Онлайн чтение книги Мечтатель Предисловие. Книга мечтатель


Читать онлайн книгу «Мечтатель» бесплатно — Страница 1

Иэн Макьюэн

Мечтатель

Полли, Алисе, Уильяму и Грегори с благодарностью

Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы новые.

Овидий. Метаморфозы. Перевод С. Шервинского

Предисловие

Закончив очередную главу «Мечтателя», я читал ее вслух моим детям. Договоренность была простая: они выслушивали свежую часть того, что мы называли рассказами о Питере, а я выслушивал полезные редакторские замечания. Этот приятный, почти ритуальный культурный обмен сказывался на самом письме: я стал внимательнее относиться к звучанию взрослого голоса, произносящего каждую фразу. Этот взрослый был не просто мною. У себя в кабинете я читал отрывки воображаемому ребенку (не обязательно своему) от лица воображаемого взрослого. И языку, и уху – я хотел угодить им одинаково.

Я полагал, что потребности ребенка знаю инстинктивно: интересная история – это прежде всего симпатичный герой; злодей – да, но не каждый раз, они чересчур упрощают; ясное начало, неожиданные повороты в середине и удовлетворительная развязка, не всегда счастливая. К взрослому я испытывал не совсем смутную симпатию. Всем по душе обряд укладывания детей со сказкой на ночь: свежее мятное дыхание, широко раскрытые, доверчивые глаза, грелка между чистых полотняных простынь, сонное теплое согласие – кто не хотел бы, чтобы эту сцену запечатлели на его могильной плите? Но в самом ли деле любят взрослые детскую литературу? Я всегда думал, что энтузиазм этот слегка преувеличен и даже с оттенком отчаяния. «Ласточки и амазонки»?[1] Беатрис Поттер?[2] Чудесные книги! Вправду ли мы так думаем или мысленно возвращаемся к себе прошлым, почти забытым, и говорим от их имени? Когда в последний раз вы угнездились в постели со «Швейцарским Робинзоном»?[3]Нам нравится в детских книгах то, что они доставляют радость нашим детям, и тут замешана не столько литература, сколько любовь. Еще в начале работы над «Мечтателем» и чтения его вслух я подумал, что, может быть, стоит забыть о нашей могучей традиции детской литературы и написать книгу для взрослых о ребенке языком, который будет понятен детям. В век Хемингуэя и Кальвино[4] простая проза не должна отвратить искушенного читателя. Я надеялся, что предмет ее – само воображение – имеет прямое касательство к каждому, кто берет в руки книгу. Превращение тоже всегда было темой, интересовавшей – почти до одержимости – литературу. «Мечтатель» вышел в иллюстрированном издании для детей в Британии и Соединенных Штатах и в более скромном виде для взрослых – в разных других странах. Когда-то было принято в посвящении предоставлять книгу ее судьбе, а не отправлять по-родительски в мир, как ребенка. «Ступай, моя книжечка…» Эта книга может тихо поселиться в уголке детской библиотеки, а может и умереть в забвении, но пока, я все же надеюсь, она способна доставить какое-то удовольствие разным людям.

Иэн Макьюэн

1995

Познакомьтесь с Питером

Когда Питеру Форчуну было десять лет, взрослые, случалось, говорили ему, что он трудный ребенок. Он их не понимал. Он совсем не чувствовал себя трудным. Он не бросал молочные бутылки в стену сада, не выливал себе на голову кетчуп, изображая, что это кровь, не рубил лодыжку бабушке саблей, хотя иногда подумывал об этом. Ел он все, кроме рыбы, яиц, сыра и овощей, – даже картошку ел. Он был не шумнее, не грязнее и не глупее всех своих знакомых. Имя и фамилию его легко было произнести и написать без ошибок. И лицо его, бледное, в веснушках, нетрудно было запомнить. Он каждый день ходил в школу, как все дети, и за особый подвиг это не считал. Допустим, с сестрой воевал – но и она с ним тоже. И никогда к ним не стучались полицейские, чтобы его арестовать. Врачи в белых халатах никогда не предлагали отвезти его в сумасшедший дом. В общем, на взгляд самого Питера, жить с ним было вполне легко. Чего в нем трудного?

Понял это Питер позже, когда уже давно был взрослым. Его считали трудным потому, что он был молчалив. Это людей беспокоило. А еще он любил быть один. Конечно, не все время. И даже не каждый день. Но любил уединиться на часик у себя в спальне или в парке. Любил побыть один и подумать свои мысли.

Взрослым нравится думать, будто они знают, что творится в голове у десятилетнего ребенка. Но знать, о чем думает человек, невозможно, если он об этом не рассказывает. Вот увидят, как летним днем Питер лежит на спине, жует травинку и смотрит в небо. «Питер! Питер! О чем задумался?» – крикнут они. Питер вздрогнет и сядет. «Да так. Ни о чем». Взрослым понятно, что в голове у него что-то происходит, но они этого не слышат, не видят и не чувствуют. Они не могут сказать Питеру: «Перестань», раз не понимают, чем он занят. Может, он школу поджигает, или сестру крокодилу скармливает, или прыгает с воздушного шара. Видят только, что мальчик, не мигая, смотрит в голубое небо и не слышит, когда его окликаешь.

И что любит побыть один – взрослым это тоже не очень нравилось. Им не нравится даже, когда взрослый хочет побыть один, – когда ты с другими, им понятно, что ты затеваешь. Ты затеваешь то же, что они. Ты должен быть с ними вместе, иначе всем им портишь дело. Питер смотрел на это по-другому. Быть с другими – хорошо, но в свое время. Однако этого бывает чересчур много. Он считал, что если бы люди меньше времени проводили вместе и меньше требовали, чтобы с ними были вместе, а каждый день хоть немного были одни, чтобы вспомнить, кто они такие и кем могут стать, тогда мир был бы более радостным местом и, может, войны никогда бы не случались. В школе он часто оставлял свое тело за партой, а в мыслях уносился далеко. Даже дома у него из-за этого бывали неприятности. Однажды под Рождество отец Питера, Томас Форчун, развешивал украшения в гостиной. Это занятие он терпеть не мог. У него всегда портилось настроение. Он решил прилепить повыше в углу несколько цветных ленточек. В углу стояло кресло, в кресле сидел Питер и ничего не делал.

– Сиди, Питер, – сказал отец. – Я встану на спинку кресла, иначе не дотянусь.

– Хорошо, – сказал Питер. – Давай.

Томас Форчун залез на спинку, а Питер был погружен в свои мысли. Это казалось, что он сидит без дела, а на самом деле он был очень занят. Он придумывал интересный способ спуска с горы – на вешалке, по проволоке, натянутой между соснами. И пока папа, стоя на спинке, кряхтел и тянулся к потолку, Питер раздумывал над этой задачей. Как спуститься, чтобы не стукаться о деревья, к которым привязана проволока?

Может быть, горный воздух напомнил Питеру, что он проголодался. На кухне лежала неоткрытая пачка шоколадного печенья. Жалко, что оно лежит без дела. Когда он встал, за его спиной раздался страшный грохот. Он повернулся и увидел, что папа падает головой вниз между углом и креслом. Потом Томас Форчун появился оттуда головой вверх и с таким видом, что готов сделать из Питера котлету. В другом конце комнаты мать Питера закрыла ладонью рот, чтобы заглушить смех.

– Ой, извини, папа, – сказал Питер. – Я забыл, что ты там.

Вскоре после десятого дня рождения Питеру поручили отвести его семилетнюю сестру Кэт в школу. Питер и Кэт учились в одной школе. Туда было пятнадцать минут пешком, а на автобусе совсем недолго. Обычно их водил туда отец по дороге на работу. Но теперь решили, что дети уже большие и сами могут доехать на автобусе, и доверили Питу проводить сестру.

До школы было всего две остановки, но родители развели такую нудьгу, что можно было подумать, Питер везет Кэт на Северный полюс. Его проинструктировали вечером; когда проснулся, пришлось выслушать родителей снова. Потом все это родители повторили за завтраком. Когда дети шли к двери, их мать, Виола Форчун, повторила правила еще раз. Все, наверное, считают меня глупым, подумал Питер. Может, так оно и есть. Он должен все время держать Кэт за руку. Сидеть они должны на первом этаже автобуса, Кэт – у окна. С сумасшедшими и плохими людьми не разговаривать. Питер должен громким голосом назвать кондуктору свою остановку и не забыть слово «пожалуйста». И должен следить за дорогой.

Питер повторил маме все наставления и отправился с сестрой к автобусной остановке. Всю дорогу они держались за руку. Питер не имел ничего против, потому что на самом деле он любит Кэт. Хорошо бы только, чтобы никто из друзей не увидел, как он держится за руку с девочкой. Подъехал автобус. Они вошли и сели внизу. Глупо сидеть, держась за руки, к тому же тут были мальчики из школы, и Питер отпустил ее руку. Питер испытывал гордость. Он где угодно может позаботиться о сестре. Она может на него рассчитывать. Допустим, они вдвоем очутились на горном перевале, а навстречу – стая голодных волков. Он точно знает, что надо делать. Без резких движений он отступит с Кэт к скале. Тогда волки не смогут их окружить.

Потом он вынимает из кармана две важные вещи. Он не забыл их взять: это охотничий нож и коробок спичек. Он вынимает нож из ножен и кладет на траву – теперь он готов к нападению волков. Они приближаются. Они голодные, пускают слюни, рычат и лают. Кэт хнычет, но ему некогда ее успокаивать. Он должен сосредоточиться на своем плане. У него под ногами сухие листья и прутики. Он быстро и ловко сгребает их в кучку. Волки все ближе. Теперь главное – не сплоховать. В коробке всего одна спичка. Уже он чует их дыхание – ужасную вонь тухлого мяса. Он наклоняется, прикрывает спичку ладонью и зажигает. Порыв ветра, огонек затрепыхался, но Питер подносит его к кучке – и вот один листок занялся, другой, от них загорелся прутик, и вскоре пылает вся кучка. Он подкидывает листья и палочки потолще. Кэт догадалась ему помогать. Волки пятятся. Дикие звери боятся огня. Пламя вздымается все выше, и ветер относит дым прямо в их слюнявые пасти. Теперь Питер берет охотничий нож и…

Надо же! Из-за таких фантазий можно проворонить свою остановку. Автобус остановился. Ребята из школы уже выходили. Питер вскочил и едва успел выпрыгнуть, уже на ходу. Автобус отъехал метров на пятьдесят, и только тут Питер спохватился, что о чем-то забыл. Что же он забыл – сумку? Нет! Сестру забыл! Спас ее от волков и оставил в автобусе. Питер застыл на месте. Стоял и смотрел вслед уходящему автобусу. «Вернись назад, – шептал он. – Вернись».

Кто-то из ребят подошел и хлопнул его по спине.

– Ты чего? Привидение увидел?

Голос Питера донесся до него как будто издалека.

– Да ничего, ничего. Я что-то забыл в автобусе.

И он побежал. Автобус отъехал уже на полкилометра и притормаживал перед следующей остановкой. Питер припустил во весь дух. Он бежал так быстро, что если бы раскинул руки, то, пожалуй, мог бы взлететь. Поднялся бы над деревьями и… Нет, хватит! Хватит фантазировать. Надо скорее вернуть сестру. Она там сейчас кричит от страха. Некоторые пассажиры вышли, и автобус тронулся. Сейчас он был ближе. Он полз за грузовиком. Если еще чуть-чуть пробежать и забыть про жуткую боль в ногах и груди, он его догонит. Питер нагонял автобус – до него уже не больше ста метров. «Быстрей, быстрей», – подгонял он себя. Из-под козырька автобусной остановки его кто-то окликнул, ребенок:

– Эй, Питер! Питер!

У Питера не было сил повернуть голову.

– Не могу остановиться, – пропыхтел он и продолжал бежать.

– Питер! Стой! Это я. Кэт!

Он схватился за грудь и упал на траву к ногам сестры.

– Не ступи в собачью какашку, – спокойно сказала она, наблюдая, как он хватает ртом воздух. – Пошли назад. Давай скорее, а то опоздаем. И держи меня за руку, чтобы опять чего-нибудь не приключилось.

И они пошли в школу вместе, и Кэт благородно пообещала, в обмен на субботние карманные деньги Питера, не рассказывать дома о произошедшем.

Беда молчаливого мечтателя в том, что учителя, особенно те, которые плохо тебя знают, скорее всего, сочтут тебя глупым. А если не глупым, то туповатым. Никто же не видит того удивительного, что происходит у тебя в голове. Увидит учитель, как Питер уставился в окно или на чистый лист бумаги, и подумает, что он заскучал или не знает ответа. А на самом деле все совсем не так.

Например, была у него в классе контрольная по математике. Надо складывать большие числа, и дается на это двадцать минут. Только взялся за первый пример – прибавить к трем миллионам пятистам тысячам двумстам девяноста пяти другое число, почти такое же длинное, – как сразу стал думать о самом большом числе на свете. Неделю назад он прочел о числе с чудесным названием «гугол». Гугол – это десять, умноженное на себя сто раз. Единица со ста нулями. А есть название еще лучше, вот красота: «гуголплекс». Гуголплекс – это десять, гугол раз умноженное на десять. Вот так число!

Питер стал воображать, какое оно огромное. Нули улетали вдаль, как мыльные пузыри. Отец сказал ему, что астрономы вычислили, сколько содержится атомов во всех миллионах звезд, видных в гигантские телескопы: единица с девяноста восемью нулями. Всех атомов не наберется даже на один гугол. А гугол – это лишь ничтожная крошка по сравнению с гуголплексом. Если попросить один гугол шоколадных помадок, для них атомов не хватит во всей Вселенной.

Питер подпер голову рукой и вздохнул. И в это время учитель хлопнул в ладоши. Двадцать минут прошло. А Питер успел написать только первое слагаемое в первом примере. Остальные ребята все решили. Учитель наблюдал, как Питер смотрит в тетрадь, ничего не пишет и вздыхает.

Вскоре его перевели в группу, где дети с большим трудом складывали даже маленькие числа, например шесть и четыре. Питер заскучал там и стал еще больше отвлекаться. Учителя решили, что даже в этой группе математика ему не по силам. Что с ним делать?

Родители и сестра знали, конечно, что Питер не глупый и не ленивый, да и в школе некоторые учителя догадались, что у него в голове происходит много интересного. И Питер, когда стал постарше, сам понял: раз люди не видят, что происходит у тебя в голове, надо рассказать им, если хочешь, чтобы они тебя поняли. И он стал иногда записывать, что происходило с ним, когда он глядел в окно или, лежа на спине, смотрел в небо. А когда вырос, он стал писателем, придумывал и записывал разные истории и жил счастливо. В этой книге вы найдете рассказы об очень странных приключениях, происходивших у Питера в голове, – они описаны в точности так, как происходили.

Глава первая

Куклы

Сколько Питер себя помнил, у них с Кэт была общая спальня. Обычно это ему не мешало. Кэт была хорошая. Она его смешила. А ночью, если Питер просыпался от кошмара, то был рад, что кто-то еще есть в комнате – пусть только семилетняя сестра, и она вряд ли защитит его от краснокожих склизких тварей, которые гонялись за ним во сне. Когда он просыпался, эти чудища прятались за занавесками или уползали в гардероб. Если Кэт в комнате, тогда немного легче вылезти из постели и перебежать в комнату родителей.

Но иногда ему не нравилось, что у них общая комната. И сестре это не нравилось. Бывало, день после школы тянулся долго и они действовали друг другу на нервы. Спор перерастал в ссору, а ссора – в драку, с колотушками, царапаньем, тасканием за волосы. Питер был на три года старше, и ему полагалось побеждать в таких боях. В каком-то смысле он и побеждал. То есть всегда мог добиться, чтобы Кэт заплакала первой.

Но побеждал ли он в самом деле? Кэт умела задержать дыхание так, что лицо становилось цвета спелой сливы. Ей оставалось только сбежать вниз и показать его маме: «Смотри, что Питер сделал». Или могла лечь на пол и так захрипеть, как будто она при смерти. Тогда уже ему приходилось бежать вниз и звать на помощь маму. Однажды во время такого скандала мимо их дома ехала машина. Она остановилась, вылез встревоженный водитель и стал смотреть вверх на окна спальни. А в это время Питер сам смотрел из окна. Человек пробежал по садику и постучал в дверь. Он был уверен, что в доме происходит что-то ужасное. Так оно и было. Питер взял на время какую-то вещь у сестры, а она требовала ее обратно. Сейчас же!

В таких случаях доставалось Питеру, а победительницей выходила Кэт. Так считал Питер. Когда он злился на Кэт, надо было хорошенько подумать, прежде чем стукнуть ее. Часто они заключали мир, поделив комнату воображаемой границей от двери до окна. Эта сторона – Питера, эта сторона – Кэт. На его стороне был стол для рисования и черчения, его единственная мягкая игрушка – жираф с согнутой шеей, химический, электрический и печатный наборы, вовсе не такие интересные, как обещали картинки на коробках, и жестяной сундучок с его секретами. Кэт вечно пыталась его открыть.

На ее стороне был ее стол для рисования и черчения, ее телескоп, микроскоп и магнитный набор, как раз такие интересные, как обещали картинки на крышках, и еще повсюду в ее половине комнаты были куклы. Они сидели на подоконнике, праздно свесив ноги, стояли на ее комоде, согнувшись пополам, висели на раме зеркала, теснились, как пассажиры метро, в игрушечной коляске. Любимые подобрались поближе к ее кровати. Куклы всех цветов – и черные, блестящие, как сапожная вакса, и бледные как смерть, но большинство – ярко-розовые. Некоторые голые, другие – одетые в одну какую-нибудь вещь: носок, или футболку, или шляпку. Несколько разодетых в пух и прах – в бальных платьях с кушаками, в платьях с кружевом, в длинных юбках с лентами. Все разные, но одно у них было общим – безумный, сердитый, немигающий взгляд широко раскрытых глаз. Они считались малышками, но их выдавал взгляд. Малышки никогда так не смотрят на людей. Когда Питер проходил мимо них, ему казалось, что они за ним наблюдают, а выйдя из комнаты, подозревал, что они о нем сплетничают. Все шестьдесят.

Но они не причиняли Питеру вреда – и не любил он только одну. Плохую Куклу. Даже Кэт ее не любила. Она ее боялась, так боялась, что не решалась ее выбросить – вдруг она вернется среди ночи и отомстит. Плохую Куклу можно было узнать с первого взгляда. Розовая, каких людей не бывает. Ее левую ногу и правую руку давным-давно вывернули из суставов, а на макушке покрытой ямками головы росла единственная черная прядь волос. Тот, кто изготовил ее, хотел сделать ей приятную улыбочку, но что-то при отливке не получилось, и Плохая Кукла всегда кривила губы в презрительной усмешке и хмурилась, словно старалась вспомнить что-то самое противное на свете.

Из всех кукол только Плохая Кукла не была ни мальчиком, ни девочкой, а неизвестно кем. Она была голая и сидела далеко от кровати Кэт, на книжной полке, и смотрела оттуда на остальных. Иногда Кэт брала ее в руки и шепотом успокаивала, но довольно скоро, передернувшись, сажала ее на место.

Невидимая граница действовала хорошо, пока они о ней помнили. Чтобы перейти границу, надо было спросить разрешения. Кэт не имела права открывать секретный сундук Питера, а Питеру нельзя было трогать ее микроскоп без разрешения. Граница действовала хорошо до одного дождливого воскресенья. Тогда у них вышла ссора, одна из самых тяжелых, по поводу того, где именно проходит граница. Питер настаивал, что она проходит дальше от его кровати. Кэт не стала делаться багровой, прикидываться, что умирает, и не визжала. Она огрела Питера по носу Плохой Куклой. Схватила ее за толстую розовую ногу и с размаху ударила его по лицу. Так что теперь Питер побежал вниз в слезах. Нос вообще-то не болел, но из него шла кровь, и Питер хотел воспользоваться этим как можно лучше. На лестнице он размазал кровь по всему лицу, а в кухне упал на колени перед мамой и принялся выть, стонать и корчиться. У Кэт, конечно, были неприятности, большие неприятности.

После этой драки родители решили, что Кэт и Питера пора расселить по разным комнатам. Питеру исполнилось десять лет, и вскоре после дня рождения отец расчистил так называемую кладовую – хотя никакого клада там не было, а только старые рамы от картин и сломанные кресла. Питер помог маме ее украсить. Повесили занавески и втащили огромную железную кровать с медными набалдашниками. Кэт была рада и помогала Питеру переносить его вещи в комнату напротив. Конец ссорам. И не надо больше слушать его отвратительное бульканье и посвистывание во сне. А Питер пел от радости и не мог остановиться. Теперь у него появилось место, куда можно уйти и просто быть там. В этот вечер он лег спать на полчаса раньше, чтобы насладиться собственной комнатой, своими вещами. Без воображаемой границы посередине. Он лежал в потемках и думал о том, что эта мерзкая уродина, Плохая Кукла, тоже, оказывается, может принести пользу.

Шли месяцы. Питер и Кэт привыкли жить в отдельных комнатах и теперь не особенно об этом думали. Приходили и заканчивались интересные праздники: день рождения Питера, вечер фейерверков, Рождество, день рождения Кэт, а потом Пасха. Было это через два дня после того, как они играли в поиски пасхальных яиц. Питер лежал у себя на кровати и собирался съесть последнее яйцо. Самое большое, самое тяжелое – поэтому он и оставил его напоследок. Он содрал с него серебряную и синюю фольгу. Яйцо было размером почти с мяч для регби. Питер держал яйцо обеими руками и смотрел на него, потом поднес к себе поближе и большими пальцами надавил на скорлупу. Как же нравился ему этот густой маслянистый аромат какао, хлынувший из внутренности. Он поднял яйцо к носу и вдохнул запах. Потом начал есть.

За окном шел дождь. Впереди еще неделя каникул. Кэт гостила у подруги. Делать было нечего – только есть. Через двадцать минут от яйца осталась одна обертка. Питер встал на ноги. Его слегка шатало, подташнивало, и было скучно. Прекрасное сочетание для дождливого вечера. Странно: своя комната, а радости нет. «Тошнит от шоколада, – прошептал он и пошел к двери. – И от комнаты тошнит».

Он стал на площадке над лестницей и думал, стошнит его или нет. Но вместо того чтобы отправиться в уборную, пошел в комнату Кэт. Он, конечно, сто раз заходил туда, но при этом всегда был кто-то еще. Питер стоял посреди комнаты, и, как всегда, куклы наблюдали за ним. Он чувствовал себя странно, все выглядело по-другому. Комната стала больше, и прежде он не замечал, что пол в ней наклонный. И кукол с их стеклянным взглядом как будто стало еще больше, а когда он пошел вниз по склону к бывшей своей кровати, ему послышался какой-то звук, шорох. Что-то как будто зашевелилось. Он оглянулся – все тихо.

Питер сел на кровать и стал вспоминать прежнее время, когда он спал тут. Тогда он был совсем ребенком. Девять лет! Что он понимал? Если бы теперь, десятилетним, он мог вернуться туда, то объяснил бы тому бессмысленному дурачку, что к чему. Когда тебе десять, ты видишь всю картину целиком, как все связано между собой, как что происходит… У тебя есть общее представление…

Он старался вспомнить себя младшего, несмышленыша, каким был полгода назад, и поэтому не заметил фигуры, двигавшейся к нему по ковру. А когда заметил, вскрикнул от неожиданности, вскочил на кровать и подтянул колени к лицу. Неуклюже, но упорно к нему двигалась Плохая Кукла. Она взяла кисть со стола Кэт и опиралась на нее, как на костыль. Она ковыляла, сердито пыхтя, и бормотала ругательства, не подобающие даже плохим куклам. Остановилась у ножки кровати, чтобы отдышаться. Питер с удивлением увидел, что у нее вспотели лоб и верхняя губа. Плохая Кукла прислонила кисть к кровати и провела единственной рукой по лицу. Потом взглянула на Питера, тяжело вздохнула, взяла костыль и стала карабкаться на кровать.

С одной рукой и одной ногой взобраться на высоту втрое больше твоего роста – для этого нужны терпение и сила. И того и другого маловато было у Плохой Куклы. Ее розовое тельце дрожало от напряжения, и, вскарабкавшись до середины ножки, она искала, обо что бы опереть свой костыль. Она пыхтела и кряхтела все громче и жалобней. Наконец над кроватью показалось ее лицо, совсем уже потное. Питер запросто мог протянуть руку и поднять инвалидку на кровать. И так же запросто оплеухой сбросить ее на пол. Но ни того ни другого не сделал. Уж очень было интересно. Посмотреть, что будет дальше. Плохая Кукла продолжала карабкаться с криками: «Чертова мать!», «Залягай тебя комар», «Вонючая тянучка». Питер увидел, что головы всех кукол в комнате повернулись к нему. Голубые глаза блестели и таращились еще сильнее, слышалось тихое шушуканье, будто вода журчала в камнях. Шепот перерос в бормотание, а потом все пять дюжин зрителей взволнованно загомонили разом.

– У нее получается! – в гаме расслышал Питер.

– Сейчас мы кое-что увидим, – откликнулась другая кукла.

Еще одна выкрикнула:

– Что справедливо, то справедливо.

И еще два десятка одобрительно загалдели:

– Да?

– Правильно!

– Верно сказала.

Плохая Кукла отпустила костыль и положила руку на кровать. Она цеплялась за одеяло, старалась ухватить его покрепче, чтобы подтянуться. На другой стороне комнаты раздались одобрительные крики, и вдруг куклы, все как одна, двинулись к кровати. С подоконников, с верхушки зеркала, с кровати Кэт, из игрушечной коляски они соскочили на ковер и, подпрыгивая, спотыкаясь, гурьбой валили к нему. Куклы в длинных платьях вскрикивали и падали, запутавшись в подолах, а голые, в одном носке, двигались с жутким проворством. Коричневые и розовые, черные и белые, они надвигались волной, а из каждого недовольного рта неслось: «Что справедливо, то справедливо». И в каждом остекленелом глазу стыла злость, которую Питер всегда угадывал в этой миленькой младенческой голубизне.

Плохая Кукла влезла на кровать и стояла, усталая, но довольная собой, и махала толпе, собравшейся внизу. Куклы сгрудились и торжествующе вопили, поднимали коротенькие руки в ямочках, приветствуя свою атаманшу.

– Что справедливо, то справедливо, – опять галдели они.

Питер отодвинулся на дальний край кровати. Он прижался спиной к стене и обхватил руками колени. Это было что-то необычное. Мама, конечно, услышит галдеж наверху, поднимется сюда и прикажет им замолчать. Плохой Кукле надо было отдышаться, поэтому она не мешала им гомонить. Потом она взяла свой костыль, и кукольная толпа разом смолкла.

Подмигнув своим союзникам, одноногая кукла подковыляла поближе к Питеру и сказала:

– Хорошо устроился, да?

Тон ее был очень вежливый, но в толпе захихикали, и Питер понял, что над ним насмехаются.

– Не совсем понимаю, о чем ты, – сказал он.

Плохая Кукла повернулась к толпе и передразнила Питера:

– Не совсем понимает, о чем я. – И снова обратилась к Питеру: – Удобненько тебе в твоей новой комнате, да?

– А-а, ты об этом, – сказал Питер. – Да, у меня потрясающая комната.

Некоторые куклы внизу уцепились за это слово и стали повторять: «потрясающая… потрясающая… потрясающая…» От повторения слово зазвучало очень глупо, и Питер пожалел, что произнес его.

Плохая Кукла терпеливо ждала. Когда они замолчали, она спросила:

– Нравится жить в собственной комнате, а?

– Да. Я же сказал. Она мне нравится.

Плохая Кукла приблизилась еще на шаг. Питер чувствовал, что сейчас она скажет главное. Она повысила голос:

– А тебе не приходило в голову, что кому-нибудь еще захочется в эту комнату?

– Глупости, – сказал Питер. – У мамы и папы общая комната. Значит, остаемся только Кэт и я.

Его слова заглушил недовольный крик толпы. Плохая Кукла, балансируя на одной ноге, подняла костыль. Это был знак замолчать.

– Только вы двое, да? – сказала она и показала головой на толпу внизу.

Питер рассмеялся. Он не знал, что ответить.

Плохая Кукла подошла еще ближе. Питер уже мог дотянуться до нее рукой. И он чуял, что изо рта у нее пахнет шоколадом.

– Ты не думаешь, что пора еще кому-нибудь пожить в этой комнате?

– Смешно… – начал было Питер. – Вы всего лишь куклы.

Плохая Кукла пришла в неописуемую ярость.

– Ты видел, как мы живем? – завопила она. – Нас шестьдесят запихнули в угол комнаты. Ты проходил мимо нас тысячу раз и ни разу об этом не задумался. Тебе плевать, что нас навалили друг на дружку, как дрова. Ты не видишь, что у тебя под носом. Посмотри на нас! Ни повернуться, ни одной побыть, даже постели нет почти ни у кого. Теперь наша очередь пожить в той комнате. Что справедливо, то справедливо.

1 2

www.litlib.net

Читать книгу Мечтатель Иэна Макьюэна : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Иэн МакьюэнМечтатель

Полли, Алисе, Уильяму и Грегори с благодарностью

Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы новые.

Овидий. Метаморфозы. Перевод С. Шервинского

Предисловие

Закончив очередную главу «Мечтателя», я читал ее вслух моим детям. Договоренность была простая: они выслушивали свежую часть того, что мы называли рассказами о Питере, а я выслушивал полезные редакторские замечания. Этот приятный, почти ритуальный культурный обмен сказывался на самом письме: я стал внимательнее относиться к звучанию взрослого голоса, произносящего каждую фразу. Этот взрослый был не просто мною. У себя в кабинете я читал отрывки воображаемому ребенку (не обязательно своему) от лица воображаемого взрослого. И языку, и уху – я хотел угодить им одинаково.

Я полагал, что потребности ребенка знаю инстинктивно: интересная история – это прежде всего симпатичный герой; злодей – да, но не каждый раз, они чересчур упрощают; ясное начало, неожиданные повороты в середине и удовлетворительная развязка, не всегда счастливая. К взрослому я испытывал не совсем смутную симпатию. Всем по душе обряд укладывания детей со сказкой на ночь: свежее мятное дыхание, широко раскрытые, доверчивые глаза, грелка между чистых полотняных простынь, сонное теплое согласие – кто не хотел бы, чтобы эту сцену запечатлели на его могильной плите? Но в самом ли деле любят взрослые детскую литературу? Я всегда думал, что энтузиазм этот слегка преувеличен и даже с оттенком отчаяния. «Ласточки и амазонки»?1   «Ласточки и амазонки» (1931–1947) – серия детских книг британского писателя, журналиста и разведчика Артура Рэнсома (1884–1967).

[Закрыть] Беатрис Поттер?2   Беатрис Поттер (1866–1943) – британская детская писательница и художник, дебютировала «Сказкой о кролике Питере» (1902), суммарный мировой тираж которой составляет к настоящему времени 45 млн экземпляров.

[Закрыть] Чудесные книги! Вправду ли мы так думаем или мысленно возвращаемся к себе прошлым, почти забытым, и говорим от их имени? Когда в последний раз вы угнездились в постели со «Швейцарским Робинзоном»?3   «Швейцарский Робинзон» (1812) – популярный роман швейцарского пастора Йоханна Давида Висса (1743–1818).

[Закрыть]

Нам нравится в детских книгах то, что они доставляют радость нашим детям, и тут замешана не столько литература, сколько любовь. Еще в начале работы над «Мечтателем» и чтения его вслух я подумал, что, может быть, стоит забыть о нашей могучей традиции детской литературы и написать книгу для взрослых о ребенке языком, который будет понятен детям. В век Хемингуэя и Кальвино4   Итало Кальвино (1923–1985) – итальянский писатель-постмодернист, от неореализма пришедший к фантастике и сюрреализму.

[Закрыть] простая проза не должна отвратить искушенного читателя. Я надеялся, что предмет ее – само воображение – имеет прямое касательство к каждому, кто берет в руки книгу. Превращение тоже всегда было темой, интересовавшей – почти до одержимости – литературу. «Мечтатель» вышел в иллюстрированном издании для детей в Британии и Соединенных Штатах и в более скромном виде для взрослых – в разных других странах. Когда-то было принято в посвящении предоставлять книгу ее судьбе, а не отправлять по-родительски в мир, как ребенка. «Ступай, моя книжечка…» Эта книга может тихо поселиться в уголке детской библиотеки, а может и умереть в забвении, но пока, я все же надеюсь, она способна доставить какое-то удовольствие разным людям.

Иэн Макьюэн

1995

Познакомьтесь с Питером

Когда Питеру Форчуну было десять лет, взрослые, случалось, говорили ему, что он трудный ребенок. Он их не понимал. Он совсем не чувствовал себя трудным. Он не бросал молочные бутылки в стену сада, не выливал себе на голову кетчуп, изображая, что это кровь, не рубил лодыжку бабушке саблей, хотя иногда подумывал об этом. Ел он все, кроме рыбы, яиц, сыра и овощей, – даже картошку ел. Он был не шумнее, не грязнее и не глупее всех своих знакомых. Имя и фамилию его легко было произнести и написать без ошибок. И лицо его, бледное, в веснушках, нетрудно было запомнить. Он каждый день ходил в школу, как все дети, и за особый подвиг это не считал. Допустим, с сестрой воевал – но и она с ним тоже. И никогда к ним не стучались полицейские, чтобы его арестовать. Врачи в белых халатах никогда не предлагали отвезти его в сумасшедший дом. В общем, на взгляд самого Питера, жить с ним было вполне легко. Чего в нем трудного?

Понял это Питер позже, когда уже давно был взрослым. Его считали трудным потому, что он был молчалив. Это людей беспокоило. А еще он любил быть один. Конечно, не все время. И даже не каждый день. Но любил уединиться на часик у себя в спальне или в парке. Любил побыть один и подумать свои мысли.

Взрослым нравится думать, будто они знают, что творится в голове у десятилетнего ребенка. Но знать, о чем думает человек, невозможно, если он об этом не рассказывает. Вот увидят, как летним днем Питер лежит на спине, жует травинку и смотрит в небо. «Питер! Питер! О чем задумался?» – крикнут они. Питер вздрогнет и сядет. «Да так. Ни о чем». Взрослым понятно, что в голове у него что-то происходит, но они этого не слышат, не видят и не чувствуют. Они не могут сказать Питеру: «Перестань», раз не понимают, чем он занят. Может, он школу поджигает, или сестру крокодилу скармливает, или прыгает с воздушного шара. Видят только, что мальчик, не мигая, смотрит в голубое небо и не слышит, когда его окликаешь.

И что любит побыть один – взрослым это тоже не очень нравилось. Им не нравится даже, когда взрослый хочет побыть один, – когда ты с другими, им понятно, что ты затеваешь. Ты затеваешь то же, что они. Ты должен быть с ними вместе, иначе всем им портишь дело. Питер смотрел на это по-другому. Быть с другими – хорошо, но в свое время. Однако этого бывает чересчур много. Он считал, что если бы люди меньше времени проводили вместе и меньше требовали, чтобы с ними были вместе, а каждый день хоть немного были одни, чтобы вспомнить, кто они такие и кем могут стать, тогда мир был бы более радостным местом и, может, войны никогда бы не случались. В школе он часто оставлял свое тело за партой, а в мыслях уносился далеко. Даже дома у него из-за этого бывали неприятности. Однажды под Рождество отец Питера, Томас Форчун, развешивал украшения в гостиной. Это занятие он терпеть не мог. У него всегда портилось настроение. Он решил прилепить повыше в углу несколько цветных ленточек. В углу стояло кресло, в кресле сидел Питер и ничего не делал.

– Сиди, Питер, – сказал отец. – Я встану на спинку кресла, иначе не дотянусь.

– Хорошо, – сказал Питер. – Давай.

Томас Форчун залез на спинку, а Питер был погружен в свои мысли. Это казалось, что он сидит без дела, а на самом деле он был очень занят. Он придумывал интересный способ спуска с горы – на вешалке, по проволоке, натянутой между соснами. И пока папа, стоя на спинке, кряхтел и тянулся к потолку, Питер раздумывал над этой задачей. Как спуститься, чтобы не стукаться о деревья, к которым привязана проволока?

Может быть, горный воздух напомнил Питеру, что он проголодался. На кухне лежала неоткрытая пачка шоколадного печенья. Жалко, что оно лежит без дела. Когда он встал, за его спиной раздался страшный грохот. Он повернулся и увидел, что папа падает головой вниз между углом и креслом. Потом Томас Форчун появился оттуда головой вверх и с таким видом, что готов сделать из Питера котлету. В другом конце комнаты мать Питера закрыла ладонью рот, чтобы заглушить смех.

– Ой, извини, папа, – сказал Питер. – Я забыл, что ты там.

Вскоре после десятого дня рождения Питеру поручили отвести его семилетнюю сестру Кэт в школу. Питер и Кэт учились в одной школе. Туда было пятнадцать минут пешком, а на автобусе совсем недолго. Обычно их водил туда отец по дороге на работу. Но теперь решили, что дети уже большие и сами могут доехать на автобусе, и доверили Питу проводить сестру.

До школы было всего две остановки, но родители развели такую нудьгу, что можно было подумать, Питер везет Кэт на Северный полюс. Его проинструктировали вечером; когда проснулся, пришлось выслушать родителей снова. Потом все это родители повторили за завтраком. Когда дети шли к двери, их мать, Виола Форчун, повторила правила еще раз. Все, наверное, считают меня глупым, подумал Питер. Может, так оно и есть. Он должен все время держать Кэт за руку. Сидеть они должны на первом этаже автобуса, Кэт – у окна. С сумасшедшими и плохими людьми не разговаривать. Питер должен громким голосом назвать кондуктору свою остановку и не забыть слово «пожалуйста». И должен следить за дорогой.

Питер повторил маме все наставления и отправился с сестрой к автобусной остановке. Всю дорогу они держались за руку. Питер не имел ничего против, потому что на самом деле он любит Кэт. Хорошо бы только, чтобы никто из друзей не увидел, как он держится за руку с девочкой. Подъехал автобус. Они вошли и сели внизу. Глупо сидеть, держась за руки, к тому же тут были мальчики из школы, и Питер отпустил ее руку. Питер испытывал гордость. Он где угодно может позаботиться о сестре. Она может на него рассчитывать. Допустим, они вдвоем очутились на горном перевале, а навстречу – стая голодных волков. Он точно знает, что надо делать. Без резких движений он отступит с Кэт к скале. Тогда волки не смогут их окружить.

Потом он вынимает из кармана две важные вещи. Он не забыл их взять: это охотничий нож и коробок спичек. Он вынимает нож из ножен и кладет на траву – теперь он готов к нападению волков. Они приближаются. Они голодные, пускают слюни, рычат и лают. Кэт хнычет, но ему некогда ее успокаивать. Он должен сосредоточиться на своем плане. У него под ногами сухие листья и прутики. Он быстро и ловко сгребает их в кучку. Волки все ближе. Теперь главное – не сплоховать. В коробке всего одна спичка. Уже он чует их дыхание – ужасную вонь тухлого мяса. Он наклоняется, прикрывает спичку ладонью и зажигает. Порыв ветра, огонек затрепыхался, но Питер подносит его к кучке – и вот один листок занялся, другой, от них загорелся прутик, и вскоре пылает вся кучка. Он подкидывает листья и палочки потолще. Кэт догадалась ему помогать. Волки пятятся. Дикие звери боятся огня. Пламя вздымается все выше, и ветер относит дым прямо в их слюнявые пасти. Теперь Питер берет охотничий нож и…

Надо же! Из-за таких фантазий можно проворонить свою остановку. Автобус остановился. Ребята из школы уже выходили. Питер вскочил и едва успел выпрыгнуть, уже на ходу. Автобус отъехал метров на пятьдесят, и только тут Питер спохватился, что о чем-то забыл. Что же он забыл – сумку? Нет! Сестру забыл! Спас ее от волков и оставил в автобусе. Питер застыл на месте. Стоял и смотрел вслед уходящему автобусу. «Вернись назад, – шептал он. – Вернись».

Кто-то из ребят подошел и хлопнул его по спине.

– Ты чего? Привидение увидел?

Голос Питера донесся до него как будто издалека.

– Да ничего, ничего. Я что-то забыл в автобусе.

И он побежал. Автобус отъехал уже на полкилометра и притормаживал перед следующей остановкой. Питер припустил во весь дух. Он бежал так быстро, что если бы раскинул руки, то, пожалуй, мог бы взлететь. Поднялся бы над деревьями и… Нет, хватит! Хватит фантазировать. Надо скорее вернуть сестру. Она там сейчас кричит от страха. Некоторые пассажиры вышли, и автобус тронулся. Сейчас он был ближе. Он полз за грузовиком. Если еще чуть-чуть пробежать и забыть про жуткую боль в ногах и груди, он его догонит. Питер нагонял автобус – до него уже не больше ста метров. «Быстрей, быстрей», – подгонял он себя. Из-под козырька автобусной остановки его кто-то окликнул, ребенок:

– Эй, Питер! Питер!

У Питера не было сил повернуть голову.

– Не могу остановиться, – пропыхтел он и продолжал бежать.

– Питер! Стой! Это я. Кэт!

Он схватился за грудь и упал на траву к ногам сестры.

– Не ступи в собачью какашку, – спокойно сказала она, наблюдая, как он хватает ртом воздух. – Пошли назад. Давай скорее, а то опоздаем. И держи меня за руку, чтобы опять чего-нибудь не приключилось.

И они пошли в школу вместе, и Кэт благородно пообещала, в обмен на субботние карманные деньги Питера, не рассказывать дома о произошедшем.

Беда молчаливого мечтателя в том, что учителя, особенно те, которые плохо тебя знают, скорее всего, сочтут тебя глупым. А если не глупым, то туповатым. Никто же не видит того удивительного, что происходит у тебя в голове. Увидит учитель, как Питер уставился в окно или на чистый лист бумаги, и подумает, что он заскучал или не знает ответа. А на самом деле все совсем не так.

Например, была у него в классе контрольная по математике. Надо складывать большие числа, и дается на это двадцать минут. Только взялся за первый пример – прибавить к трем миллионам пятистам тысячам двумстам девяноста пяти другое число, почти такое же длинное, – как сразу стал думать о самом большом числе на свете. Неделю назад он прочел о числе с чудесным названием «гугол». Гугол – это десять, умноженное на себя сто раз. Единица со ста нулями. А есть название еще лучше, вот красота: «гуголплекс». Гуголплекс – это десять, гугол раз умноженное на десять. Вот так число!

Питер стал воображать, какое оно огромное. Нули улетали вдаль, как мыльные пузыри. Отец сказал ему, что астрономы вычислили, сколько содержится атомов во всех миллионах звезд, видных в гигантские телескопы: единица с девяноста восемью нулями. Всех атомов не наберется даже на один гугол. А гугол – это лишь ничтожная крошка по сравнению с гуголплексом. Если попросить один гугол шоколадных помадок, для них атомов не хватит во всей Вселенной.

Питер подпер голову рукой и вздохнул. И в это время учитель хлопнул в ладоши. Двадцать минут прошло. А Питер успел написать только первое слагаемое в первом примере. Остальные ребята все решили. Учитель наблюдал, как Питер смотрит в тетрадь, ничего не пишет и вздыхает.

Вскоре его перевели в группу, где дети с большим трудом складывали даже маленькие числа, например шесть и четыре. Питер заскучал там и стал еще больше отвлекаться. Учителя решили, что даже в этой группе математика ему не по силам. Что с ним делать?

Родители и сестра знали, конечно, что Питер не глупый и не ленивый, да и в школе некоторые учителя догадались, что у него в голове происходит много интересного. И Питер, когда стал постарше, сам понял: раз люди не видят, что происходит у тебя в голове, надо рассказать им, если хочешь, чтобы они тебя поняли. И он стал иногда записывать, что происходило с ним, когда он глядел в окно или, лежа на спине, смотрел в небо. А когда вырос, он стал писателем, придумывал и записывал разные истории и жил счастливо. В этой книге вы найдете рассказы об очень странных приключениях, происходивших у Питера в голове, – они описаны в точности так, как происходили.

Глава перваяКуклы

Сколько Питер себя помнил, у них с Кэт была общая спальня. Обычно это ему не мешало. Кэт была хорошая. Она его смешила. А ночью, если Питер просыпался от кошмара, то был рад, что кто-то еще есть в комнате – пусть только семилетняя сестра, и она вряд ли защитит его от краснокожих склизких тварей, которые гонялись за ним во сне. Когда он просыпался, эти чудища прятались за занавесками или уползали в гардероб. Если Кэт в комнате, тогда немного легче вылезти из постели и перебежать в комнату родителей.

Но иногда ему не нравилось, что у них общая комната. И сестре это не нравилось. Бывало, день после школы тянулся долго и они действовали друг другу на нервы. Спор перерастал в ссору, а ссора – в драку, с колотушками, царапаньем, тасканием за волосы. Питер был на три года старше, и ему полагалось побеждать в таких боях. В каком-то смысле он и побеждал. То есть всегда мог добиться, чтобы Кэт заплакала первой.

Но побеждал ли он в самом деле? Кэт умела задержать дыхание так, что лицо становилось цвета спелой сливы. Ей оставалось только сбежать вниз и показать его маме: «Смотри, что Питер сделал». Или могла лечь на пол и так захрипеть, как будто она при смерти. Тогда уже ему приходилось бежать вниз и звать на помощь маму. Однажды во время такого скандала мимо их дома ехала машина. Она остановилась, вылез встревоженный водитель и стал смотреть вверх на окна спальни. А в это время Питер сам смотрел из окна. Человек пробежал по садику и постучал в дверь. Он был уверен, что в доме происходит что-то ужасное. Так оно и было. Питер взял на время какую-то вещь у сестры, а она требовала ее обратно. Сейчас же!

В таких случаях доставалось Питеру, а победительницей выходила Кэт. Так считал Питер. Когда он злился на Кэт, надо было хорошенько подумать, прежде чем стукнуть ее. Часто они заключали мир, поделив комнату воображаемой границей от двери до окна. Эта сторона – Питера, эта сторона – Кэт. На его стороне был стол для рисования и черчения, его единственная мягкая игрушка – жираф с согнутой шеей, химический, электрический и печатный наборы, вовсе не такие интересные, как обещали картинки на коробках, и жестяной сундучок с его секретами. Кэт вечно пыталась его открыть.

На ее стороне был ее стол для рисования и черчения, ее телескоп, микроскоп и магнитный набор, как раз такие интересные, как обещали картинки на крышках, и еще повсюду в ее половине комнаты были куклы. Они сидели на подоконнике, праздно свесив ноги, стояли на ее комоде, согнувшись пополам, висели на раме зеркала, теснились, как пассажиры метро, в игрушечной коляске. Любимые подобрались поближе к ее кровати. Куклы всех цветов – и черные, блестящие, как сапожная вакса, и бледные как смерть, но большинство – ярко-розовые. Некоторые голые, другие – одетые в одну какую-нибудь вещь: носок, или футболку, или шляпку. Несколько разодетых в пух и прах – в бальных платьях с кушаками, в платьях с кружевом, в длинных юбках с лентами. Все разные, но одно у них было общим – безумный, сердитый, немигающий взгляд широко раскрытых глаз. Они считались малышками, но их выдавал взгляд. Малышки никогда так не смотрят на людей. Когда Питер проходил мимо них, ему казалось, что они за ним наблюдают, а выйдя из комнаты, подозревал, что они о нем сплетничают. Все шестьдесят.

Но они не причиняли Питеру вреда – и не любил он только одну. Плохую Куклу. Даже Кэт ее не любила. Она ее боялась, так боялась, что не решалась ее выбросить – вдруг она вернется среди ночи и отомстит. Плохую Куклу можно было узнать с первого взгляда. Розовая, каких людей не бывает. Ее левую ногу и правую руку давным-давно вывернули из суставов, а на макушке покрытой ямками головы росла единственная черная прядь волос. Тот, кто изготовил ее, хотел сделать ей приятную улыбочку, но что-то при отливке не получилось, и Плохая Кукла всегда кривила губы в презрительной усмешке и хмурилась, словно старалась вспомнить что-то самое противное на свете.

Из всех кукол только Плохая Кукла не была ни мальчиком, ни девочкой, а неизвестно кем. Она была голая и сидела далеко от кровати Кэт, на книжной полке, и смотрела оттуда на остальных. Иногда Кэт брала ее в руки и шепотом успокаивала, но довольно скоро, передернувшись, сажала ее на место.

Невидимая граница действовала хорошо, пока они о ней помнили. Чтобы перейти границу, надо было спросить разрешения. Кэт не имела права открывать секретный сундук Питера, а Питеру нельзя было трогать ее микроскоп без разрешения. Граница действовала хорошо до одного дождливого воскресенья. Тогда у них вышла ссора, одна из самых тяжелых, по поводу того, где именно проходит граница. Питер настаивал, что она проходит дальше от его кровати. Кэт не стала делаться багровой, прикидываться, что умирает, и не визжала. Она огрела Питера по носу Плохой Куклой. Схватила ее за толстую розовую ногу и с размаху ударила его по лицу. Так что теперь Питер побежал вниз в слезах. Нос вообще-то не болел, но из него шла кровь, и Питер хотел воспользоваться этим как можно лучше. На лестнице он размазал кровь по всему лицу, а в кухне упал на колени перед мамой и принялся выть, стонать и корчиться. У Кэт, конечно, были неприятности, большие неприятности.

После этой драки родители решили, что Кэт и Питера пора расселить по разным комнатам. Питеру исполнилось десять лет, и вскоре после дня рождения отец расчистил так называемую кладовую – хотя никакого клада там не было, а только старые рамы от картин и сломанные кресла. Питер помог маме ее украсить. Повесили занавески и втащили огромную железную кровать с медными набалдашниками. Кэт была рада и помогала Питеру переносить его вещи в комнату напротив. Конец ссорам. И не надо больше слушать его отвратительное бульканье и посвистывание во сне. А Питер пел от радости и не мог остановиться. Теперь у него появилось место, куда можно уйти и просто быть там. В этот вечер он лег спать на полчаса раньше, чтобы насладиться собственной комнатой, своими вещами. Без воображаемой границы посередине. Он лежал в потемках и думал о том, что эта мерзкая уродина, Плохая Кукла, тоже, оказывается, может принести пользу.

Шли месяцы. Питер и Кэт привыкли жить в отдельных комнатах и теперь не особенно об этом думали. Приходили и заканчивались интересные праздники: день рождения Питера, вечер фейерверков, Рождество, день рождения Кэт, а потом Пасха. Было это через два дня после того, как они играли в поиски пасхальных яиц. Питер лежал у себя на кровати и собирался съесть последнее яйцо. Самое большое, самое тяжелое – поэтому он и оставил его напоследок. Он содрал с него серебряную и синюю фольгу. Яйцо было размером почти с мяч для регби. Питер держал яйцо обеими руками и смотрел на него, потом поднес к себе поближе и большими пальцами надавил на скорлупу. Как же нравился ему этот густой маслянистый аромат какао, хлынувший из внутренности. Он поднял яйцо к носу и вдохнул запах. Потом начал есть.

За окном шел дождь. Впереди еще неделя каникул. Кэт гостила у подруги. Делать было нечего – только есть. Через двадцать минут от яйца осталась одна обертка. Питер встал на ноги. Его слегка шатало, подташнивало, и было скучно. Прекрасное сочетание для дождливого вечера. Странно: своя комната, а радости нет. «Тошнит от шоколада, – прошептал он и пошел к двери. – И от комнаты тошнит».

Он стал на площадке над лестницей и думал, стошнит его или нет. Но вместо того чтобы отправиться в уборную, пошел в комнату Кэт. Он, конечно, сто раз заходил туда, но при этом всегда был кто-то еще. Питер стоял посреди комнаты, и, как всегда, куклы наблюдали за ним. Он чувствовал себя странно, все выглядело по-другому. Комната стала больше, и прежде он не замечал, что пол в ней наклонный. И кукол с их стеклянным взглядом как будто стало еще больше, а когда он пошел вниз по склону к бывшей своей кровати, ему послышался какой-то звук, шорох. Что-то как будто зашевелилось. Он оглянулся – все тихо.

Питер сел на кровать и стал вспоминать прежнее время, когда он спал тут. Тогда он был совсем ребенком. Девять лет! Что он понимал? Если бы теперь, десятилетним, он мог вернуться туда, то объяснил бы тому бессмысленному дурачку, что к чему. Когда тебе десять, ты видишь всю картину целиком, как все связано между собой, как что происходит… У тебя есть общее представление…

Он старался вспомнить себя младшего, несмышленыша, каким был полгода назад, и поэтому не заметил фигуры, двигавшейся к нему по ковру. А когда заметил, вскрикнул от неожиданности, вскочил на кровать и подтянул колени к лицу. Неуклюже, но упорно к нему двигалась Плохая Кукла. Она взяла кисть со стола Кэт и опиралась на нее, как на костыль. Она ковыляла, сердито пыхтя, и бормотала ругательства, не подобающие даже плохим куклам. Остановилась у ножки кровати, чтобы отдышаться. Питер с удивлением увидел, что у нее вспотели лоб и верхняя губа. Плохая Кукла прислонила кисть к кровати и провела единственной рукой по лицу. Потом взглянула на Питера, тяжело вздохнула, взяла костыль и стала карабкаться на кровать.

С одной рукой и одной ногой взобраться на высоту втрое больше твоего роста – для этого нужны терпение и сила. И того и другого маловато было у Плохой Куклы. Ее розовое тельце дрожало от напряжения, и, вскарабкавшись до середины ножки, она искала, обо что бы опереть свой костыль. Она пыхтела и кряхтела все громче и жалобней. Наконец над кроватью показалось ее лицо, совсем уже потное. Питер запросто мог протянуть руку и поднять инвалидку на кровать. И так же запросто оплеухой сбросить ее на пол. Но ни того ни другого не сделал. Уж очень было интересно. Посмотреть, что будет дальше. Плохая Кукла продолжала карабкаться с криками: «Чертова мать!», «Залягай тебя комар», «Вонючая тянучка». Питер увидел, что головы всех кукол в комнате повернулись к нему. Голубые глаза блестели и таращились еще сильнее, слышалось тихое шушуканье, будто вода журчала в камнях. Шепот перерос в бормотание, а потом все пять дюжин зрителей взволнованно загомонили разом.

– У нее получается! – в гаме расслышал Питер.

– Сейчас мы кое-что увидим, – откликнулась другая кукла.

Еще одна выкрикнула:

– Что справедливо, то справедливо.

И еще два десятка одобрительно загалдели:

– Да?

– Правильно!

– Верно сказала.

Плохая Кукла отпустила костыль и положила руку на кровать. Она цеплялась за одеяло, старалась ухватить его покрепче, чтобы подтянуться. На другой стороне комнаты раздались одобрительные крики, и вдруг куклы, все как одна, двинулись к кровати. С подоконников, с верхушки зеркала, с кровати Кэт, из игрушечной коляски они соскочили на ковер и, подпрыгивая, спотыкаясь, гурьбой валили к нему. Куклы в длинных платьях вскрикивали и падали, запутавшись в подолах, а голые, в одном носке, двигались с жутким проворством. Коричневые и розовые, черные и белые, они надвигались волной, а из каждого недовольного рта неслось: «Что справедливо, то справедливо». И в каждом остекленелом глазу стыла злость, которую Питер всегда угадывал в этой миленькой младенческой голубизне.

Плохая Кукла влезла на кровать и стояла, усталая, но довольная собой, и махала толпе, собравшейся внизу. Куклы сгрудились и торжествующе вопили, поднимали коротенькие руки в ямочках, приветствуя свою атаманшу.

– Что справедливо, то справедливо, – опять галдели они.

Питер отодвинулся на дальний край кровати. Он прижался спиной к стене и обхватил руками колени. Это было что-то необычное. Мама, конечно, услышит галдеж наверху, поднимется сюда и прикажет им замолчать. Плохой Кукле надо было отдышаться, поэтому она не мешала им гомонить. Потом она взяла свой костыль, и кукольная толпа разом смолкла.

Подмигнув своим союзникам, одноногая кукла подковыляла поближе к Питеру и сказала:

– Хорошо устроился, да?

Тон ее был очень вежливый, но в толпе захихикали, и Питер понял, что над ним насмехаются.

– Не совсем понимаю, о чем ты, – сказал он.

Плохая Кукла повернулась к толпе и передразнила Питера:

– Не совсем понимает, о чем я. – И снова обратилась к Питеру: – Удобненько тебе в твоей новой комнате, да?

– А-а, ты об этом, – сказал Питер. – Да, у меня потрясающая комната.

Некоторые куклы внизу уцепились за это слово и стали повторять: «потрясающая… потрясающая… потрясающая…» От повторения слово зазвучало очень глупо, и Питер пожалел, что произнес его.

Плохая Кукла терпеливо ждала. Когда они замолчали, она спросила:

– Нравится жить в собственной комнате, а?

– Да. Я же сказал. Она мне нравится.

Плохая Кукла приблизилась еще на шаг. Питер чувствовал, что сейчас она скажет главное. Она повысила голос:

– А тебе не приходило в голову, что кому-нибудь еще захочется в эту комнату?

– Глупости, – сказал Питер. – У мамы и папы общая комната. Значит, остаемся только Кэт и я.

Его слова заглушил недовольный крик толпы. Плохая Кукла, балансируя на одной ноге, подняла костыль. Это был знак замолчать.

– Только вы двое, да? – сказала она и показала головой на толпу внизу.

Питер рассмеялся. Он не знал, что ответить.

Плохая Кукла подошла еще ближе. Питер уже мог дотянуться до нее рукой. И он чуял, что изо рта у нее пахнет шоколадом.

– Ты не думаешь, что пора еще кому-нибудь пожить в этой комнате?

– Смешно… – начал было Питер. – Вы всего лишь куклы.

Плохая Кукла пришла в неописуемую ярость.

– Ты видел, как мы живем? – завопила она. – Нас шестьдесят запихнули в угол комнаты. Ты проходил мимо нас тысячу раз и ни разу об этом не задумался. Тебе плевать, что нас навалили друг на дружку, как дрова. Ты не видишь, что у тебя под носом. Посмотри на нас! Ни повернуться, ни одной побыть, даже постели нет почти ни у кого. Теперь наша очередь пожить в той комнате. Что справедливо, то справедливо.

Снова громкий крик толпы и дружные выкрики: «Что справедливо, то справедливо! Что справедливо, то справедливо!» И куклы гурьбой полезли на кровать, они вставали друг дружке на плечи вместо лестницы. Через минуту вся орава стояла, пыхтя, перед Питером, а Плохая Кукла отошла назад, к дальнему краю кровати, махнула костылем и крикнула:

– Давайте.

Шестьдесят пар коротких ручек ухватились за левую ногу Питера.

– Раз-два, взяли! – пропела Плохая Кукла.

– Раз-два, взяли! – откликнулась вся орава.

И тут произошло что-то странное. Нога у Питера оторвалась. Напрочь оторвалась. Он посмотрел туда, где у него была нога, и вместо крови увидел что? Из оторванной штанины торчала пружинка.

Чудно, удивился он про себя. Ни за что бы не подумал…

Но долго думать и удивляться ему не пришлось: теперь куклы ухватились за его правую руку и стали тянуть и покрикивать: «Раз-два, раз-два…» – и рука тоже оторвалась, и из плеча тоже высунулась пружинка.

– Эй! – крикнул Питер. – Отдайте!

Но без толку. Руку и ногу куклы передавали над головами назад, туда, где стояла Плохая Кукла. Она взяла ногу и вставила себе. Нога вставилась тютелька в тютельку. Теперь она вставляла руку. Рука как будто была сделана специально для нее и вставилась прекрасно.

Странно, удивлялся Питер. Уверен, что и рука, и нога велики для нее.

И пока он так думал, куклы опять принялись за него. Они лезли к нему на грудь, выдергивали у него волосы, рвали одежду.

– Слезьте! – крикнул Питер. – Уй, больно.

Куклы со смехом выдрали у него почти все волосы. Только один длинный клок остался торчать на макушке.

Плохая Кукла бросила Питеру свой костыль и стала подпрыгивать, чтобы испытать свою новую ногу.

– Теперь моя очередь жить в той комнате, – сказала она. – А он пускай там устраивается.

Плохая Кукла показала рукой, которую Питер все еще считал своей, на книжную полку. Она ловко спрыгнула на пол, а ее стая опять подступила к Питеру, чтобы схватить его и отнести в новое жилище. Этим бы все и кончилось, но тут в комнату вошла Кэт. А теперь попробуйте вообразить зрелище, которое открылось ее глазам. Она поиграла с подругой, возвращается домой, входит в свою спальню, а тут ее брат лежит на свободной кровати, играет с ее куклами, со всеми ее куклами, он их двигает и говорит их голосами. На кровати нет только Плохой Куклы, она на ковре, лежит рядом.

Кэт могла бы рассердиться. Все-таки это против правил. Питер в ее комнате без разрешения и поснимал всех кукол с их мест. Кэт, однако, рассмеялась, увидев брата, а на нем шестьдесят кукол. Питер сразу встал, когда появилась Кэт. Он покраснел.

– Ой… это… извини, – пробормотал он и хотел бочком протиснуться мимо нее.

iknigi.net

Мечтатель читать онлайн - Иэн Макьюэн

Иэн Макьюэн

Мечтатель

Полли, Алисе, Уильяму и Грегори с благодарностью

Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы новые.

Овидий. Метаморфозы. Перевод С. Шервинского

Предисловие

Закончив очередную главу «Мечтателя», я читал ее вслух моим детям. Договоренность была простая: они выслушивали свежую часть того, что мы называли рассказами о Питере, а я выслушивал полезные редакторские замечания. Этот приятный, почти ритуальный культурный обмен сказывался на самом письме: я стал внимательнее относиться к звучанию взрослого голоса, произносящего каждую фразу. Этот взрослый был не просто мною. У себя в кабинете я читал отрывки воображаемому ребенку (не обязательно своему) от лица воображаемого взрослого. И языку, и уху — я хотел угодить им одинаково.

Я полагал, что потребности ребенка знаю инстинктивно: интересная история — это прежде всего симпатичный герой; злодей — да, но не каждый раз, они чересчур упрощают; ясное начало, неожиданные повороты в середине и удовлетворительная развязка, не всегда счастливая. К взрослому я испытывал не совсем смутную симпатию. Всем по душе обряд укладывания детей со сказкой на ночь: свежее мятное дыхание, широко раскрытые, доверчивые глаза, грелка между чистых полотняных простынь, сонное теплое согласие — кто не хотел бы, чтобы эту сцену запечатлели на его могильной плите? Но в самом ли деле любят взрослые детскую литературу? Я всегда думал, что энтузиазм этот слегка преувеличен и даже с оттенком отчаяния. «Ласточки и амазонки»? [«Ласточки и амазонки» (1931–1947) — серия детских книг британского писателя, журналиста и разведчика Артура Рэнсома (1884–1967).] Беатрис Поттер? [Беатрис Поттер (1866–1943) — британская детская писательница и художник, дебютировала «Сказкой о кролике Питере» (1902), суммарный мировой тираж которой составляет к настоящему времени 45 млн экземпляров.] Чудесные книги! Вправду ли мы так думаем или мысленно возвращаемся к себе прошлым, почти забытым, и говорим от их имени? Когда в последний раз вы угнездились в постели со «Швейцарским Робинзоном»? [«Швейцарский Робинзон» (1812) — популярный роман швейцарского пастора Йоханна Давида Висса (1743–1818).]

Нам нравится в детских книгах то, что они доставляют радость нашим детям, и тут замешана не столько литература, сколько любовь. Еще в начале работы над «Мечтателем» и чтения его вслух я подумал, что, может быть, стоит забыть о нашей могучей традиции детской литературы и написать книгу для взрослых о ребенке языком, который будет понятен детям. В век Хемингуэя и Кальвино [Итало Кальвино (1923–1985) — итальянский писатель-постмодернист, от неореализма пришедший к фантастике и сюрреализму.] простая проза не должна отвратить искушенного читателя. Я надеялся, что предмет ее — само воображение — имеет прямое касательство к каждому, кто берет в руки книгу. Превращение тоже всегда было темой, интересовавшей — почти до одержимости — литературу. «Мечтатель» вышел в иллюстрированном издании для детей в Британии и Соединенных Штатах и в более скромном виде для взрослых — в разных других странах. Когда-то было принято в посвящении предоставлять книгу ее судьбе, а не отправлять по-родительски в мир, как ребенка. «Ступай, моя книжечка…» Эта книга может тихо поселиться в уголке детской библиотеки, а может и умереть в забвении, но пока, я все же надеюсь, она способна доставить какое-то удовольствие разным людям.

Иэн Макьюэн

1995

Познакомьтесь с Питером

Когда Питеру Форчуну было десять лет, взрослые, случалось, говорили ему, что он трудный ребенок. Он их не понимал. Он совсем не чувствовал себя трудным. Он не бросал молочные бутылки в стену сада, не выливал себе на голову кетчуп, изображая, что это кровь, не рубил лодыжку бабушке саблей, хотя иногда подумывал об этом. Ел он все, кроме рыбы, яиц, сыра и овощей, — даже картошку ел. Он был не шумнее, не грязнее и не глупее всех своих знакомых. Имя и фамилию его легко было произнести и написать без ошибок. И лицо его, бледное, в веснушках, нетрудно было запомнить. Он каждый день ходил в школу, как все дети, и за особый подвиг это не считал. Допустим, с сестрой воевал — но и она с ним тоже. И никогда к ним не стучались полицейские, чтобы его арестовать. Врачи в белых халатах никогда не предлагали отвезти его в сумасшедший дом. В общем, на взгляд самого Питера, жить с ним было вполне легко. Чего в нем трудного?

Понял это Питер позже, когда уже давно был взрослым. Его считали трудным потому, что он был молчалив. Это людей беспокоило. А еще он любил быть один. Конечно, не все время. И даже не каждый день. Но любил уединиться на часик у себя в спальне или в парке. Любил побыть один и подумать свои мысли.

Взрослым нравится думать, будто они знают, что творится в голове у десятилетнего ребенка. Но знать, о чем думает человек, невозможно, если он об этом не рассказывает. Вот увидят, как летним днем Питер лежит на спине, жует травинку и смотрит в небо. «Питер! Питер! О чем задумался?» — крикнут они. Питер вздрогнет и сядет. «Да так. Ни о чем». Взрослым понятно, что в голове у него что-то происходит, но они этого не слышат, не видят и не чувствуют. Они не могут сказать Питеру: «Перестань», раз не понимают, чем он занят. Может, он школу поджигает, или сестру крокодилу скармливает, или прыгает с воздушного шара. Видят только, что мальчик, не мигая, смотрит в голубое небо и не слышит, когда его окликаешь.

И что любит побыть один — взрослым это тоже не очень нравилось. Им не нравится даже, когда взрослый хочет побыть один, — когда ты с другими, им понятно, что ты затеваешь. Ты затеваешь то же, что они. Ты должен быть с ними вместе, иначе всем им портишь дело. Питер смотрел на это по-другому. Быть с другими — хорошо, но в свое время. Однако этого бывает чересчур много. Он считал, что если бы люди меньше времени проводили вместе и меньше требовали, чтобы с ними были вместе, а каждый день хоть немного были одни, чтобы вспомнить, кто они такие и кем могут стать, тогда мир был бы более радостным местом и, может, войны никогда бы не случались. В школе он часто оставлял свое тело за партой, а в мыслях уносился далеко. Даже дома у него из-за этого бывали неприятности. Однажды под Рождество отец Питера, Томас Форчун, развешивал украшения в гостиной. Это занятие он терпеть не мог. У него всегда портилось настроение. Он решил прилепить повыше в углу несколько цветных ленточек. В углу стояло кресло, в кресле сидел Питер и ничего не делал.

— Сиди, Питер, — сказал отец. — Я встану на спинку кресла, иначе не дотянусь.

— Хорошо, — сказал Питер. — Давай.

Томас Форчун залез на спинку, а Питер был погружен в свои мысли. Это казалось, что он сидит без дела, а на самом деле он был очень занят. Он придумывал интересный способ спуска с горы — на вешалке, по проволоке, натянутой между соснами. И пока папа, стоя на спинке, кряхтел и тянулся к потолку, Питер раздумывал над этой задачей. Как спуститься, чтобы не стукаться о деревья, к которым привязана проволока?

Может быть, горный воздух напомнил Питеру, что он проголодался. На кухне лежала неоткрытая пачка шоколадного печенья. Жалко, что оно лежит без дела. Когда он встал, за его спиной раздался страшный грохот. Он повернулся и увидел, что папа падает головой вниз между углом и креслом. Потом Томас Форчун появился оттуда головой вверх и с таким видом, что готов сделать из Питера котлету. В другом конце комнаты мать Питера закрыла ладонью рот, чтобы заглушить смех.

— Ой, извини, папа, — сказал Питер. — Я забыл, что ты там.

Вскоре после десятого дня рождения Питеру поручили отвести его семилетнюю сестру Кэт в школу. Питер и Кэт учились в одной школе. Туда было пятнадцать минут пешком, а на автобусе совсем недолго. Обычно их водил туда отец по дороге на работу. Но теперь решили, что дети уже большие и сами могут доехать на автобусе, и доверили Питу проводить сестру.

До школы было всего две остановки, но родители развели такую нудьгу, что можно было подумать, Питер везет Кэт на Северный полюс. Его проинструктировали вечером; когда проснулся, пришлось выслушать родителей снова. Потом все это родители повторили за завтраком. Когда дети шли к двери, их мать, Виола Форчун, повторила правила еще раз. Все, наверное, считают меня глупым, подумал Питер. Может, так оно и есть. Он должен все время держать Кэт за руку. Сидеть они должны на первом этаже автобуса, Кэт — у окна. С сумасшедшими и плохими людьми не разговаривать. Питер должен громким голосом назвать кондуктору свою остановку и не забыть слово «пожалуйста». И должен следить за дорогой.

Питер повторил маме все наставления и отправился с сестрой к автобусной остановке. Всю дорогу они держались за руку. Питер не имел ничего против, потому что на самом деле он любит Кэт. Хорошо бы только, чтобы никто из друзей не увидел, как он держится за руку с девочкой. Подъехал автобус. Они вошли и сели внизу. Глупо сидеть, держась за руки, к тому же тут были мальчики из школы, и Питер отпустил ее руку. Питер испытывал гордость. Он где угодно может позаботиться о сестре. Она может на него рассчитывать. Допустим, они вдвоем очутились на горном перевале, а навстречу — стая голодных волков. Он точно знает, что надо делать. Без резких движений он отступит с Кэт к скале. Тогда волки не смогут их окружить.

Потом он вынимает из кармана две важные вещи. Он не забыл их взять: это охотничий нож и коробок спичек. Он вынимает нож из ножен и кладет на траву — теперь он готов к нападению волков. Они приближаются. Они голодные, пускают слюни, рычат и лают. Кэт хнычет, но ему некогда ее успокаивать. Он должен сосредоточиться на своем плане. У него под ногами сухие листья и прутики. Он быстро и ловко сгребает их в кучку. Волки все ближе. Теперь главное — не сплоховать. В коробке всего одна спичка. Уже он чует их дыхание — ужасную вонь тухлого мяса. Он наклоняется, прикрывает спичку ладонью и зажигает. Порыв ветра, огонек затрепыхался, но Питер подносит его к кучке — и вот один листок занялся, другой, от них загорелся прутик, и вскоре пылает вся кучка. Он подкидывает листья и палочки потолще. Кэт догадалась ему помогать. Волки пятятся. Дикие звери боятся огня. Пламя вздымается все выше, и ветер относит дым прямо в их слюнявые пасти. Теперь Питер берет охотничий нож и…

Надо же! Из-за таких фантазий можно проворонить свою остановку. Автобус остановился. Ребята из школы уже выходили. Питер вскочил и едва успел выпрыгнуть, уже на ходу. Автобус отъехал метров на пятьдесят, и только тут Питер спохватился, что о чем-то забыл. Что же он забыл — сумку? Нет! Сестру забыл! Спас ее от волков и оставил в автобусе. Питер застыл на месте. Стоял и смотрел вслед уходящему автобусу. «Вернись назад, — шептал он. — Вернись».

Кто-то из ребят подошел и хлопнул его по спине.

— Ты чего? Привидение увидел?

Голос Питера донесся до него как будто издалека.

— Да ничего, ничего. Я что-то забыл в автобусе.

И он побежал. Автобус отъехал уже на полкилометра и притормаживал перед следующей остановкой. Питер припустил во весь дух. Он бежал так быстро, что если бы раскинул руки, то, пожалуй, мог бы взлететь. Поднялся бы над деревьями и… Нет, хватит! Хватит фантазировать. Надо скорее вернуть сестру. Она там сейчас кричит от страха. Некоторые пассажиры вышли, и автобус тронулся. Сейчас он был ближе. Он полз за грузовиком. Если еще чуть-чуть пробежать и забыть про жуткую боль в ногах и груди, он его догонит. Питер нагонял автобус — до него уже не больше ста метров. «Быстрей, быстрей», — подгонял он себя. Из-под козырька автобусной остановки его кто-то окликнул, ребенок:

— Эй, Питер! Питер!

У Питера не было сил повернуть голову.

— Не могу остановиться, — пропыхтел он и продолжал бежать.

— Питер! Стой! Это я. Кэт!

Он схватился за грудь и упал на траву к ногам сестры.

— Не ступи в собачью какашку, — спокойно сказала она, наблюдая, как он хватает ртом воздух. — Пошли назад. Давай скорее, а то опоздаем. И держи меня за руку, чтобы опять чего-нибудь не приключилось.

И они пошли в школу вместе, и Кэт благородно пообещала, в обмен на субботние карманные деньги Питера, не рассказывать дома о произошедшем.

Беда молчаливого мечтателя в том, что учителя, особенно те, которые плохо тебя знают, скорее всего, сочтут тебя глупым. А если не глупым, то туповатым. Никто же не видит того удивительного, что происходит у тебя в голове. Увидит учитель, как Питер уставился в окно или на чистый лист бумаги, и подумает, что он заскучал или не знает ответа. А на самом деле все совсем не так.

Например, была у него в классе контрольная по математике. Надо складывать большие числа, и дается на это двадцать минут. Только взялся за первый пример — прибавить к трем миллионам пятистам тысячам двумстам девяноста пяти другое число, почти такое же длинное, — как сразу стал думать о самом большом числе на свете. Неделю назад он прочел о числе с чудесным названием «гугол». Гугол — это десять, умноженное на себя сто раз. Единица со ста нулями. А есть название еще лучше, вот красота: «гуголплекс». Гуголплекс — это десять, гугол раз умноженное на десять. Вот так число!

Питер стал воображать, какое оно огромное. Нули улетали вдаль, как мыльные пузыри. Отец сказал ему, что астрономы вычислили, сколько содержится атомов во всех миллионах звезд, видных в гигантские телескопы: единица с девяноста восемью нулями. Всех атомов не наберется даже на один гугол. А гугол — это лишь ничтожная крошка по сравнению с гуголплексом. Если попросить один гугол шоколадных помадок, для них атомов не хватит во всей Вселенной.

Питер подпер голову рукой и вздохнул. И в это время учитель хлопнул в ладоши. Двадцать минут прошло. А Питер успел написать только первое слагаемое в первом примере. Остальные ребята все решили. Учитель наблюдал, как Питер смотрит в тетрадь, ничего не пишет и вздыхает.

Вскоре его перевели в группу, где дети с большим трудом складывали даже маленькие числа, например шесть и четыре. Питер заскучал там и стал еще больше отвлекаться. Учителя решили, что даже в этой группе математика ему не по силам. Что с ним делать?

Родители и сестра знали, конечно, что Питер не глупый и не ленивый, да и в школе некоторые учителя догадались, что у него в голове происходит много интересного. И Питер, когда стал постарше, сам понял: раз люди не видят, что происходит у тебя в голове, надо рассказать им, если хочешь, чтобы они тебя поняли. И он стал иногда записывать, что происходило с ним, когда он глядел в окно или, лежа на спине, смотрел в небо. А когда вырос, он стал писателем, придумывал и записывал разные истории и жил счастливо. В этой книге вы найдете рассказы об очень странных приключениях, происходивших у Питера в голове, — они описаны в точности так, как происходили.

Глава первая

Куклы

Сколько Питер себя помнил, у них с Кэт была общая спальня. Обычно это ему не мешало. Кэт была хорошая. Она его смешила. А ночью, если Питер просыпался от кошмара, то был рад, что кто-то еще есть в комнате — пусть только семилетняя сестра, и она вряд ли защитит его от краснокожих склизких тварей, которые гонялись за ним во сне. Когда он просыпался, эти чудища прятались за занавесками или уползали в гардероб. Если Кэт в комнате, тогда немного легче вылезти из постели и перебежать в комнату родителей.

Но иногда ему не нравилось, что у них общая комната. И сестре это не нравилось. Бывало, день после школы тянулся долго и они действовали друг другу на нервы. Спор перерастал в ссору, а ссора — в драку, с колотушками, царапаньем, тасканием за волосы. Питер был на три года старше, и ему полагалось побеждать в таких боях. В каком-то смысле он и побеждал. То есть всегда мог добиться, чтобы Кэт заплакала первой.

Но побеждал ли он в самом деле? Кэт умела задержать дыхание так, что лицо становилось цвета спелой сливы. Ей оставалось только сбежать вниз и показать его маме: «Смотри, что Питер сделал». Или могла лечь на пол и так захрипеть, как будто она при смерти. Тогда уже ему приходилось бежать вниз и звать на помощь маму. Однажды во время такого скандала мимо их дома ехала машина. Она остановилась, вылез встревоженный водитель и стал смотреть вверх на окна спальни. А в это время Питер сам смотрел из окна. Человек пробежал по садику и постучал в дверь. Он был уверен, что в доме происходит что-то ужасное. Так оно и было. Питер взял на время какую-то вещь у сестры, а она требовала ее обратно. Сейчас же!

В таких случаях доставалось Питеру, а победительницей выходила Кэт. Так считал Питер. Когда он злился на Кэт, надо было хорошенько подумать, прежде чем стукнуть ее. Часто они заключали мир, поделив комнату воображаемой границей от двери до окна. Эта сторона — Питера, эта сторона — Кэт. На его стороне был стол для рисования и черчения, его единственная мягкая игрушка — жираф с согнутой шеей, химический, электрический и печатный наборы, вовсе не такие интересные, как обещали картинки на коробках, и жестяной сундучок с его секретами. Кэт вечно пыталась его открыть.

На ее стороне был ее стол для рисования и черчения, ее телескоп, микроскоп и магнитный набор, как раз такие интересные, как обещали картинки на крышках, и еще повсюду в ее половине комнаты были куклы. Они сидели на подоконнике, праздно свесив ноги, стояли на ее комоде, согнувшись пополам, висели на раме зеркала, теснились, как пассажиры метро, в игрушечной коляске. Любимые подобрались поближе к ее кровати. Куклы всех цветов — и черные, блестящие, как сапожная вакса, и бледные как смерть, но большинство — ярко-розовые. Некоторые голые, другие — одетые в одну какую-нибудь вещь: носок, или футболку, или шляпку. Несколько разодетых в пух и прах — в бальных платьях с кушаками, в платьях с кружевом, в длинных юбках с лентами. Все разные, но одно у них было общим — безумный, сердитый, немигающий взгляд широко раскрытых глаз. Они считались малышками, но их выдавал взгляд. Малышки никогда так не смотрят на людей. Когда Питер проходил мимо них, ему казалось, что они за ним наблюдают, а выйдя из комнаты, подозревал, что они о нем сплетничают. Все шестьдесят.

Но они не причиняли Питеру вреда — и не любил он только одну. Плохую Куклу. Даже Кэт ее не любила. Она ее боялась, так боялась, что не решалась ее выбросить — вдруг она вернется среди ночи и отомстит. Плохую Куклу можно было узнать с первого взгляда. Розовая, каких людей не бывает. Ее левую ногу и правую руку давным-давно вывернули из суставов, а на макушке покрытой ямками головы росла единственная черная прядь волос. Тот, кто изготовил ее, хотел сделать ей приятную улыбочку, но что-то при отливке не получилось, и Плохая Кукла всегда кривила губы в презрительной усмешке и хмурилась, словно старалась вспомнить что-то самое противное на свете.

Из всех кукол только Плохая Кукла не была ни мальчиком, ни девочкой, а неизвестно кем. Она была голая и сидела далеко от кровати Кэт, на книжной полке, и смотрела оттуда на остальных. Иногда Кэт брала ее в руки и шепотом успокаивала, но довольно скоро, передернувшись, сажала ее на место.

Невидимая граница действовала хорошо, пока они о ней помнили. Чтобы перейти границу, надо было спросить разрешения. Кэт не имела права открывать секретный сундук Питера, а Питеру нельзя было трогать ее микроскоп без разрешения. Граница действовала хорошо до одного дождливого воскресенья. Тогда у них вышла ссора, одна из самых тяжелых, по поводу того, где именно проходит граница. Питер настаивал, что она проходит дальше от его кровати. Кэт не стала делаться багровой, прикидываться, что умирает, и не визжала. Она огрела Питера по носу Плохой Куклой. Схватила ее за толстую розовую ногу и с размаху ударила его по лицу. Так что теперь Питер побежал вниз в слезах. Нос вообще-то не болел, но из него шла кровь, и Питер хотел воспользоваться этим как можно лучше. На лестнице он размазал кровь по всему лицу, а в кухне упал на колени перед мамой и принялся выть, стонать и корчиться. У Кэт, конечно, были неприятности, большие неприятности.

knizhnik.org

Читать онлайн электронную книгу Мечтатель - Предисловие бесплатно и без регистрации!

Закончив очередную главу «Мечтателя», я читал ее вслух моим детям. Договоренность была простая: они выслушивали свежую часть того, что мы называли рассказами о Питере, а я выслушивал полезные редакторские замечания. Этот приятный, почти ритуальный культурный обмен сказывался на самом письме: я стал внимательнее относиться к звучанию взрослого голоса, произносящего каждую фразу. Этот взрослый был не просто мною. У себя в кабинете я читал отрывки воображаемому ребенку (не обязательно своему) от лица воображаемого взрослого. И языку, и уху – я хотел угодить им одинаково.

Я полагал, что потребности ребенка знаю инстинктивно: интересная история – это прежде всего симпатичный герой; злодей – да, но не каждый раз, они чересчур упрощают; ясное начало, неожиданные повороты в середине и удовлетворительная развязка, не всегда счастливая. К взрослому я испытывал не совсем смутную симпатию. Всем по душе обряд укладывания детей со сказкой на ночь: свежее мятное дыхание, широко раскрытые, доверчивые глаза, грелка между чистых полотняных простынь, сонное теплое согласие – кто не хотел бы, чтобы эту сцену запечатлели на его могильной плите? Но в самом ли деле любят взрослые детскую литературу? Я всегда думал, что энтузиазм этот слегка преувеличен и даже с оттенком отчаяния. «Ласточки и амазонки»?[1]«Ласточки и амазонки» (1931–1947) – серия детских книг британского писателя, журналиста и разведчика Артура Рэнсома (1884–1967). Беатрис Поттер?[2]Беатрис Поттер (1866–1943) – британская детская писательница и художник, дебютировала «Сказкой о кролике Питере» (1902), суммарный мировой тираж которой составляет к настоящему времени 45 млн экземпляров. Чудесные книги! Вправду ли мы так думаем или мысленно возвращаемся к себе прошлым, почти забытым, и говорим от их имени? Когда в последний раз вы угнездились в постели со «Швейцарским Робинзоном»?[3]«Швейцарский Робинзон» (1812) – популярный роман швейцарского пастора Йоханна Давида Висса (1743–1818).

Нам нравится в детских книгах то, что они доставляют радость нашим детям, и тут замешана не столько литература, сколько любовь. Еще в начале работы над «Мечтателем» и чтения его вслух я подумал, что, может быть, стоит забыть о нашей могучей традиции детской литературы и написать книгу для взрослых о ребенке языком, который будет понятен детям. В век Хемингуэя и Кальвино[4]Итало Кальвино (1923–1985) – итальянский писатель-постмодернист, от неореализма пришедший к фантастике и сюрреализму. простая проза не должна отвратить искушенного читателя. Я надеялся, что предмет ее – само воображение – имеет прямое касательство к каждому, кто берет в руки книгу. Превращение тоже всегда было темой, интересовавшей – почти до одержимости – литературу. «Мечтатель» вышел в иллюстрированном издании для детей в Британии и Соединенных Штатах и в более скромном виде для взрослых – в разных других странах. Когда-то было принято в посвящении предоставлять книгу ее судьбе, а не отправлять по-родительски в мир, как ребенка. «Ступай, моя книжечка…» Эта книга может тихо поселиться в уголке детской библиотеки, а может и умереть в забвении, но пока, я все же надеюсь, она способна доставить какое-то удовольствие разным людям.

Иэн Макьюэн

1995

librebook.me

Читать онлайн книгу «Мечтатель Стрэндж» бесплатно — Страница 1

Лэйни Тейлор

Мечтатель Стрэндж

Александре – единственной в мире

Пролог

На второй Шабаш двенадцатой луны в городе Плач с неба упала девушка.

Кожа ее была голубой, а кровь – алой.

Она приземлилась на железные ворота, смяв их при ударе, и повисла на них, выгнувшись под неестественным углом – изящная, как храмовая танцовщица, лишившаяся чувств в объятиях возлюбленного. Скользкий флерон пригвоздил ее к месту. Наконечник, торчащий из груди, сверкал как брошь. Девушка на секунду затрепетала, когда ее призрак освободился от тела и с длинных волос посыпались огненно-рыжие бутоны.

Позже люди скажут, что это были вовсе не бутоны, а сердца колибри.

Они скажут, что она не истекала кровью, а плакала ею. Что девушка вела себя непристойно и облизывала языком зубы, пока висела вверх ногами и умирала; а еще – что ее стошнило змеей, которая обернулась дымом, едва коснувшись земли. Они скажут, что налетела неистовая стая мотыльков и попыталась поднять ее в небо.

Вот это правда. И только это.

Но они потерпели неудачу. Мотыльки были не больше приоткрытых от удивления детских ротиков, и даже объединившись в стайки, они могли подхватить лишь прядки темнеющих волос, пока их крылышки не намокали от крови. По улице пронесся вихрь, поднимая песок, и мотыльков снесло вместе с бутонами. Почва сотряслась под ногами. Небо повернулось вокруг своей оси. Сквозь поднимающийся дым пробилась странная яркая вспышка, и жители Плача зажмурили глаза. Взметнувшаяся пыль, опаляющий свет, вонь селитры. Где-то прогремел взрыв. Все они с легкостью могли умереть, но погибла лишь та девушка, выпавшая из-за пазухи неба.

Босые ноги, рот окрашен в лиловый цвет. Карманы полны слив. Она была юной и прекрасной, изумленной и мертвой.

А еще голубой.

Голубой как опал. Голубой как васильки, крылья стрекозы или весенние – не летние – небеса.

Кто-то закричал. Крик привлек других. Остальные тоже закричали, но не потому, что девушка умерла, а потому, что она голубая – а это что-то да значило в городе Плач. Даже когда небо перестало кружиться, земля успокоилась, а с места взрыва взмыло и рассеялось последнее облачко дыма, крики продолжались, подпитываясь голосами, словно вирус, который передавался по воздуху.

Призрак голубой девушки поднялся и взгромоздился на торчащем острие флерона – всего в паре миллиметров над собственной неподвижной грудью. Ахнув от изумления, она откинула свою невидимую голову и с грустью взглянула вверх.

Крикам не было конца.

И тогда, в другой части города, стоя на монолитном клине из цельного, гладкого, зеркального металла, пошевелилась статуя, словно разбуженная переполохом, и медленно подняла огромную рогатую голову.

Часть I

Шреста (сущ.)

Когда мечта сбывается – но не у мечтателя.

Архаичное; происходит от Шреса – бога-бастарда фортуны, который, как утверждалось, наказывал просителей за ненадлежащее подношение, награждая их сокровенной мечтой кого-то другого.

1. Загадки Плача

Имена могут потеряться или забыться. Никто не знал этого лучше, чем Лазло Стрэндж. Изначально у него было другое имя, но оно кануло в Лету, как песня, которую больше некому петь. Быть может, это было старинное родовое имя, отшлифованное предыдущими поколениями. Или же его нарек кто-то, кто любил его. Мальчику нравилось так думать, но правды он не знал. Все, что у него было, это Лазло и Стрэндж [1] – такую фамилию давали всем найденышам в королевстве Зосма, а Лазло – в честь немого дяди-монаха.

– Ему вырвали язык на каторжной галере, – поделился с ним брат Аргос, когда мальчик достаточно подрос, чтобы понять историю. – Дядька был жутко тихим, точь-в-точь как ты в младенчестве, и меня осенило: Лазло! В тот год мне пришлось давать имена стольким детям, что я выбирал любое, какое приходило в голову. – А потом добавил себе под нос словно запоздалую мысль: – Все равно не думал, что ты выживешь.

В тот злополучный год Зосма пала на колени и потеряла огромное количество людей в войне, начавшейся на пустом месте. Война, разумеется, не ограничивалась одними солдатами. Поля сжигали, деревни грабили. По разрушенным селам бродили кучки выселенных крестьян, борясь с воронами за зерно. Полегло так много, что повозки, отвозившие преступников на виселицу, вместо этого начали возить сирот в монастыри и обители. По словам монахов их привозили, как партию ягнят, и о собственном происхождении они знали не больше, чем ягнята. Некоторые дети оказывались достаточно взрослыми, чтобы знать хотя бы свое имя, но Лазло был всего лишь младенцем, к тому же больным.

– Ты был серый, как дождь, – поведал брат Аргос. – Я не сомневался, что ты умрешь, но затем ты поел, поспал – и со временем вернулся здоровый цвет. Ни разу не плакал, ни разу! И хоть это неестественно, лично мы были очень даже не против. Никто из нас не шел в монастырь, чтобы стать сиделкой.

На что Лазло ответил с пылом, распаляющим душу:

– И никто из нас не рождался, чтобы стать сиротой.

Но все же он сирота и Стрэндж, и хоть мальчик был склонен к фантазиям, насчет этого он никогда не питал иллюзий. Уже в детстве он понял, что чуда не произойдет. Никто за ним не придет, и он никогда не узнает своего настоящего имени.

Возможно, именно поэтому его так увлекла загадка Плача.

На самом деле загадок было две: одна старая и одна новая. Старая открыла его разум, а вот новая пробралась внутрь, крутанулась пару раз и с ворчанием улеглась – как довольный дракон в новом уютном логове. Там она и останется – загадка в его голове, – источая тайну все последующие годы.

Дело было в имени и в открытии: мало того что оно могло забыться или потеряться – его еще могли и украсть.

Лазло, воспитаннику благотворительной школы в Земонанском аббатстве, было пять, когда это случилось. Он тайком пробрался в старый фруктовый сад – обитель златоглазок и ночекрылов, – чтобы поиграть. На дворе стояла ранняя зима. Деревья почернели и оголились. При каждом шаге ноги мальчика пробивали корочку наста, а облако пара от его дыхания покорно следовало за ним, как дружелюбное привидение.

Прозвенел Ангелус, его бронзовый голос раскатился над овчарней и садовыми стенами медленными, насыщенными волнами. Призыв к молитве. Если Лазло не поспешит внутрь, все пропустит, и тогда его высекут.

Мальчик никуда не спешил.

Лазло всегда находил способ улизнуть, чтобы побыть в одиночестве. Поэтому на его ногах постоянно краснели полосы от орехового прута, висевшего на крючке с его именем. Оно того стоило. Чтобы убежать подальше от монахов, правил и обязанностей, а также от жизни, которая давила на него как тесная обувь.

Чтобы поиграть.

– Разворачиваетесь, если не хотите неприятностей, – предупредил он воображаемых врагов.

В каждой руке зажато по «мечу» из черных веток яблони, толстые концы обмотаны бечевкой наподобие рукоятки. Он был маленьким тощим беспризорником, с порезами на голове, нанесенными монахами, которые неосторожно сбрили ему волосы, чтобы не завелись вши, но держался с изящным достоинством. Несомненно, в эту секунду в своих глазах он выглядел воином. И не просто воином, а тизерканцем – самым свирепым из всех.

– Ни один чужак, – сказал он своим противникам, – не видел запретного города. И пока я дышу, этому не бывать.

– Значит, нам повезло, – ответили его враги, и во мгле сумерек они казались более реальными, чем монахи, чьи воспевания доносились из аббатства. – Поскольку дышать тебе осталось недолго.

Серые глаза Лазло сузились до маленьких щелочек:

– Думаете, что сможете одолеть меня?

Черные деревья закачались в танце. Его привидение из облачка пара унеслось с порывом ветра – только лишь для того, чтобы смениться другим. Тень мальчика разрасталась на земле, и его разум засиял древними войнами и крылатыми созданиями, горой расплавленных костей демонов и городом – городом, который исчез в тумане времени.

Это старая загадка.

Передал ее дряхлый монах, брат Сайрус. Поскольку он был инвалидом, на плечи воспитанников возложили задачу приносить ему еду. Старика сложно было назвать добрым. Уж точно не милым дедулей и наставником. У него была ужасно крепкая хватка, и он часами держал мальчиков за запястья, заставляя их повторять бессмысленные катехизисы и признаваться во всяческих злодеяниях, которые они едва понимали, не то что совершали. Все дети боялись монаха и его крючковатых хищных рук, но старшие мальчики, вместо того чтобы защищать младших, отправляли их в его логово вместо себя. Лазло боялся ничуть не меньше остальных, но все равно вызвался приносить старику все трапезы.

Почему?

Да потому, что брат Сайрус рассказывал истории.

В аббатстве их не одобряли. В лучшем случае они отвлекали от духовного созерцания. В худшем – чтили лжебогов и заражали грехом. Но брат Сайрус давно вышел за рамки подобных ограничений. Его разум отдал швартовы. Он вечно не понимал, где находится, и эта растерянность его раздражала. Лицо монаха искажалось и краснело. Изо рта брызгала слюна. Но бывали и минуты покоя: когда он проскальзывал в подвал своей памяти, где погружался в воспоминания о юности и сказках своей бабушки. Он не помнил имен других монахов или даже молитв, которые десятилетиями были его призванием, но истории лились из него потоком, и Лазло слушал. Впитывал их, как кактус капли дождя.

На юге и востоке материка Намаа – далеко-далеко от северной Зосмы – находилась бескрайняя пустыня Эльмуталет, пересечение коей считалось искусством, отточенным немногими, и яростно охранялось от всех других. Где-то в ее пустоте расположился город, но его никто никогда не видел. Он был слухом, басней – но слухом и басней, из которых возникли чудеса, доставляемые через пустыню верблюдами, чтобы разжечь воображение людей во всем мире.

У города было название.

Мужчины, управлявшие верблюдами и привозившие чудеса, поведали название и истории, и те распространились дальше, наряду с диковинками, в дальние края, где вызывали разнообразные видения сверкающих куполов и ручных белых оленей, женщин столь прекрасных, что они растапливали разум, и мужчин, чьи ятаганы ослепляли своим блеском.

Так длилось веками. Чудесам посвящали крылья дворцов, а историям – полки библиотек. Торговцы богатели. Искатели приключений осмелели и отправились на поиски города. Ни один из них не вернулся. Город был под запретом для фаранджей – чужаков, – которых, если они и переживали переход через Эльмуталет, тут же казнили как шпионов. Но это не остановило их попытки. Стоит поставить что-то под запрет – и человек возжаждет этого как спасения своей души, особенно когда это «что-то» – источник невообразимого богатства.

Многие пытались.

Но никто не возвращался.

Над пустынным горизонтом поднималось солнце за солнцем, и казалось, что все останется неизменным. Но затем, две сотни лет назад, караваны перестали ходить. Западные аванпосты Эльмуталет – Алконость и другие – выискивали взглядом размытые жарой силуэты верблюдов, которые всегда появлялись из пустоты, но не на сей раз.

Они не приходили.

И не приходили.

Больше не было верблюдов, мужчин, чудес и историй. Никогда. Это был последний раз, когда люди слышали о запретном, невиданном, потерянном городе, и именно его тайна открыла разум Лазло как дверь.

Что же произошло? Продолжил ли свое существование город? Лазло хотел знать все. Он научился заманивать брата Сайруса в его чертог грез и собирал истории как сокровища. У него не было ничего, ни единой вещицы, но эти истории с первых секунд стали его собственным кладом золота.

Купола города, как рассказывал брат Сайрус, были связаны между собой шелковыми лентами, и дети ходили по ним как канатоходцы, прыгая с дворца на дворец в плащах из разноцветных перьев. Все двери были распахнуты, и даже клетки оставляли открытыми, чтобы птицы могли прилетать и улетать когда им будет угодно. Повсюду росли необыкновенные спелые фрукты, а на прилавках стояли торты, которые мог взять любой.

Лазло никогда не видел торта, не то что пробовал, и как-то раз его даже высекли, когда он съел сбитые ветром яблоки, в которых червей оказалось больше, чем самого плода. Эти образы свободы и процветания околдовали мальчишку. Конечно, они отвлекали от духовного созерцания, но примерно так же, как вид падающей звезды отвлекает от боли в пустом желудке. Фантазиями и ознаменовались его первые догадки, что существует другой образ жизни, кроме того, который он знал. Лучше и слаще.

Улицы города, как говорил брат Сайрус, были выложены лазуритовой плиткой и содержались в идеальной чистоте, чтобы не испачкать длинные-предлинные волосы дам, тянущиеся за ними как рулон чернейшего шелка. Грациозные белые олени ходили по улицам наравне с горожанами, а в реке плавали рептилии размером с человека. Первые назывались спектралами, и их рога – спектралисы, или просто лисы, – ценились больше золота. Вторые же – свитягоры, из розовой крови коих изготавливали эликсир бессмертия. Жили там и равиды – огромные кошки с клыками, напоминающими косы; и птицы, которые пародировали человеческие голоса; и скорпионы, чей укус придавал сверхчеловеческую силу.

А еще там были тизерканские воины.

Они орудовали мечами под названием «хрештеки», и их лезвия были столь острыми, что могли отрезать от человека тень. В медных клетках на их поясах сидели скорпионы. Перед началом битвы тизерканцы просовывали через маленькое отверстие палец, чтобы их ужалили, и под действием яда становились непобедимыми.

– Думаете, что сможете одолеть меня? – бросил вызов своим садовым противникам Лазло.

– Нас сотня, – ответили они, – а ты всего один. Сам-то как думаешь?

– Думаю, что вам стоит прислушаться ко всем историям, которые вы слышали о тизерканцах, и вернуться домой!

Их смех напоминал скрип ветвей, и у Лазло не осталось иного выхода, кроме как сражаться. Он сунул палец в маленькую однобокую клетку из веток и бечевки, висящую на его веревочном поясе. Внутри был не скорпион, а всего лишь жук, окоченевший от мороза, но мальчик сцепил зубы от воображаемого укуса и ощутил, как могущество яда расцветает в его крови. А затем поднял мечи, развел руки буквой «V» и взревел.

Он прорычал имя города. Как гром, как лавина, подобно боевому кличу серафимов, которые прилетели на огненных крыльях и очистили мир от демонов. Враги запнулись. Уставились на него. Яд запел в его теле, и Лазло стал кем-то бóльшим, чем просто человек. Вихрем. Богом. Они пытались сопротивляться, но им не сравниться с его мощью. Клинки сверкнули молнией, и, одного за другим, он обезоружил всех врагов.

В разгаре игры его мечтания становились такими яркими, что проблески реальности могли сбить с толку. Если бы он посмотрел со стороны и увидел мальчика, рьяно накинувшегося на подмерзший папоротник, размахивая ветками, то с трудом бы признал в нем себя – столь глубоко он вжился в роль воина, который только что поразил сотню врагов и отправил их, едва плетущихся, домой. Наслаждаясь триумфом, Лазло откинул назад голову и испустил звук, похожий на…

…похожий на…

– Плач!

Мальчик замер в недоумении. Слово сорвалось с его уст словно проклятие, оставив послевкусие слез. Он вновь потянулся за названием города, как секунду назад, но… оно пропало. Лазло попытался еще раз – и опять обнаружил вместо него «Плач». То же чувство испытывают, когда протягивают руку за цветком, а в ней оказывается слизняк или мокрый носовой платок. Его разум взбунтовался. Но мальчик все равно не отчаивался, и каждый раз заканчивался хуже, чем предыдущий. Он хватался за то, что некогда было в его памяти, но постоянно натыкался на это ужасное слово «Плач» – скользкое от своей неправильности, влажное, как ночные кошмары, и присыпанное толикой соли. Рот мальчишки скривился от горечи. Голова закружилась, и его охватила твердая уверенность, что слово забрали.

Изъяли из его разума.

Лазло почувствовал себя больным, опустошенным. Униженным. Он помчался по склону, перелез через низкую каменную стену и кинулся через овчарню, мимо сада в монастырь, все так же сжимая в руках мечи из яблоневых веток. Мальчик никого не замечал, но его видели все. В монастыре запрещалось бегать, да и в любом случае он должен был находиться на вечерне. Лазло прибежал прямиком к брату Сайрусу и потряс его за плечи, чтобы разбудить.

– Имя, – пропыхтел он, пытаясь отдышаться. – Имя пропало! Город из ваших историй, назовите мне имя!

В глубине души мальчик знал, что не забыл его, но дело было в чем-то другом, в чем-то мрачном и странном, однако внутри теплилась надежда, что, возможно, брат Сайрус вспомнит и все вернется на круги своя.

Но монах ответил:

– О чем ты говоришь, глупый мальчишка? Конечно же Плач… – И Лазло, прежде чем его схватили за воротник и вытурили за дверь, как раз хватило времени, чтобы увидеть, как лицо старика исказилось от недоумения.

– Подождите, – взмолился он. – Пожалуйста!

Но тщетно. Его тащили всю дорогу до кабинета аббата и на этот раз высекли не ореховым прутом, висевшим рядом с розгами других мальчиков, а одной из веток яблони. Теперь он уже не был тизерканцем. Забудьте о сотне врагов; его обезоружил один-единственный монах и избил его же мечом. Вот вам и герой. Мальчик хромал не одну неделю, ему запретили видеться с братом Сайрусом, которого так взволновал тот визит, что пришлось дать ему снотворное.

Не было больше историй и побегов – по крайней мере в сад или куда-либо за пределы его разума. Монахи пристально следили за Лазло, настроившись избавить его от греха – и удовольствия, которое хоть и не являлось грехом, но определенно расчищало ему путь. Лазло нагрузили работой. Если он не работал, то шел молиться. Если не молился, то работал, и всегда под «необходимым надзором», чтобы мальчик не сбежал в лес, как дикое животное. Ночами он спал, измученный как могильщик, и даже на сны не оставалось сил. Казалось, что его внутренний огонь потушили; гром и лавину, боевой клич и вихрь – искоренили всё.

Что же насчет названия исчезнувшего города – оно тоже исчезло. Но Лазло навсегда запомнит его ощущение в своем разуме. Словно буквы, выведенные медом. И ближе он – или кто-либо другой – к разгадке тайны подступиться не мог. Не только Лазло и брат Сайрус. Где бы ни находилось имя – напечатанное на корешках книг с историями города, в старых пожелтевших гроссбухах торговцев, скупавших его товары, или вплетенное в память многих, кто когда-либо о нем слышал, – его просто стерли и оставили на том месте «Плач».

Это новая загадка.

Это, без сомнений, магия.

2. Мечта выбирает мечтателя

Лазло подрос.

Счастливчиком его не назовешь, но могло быть и хуже. Среди монастырей, которые принимали найденышей, один был известен своими ритуальными самобичеваниями. Другой выращивал свиней. Но Земонанское аббатство славилось скрипторием. Мальчиков с детства учили переписывать – но не читать, этому приходилось учиться самостоятельно, – и тех, кто обладал хоть какими-то навыками, производили в писари. Навыки у Лазло имелись, и он бы провел за этим занятием всю жизнь – ссутулившись над столом, вытянув шею вперед, а не вверх, – если бы однажды братья не занедужили от несвежей рыбы. Это была удача – ну или же судьба. В Великой библиотеке Зосмы ждали получения манускриптов, и Лазло поручили их доставить.

Обратно он не вернулся.

Великая библиотека – не просто хранилище книг. Это крепость поэтов, астрономов и мыслителей различного толка. Она охватывала не только огромные архивы, но и университет, а также лаборатории и теплицы, медицинские аудитории и музыкальные залы, и даже астрономическую обсерваторию. Все это обосновалось в бывшем королевском дворце после того, как дедушка нынешней королевы построил новый роскошный дворец на Эдере и подарил старый Гильдии ученых. Он тянулся вдоль всей вершины Хребта Зосима, который торчал из Зосмы как акулий плавник и был виден за сотни километров.

Лазло пребывал в благоговении с той самой секунды, как прошел через ворота. Когда он увидел Павильон раздумий, у него отпала челюсть. Так грандиозно прозвали бальный зал, в котором теперь находилась библиотека философских текстов. Двенадцать метров полок тянулись к изумительному расписному потолку, а кожаные корешки книг сияли всеми оттенками драгоценных камней, сусальное золото блестело в свете ламп как глаза животных. Сами лампы представляли собой сотни идеально отполированных сфер, свисающих вниз и излучающих чистое белое сияние, которого Лазло никогда не видел в аббатстве, освещаемом грубыми красными камешками. Мужчины в серых мантиях передвигались от полки к полке с помощью лестниц на колесиках, и казалось, что они парят в воздухе; свитки развевались позади них как крылья.

Из такого места уйти невозможно. Лазло был как странник в зачарованном лесу. Каждый шаг вглубь околдовывал его сильнее предыдущего, и он брел дальше, из комнаты в комнату, ведомый инстинктом, вниз по потайной лестнице на подуровень, где книги, которые не тревожили годами, покрылись толстым слоем пыли. Он потревожил их. Казалось, будто мальчик пробудил их, а они пробудили его.

Лазло было тринадцать, и он уже давно не играл в тизерканца. Он вообще перестал играть и не выходил за границы дозволенного. В аббатстве он стал просто очередной фигурой в сером одеянии, которая слушала приказы, работала, молилась, воспевала, молилась, работала, молилась и спала. Мало кто из братьев еще помнил о его буйном прошлом. Казалось, будто вся дикость покинула мальчика.

На самом же деле она просто ушла в подполье. Истории жили внутри него – каждое слово, которое молвил брат Сайрус. Лазло лелеял их, как крошечный тайник с золотом, спрятанный на задворках разума.

В тот день его заначка выросла. Значительно. Книги под слоем пыли – это истории. Народные поверья, сказки, мифы, легенды. Они охватывали целые миры. Восходили к началу времен. Занимали все полки – все замечательные полки, посвященные историям о Плаче. Лазло взял одну книжку с бóльшим почтением, которое когда-либо испытывал к священным аббатским письменам, сдул пыль и принялся читать.

Старший библиотекарь обнаружил его только через несколько дней, и то потому, что искал мальчика, получив письмо из аббатства и спрятав его в кармане мантии. В ином случае Лазло мог бы прожить там всю жизнь, как мальчишка в пещере. Быть может, он бы стал дикарем: дикий мальчишка из Великой библиотеки, обученный трем мертвым языкам и всем сказкам, когда-либо на них написанным, но при этом косматый, как нищий в переулках Грина.

Вместо этого его взяли в подмастерья.

– Библиотека твердо знает, чего хочет, – сказал ему старый мастер Гирроккин, поднимаясь по потайной лестнице. – Когда она крадет мальчика, мы позволяем его оставить.

Лазло не мог принадлежать библиотеке в большей степени, даже если бы сам был книгой. В последующие дни – а затем месяцы и годы, за которые он стал юношей, – его редко видели без открытого томика перед глазами. Он читал, когда шел. Читал, когда ел. Другие библиотекари подозревали, что каким-то чудом он читал, когда спал, или же не спал вовсе. В тех случаях, когда он все же отрывался от страниц, он выглядел так, будто очнулся от сна. «Мечтатель Стрэндж, – прозвали его. – Тот мечтатель Стрэндж». Делу также не помогало, что порой, читая, он врезался в стены или что его любимые книги находились в том пыльном подуровне, куда никто больше не заходил. Лазло бродил по помещениям с головой, набитой мифами, и всегда был хотя бы отчасти погруженным в какую-нибудь чужеземную сказку. Демоны и крылотворцы, серафимы и духи – он любил их всех. Юноша верил в волшебство как ребенок и в привидения как крестьянин. В первый рабочий день он сломал себе нос, когда на него упал том сказок, и это, как все говорили, сказало вам все, что нужно знать о Лазло Стрэндже: голова в облаках, собственный мир, сказки и причуды.

Вот что имелось в виду, когда его называли мечтателем, и они не ошибались, но упускали саму суть. Лазло был мечтателем в куда более глубоком смысле, чем они полагали. Иными словами, у него была мечта – влекущая и неизменная, успевшая стать частичкой его, словно вторая душа под кожей. Ей посвящался весь ландшафт его разума. Он был глубинным и восхитительным, а мечта – дерзкой и изумительной. Слишком дерзкой, слишком изумительной для таких, как он. Лазло это знал, но не мечтатель выбирает мечту, а она – мечтателя.

– Что это ты читаешь, Стрэндж? – спросил мастер Гирроккин, подковыляв к нему сзади, пока юноша сидел за справочным столом. – Надеюсь, любовное послание?

Старый библиотекарь высказывал эту надежду чаще, чем стоило бы, вовсе не смущаясь, что за этим вопросом всегда следовал отрицательный ответ. Лазло уже собрался сказать то же, что и обычно, но вдруг задумался.

– В некотором смысле. – Он протянул ломкую и пожелтевшую от времени бумажку.

В тусклых карих глазах мастера зажегся огонек, но когда он поправил очки и присмотрелся к странице, огонек погас.

– Похоже на квитанцию, – отметил он.

– Да, но квитанцию за что?

Мастер Гирроккин скептически прищурился, а затем громко хохотнул, отчего все в огромном тихом зале обернулись. Они находились в Павильоне раздумий. За длинными столами, склонившись, сидели ученые в алых мантиях, и все они оторвались от своих свитков и томов, чтобы неодобрительно покоситься на мастера. Старик виновато кивнул им и вернул Лазло бумажку, которая оказалась древним счетом за огромную партию афродизиака, поставляемую давно умершему королю.

– Хе-хе, похоже, прозвище Влюбленный Король ему дали вовсе не за стихотворения. Но зачем она тебе? Только не говори, что это то, о чем я думаю. Ради всех богов, мальчик! Не говори мне, что архивируешь расписки в свой выходной день!

Лазло был уже не мальчик, от маленького лысого найденыша с порезами на голове не осталось и следа – по крайней мере, внешне. Он стал высоким и, освободившись от монахов с их тупыми бритвами, отрастил волосы, темные и густые. Он связывал их бечевкой для переплета книг и почти не уделял им внимания. Его брови тоже были темными и густыми, а черты лица – грубыми и крупными. «Неотесанный», как могли бы описать его некоторые, или даже «вороватый» – из-за сломанного носа, торчавшего под острым углом, если смотреть в профиль, и заметно искривленного влево, если смотреть анфас. У него был грубый, суровый вид и басовитый, мужественный и отнюдь не мелодичный голос, словно его надолго оставили на улице в дурную погоду. При всем этом – казавшиеся не к месту мечтательные глаза: серые, круглые и простодушные. Прямо сейчас они отказывались встречаться со взглядом мастера Гирроккина.

– Конечно же нет, – неубедительно ответил Лазло. – Какой маньяк стал бы архивировать расписки в свой выходной?

– Тогда что ты делаешь?

Он пожал плечами:

– Стюард нашел в подвале старую коробку со счетами. Я просто просматриваю их.

– Поразительная трата молодости! Сколько тебе уже? Восемнадцать?

– Двадцать, – напомнил ему Лазло, хотя, по правде, и сам точно не знал, поскольку выбрал день рождения наугад, когда был мальчишкой. – И вы потратили свою молодость не лучше.

– Вот и не бери дурной пример! Только взгляни на меня. – Лазло посмотрел. Перед ним стоял обмякший, сгорбленный мужчина с пушком на голове, с бородой и бровями, разросшимися до такой степени, что сквозь них был виден только маленький острый нос и круглые очки. Лазло подумал, что он похож на совенка, выпавшего из гнезда. – Хочешь закончить свои дни полуслепым троглодитом, ковыляющим по недрам библиотеки? – требовательно поинтересовался старик. – Выйди на улицу, Стрэндж! Подыши свежим воздухом, посмотри на мир. Морщинки должны появляться от прищуренных взглядов на горизонт, а не от чтения при тусклом свете.

1 2 3 4 5 6 7 8

www.litlib.net