мирное сосуществование. Мы твердо считали, что все городские заслуживают сурового наказания от «коренных» обитателей Блюнделя. У одних отцы были попроще – скорняки, птичники, бакалейщики и так далее – эти молча сносили побои и унижения, справедливо считая себя несколько неполноценными. Зато те, кто происходил из благородных и знатных семей, – вот эти частенько могли дать сдачи. Но даже они прекрасно понимали, за что именно их колотят.

Итак, мы проводили городских, и Медяк закрыл за ними кованые ворота, которые каждый раз противно скрипели. Правда, перед этим один мальчик урезонил меня, опасаясь очередного удара: «Если сейчас ты мне вмажешь сумкой по голове, то что ты будешь иметь завтра на обед?»

Все те, кто остался по эту сторону ворот, на которых были выбиты непонятные латинские вирши, расположились на ограде. Здесь нас было не видно, кроме того, уже вечерело и поднимался туман. А прятались мы только от Медяка, который вообще недолюбливал маленьких и частенько грубил нам, когда мы вручали свои жалкие гроши его строгой супруге. Нас осталось человек шесть или семь, тех, кто решил не ходить на ужин, поскольку в этот день все и так изрядно полакомились моим угощением. Не то чтобы я считался богатым, просто я долгое время откладывал серебряные пенсы именно на то, чтобы достойно отпраздновать свой день рождения.

Мы уселись на ограде, не чувствуя себя стесненными, поскольку тут нас могло уместиться человек девять по крайней мере. Мы смотрели на дорогу и мечтали о свободной жизни. Кроме того, городские клялись, что к ним приехал один известнейший господин и, возможно, он будет проезжать мимо школы до наступления сумерек. Мы все любили ждать, когда рядом с воротами появится какой-нибудь экипаж в сопровождении нарядных кавалеристов, тем более, что у этой знаменитости в прислугах был один из моих дальних родственников. У нас появилась надежда, что он не преминет навестить меня и захватит с собой что-нибудь из угощений по случаю моего праздника. Вот этой приятной возможности и была посвящена наша нехитрая беседа.

Но тут один из моих одноклассников, сидящий рядом, сначала грубо отпихнул мой локоть, а потом неожиданно ударил меня в живот, хотя буквально только что набил свое собственное брюхо сластями за мой счет. Не выдержав подобной наглости, я развернулся и закатил ему оплеуху, прежде чем сам понял, что произошло. Тогда он тоже размахнулся и на этот раз так врезал мне в живот, что дыхание у меня остановилось и мне показалось, что жизнь вот-вот оставит мое тело.

Когда я окончательно пришел в себя, то услышал спор ребят. Нам с обидчиком предстояло отправиться на ринг – так мы называли большой участок земли, покрытый торфом, между дорогой к воротам и дорогой в столовую. Собственно, там и происходили почти все драки, особенно, когда дело доходило до выяснения серьезных отношений. Но только теперь мы решили подождать, пока проедет последний экипаж, а потом устроить поединок при свечах, чтобы все получили удовольствие от этого зрелища, даже самые маленькие.

И буквально через минуту из-за поворота со стороны ручья у самого столба, где выбиты знаменитые инициалы Питера Блюнделя, появились две лошади, вернее, одна из них была моей пони по кличке Пэгги, а на второй кляче восседал краснолицый мужчина.

– Достопочтенная публика, – начал он, стараясь держаться подальше от ворот, – не подскажете ли, как мне найти уважаемого Джона Рида?

– Он здесь, достопочтеннейший, – подражая стилю Джона Фрэя, которого я сразу же узнал, ответил кто-то из ребят.

– Тогда открывайте ворота, – продолжал Джон Фрэй, просовывая кнут через решетку, – и выпустите его ко мне.

Но тут мальчики обступили меня и начали возмущенно кричать и указывать на меня пальцем. Я прекрасно понимал, что все это означает.

– Джон! – чуть не плача от обиды, произнес я. – Зачем ты приехал сюда и заставил мою крошку Пэгги проделать столь долгий путь по болотам? Ведь каникулы начнутся только через две недели, в среду! И ты это отлично знаешь сам.

Джон Фрэй покачнулся в седле и отвел взгляд в сторону. Он хотел что-то сказать, но из горла его вырвался только неуверенный хрип.

– Конечно же, я знаю об этом, Джон, – наконец начал всадник. Это знает любой в округе, даже те, кто никогда не ходил в школу, а ты сам уж тем более. Твоя мать вырастила хороший урожай яблок, фруктов много, но черные дрозды портят урожай, и некому ставить на них силки. Требуется твоя помощь, Джон.

Внезапно он запнулся, и какое-то недоброе предчувствие родилось в моей душе. Я отлично знал повадки Фрэя, и такая пауза меня сразу же насторожила.

– А отец? – нетерпеливо выкрикнул я, расталкивая столпившихся вокруг ребят. – А где отец, он в городе? Почему он не приехал сам? Ведь раньше он никому меня не доверял. В чем же дело теперь?

– Отец нас встретит у овчарни. Он не смог приехать. Видишь ли, сейчас много хлопот с заготовками бекона к Рождеству. И еще надо гнать сидр к празднику…

Во время этой исповеди Джон постоянно наблюдал за ушами своего коня, и я смекнул, что он просто-напросто лжет мне. Все внутри меня будто опустилось, и я обмяк, прислонившись к холодной железной ограде. Мне уже не хотелось ни драться с кем бы то ни было, ни доказывать свое превосходство и силу. Я даже не приласкал свою любимую Пэгги, которая просунула морду между прутьев, фыркнула и аккуратно прикоснулась губами к моей ладони.

Но дело надо было доводить до конца, а одним из самых важных занятий любой честный христианин, как ни странно, считает возможность подраться.

– Ну давай же, приятель, – произнес один из ребят, небрежно приподняв мне пальцем подбородок. – Он ударил тебя, ты – его, и теперь надо сразиться, таков закон.

– Сначала рассчитайся с долгом, а потом уезжай, – добавил староста, подходя к нам ближе. Он только что появился на площадке, но сразу понял, чем тут пахнет.

– Дерись за всех одноклассников! – добавил самый умный наш ученик, который прекрасно успевал по всем предметам, да еще в свободное время помогал отстающим.

Но только я чувствовал, что после сытного обеда и изрядного количества сластей боец из меня получится никудышный. Если учесть мое угнетенное состояние, мою медлительность и нерешительность, то можно представить азарт и нетерпение товарищей, которые сейчас как ненормальные подзадоривали меня, пытаясь спровоцировать драку. Нет, сразиться я не боялся. Я отучился целых три года в Блюнделе, а ни одной недели без серьезной драки у нас не проходило. Сначала у меня это получалось довольно плохо, но вскоре любой ученик знал, что Джон Рид всегда сумеет постоять за себя и дать сдачи.

А на этот раз дурные предчувствия мешали мне действовать, и я стоял не шевелясь, не зная, как поступить. Правда, даже теперь, когда я стал седым и мудрым, я все же считаю, что мальчикам необходимо иногда таким жестоким способом выяснять отношения, а матери только теряют время понапрасну, убеждая сыновей никогда не драться. Они слушаются их только в двух случаях: либо это действительно пай-мальчики, либо они просто боятся друг друга.

– Нет, – упрямо заявил я и прижался спиной к кованой части ворот, которая плавно переходила в одну из стен дома старины Медяка. – Только не сейчас, Робин Снелл. Вот погоди, я вернусь и тогда уж покажу тебе!

– Тогда он сам тебя побьет, трус! – хором выпалили первоклашки, которые верили в меня и считали главным в своей детской компании. Они знали, что отказаться теперь я уже не смогу. Но я продолжал стоять как вкопанный и тупо переводить взгляд с Джона Фрэя на лошадей – то на свою Пэгги, то на большого Весельчака. А Джон чесал в затылке, и лицо его приобрело голубоватый оттенок, потому что именно на него падал свет из гостиной Медяка. Он прохаживался взад-вперед с таким видом, будто драться сейчас предлагали ему. Он поглядывал на мои сжатые кулаки и, как мне показалось, хотел что-то сказать, но пока не отваживался.

– Что мне делать, Джон? – заново начал я. – Лучше б ты и не приезжал.

– Я думаю, придется выйти на поединок, – прошептал он через прутья решетки и громко добавил: – Я думаю, юные джентльмены все-таки впустят меня внутрь, чтобы я пронаблюдал за честной схваткой.

Он вздохнул, оглядев свои измазанные грязью сапоги из бычьей шкуры и лошадей, которым пришлось долго идти по болотам. Моя гнедая Пэгги была все же полегче Весельчака и поэтому выглядела поаккуратнее, а тот умудрился измазаться до самого загривка, так что никто бы сейчас и не мог предположить, что натуральный окрас его пегий, настолько грязь и тина облепили почти все его туловище. Кроме того, обе лошадки успели по дороге собрать изрядное количество репьев, надежно вцепившихся им в гривы и хвосты. Наконец Фрэй закончил внешний осмотр и подошел к воротам, согнувшись после долгой верховой езды, словно его прихватил радикулит.

Но вопрос о сражении решился к этому времени сам по себе. Шесть или семь старшеклассников уже мчались к нам со всех ног, прослышав, что у главных ворот сейчас начнется «молотиловка». Эти мастера боя обучали нас – ребят средних классов – многочисленным приемам борьбы, а самых младших искусству уворачиваться, парировать, и даже выполнять такие движения руками, которым позавидовали бы и любители фехтования. Конечно, наши ребята не могли упустить случая понаблюдать за честным боем.

Должен заметить, что, как мне кажется, само выражение «молотиловка» происходит от схожести движений руками с движениями крыльев ветряных мельниц. Я сам видел такие в некоторых местах, где нет рек. Вот там люди мелят зерно и получают муку именно таким способом. Хотя, конечно, не простому школьнику разбираться в происхождении разных слов. Короче, наблюдатели, окрестившие наши бои «мельницами» становились в круг и развлекались, а сами бойцы в центре калечили как могли друг друга либо до победы, либо до полного взаимного изнеможения.

Но теперь в присутствии Джона Фрэя я почувствовал некую ответственность за исход боя. Мне во что бы то ни стало надо было доказать свое превосходство и заступиться за честь и семьи Ридов, и всего Экзмура. За три года учебы я частенько выдерживал бои и дольше трех раундов и, надо признаться, не раз окроплял своей кровью торф нашего ринга. Зато постепенно победы все чаще стали доставаться именно мне. Не потому, что я обучался этому искусству. Просто после двух-трех десятков боев я стал сражаться так, как мне подсказывала интуиция. Наверное, со стороны я напоминал долгоножку, бьющуюся о стекло фонаря. Но я все же побеждал, и в этом мне помогало и собственное здоровье, и сила, и упорство, которым обладает почти каждый житель Экзмура.

Я с готовностью выступил бы и в этот раз, но полный желудок и тоска на сердце слишком уж волновали меня. К тому же Робин Снелл был куда крепче меня сложен, намного выше и считался одним из самых тупых и безнадежных учеников.

Я никогда не рассказывал матери о своих похождениях, чтобы не расстраивать ее нежную любящую душу, а тем более отцу, поскольку опасался серьезной взбучки. Меня считали примерным послушным мальчиком, и мои белокурые кудрявые волосы добавляли невинности и чистоты внешнему облику. Поэтому Джон Фрэй, я могу поклясться, был уверен, что сейчас на его глазах произойдет первая в моей жизни драка. Когда его впустили за ворота школы якобы поговорить с директором, когда уже были привязаны к решетке и Пэгги и Весельчак, Джон Фрэй рванулся ко мне и чуть не плача, тихонько проговорил:

– А может, не надо?

И когда я ответил, что менять что-либо уже поздно, он выпрямился и уверенно произнес, возведя глаза к небу:

– В таком случае да поможет тебе Господь и да будут твои кулаки стальными!

Место для боев у нас было отведено небольшое, но вполне достаточное и для поединка, и для зрителей, тем более, что христиане любят собираться толпами, чтобы чувствовать локоть друг друга. Старшие ребята имеют беспрекословное право стоять в кругу, а самые маленькие наблюдают за дракой, лежа на траве, через ноги стоящих.

Когда мы подготавливались к бою, из школьного здания появилась старуха Феб, которая любила присоединиться к зрительской массе. Лет ей было, наверное, под сто, и никто не обращал на нее особого внимания. Единственное, что огорчало, так это только то, что двум старшеклассникам приходилось покидать бой после первого же раунда, чтобы проводить старуху снова домой на второй этаж в крохотную каморку, где она и обитала.

Я не знаю, что ощущал Робин перед боем. Скорее всего, он вообще ничего не ощущал, поскольку считался мальчиком задиристым и непослушным. Зато я прекрасно чувствовал, как заколотилось мое сердце в тот момент, когда ко мне подошли ребята, чтобы помочь раздеться. А еще я боялся опозориться и проиграть. Поэтому для острастки я сжал кулак крепче и недвусмысленно подул на костяшки пальцев, давая понять, что шутить не собираюсь. Потом я снял свою кожаную куртку, положил на нее фуражку и жилет. Мальчик, которому я поручил присматривать за одеждой, ощущал себя на седьмом небе от гордости за такое доверие. Как сейчас помню имя этого мальчугана – Томас Хупер. А куртку делала мне мама длинными зимними вечерами, украшая ее замысловатыми узорами из шерсти. Мне вовсе не хотелось запачкать кровью такую замечательную вещь, тем более, что в карманах находились всякие мелочи, которые могли в схватке потеряться.

И вот Робин Снелл приблизился ко мне вплотную и начал долго и нудно разглядывать меня, будто видел впервые. Я-то сам даже и смотреть не хотел в его сторону. Вокруг пояса он обвязал платок, и кроме бриджей и башмаков, на нем ничего не было. Потом он принялся плясать вокруг меня так, что голова моя закружилась уже через несколько секунд. А меня так расстроили слова Джона, и поскольку я постоянно думал о его странном появлении в школе, то мне и в голову не пришло, как следует раздеться. Поэтому я чувствовал себя довольно неуютно и никак не мог начать бой первым.

– Ну, давайте же! – не выдержал какой-то долговязый старшеклассник, сгорая от желания поскорей посмотреть на настоящее мужское развлечение. – Где ваша отвага и бесстрашие? Покажите нам, как надо драться, и да вознаградит Господь сильнейшего из вас!

Робин взял меня за руку, с презрением заглянул в глаза и вдруг ударил что есть мочи по лицу, так, что я зашатался и чуть не упал.

– Что такое?! – в негодовании закричал Джон Фрэ. – Что же ты стоишь и ждешь? Врежь и ты ему как следует!

Тут я вмазал ему не хуже, и сразу же началась настоящая серьезная драка. Мы бились отчаянно, и не совру, если скажу, что наши зрители не были разочарованы. Правда, я почти не слышал восторженных криков публики, поскольку удары сыпались один за другим. Но зато потом Фрэй с восторгом поведал мне, что мои поклонники орали как резаные и поддерживали меня своими криками в течение всего боя.

Но ни я, ни Робин не обращали на зрителей никакого внимания – нам было совсем не до них. Никаких судей во время таких поединков, разумеется, не предполагалось. Помню лишь, что когда в конце раунда я доплелся до своего угла, то чувствовал только боль от ударов в груди и огромное желание рухнуть на землю.

– Время! – раздался возглас старосты, и я прямо-таки повалился на колени моего секунданта и помощника, чтобы хоть немного восстановить дыхание. Джон Фрэй сразу подскочил ко мне и рассмешил ребят своими просьбами достать большой фонарь и обещаниями пожаловаться моей матери на мое участие в сомнительных видах спорта.

– Время! – раздался голос какого-то опрометчивого любителя развлечений. – Считаю до трех, и, если вы не выйдете к центру, вам объявят поражение!

Мне показалось, что я не в состоянии пошевелиться, а этот негодяй уже начал считать:

– Раз… два…

Но прежде чем он произнес «три», я стоял на своем боевом месте нос к носу с противником. Я начинал задыхаться, но, тут же вспомнил, что как раз тот мальчик, на коленях которого мне пришлось только что отдыхать в перерыве, сам учил меня когда-то, что в любом бою начало и конец могут быть совсем разными. Сейчас он уже стал знаменитостью, крупным ученым, но я понял еще в те далекие годы, что умные люди иногда чувствуют тягу к глупцам, чтобы поделиться своим умом и знаниями.

– Приканчивай его, Боб, – заорал один из старшеклассников. – Сломай ему челюсть, сверни голову, он все это заслужил!

Эти слова были тем более обидны для меня, что ведь это именно я угощал конфетами выскочку.

Я был уверен, что прикончить Бобу меня, конечно, не удастся, хотя ноги уже переставали слушаться, и мне казалось, что все мое тело онемело, как будто обмороженное. Но так как ноги все-таки держали, этот раунд я провел с большой осторожностью. Я вспомнил советы своего секунданта, и когда во время перерыва я снова грохнулся к нему на колени, мой верный помощник и наставник начал шептать мне слова, которые согрели душу и распалили сердце и которые я могу сравнить по искренности только со словами возлюбленной. Он сказал мне тогда:

– Прекрасно, Джек, просто великолепно! Не сдавайся, Джек, еще чуть-чуть – и победа твоя!

Во время боя Джон Фрэй пытался выведать у мальчишек, не убьет ли меня противник на самом деле, и как он, Джон, будет тогда объясняться с моей матерью. Правда, когда я уже провел три раунда, Фрэй немного успокоился и во время перерыва, после того, как мой секундант смочил мне лицо мокрой губкой, чтобы утихомирить боль от ссадин и кровоподтеков, Джон снова подскочил и отрывисто проговорил, будто всаживал шпоры в лошадиные бока:

– Чтобы больше никаких драк! Никогда! Иначе я тебя в Экзмор не беру!

Но я уже был спокоен, ко мне вернулась уверенность, в глазах просветлело, и я стал закипать злостью к Робину. Я стиснул кулаки, а в ушах звенело что есть силы, да еще бешено колотилось сердце. Кроме этого я ничего не слышал. Либо Снелл меня действительно сейчас добьет, либо я изувечу его сам. И я снова рванулся в бой, одержимый желанием победить. В этот момент Боб улыбнулся, и эта нахальная улыбка решила исход поединка. Я возненавидел его. Он ударил меня по корпусу, а я, размахнувшись, влепил свой удар прямо ему между глаз. Это его, видимо, тоже разозлило. Но только теперь я уже не боялся своего противника и не собирался, ни жалеть, ни щадить его. Ко мне пришло второе дыхание, сердце успокоилось, и искры из глаз больше не сыпались. Я знал, что скорее умру, чем позволю себе опозорить свои родные места. Дальнейшее я помню плохо, знаю только, что победил, а потом помог ребятам отнести Боба в наш пансион и уложить на кровать.

iknigi.net

Читать онлайн электронную книгу Лорна Дун Lorna Doone - Глава 10. Лорна бесплатно и без регистрации!

На следующий день дядюшка отправился в свой разлюбезный Далвертон, одарив нас туманными обещаниями насчет устройства моей дальнейшей судьбы. Мне не сиделось на месте, я горел желанием что-то предпринять, и только поход в Долину Дунов сулил мне опасности и приключения, которых мне так недоставало в нашем мирном краю. Я еле дождался новой пары штанов, заказанных лучшему портному Порлока: на этот раз я хотел одеться подобающим образом.

Штаны подоспели как раз к Валентинову дню, и я, восприняв это как знак судьбы, нашел палку длиной семь футов, прикрепил к ней острогу и стал выглядеть примерно так, как выглядел в другой День святого Валентина, но только семь лет назад. Затем, не сказав никому ни слова, я вышел из дома через черный ход и, миновав наш небольшой сад, спустился к Линн.

Я двинулся прямиком через чащу и скоро вышел на берег Беджворти невдалеке от большого черного водоворота. Я с удивлением обнаружил на этот раз, как тут мелко, хотя омут по-прежнему выглядел темным и загадочным, как и полагается всякому омуту. И по гранитному желобу было все так же трудно взбираться, но вода, что в прошлый раз была мне по колено, сегодня едва достигала лодыжек. Добравшись до вершины, я огляделся вокруг, щурясь от яркого дневного света.

Прикрытая со всех сторон от порывов холодного ветра, долина рано воспряла к жизни, жадно вбирая солнечный свет и тепло. Но, прислушиваясь к голосам природы и с восторгом вглядываясь в картины, что она разворачивала передо мной, я вдруг услышал иные звуки, и они показались мне слаще птичьего щебета на утренней заре. То была песня, старинная любовная песня, и всякий, кто слышал ее, мог и плакать, и смеяться, внимая ее словам.

Я себя меж людьми,

Словно тайну, таю.

Оцени и прими

Неприметность мою.

Пусть в любовном бреду

Ты захочешь огня,

И обрушишь беду,

И покинешь меня, —

Я и месяц, и год

Пережду этот бред.

Все сгорит, все пройдет,

А любовь моя – нет.

Я обратил внимание на глубокую выразительность и богатство женского голоса. Все это время я сидел, притаившись за скалой, боясь испугать чудесную певицу. Наконец, не вытерпев, я выглянул и увидел ту, ради которой мог бы упасть на колени даже в ледяной воде.

Она приближалась ко мне со стороны реки, идя по лужайке, покрытой примулами. Головку ее украшал венок из фиалок, и волосы падали вниз тяжелой и плавной волной. Мне даже страшно стало смотреть на такую прелесть, настолько земным и обыденным показался я себе в этот миг. Едва соображая, что я делаю, я вышел из-за скалы и предстал перед ней, боясь поднять взгляд.

Она испугалась и, не узнав меня из-за моего большого роста, вот-вот была готова убежать. Тогда я упал перед ней на траву (так было семь лет назад в тот же самый день) и произнес только два слова:

– Лорна Дун!

Лишь после этого она узнала меня и, все еще дрожа от страха, улыбнулась, подобно солнышку, когда оно пробивается сквозь ивовые листья,

– Помните, – спросил я, – как вы привели меня в чувство после глубокого обморока, а потом пришел громадный мужчина и унес вас на своем плече? Помните, как вы украдкой оглянулись и махнули мне рукой на прощанье?

– Конечно же, я все помню, потому что здесь вообще редко кто бывает, кроме… – Тут она запнулась, а потом сказала с упреком: – Однако вы, похоже, забыли, сэр, как здесь опасно!

Она взглянула на меня, и, окунувшись в ее огромные нежные глаза, я понял, что всю жизнь любил их и всю жизнь чувствовал свое ничтожество перед ними.

– Я думаю, – сказала она, глядя в сторону, – вы не знаете, насколько опасно это место и какие нравы царят в долине.

– Я все знаю, и мне было страшно здесь все время, пока… пока сюда не пришли вы.

Она была еще слишком молода, чтобы ответить в той манере, которую именуют кокетливой, и, кроме того, ей в эту минуту было не до кокетства: она действительно боялась – боялась за мою жизнь, и страх этот в самом деле исподволь начал передаваться и мне. Поэтому, подумал я, сейчас мне и вправду лучше уйти и ни о чем больше не говорить с ней – до следующего раза. И все же после стольких лет мне было трудно удалиться, не сказав ей несколько слов на прощанье:

– Мистрисс Лорна, я чувствую, вы правы. Если меня пристрелят на этом месте, это будет горем для вас, а мою матушку так просто убьет. Прошу вас, вспоминайте обо мне хоть иногда, а я вам принесу свежих яиц, потому что наши молодые курочки начали нестись.

– Спасибо вам от всей души, – ответила Лорна, – но для этого вовсе не обязательно навещать меня. Вы можете класть их в мою маленькую гранитную беседку, куда я прихожу почитать, когда мне становится невмоготу от Дунов.

Потом она улыбнулась, протянула мне свою белую ручку, и я нежно коснулся ее. Возвращаясь домой, я был готов схватиться с любым, кто заявил бы на Лорну свои права.

Я любил Лорну – мою Лорну! Как любил – этого я не мог тогда объяснить, да и теперь бы не нашел подходящих слов, потому что перед моими чувствами сникли бы самые высокие слова, если бы у меня повернулся язык их произнести. Но язык у меня, слава богу, не повернулся, потому что с красноречием у меня всегда было, как говорится, туго.

Всю неделю после похода в Долину Дунов я был сам не свой и, занимаясь обычным крестьянским трудом, пытался не думать о Лорне. Я отдалился от окружающих, потерял аппетит и за столом только притворялся, что ем и пью, и при этом смущался, что красна девица, на каждый заданный мне вопрос. Я никому ничего не доказывал, но в глубине души презирал окружающих, считая их существами низшего порядка, потому что никто из них никогда не видел моей Лорны. Стремясь забыться, я с особым рвением погрузился в хозяйственные заботы.

В первых числах марта погода неожиданно изменилась. Задул холодный восточный ветер, угрожая погубить молодые побеги. Я ставил изгороди, окапывал поля рвами, и резкий ветер дул мне в лицо, но, напрягаясь, я чувствовал, что сил во мне среди неустанных забот день ото дня становится все больше. Каждый порыв ветра, каждое дерево и каждый куст, и в особенности нежные примулы, напоминали мне о Лорне.

Как бы ни было холодно на дворе и какой бы пронзительный ветер ни задувал в полях, было нечто такое, что беспокоило меня каждый день и час и что переносить было несравненно тяжелее. Одна мысль не давала мне покоя: когда же я должен отправиться в Долину Дунов в следующий раз? Кроме того, мне не хотелось появляться там, припадая к земле и по-воровски прячась за каждой кочкой. Не хотелось мне также обнаруживать свою неучтивость, придя туда слишком рано и без приглашения.

Господи, разве я мог доверить кому-нибудь свои мысли! Увы, никто-никто не знал тогда, какую печаль баюкал я в своей душе!

Я рано ложился спать, надеясь, что сон поможет мне забыть о тревогах. Я подолгу работал в поле, чтобы тяжкий труд вытянул из меня молодую силу, и, надо сказать, это как-то помогло мне пережить две последующие недели.

Но вот погода снова изменилась, прошли дикие холода, и с юга подул теплый ветер, и тогда мысли о Дорне стали неодолимыми, и уже ничто не могло их рассеять. Зазеленели поля, загуляли по холмам широкие полосы света и тени, и уже появились первые листочки на столетних вязах, и на стволе одного из них я вырезал инициалы «Л» и «Д». И когда я понял, что без Дорны мне жизни нет, а бездействие дарует мне встречи с нею только во сне и в мечтах, я решил снова пойти в Долину Дунов и найти ее во что бы то ни стало. Я надел лучшее, что у меня было, и решил, что наряд мой вполне соответствует предстоящему свиданию. На этот раз я задумал взять с собой ружье и уже было снял его со стены, решив, что если уж Дуны удостоят меня доброй пули, то глупо будет не ответить им тем же. Однако, вспомнив, насколько крут и скользок гранитный желоб, я подумал, что навряд ли сохраню порох сухим, и потому отправился в путь, вооружившись одной лишь крепкой палкой.

Ночью прошел сильный дождь, водопад бурлил и клокотал, и мне стоило больших трудов взобраться на вершину желоба, но я успел проникнуть в Долину Дунов еще до темноты. Я был так рад, что выбрался наконец на сухое место, я так ждал встречи с Лорной, что… Словом, так получалось, что я… уснул. (Этого бы, конечно, не произошло, если бы перед походом в Долину Дунов меня не угораздило выпить полгаллона сидра.)

Время от времени я открывал глаза и тут же снова засыпал. Проснулся я внезапно: я почувствовал, как на меня упала чья-то тень. Открыв глаза (на этот раз – окончательно), я увидел, что между мною и заходящим солнцем стоит Лорна Дун.

– Мастер Ридд, вы с ума сошли!

Она потянула меня за руку, пытаясь растеребить и окончательно вывести меня из дремотного состояния.

– И нисколечки не сошел, а просто немножко уснул, – проворчал я, опустив взгляд, чтобы лишний раз не смущать Лорну и дать ей подержать мою руку подольше.

– Уходите, уходите отсюда скорее! Дозорные будут здесь с минуты на минуту. Быстрее, мастер Ридд, давайте я вас спрячу!

– Шага не сделаю, пока вы не назовете меня Джоном, – ответил я, хотя, как вы представляете, любезные читатели, струхнул не на шутку.

– Да не мешкайте же, Джон – то есть мастер Джон Ридд, – хотя бы ради тех, кому вы дороги!

– Я многим дорог, – многозначительно сказал я, давая понять Лорне, что кое-что стою в глазах других людей. – Однако если опасность угрожает мне одному, то я, пожалуй, не стану торопиться.

Не в силах более выслушивать мои разглагольствования, Лорна молча схватила меня за руку и, беспокойно поглядывая на верхний ярус долины, повела меня в свою маленькую беседку, устроенную в скале. Внутри беседки я увидел ступени, вырубленные прямо в граните, и вспомнил, как выбрался по ним из долины семь лет назад. За это время из меня вымахал такой детина, что я с трудом пролез в расщелину, и когда ухитрился это сделать, то разом очутился в славной, почти круглой комнатке восемнадцать-двадцать футов в поперечнике, поросшей внутри мхом и папоротником. Потолка не было; прямо над головой парили редкие апрельские облака. Пол был устлан травой, смешанной со мхом и примулами, а по краям стояло несколько больших камней, служивших стульями.

С удивлением и печалью осмотрел я убежище Лорны, а она вдруг с какой-то особой легкостью – легкость была вообще присуща всем ее манерам – повернулась ко мне и спросила с милым озорством:

– А где же ваши свежие яйца, мастер Ридд? Или ваши куры перестали нестись?

Я нахмурился: Лорна передразнила мой девонширский диалект, а я терпеть не могу, когда меня передразнивают.

– Вот они, – хмуро сказал я, решив, однако, не слишком подавать виду, что обиделся. – Я бы принес вдвое больше, мистрисс Лорна, но побоялся разбить их по дороге.

С этими словами я вытащил из карманов и выложил перед ней на мох – одно за другим – целую дюжину куриных яиц. Я положил их рядышком, как говорится, скорлупка к скорлупке, и попросил Лорну пересчитать их, а она, бросив на меня быстрый взгляд, внезапно расплакалась.

– Господи, да что же я такого сделал? – спросил я, совершенно растерявшись. – Может, я вас чем-то обидел?

– Нет, что вы, как раз наоборот, мастер Ридд, – ответила Лорна, вытирая слезы. – Я плачу оттого, что вы так добры ко мне: ведь я не привыкла к доброте.

Лорна чуть отошла в глубину комнаты, а потом вдруг повернулась и, чуть вздохнув, приблизилась ко мне. Тень тревоги залегла в ее нежных глазах. Она наклонилась, гордая посадка ее головы сгладилась, и в этот миг Лорна стала для меня роднее и желаннее, чем когда-либо.

– Мастер Ридд, – промолвила она, и музыка ее голоса была достойной только ее прекрасных губ, – мастер Ридд, я-то вас ничем не обидела?

Сейчас мне было совсем нетрудно привлечь ее к себе и поцеловать. Но едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как мне тут же стало стыдно, потому что воспользоваться доверием и беззащитностью Лорны было бы величайшей низостью с моей стороны. Похоже, она догадалась, какие тайные желания бродят во мне, но она знала, что не в пример той малютке, какою она была семь лет назад, теперь уже не позволит мне ничего подобного. Тысячи мыслей пронеслись в моем мозгу в этот миг, и я, переборов себя, сказал себе: «Джон Ридд, с этой одинокой девочкой ты будешь вести себя благороднее самого благородного джентльмена».

Лорна – я почувствовал это – оценила мою сдержанность: у нее не было тогда ко мне любви, и она ни о чем таком не думала – так, но всяком случае, мне казалось. В глазах ее, полных доброты и участия, таилась какая-то необыкновенная сила, словно бы она, Лорна, могла добиться всего, стоило ей лишь захотеть. И вот, повторяю, воздав должное моей скромности, Лорна села рядом со мной на дерн и без утайки рассказала о себе все, что я захотел узнать, все, кроме одного, кроме самого важного для меня – что она думает о Джоне Ридде.

librebook.me

Лорна Дун — Народный Брифли

Действие романа происходит в XVII веке в английских графствах Девон и Сомерсет. Джон Ридд, сын знатного фермера, который был хладнокровно убит кем-то из пресловутого клана Дунов. Когда-то Дуны были благородной семьёй, а теперь стали бандитами, живущими в Долине Дунов. Борясь с желанием отомстить, Джон постепенно превращается в респектабельного фермера и забоится о своей матери и сестре. Однажды он встречает девушку и сильно влюбляется в неё. Девушка оказывается Лорной Дун, внучкой сэра Энсора Дуна, главы клана Дунов. Лорну пытаются против её воли выдать замуж за Карвера Дуна, ужасного человека. Карвер не остановится ни перед чем, чтобы жениться на Лорне. После свадьбы он собирается убить сэра Энсора, чтобы самому стать главой клана.

Сэр Энсор умирает, и Карвер становится главой клана Дунов. Джон Ридд помогает Дуне спрятаться у себя на ферме. Кто-то из домашних замечает на шее Лорны ожерелье, которое, по словам сэра Энсора, принадлежало её матери. Когда ферму посещает Конселлор, отец Карвера и мудрейший в семье Дунов, ожерелье исчезает.

Вскоре после этого друг семьи узнаёт, что ожерелье раньше принадлежало леди Дугаль, которая была ограблена и убита бандитами. Только её дочь выжила во время нападения. Выясняется, что Лорна не принадлежит к клану Дунов. Девушка оказывается выжившей дочерью леди Дугаль и наследницей самого большого состояния в стране. По закону Лорна должна вернуться в Лондон, чтобы стать подопечной лорда-канцлера. Джон и Лорна любят друг друга, но их брак не может состояться.

Король Англии Карл II умирает, и герцог Монмут (последний внебрачный сын короля) призывает на трон брата Карла, Якова. Дуны забывают о намерении выдать Лорну замуж за Карвера и начинают притязать на ёе богатство. Они привлекают на свою сторону Монмута, надеясь получить земли, которые, как они считают, принадлежат им по закону. Но Монмут разгромлен в битве при Седжмуре, а его сторонники обвинены в заговоре. Джон Ридд пленён во время революции. Невиновнго по всем статьям, его переправляют в Лондон. Там он снова воссоединяется с Лорной (теперь Лорной Дюгаль), чья любовь к нему не иссякла. Джон предотвращает нападение на дядю Лорны, графа Брандира, получает помилование, титул и герб, и возвращается в Эксмур свободным человеком.

Тем временем жители графства устают от Дунов и их злодеяний. Зная Дунов лучше, чем кто бы то ни было, Джон нападает на их земли. Все люди Дунов убиты, за исключением Конселлора и его сына Карвера, который бежал, затаив месть. Когда граф Брандир умирает, и судья Джеффри становится опекуном Лорны, она получает возможность вернуться в Эксмур и выйти замуж за Джона.

Во время венчания Карвер врывается в церковь, стреляет в Лорну и убегает. Наполненный яростью и отчаянием, Джон пускается в погоню и настигает подлеца. Борьба заканчивается гибелью Карвера в болоте. Уставший и обескровленный, Джон видит последние минуты жизни Карвера, тонущего в грязи. Он возвращается назад и узнаёт, что Лорна жива. После её выздоровления они живут долго и счастливо.

wiki.briefly.ru

«Лорна Дун» читать онлайн книгу автора Ричард Блэкмор в электронной библиотеке MyBook

Просто чудесно! Принимаясь за чтение, я не ожидала, что получу настолько много удовольствия! Вообще в списке роман оказался после прочтения "Истинной истории шайки Келли", где главный герой считал его самой лучшей книгой. И я не прогадала.

С одной стороны, классический классический роман про любовь и борьбу за справедливость. Это не недостаток, а констатация факта, ибо классические романы прекрасны. А этот к тому же написан живым языком, плавным, гладким, но при этом не скучным.

С другой - неожиданно свежие, необычные персонажи, выписанные с чудесным юмором. Казалось бы, главные герои полностью соответствуют канонам - прекрасная ликом и телом дева и добрый молодец (над которым автор периодически подшучивает). Вот только молодец - не доблестный рыцарь, а добродушный основательный великан, довольный своей фермерской жизнью, переживающий за сенокос и домашний скот, чемпион графства по кулачным боям, искренне привязанный к матери и сёстрам. И есть такой занятный персонаж как Лиззи - хитрая язвительная девица, могущая однако изобразить славную покладистую девушку, если ей это выгодно, и зачитывающаяся книгами вместо ведения домашнего хозяйства. Или матушка Джона, сильная и добрая женщина, готовая на всё за свою семью, но ревнующая сына к его возлюбленной и вообще местами знатный манипулятор. Сюда же и нестандартные ситуации: казалось бы нежные влюбленные (Джон и Лорна) соединяются по всем правилам, но с ними соседствуют Том и Анни, такая же пара, но мать и брат, несмотря на симпатию к избраннику дочери, не одобряют этот брак, опасаясь, что муж будет пить и сделает жену несчастной. А сам Том - бандит с чертами Робин Гуда, который меняет своё ремесло на фермерство, чтобы успокоить родственников невесты. Принцесса Лорна оказывается знатнейшего происхождения, но с радостью отказывается от богатства ради жизни в глуши. Много подобных сюжетов и персонажей вы встречали в классической литературе?!

"Лорна Дун" напоминает мне произведения Джейн Остен своей ироничностью и определенно является один из лучших романов своего времени! Хотя согласна с тем, что если б он закончился на пару глав раньше, то растоптал бы стереотипы окончательно :)

mybook.ru