Читать онлайн «Memento mori». Книга мементо мори


Читать онлайн книгу Memento Mori

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Назад к карточке книги

Джонатан НоланMemento Mori 1   Помни о смерти ( лат.).

[Закрыть]

«Пуля, как ничто другое, может избавить от заблуждения!»

Герман Мелвилл

Твоя жена всегда повторяла, что когда-нибудь ты опоздаешь на собственные похороны. Помнишь? Она подшучивала над тобой, потому что ты был таким растяпой – вечно опаздывал, вечно что-то забывал, даже до несчастья.

И вот теперь ты вероятно задаешься вопросом, не опоздал ли на ее похороны.

Ты был на них – можешь не сомневаться. Вот что за фотография приколота кнопками к стене рядом с дверью. Фотографировать на похоронах не принято, но кто-то, полагаю, твои доктора, знал, что ты не будешь помнить. Снимок увеличили и прикрепили его прямо тут, у двери, так что он не может не попасться тебе на глаза каждый раз, когда ты встаешь, чтобы узнать, где она.

Видишь на фото парня с цветами? Это ты. Что ты там делаешь? Читаешь надпись на надгробии, пытаясь сообразить, чьи это похороны, так же как ты читаешь ее теперь, пытаясь сообразить, зачем кто-то повесил этот снимок рядом с дверью. Но ты все равно не вспомнишь – так стоит ли утруждать себя чтением?

Ее больше нет, она ушла навсегда, и тебе сейчас больно узнать об этом. Поверь, я знаю, что ты испытываешь. Ты раздавлен. Но подожди пять, может быть, десять минут. Возможно пройдет целых полчаса, прежде чем ты забудешь. Но ты забудешь – за это я ручаюсь. Еще пара минут и ты снова направишься к двери, чтобы найти ее, и впадешь в отчаяние, увидев фото. Сколько же еще раз тебе придется услышать известие, прежде чем не твой разрушенный мозг, а какая-то другая часть твоего тела начнет вспоминать?

Нескончаемая скорбь, нескончаемый гнев – бессмысленные, если они никуда не направлены. Может, ты и понять не способен, что произошло. И сказать: я действительно понимаю. Ретроградная амнезия. Так это называется. Ни черта не помню – другими словами, но суть та же.

Ты можешь не понимать, что случилось с тобой. Но что случилось с НЕЙ, ты ведь помнишь? Доктора не желают говорить об этом. Они не хотят отвечать на мои вопросы. Они не считают уместным рассказывать о таких вещах человеку в твоем состоянии. Но ты помнишь достаточно, ведь так? Ты помнишь его лицо.

Вот почему я пишу тебе. Попусту, может быть. Не знаю, сколько еще раз тебе придется прочитать это, прежде чем ты прислушаешься ко мне. Я даже не знаю, сколько времени ты уже здесь под замком. Ты тоже не знаешь. Но твое преимущество в забывчивости – ты забудешь списать себя со счета как безнадежный случай.

Рано или поздно ты захочешь с этим что-то сделать. И вот тогда тебе придется положиться на меня, потому что я единственный, кто тебе может помочь.

ЭРЛ ОТКРЫВАЕТ ОДИН ГЛАЗ, затем другой и видит потолок, белое кафельное однообразие которого нарушает записка, приклеенная липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати. Звонит будильник. Он читает записку, прикрывает глаза, читает снова, потом осматривает комнату.

Помещение сверкает белизной – от стен и занавесок до покрывала на постели и обстановки, какая обычно встречается в медицинских и благотворительных учреждениях. Будильник звонит на белом столе под окном с белыми шторами. Эрл замечает, что лежит на белом стеганом одеяле. Он одет в халат и домашние туфли.

Откинувшись на спину, он снова читает приклеенную к потолку записку. Неровными угловатыми буквами там выведено: ЭТО ПАЛАТА В ГОСПИТАЛЕ. ЭТО ТВОЯ ПАЛАТА. ТЫ ЗДЕСЬ ЖИВЕШЬ.

Эрл встает и осматривается. Помещение велико для госпитальной палаты – пустой линолеум простирается от кровати в трех направлениях. Две двери и окно. От вида за окном тоже не очень-то много пользы – широкая дорожка со светлым щебеночно-асфальтовым покрытием ограничивает заботливо подстриженный участок дерна, в центре которого огорожены деревья. Деревья, за исключением вечнозеленых, без листвы – ранняя весна или поздняя осень, не иначе.

Весь стол завален листками для записок с клейкой обратной стороной, блокнотами, аккуратно отпечатанными списками, учебниками психологии, фотографиями в рамках. Поверх этого беспорядка – полуразгаданный кроссворд. На стопке сложенных газет – будильник. Эрл шлепает по кнопке будильника и достает сигарету из пачки, которая приклеена лентой к рукаву халата. Он похлопывает по пустым карманам пижамы в поисках зажигалки, ворошит бумаги на столе, быстро просматривает выдвижные ящики. Наконец он находит коробок кухонных спичек, приклеенный к стене у окна. Еще одна записка приклеена прямо над коробком, яркими желтыми буквами она гласит: СИГАРЕТА? СНАЧАЛА ПОИЩИ ОГОНЬ, ДУРЕНЬ.

Улыбнувшись, Эрл закуривает сигарету и глубоко затягивается. Прямо перед ним к окну приклеен листок из блокнота, озаглавленный: ТВОЕ РАСПИСАНИЕ. Расписан каждый час, блоками – с 10 вечера до 8 утра проставлено: ЛЕЧЬ СПАТЬ. Эрл смотрит на будильник: 8.15. За окном светло, видимо утро. Наручные часы показывают 10.30. Он подносит их к уху и слушает. Подводит часы так, чтобы они показывали то же время, что и будильник.

Согласно расписанию отрезок времени с 8 до 8.30 целиком отведен ЧИСТКЕ ЗУБОВ. Эрл снова усмехается и идет в ванную.

Окно в ванной открыто и он обхватывает себя руками, чтобы сохранить тепло. На подоконнике он замечает пепельницу – из пепельницы торчит сигарета, продолжающая тлеть под длинным столбиком пепла. Нахмурившись, Эрл гасит старый окурок и заменяет его новым.

На зубную щетку уже нанесен слой белой пасты. Водопроводный кран из той разновидности, что выдает порцию воды при каждом нажатии на кнопку. Сунув щетку за щеку и водя ей взад-вперед, Эрл распахивает шкафчик аптечки. На полках сложены одноразовые упаковки витаминов, аспирина, антидиуретика. 2   Антидиуретик ( мед.) – лекарство по своему действию противоположное мочегонному.

[Закрыть]Полоскание для рта тоже в одноразовой упаковке – жидкости голубого цвета в запечатанной пластиковой бутылочке как раз достаточно, чтобы наполнить небольшой стаканчик. И только зубная паста в тюбике нормального размера. Сплюнув пасту, Эрл полощет рот. Он кладет зубную щетку рядом с пастой и тут замечает бумажку, которая зажата между стеклянной полкой аптечки и ее стальной стенкой. Он сплевывает пенистую голубую жидкость в раковину и давит на кнопку крана, чтобы смыть ее водой. Закрыв аптечку, он улыбается своему отражению в зеркале.

«Кому нужно полчаса, чтобы почистить зубы?»

Бумажка свернута со всей тщательностью любовной записки шестиклассника. Эрл разворачивает ее и разглаживает на зеркале. На ней написано: ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ТО ТЫ – ЧЕРТОВ ТРУС. Эрл с недоумением смотрит на бумажку, перечитывает. Потом переворачивает. На обратной стороне написано: P. S. ПОСЛЕ ТОГО КАК ПРОЧТЕШЬ, СНОВА СПРЯЧЬ. Эрл еще раз перечитывает записку с обеих сторон, потом снова сворачивает так, как она была свернута, и подсовывает под зубную пасту.

Видимо в этот момент он замечает шрам. Шрам, неровный и широкий, начинается прямо под ухом и исчезает на линии волос. Эрл поворачивает голову и краем глаза пытается разглядеть шрам в зеркале, проводит по нему кончиком пальца. Потом он оглядывается на сигарету, дымящуюся в пепельнице. Внезапная мысль заставляет его ринуться из ванной.

Он застывает, держась за ручку двери, ведущей из ванной. Рядом с дверью к стене приклеены два снимка.

Первой внимание Эрла привлекает томограмма – четыре кадра с изображением чьего-то черепа, обрамленные блестящей черной рамкой. Надпись маркером гласит: ТВОЙ МОЗГ. Эрл вглядывается в разноцветные концентрические круги. Он различает глазные яблоки, а за ними две лобные доли своего мозга. Плавные складки, круги, полукружия. Но что-то еще обведено маркером – это что-то тянется от самого затылка внутрь головы, пронизывая ее как червь мякоть абрикоса. Ошибиться невозможно – темное пятно, уродливое и рваное, напоминающее формой цветок, прямо в середине его мозга. Он наклоняется, чтобы посмотреть на другое изображение. Это фотография человека с цветами в руках, который стоит над свежей могилой. Человек наклонился и читает надпись на надгробии. Какое-то мгновение это выглядит как зеркальная комната или эскиз бесконечности: один человек, наклонившись, смотрит на человека поменьше, наклонившегося и читающего надпись на надгробии. Эрл долго разглядывает снимок. Может быть, плачет. Или просто безмолвно смотрит на фото. Наконец он возвращается к кровати, бросается на нее и, закрыв глаза, пытается заснуть.

Сигарета в ванной комнате догорает. Часовая стрелка будильника минует цифру десять и он снова начинает звонить.

Эрл открывает один глаз, потом другой. Он видит пространство белого кафельного потолка, нарушаемое запиской, которая приклеена липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати.

Ты больше не можешь жить нормальной жизнью – знай это. Как ты заведешь подругу, если не можешь запомнить ее имя? Не можешь иметь детей, если только не хочешь, чтобы они росли с отцом, который не узнаёт их. Ясно как божий день, что не можешь получить работу. Не слишком-то много существует профессий, в которых ценится забывчивость. Разве что, проституция. И политика, конечно.

Нет, твоя жизнь кончена. Ты – покойник. Единственное, чего надеются добиться медики – это научить тебя быть меньшей обузой для санитаров. И они, вероятно, никогда не отпустят тебя домой, где бы он ни был. Так что вопрос не в том, «быть или не быть» – тебя и так нет. Вопрос в том, хочешь ли ты с этим что-то поделать. Значит ли что-нибудь для тебя месть.

Для большинства людей – значит. В течение недель они замышляют, строят планы, предпринимают какие-то действия, чтобы свести счеты. Однако достаточно течения времени, чтобы этот первоначальный порыв выветрился. Время берет своё, так ведь говорят? И в конце концов время убеждает большинство из нас в том, что забывчивость – это добродетель. Удобно – трусость и забывчивость с определенного расстояния выглядят одинаково. Время отнимает мужество. Если времени и страха недостаточно, чтобы вы раздумали мстить, то всегда есть власти, которые покачают головой и мягко скажут: «Мы вас понимаем, но лучше оставьте это. Будьте выше. Не опускайтесь до их уровня. К тому же, – скажут власти, – если вы решитесь на какую-нибудь глупость, мы вас запрем в маленькой комнатке».

Но ведь тебя и так уже посадили в маленькую комнатку? И ее не запирают и не караулят со всей осторожностью только потому, что ты калека. Труп. Овощ, который скорее всего забудет поесть или опорожнить кишечник, если ему не напомнить об этом. А что до течения времени, то оно над тобой больше не властно, так ведь? Всё те же десять минут снова и снова. Тогда как ты можешь простить, если не в состоянии вспомнить, что надо забыть?

Вероятно, ты и оставил бы это – раньше. Но ты не тот, какой был. Даже не половинка. Ты – обломок, десятиминутный человек.

Конечно, есть своя сила и в слабости. Слабость дает начальный толчок. Ты наверно предпочел бы сидеть в маленькой комнатке и плакать. Жить своей ограниченной коллекцией воспоминаний, заботливо полируя каждое из них. Помещенным на всю оставшуюся жизнь за стекло и приколотым к картону как экзотическое насекомое. Заспиртованным. Хотел бы ты жить за стеклом? Хотел бы, но не можешь, не правда ли? Тебе не дает последнее поступление в твою коллекцию. Последнее, что ты помнишь – его лицо. Его лицо и мольба о помощи во взляде жены, обращенном на тебя.

И, возможно, к ней, к своей маленькой коллекции, ты удалишься, когда всё кончится. Они могут запереть тебя в другой маленькой комнатке, и ты проживешь остаток жизни в своем прошлом. Но если только у тебя в руках будет клочок бумаги, который скажет – ты расплатился с ним.

Ты знаешь, что я прав, что впереди ждет много работы. Покажется невозможным, но я уверен, что если каждый из нас выполнит свою часть, то мы что-нибудь придумаем. Но у тебя мало времени – всего минут десять. Потом всё начнется сначала. Так что не теряй время, которое у тебя есть.

ЭРЛ ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА и вглядывается в темноту. Звонит будильник. Он показывает 3.20, а лунный свет, струящийся в окно означает, что приближается утро. Эрл на ощупь находит лампу, при этом чуть не опрокидывает ее. Ослепительный свет заливает помещение, окрашивая в желтый цвет металл мебели, стены, покрывало на кровати. Откинувшись на спину, он смотрит вверх на желтое кафельное однообразие, которое нарушает записка, написанная от руки и приклеенная над ним липкой лентой к потолку. Он читает ее два или три раза, потом осматривается вокруг себя.

Помещение почти пустое. В медицинском или, может быть, благотворительном учреждении. Стол у окна. На столе пусто, если не считать звонящего будильника. Вероятно тут Эрл обнаруживает, что он лежит в постели полностью одетым. Даже обувь на нем.

Он поднимается с кровати и подходит к столу. Ничто в комнате не наводит на мысль, что здесь кто-то живет или жил, за исключением кусков липкой ленты, в беспорядке приклеенных к стене тут и там. Ни фотографий, ни книг – ничего. В окно видна полная луна, освещающая заботливо подстриженный газон. Эрл хлопает по кнопке будильника и с удивлением замечает два ключа, приклеенных лентой к тыльной стороне его ладони. Не переставая теребить ленту, он просматривает пустые ящики стола. В левом кармане куртки он находит несколько скрученных в трубочку стодолларовых банкнот и запечатанное в конверт письмо. Он осматривает комнату и ванную. Ничего, кроме обрывков ленты и окурков.

Эрл возвращается к кровати, с отсутствующим видом трогая бугорок шрама на шее. Он ложится и смотрит вверх, на потолок и приклеенную к нему записку. Записка гласит: НЕМЕДЛЕННО УХОДИ ОТСЮДА. ЭТИ ЛЮДИ ХОТЯТ ТЕБЯ УБИТЬ.

Эрл закрывает глаза.

Помнишь, в начальной школе тебя учили составлять списки своих дел? В то время ежедневником тебе служила тыльная сторона ладошки. А если намеченное смывал душ, ну что ж – тогда оно не осуществлялось. Нет руководства, – говорили учителя, – нет дисциплины. И они старались выработать у тебя привычку всё это где-нибудь записывать.

Конечно, твои учителя лопнули бы со смеху, доведись им увидеть тебя теперь. Потому что теперь ты являешь собой образцовый продукт их уроков на тему «Как организовать свое время». Потому что не можешь даже малую нужду справить, не сверившись с одним из своих списков. Они были правы. Список – единственный способ выйти из этой беды.

Вот правда: человек, даже нормальный, никогда не представляет собой личность с одним-единственным набором черт характера. Не так всё просто. Мы все зависим от милости нашей лимбической системы, облаков электричества, блуждающих в мозгу. Каждый человек разделен на двадцатичетырехчасовые отрывки, а внутри них – еще на другие. Ежедневная пантомима: один человек уступает контроль другому, а в глубине сцены толпятся поденщики, шумно требующие своей очереди выйти на передний план. День за днем, неделя за неделей. Разгневанный человек передает эстафету сердитому, тот в свою очередь – сексуально озабоченному, потом – самоуглубленному человеку, интересному собеседнику. Каждый человек – не что иное как сборище идиотов, группа скованных общей цепью каторжников.

Это – трагедия нашей жизни. Потому что каждый день каждый человек на несколько минут становится гением. Называй, как хочешь: моменты просветления, прозрения – когда тучи рассеиваются, планеты выстраиваются в четкую линию, и всё становится очевидным. Надо было бросить курить, или: вот как можно было быстро сколотить миллион, или: вот он – ключ к вечному счастью. Такова неприглядная правда. На несколько мгновений тайны мироздания открываются и жизнь представляется не более, чем дешевым трюком фокусника-любителя. Но затем гений, ученый-мыслитель вынужден передать бразды правления следующему парню в очереди, которому, скорее всего, нужны лишь картофельные чипсы. Прозрение, великолепие и спасение доверяются недоумку, любителю наслаждений или больному нарколепсией. 3   Нарколепсия ( мед.) – болезнь, проявляющая себя приступами непреодолимой сонливости.

[Закрыть]

Конечно, единственный выход из этой неразберихи – обеспечить себе контроль над теми идиотами, в которых ты превращаешься. Взять своих скованных каторжников и вести их, держа за руку. Лучше всего делать это с помощью списка.

Это как письмо, которое ты пишешь самому себе. Генеральный план, составленный парнем, ориентирующимся в ситуации, и состоящий из пунктов, достаточно простых для понимания остальных идиотов. Сотня пунктов, которые они будут выполнять один за другим и повторять при необходимости.

Твоя проблема немного сложнее, может быть, но по сути она такая же. Это похоже на компьютерную задачу с китайской комнатой, помнишь? Человек сидит в комнатке, выкладывая карты с буквами на языке, которого не понимает, выкладывая их по одной за ход в порядке, указанном чьей-то инструкцией. Предполагается, что в результате должна получиться шутка на китайском языке. Человек, конечно, не знает китайского. Он всего лишь следует инструкциям.

Конечно, в твоей ситуации есть и очевидное отличие: ты вырвался из комнатки, в которую тебя поместили, что придало всему мероприятию мобильность. И парень, который дает инструкции – тоже ты, просто более ранняя версия тебя самого. И в шутке, которую ты рассказываешь… ну, в ней есть «соль». Просто я не думаю, что кто-нибудь сочтет ее очень забавной.

Такова идея. Всё, что тебе надо делать – это следовать инструкциям. Всё равно, что подниматься или спускаться по лестнице. Одна ступенька за ход. По списку. Так просто. И, конечно, секрет в том, чтобы каждый список держать в таком месте, где ты не сможешь его не заметить.

ДО НЕГО ДОНОСИТСЯ НАСТОЙЧИВОЕ ЖУЖЖАНИЕ. С закрытыми глазами он хочет протянуть руку к будильнику, но не может пошевелить ей. Эрл открывает глаза и видит крупного мужчину, низко наклонившегося над ним. Мужчина поднимает на него неприязненный взгляд, затем возобновляет свою работу. Эрл осматривается. Слишком темно для медицинского кабинета.

Потом на его мозг обрушивается боль, вытесняя всё остальное. Он корчится, пытаясь отдернуть руку, которую жжет как огнем. Рука не двигается, а человек снова бросает на него мрачный взгляд. Эрл сдвигается в кресле, чтобы поверх головы мужчины увидеть, чем тот занят.

И звук и боль исходят от пистолета в руке этого человека – пистолета с иглой на том месте, где должен быть ствол. Игла впивается в мягкую ткань с внутренней стороны предплечья Эрла, оставляя после себя цепочку вспухших букв. Эрл пытается устроиться так, чтобы можно было прочитать буквы на руке, но у него не получается. Он откидывается назад в кресле и смотрит в потолок.

Наконец татуировщик выключает машинку, вытирает Эрлу руку кусочком марли и отходит, чтобы достать брошюру с описанием того, как избежать возможного заражения инфекцией. Позже он, возможно, скажет жене об этом парне и его татуировке. Возможно, жена убедит его позвонить в полицию.

Эрл смотрит вниз на руку. Буквы слегка сочатся влагой, бугорками выделяясь на коже. Они тянутся от самого ремешка наручных часов до внутренней стороны локтя. Сощурившись, Эрл перечитывает надпись, вытатуированную мелкими аккуратными заглавными буквами: Я ИЗНАСИЛОВАЛ И УБИЛ ТВОЮ ЖЕНУ.

Сегодня день твоего рождения, так что я приготовил для тебя небольшой подарок. Надо было бы купить пиво, но кто знает, чем бы это кончилось? Так что вместо пива я взял для тебя колокольчик. Похоже, чтобы купить его, мне пришлось заложить твои часы, но на кой черт тебе часы?

Ты, вероятно, спрашиваешь себя: почему колокольчик? В самом деле, я думаю, что ты задаешься этим вопросом каждый раз, когда находишь его в кармане. Накопилось уже слишком много посланий. Слишком много, чтобы копаться в них каждый раз, когда ты захочешь узнать ответ на какой-нибудь пустяковый вопрос.

На самом деле я пошутил, зло пошутил. Но посмеялся я не столько над тобой, сколько вместе с тобой – воспринимай это так. Хотелось бы думать, что каждый раз, как ты достанешь этот колокольчик из кармана, и удивишься – зачем он мне? – частичка тебя, маленький участок твоего поврежденного мозга, вспомнит и засмеется, как смеюсь я.

Кроме того, ты знаешь ответ. Это нечто, что ты знал раньше. И ты найдешь его, если подумаешь. Вспомним старые времена – людей тогда преследовал страх быть похороненными заживо. Медицинская наука была не та, что нынче, и не такой уж редкостью было для человека вдруг очнуться в гробу. Так что гробы для богатых оснащали дыхательными трубками. Трубки выводились из могилы на поверхность, и если некто неожиданно приходил в себя, то кислорода ему хватало. Должно быть, в результате испытаний выяснилось, что в трубку можно кричать до хрипоты, но она слишком узка, чтобы проводить звук. По крайней мере, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание. И потому через трубку пропускался шнур от колокольчика, который был прикреплен к надгробию. Если покойный возвращался к жизни, всё, что ему надо было сделать – звонить в колокольчик пока кто-нибудь не придет и не выкопает его обратно.

Мне становится смешно, когда я представляю, как ты в автобусе или в закусочной фаст-фуд опускаешь руку в карман, находишь колокольчик и спрашиваешь себя, откуда он взялся и зачем он тебе. Может быть, даже звонишь в него.

С днем рождения, приятель.

Не знаю, кто нашел решение нашей общей проблемы, так что не знаю, поздравлять тебя или себя. Полагаю, оно немного изменило твой образ жизни, но, тем не менее, было элегантным.

Посмотри на себя, чтобы найти ответ. Ты сам стал своей собственной визитной карточкой. Не знаю, когда ты это придумал, но – снимаю пред тобой шляпу. Не то, чтобы ты знал, о чем я толкую. Но честно, это настоящий мозговой штурм. В конце концов каждому требуется зеркало, чтобы напомнить себе, кто он, и ты не исключение.

ТИХИЙ МЕХАНИЧЕСКИЙ ГОЛОС СМОЛКАЕТ, потом звучит снова. Он произносит: «Восемь часов ровно. Звонок по вашей просьбе». Эрл открывает глаза и откладывает телефонную трубку. Телефон водружен на сделанное из дешевой фанеры изголовье кровати, закругленный угол которого примыкает к минибару. Телевизор всё еще работает – пятна телесного цвета на экране болтают друг с другом. Эрл ложится на спину и с удивлением видит себя – постаревшего, загорелого, с волосами, растрепанными как солнечные протуберанцы. Зеркало на потолке треснувшее, амальгама местами сморщилась. Эрл продолжает разглядывать себя, удивляясь тому, что он видит. Он полностью одет, но одежда старая, потертая местами.

Эрл чувствует привычное место на левом запястье, где должны быть часы – но их нет. Он переводит взгляд с зеркала на руку. На запястье пусто и кожа покрыта ровным загаром, словно он никогда и не носил часов. Равномерность загара нарушает жирная черная стрелка на внутренней стороне запястья, указывающая на рукав рубашки. Мгновение он смотрит на стрелку. Возможно, он больше не пытается стереть ее, а закатывает рукав.

Стрелка указывает на надпись, вытатуированную на внутренней стороне его предплечья. Эрл читает надпись один или два раза. Другая стрелка поднимается от начала надписи и указывает дальше вверх по руке, скрываясь под закатанным рукавом рубашки. Он расстегивает рубашку.

Глядя вниз на грудь, он различает очертания, но не может сфокусироваться на них и переводит взгляд на зеркало над собой.

Стрелка ведет вверх по руке Эрла, сворачивает на плече и затем спускается на грудь, указывая на изображение человеческого лица, занимающее большую часть его груди. Лицо крупного лысеющего мужчины с усами и козлиной бородкой. Изображение подробное, но как и фоторобот выглядит определенно ненатурально.

Остальная часть его груди покрыта словами, фразами, информацией и инструкциями – все надписи зеркальные, чтобы отражение было прямым.

Наконец Эрл поднимается, застегивает рубашку и подходит к столу. Достав из ящика ручку и лист почтовой бумаги, он садится и начинает писать.

Не знаю, где ты будешь, когда прочтешь это. Не уверен даже, потрудишься ли ты прочесть. Полагаю, тебе это и не надо. Такая досада, что мы с тобой никогда не встретимся. Но как поется в песне: «Меня не будет, когда ты прочтешь эту записку».

Похоже на то, что мы уже совсем близко. Уже столько отрывков собрано вместе и прочитано по складам. Думаю, ты найдешь его – теперь это дело времени. Кто знает, чего нам это стоило? Хорошенькая, должно быть, история, если бы ты только мог хоть что-то вспомнить. Наверное к лучшему, что не можешь.

Мне сейчас пришла мысль – может, и тебе пригодится.

Все ждут, когда наступит конец света, но что если мы его уже миновали? Что если весь прикол судного дня заключался в том, что он уже наступил и прошел, а мы этого так и не поняли? Апокалипсис настал тихо; стадо избранных отогнали в рай, а о нас – остальных, кто не прошел испытание, просто забыли. Уже мертвые, мы продолжаем бродить и с оптимизмом смотреть в будущее после того, как боги давно уже перестали вести счет.

Если это правда, то тогда неважно, что ты делаешь. Никакой надежды. Не имеет значения, если ты не найдешь его, потому что ничто не имеет значения. А если найдешь, то можешь убить, не заботясь о последствиях. Потому что нет никаких последствий.

Вот о чем я сейчас думаю в этой обставленной вразнобой комнатке. На стене висят фотографии кораблей в рамках. Не знаю наверняка, но могу предположить, что мы где-то на побережье.

Если ты хочешь знать, почему на твоей левой руке загар темнее, чем на правой, то я не знаю, что сказать. Думаю, какое-то время мы ехали в машине. И еще – я не знаю, куда делись твои часы. И я понятия не имею обо всех этих ключах. Не узнаю ни одного из них. Ключи от машины, от дома, маленькие ключики от висячих замков – для чего они нам могли понадобиться?

Хотел бы я увидеть, какой идиотский вид у него будет, когда ты его найдешь – выследил десятиминутный человек, убил овощ.

Через секунду меня не будет. Я положу ручку, закрою глаза, и тогда ты сможешь прочитать это, если захочешь.

Я только хотел, чтобы ты знал – я горжусь тобой. Тех, кто мог бы сказать это, не осталось. Те, кто остались – не скажут.

ГЛАЗА ЭРЛА ШИРОКО РАСКРЫТЫ, в них светится радость. Из окна машины он с улыбкой наблюдает за толпой, которая собирается на улице. Толпа собирается вокруг тела, лежащего перед входом в здание. Кровь медленно течет по тротуару, стекает в дождевой коллектор. Коренастый тип лежит ничком с открытыми глазами. Начавшая лысеть голова, козлиная бородка. Лица покойников чем-то похожи между собой как полицейские фотороботы. Это определенно кто-то конкретный и в то же время это мог бы быть кто угодно.

Эрл всё еще улыбается, глядя на тело, когда машина отъезжает от края тротуара. Машина? Как знать – может быть, это патрульный автомобиль полиции. Может быть, просто такси. Машина вливается в ночное движение, а Эрл всё смотрит, не отрываясь, на тело, пока оно не скрывается из вида, окруженное озабоченными пешеходами. Он довольно усмехается, в то время как автомобиль продолжает удаляться от растущей толпы.

Улыбка Эрла гаснет. Что-то произошло с ним. Он начинает похлопывать себя по карманам, сначала неторопливо, как человек в поисках ключей, затем немного нервозно. Возможно, при этом ему мешают наручники. Он начинает извлекать содержимое карманов на сиденье рядом с собой. Немного денег, связка ключей, клочки бумаги. Круглая металлическая вещица выкатывается из кармана и скользит по винилу сиденья.

Эрл приходит в неистовство. Он колотит по пластиковой перегородке, отделяющей его от водителя, требуя ручку. Но либо водитель не очень силен в английском, либо не в привычках копа разговаривать с подозреваемыми. Как бы то ни было, перегородка между человеком впереди и человеком сзади остается закрытой. Эрл не получает ручку.

Машина попадает в рытвину, и Эрл ловит взглядом свое отражение в зеркале заднего вида. Теперь он спокоен. Водитель делает еще поворот, и металлическая вещица со слабым позвякиванием скользит назад к бедру Эрла. Он поднимает ее и с любопытством рассматривает. Это колокольчик. На колокольчике вырезаны его имя и несколько дат. Он узнает первую – год своего рождения. Но вторая дата не говорит ему ничего. Абсолютно ничего.

Поворачивая колокольчик в руках, он замечает пустое место на запястье, где обычно у него были часы. Там маленькая стрелка, указывающая вверх по руке. Эрл смотрит на стрелку, потом начинает закатывать рукав.

«Ты когда-нибудь опоздаешь на собственные похороны», – говорила она. Помнишь? Чем больше я об этом думаю, тем более банальным мне это кажется. В конце концов, каким идиотом надо быть, чтобы торопиться к финалу собственной жизни?

И откуда мне вообще знать, что я опаздываю? У меня больше нет часов. Я не знаю, куда мы их дели. Да и на кой черт вообще тебе часы? Антиквариат, который мертвым грузом оттягивал твое запястье. Символ тебя прежнего – того, который верил во время.

Нет – зачеркни это. Не столько ты утратил веру во время, сколько время утратило веру в тебя. Да кому оно, в конце концов, нужно? Ты хочешь быть одним из придурков, которые живут, уверенные в будущем – уверенные в моменте, следующем за моментом, когда они чувствовали себя хозяевами положения? Живут в следующий момент, когда они никак себя не чувствуют. Тащатся за стрелками часов, прочь от людей, причинивших им страшное зло. Верят в ложь, что время излечивает все раны – какой славный способ сказать, что время убивает нас.

Но ты – другой. Ты – совершеннее. Для большинства людей время существует в трех ипостасях. А для тебя, для нас, оно едино и сосредоточено в одном моменте, настоящем моменте. Словно ты – центр циферблата, ось, вокруг которой вращаются стрелки. Время движется мимо тебя, оно потеряло над тобой власть. Как они говорят? Время берет своё? Только не у тебя. Закрой глаза – и можешь начать всё снова. Воскреси в памяти нужное чувство, свежее словно розы.

Время – нелепость. Абстракция. Единственное, что имеет значение – этот момент. Этот момент снова и снова – миллион раз. Поверь мне. Если этот момент повторится достаточное число раз, если ты будешь продолжать свои попытки, – а ты должен продолжать, – то в конце концов преодолеешь следующий пункт своего списка.

Назад к карточке книги "Memento Mori"

itexts.net

Читать онлайн книгу «Memento Mori» бесплатно — Страница 1

Джонатан Нолан

«Пуля, как ничто другое, может избавить от заблуждения!»

Герман Мелвилл

Твоя жена всегда повторяла, что когда-нибудь ты опоздаешь на собственные похороны. Помнишь? Она подшучивала над тобой, потому что ты был таким растяпой — вечно опаздывал, вечно что-то забывал, даже до несчастья.

И вот теперь ты вероятно задаешься вопросом, не опоздал ли на ее похороны.

Ты был на них — можешь не сомневаться. Вот что за фотография приколота кнопками к стене рядом с дверью. Фотографировать на похоронах не принято, но кто-то, полагаю, твои доктора, знал, что ты не будешь помнить. Снимок увеличили и прикрепили его прямо тут, у двери, так что он не может не попасться тебе на глаза каждый раз, когда ты встаешь, чтобы узнать, где она.

Видишь на фото парня с цветами? Это ты. Что ты там делаешь? Читаешь надпись на надгробии, пытаясь сообразить, чьи это похороны, так же как ты читаешь ее теперь, пытаясь сообразить, зачем кто-то повесил этот снимок рядом с дверью. Но ты все равно не вспомнишь — так стоит ли утруждать себя чтением?

Ее больше нет, она ушла навсегда, и тебе сейчас больно узнать об этом. Поверь, я знаю, что ты испытываешь. Ты раздавлен. Но подожди пять, может быть, десять минут. Возможно пройдет целых полчаса, прежде чем ты забудешь. Но ты забудешь — за это я ручаюсь. Еще пара минут и ты снова направишься к двери, чтобы найти ее, и впадешь в отчаяние, увидев фото. Сколько же еще раз тебе придется услышать известие, прежде чем не твой разрушенный мозг, а какая-то другая часть твоего тела начнет вспоминать?

Нескончаемая скорбь, нескончаемый гнев — бессмысленные, если они никуда не направлены. Может, ты и понять не способен, что произошло. И сказать: я действительно понимаю. Ретроградная амнезия. Так это называется. Ни черта не помню — другими словами, но суть та же.

Ты можешь не понимать, что случилось с тобой. Но что случилось с НЕЙ, ты ведь помнишь? Доктора не желают говорить об этом. Они не хотят отвечать на мои вопросы. Они не считают уместным рассказывать о таких вещах человеку в твоем состоянии. Но ты помнишь достаточно, ведь так? Ты помнишь его лицо.

Вот почему я пишу тебе. Попусту, может быть. Не знаю, сколько еще раз тебе придется прочитать это, прежде чем ты прислушаешься ко мне. Я даже не знаю, сколько времени ты уже здесь под замком. Ты тоже не знаешь. Но твое преимущество в забывчивости — ты забудешь списать себя со счета как безнадежный случай.

Рано или поздно ты захочешь с этим что-то сделать. И вот тогда тебе придется положиться на меня, потому что я единственный, кто тебе может помочь.

ЭРЛ ОТКРЫВАЕТ ОДИН ГЛАЗ, затем другой и видит потолок, белое кафельное однообразие которого нарушает записка, приклеенная липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати. Звонит будильник. Он читает записку, прикрывает глаза, читает снова, потом осматривает комнату.

Помещение сверкает белизной — от стен и занавесок до покрывала на постели и обстановки, какая обычно встречается в медицинских и благотворительных учреждениях. Будильник звонит на белом столе под окном с белыми шторами. Эрл замечает, что лежит на белом стеганом одеяле. Он одет в халат и домашние туфли.

Откинувшись на спину, он снова читает приклеенную к потолку записку. Неровными угловатыми буквами там выведено: ЭТО ПАЛАТА В ГОСПИТАЛЕ. ЭТО ТВОЯ ПАЛАТА. ТЫ ЗДЕСЬ ЖИВЕШЬ.

Эрл встает и осматривается. Помещение велико для госпитальной палаты — пустой линолеум простирается от кровати в трех направлениях. Две двери и окно. От вида за окном тоже не очень-то много пользы — широкая дорожка со светлым щебеночно-асфальтовым покрытием ограничивает заботливо подстриженный участок дерна, в центре которого огорожены деревья. Деревья, за исключением вечнозеленых, без листвы — ранняя весна или поздняя осень, не иначе.

Весь стол завален листками для записок с клейкой обратной стороной, блокнотами, аккуратно отпечатанными списками, учебниками психологии, фотографиями в рамках. Поверх этого беспорядка — полуразгаданный кроссворд. На стопке сложенных газет — будильник. Эрл шлепает по кнопке будильника и достает сигарету из пачки, которая приклеена лентой к рукаву халата. Он похлопывает по пустым карманам пижамы в поисках зажигалки, ворошит бумаги на столе, быстро просматривает выдвижные ящики. Наконец он находит коробок кухонных спичек, приклеенный к стене у окна. Еще одна записка приклеена прямо над коробком, яркими желтыми буквами она гласит: СИГАРЕТА? СНАЧАЛА ПОИЩИ ОГОНЬ, ДУРЕНЬ.

Улыбнувшись, Эрл закуривает сигарету и глубоко затягивается. Прямо перед ним к окну приклеен листок из блокнота, озаглавленный: ТВОЕ РАСПИСАНИЕ. Расписан каждый час, блоками — с 10 вечера до 8 утра проставлено: ЛЕЧЬ СПАТЬ. Эрл смотрит на будильник: 8.15. За окном светло, видимо утро. Наручные часы показывают 10.30. Он подносит их к уху и слушает. Подводит часы так, чтобы они показывали то же время, что и будильник.

Согласно расписанию отрезок времени с 8 до 8.30 целиком отведен ЧИСТКЕ ЗУБОВ. Эрл снова усмехается и идет в ванную.

Окно в ванной открыто и он обхватывает себя руками, чтобы сохранить тепло. На подоконнике он замечает пепельницу — из пепельницы торчит сигарета, продолжающая тлеть под длинным столбиком пепла. Нахмурившись, Эрл гасит старый окурок и заменяет его новым.

На зубную щетку уже нанесен слой белой пасты. Водопроводный кран из той разновидности, что выдает порцию воды при каждом нажатии на кнопку. Сунув щетку за щеку и водя ей взад-вперед, Эрл распахивает шкафчик аптечки. На полках сложены одноразовые упаковки витаминов, аспирина, антидиуретика.[2] Полоскание для рта тоже в одноразовой упаковке — жидкости голубого цвета в запечатанной пластиковой бутылочке как раз достаточно, чтобы наполнить небольшой стаканчик. И только зубная паста в тюбике нормального размера. Сплюнув пасту, Эрл полощет рот. Он кладет зубную щетку рядом с пастой и тут замечает бумажку, которая зажата между стеклянной полкой аптечки и ее стальной стенкой. Он сплевывает пенистую голубую жидкость в раковину и давит на кнопку крана, чтобы смыть ее водой. Закрыв аптечку, он улыбается своему отражению в зеркале.

«Кому нужно полчаса, чтобы почистить зубы?»

Бумажка свернута со всей тщательностью любовной записки шестиклассника. Эрл разворачивает ее и разглаживает на зеркале. На ней написано: ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ТО ТЫ — ЧЕРТОВ ТРУС. Эрл с недоумением смотрит на бумажку, перечитывает. Потом переворачивает. На обратной стороне написано: P. S. ПОСЛЕ ТОГО КАК ПРОЧТЕШЬ, СНОВА СПРЯЧЬ. Эрл еще раз перечитывает записку с обеих сторон, потом снова сворачивает так, как она была свернута, и подсовывает под зубную пасту.

Видимо в этот момент он замечает шрам. Шрам, неровный и широкий, начинается прямо под ухом и исчезает на линии волос. Эрл поворачивает голову и краем глаза пытается разглядеть шрам в зеркале, проводит по нему кончиком пальца. Потом он оглядывается на сигарету, дымящуюся в пепельнице. Внезапная мысль заставляет его ринуться из ванной.

Он застывает, держась за ручку двери, ведущей из ванной. Рядом с дверью к стене приклеены два снимка.

Первой внимание Эрла привлекает томограмма — четыре кадра с изображением чьего-то черепа, обрамленные блестящей черной рамкой. Надпись маркером гласит: ТВОЙ МОЗГ. Эрл вглядывается в разноцветные концентрические круги. Он различает глазные яблоки, а за ними две лобные доли своего мозга. Плавные складки, круги, полукружия. Но что-то еще обведено маркером — это что-то тянется от самого затылка внутрь головы, пронизывая ее как червь мякоть абрикоса. Ошибиться невозможно — темное пятно, уродливое и рваное, напоминающее формой цветок, прямо в середине его мозга. Он наклоняется, чтобы посмотреть на другое изображение. Это фотография человека с цветами в руках, который стоит над свежей могилой. Человек наклонился и читает надпись на надгробии. Какое-то мгновение это выглядит как зеркальная комната или эскиз бесконечности: один человек, наклонившись, смотрит на человека поменьше, наклонившегося и читающего надпись на надгробии. Эрл долго разглядывает снимок. Может быть, плачет. Или просто безмолвно смотрит на фото. Наконец он возвращается к кровати, бросается на нее и, закрыв глаза, пытается заснуть.

Сигарета в ванной комнате догорает. Часовая стрелка будильника минует цифру десять и он снова начинает звонить.

Эрл открывает один глаз, потом другой. Он видит пространство белого кафельного потолка, нарушаемое запиской, которая приклеена липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати.

Ты больше не можешь жить нормальной жизнью — знай это. Как ты заведешь подругу, если не можешь запомнить ее имя? Не можешь иметь детей, если только не хочешь, чтобы они росли с отцом, который не узнаёт их. Ясно как божий день, что не можешь получить работу. Не слишком-то много существует профессий, в которых ценится забывчивость. Разве что, проституция. И политика, конечно.

Нет, твоя жизнь кончена. Ты — покойник. Единственное, чего надеются добиться медики — это научить тебя быть меньшей обузой для санитаров. И они, вероятно, никогда не отпустят тебя домой, где бы он ни был. Так что вопрос не в том, «быть или не быть» — тебя и так нет. Вопрос в том, хочешь ли ты с этим что-то поделать. Значит ли что-нибудь для тебя месть.

Для большинства людей — значит. В течение недель они замышляют, строят планы, предпринимают какие-то действия, чтобы свести счеты. Однако достаточно течения времени, чтобы этот первоначальный порыв выветрился. Время берет своё, так ведь говорят? И в конце концов время убеждает большинство из нас в том, что забывчивость — это добродетель. Удобно — трусость и забывчивость с определенного расстояния выглядят одинаково. Время отнимает мужество. Если времени и страха недостаточно, чтобы вы раздумали мстить, то всегда есть власти, которые покачают головой и мягко скажут: «Мы вас понимаем, но лучше оставьте это. Будьте выше. Не опускайтесь до их уровня. К тому же, — скажут власти, — если вы решитесь на какую-нибудь глупость, мы вас запрем в маленькой комнатке».

Но ведь тебя и так уже посадили в маленькую комнатку? И ее не запирают и не караулят со всей осторожностью только потому, что ты калека. Труп. Овощ, который скорее всего забудет поесть или опорожнить кишечник, если ему не напомнить об этом. А что до течения времени, то оно над тобой больше не властно, так ведь? Всё те же десять минут снова и снова. Тогда как ты можешь простить, если не в состоянии вспомнить, что надо забыть?

Вероятно, ты и оставил бы это — раньше. Но ты не тот, какой был. Даже не половинка. Ты — обломок, десятиминутный человек.

Конечно, есть своя сила и в слабости. Слабость дает начальный толчок. Ты наверно предпочел бы сидеть в маленькой комнатке и плакать. Жить своей ограниченной коллекцией воспоминаний, заботливо полируя каждое из них. Помещенным на всю оставшуюся жизнь за стекло и приколотым к картону как экзотическое насекомое. Заспиртованным. Хотел бы ты жить за стеклом? Хотел бы, но не можешь, не правда ли? Тебе не дает последнее поступление в твою коллекцию. Последнее, что ты помнишь — его лицо. Его лицо и мольба о помощи во взляде жены, обращенном на тебя.

И, возможно, к ней, к своей маленькой коллекции, ты удалишься, когда всё кончится. Они могут запереть тебя в другой маленькой комнатке, и ты проживешь остаток жизни в своем прошлом. Но если только у тебя в руках будет клочок бумаги, который скажет — ты расплатился с ним.

Ты знаешь, что я прав, что впереди ждет много работы. Покажется невозможным, но я уверен, что если каждый из нас выполнит свою часть, то мы что-нибудь придумаем. Но у тебя мало времени — всего минут десять. Потом всё начнется сначала. Так что не теряй время, которое у тебя есть.

ЭРЛ ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА и вглядывается в темноту. Звонит будильник. Он показывает 3.20, а лунный свет, струящийся в окно означает, что приближается утро. Эрл на ощупь находит лампу, при этом чуть не опрокидывает ее. Ослепительный свет заливает помещение, окрашивая в желтый цвет металл мебели, стены, покрывало на кровати. Откинувшись на спину, он смотрит вверх на желтое кафельное однообразие, которое нарушает записка, написанная от руки и приклеенная над ним липкой лентой к потолку. Он читает ее два или три раза, потом осматривается вокруг себя.

Помещение почти пустое. В медицинском или, может быть, благотворительном учреждении. Стол у окна. На столе пусто, если не считать звонящего будильника. Вероятно тут Эрл обнаруживает, что он лежит в постели полностью одетым. Даже обувь на нем.

Он поднимается с кровати и подходит к столу. Ничто в комнате не наводит на мысль, что здесь кто-то живет или жил, за исключением кусков липкой ленты, в беспорядке приклеенных к стене тут и там. Ни фотографий, ни книг — ничего. В окно видна полная луна, освещающая заботливо подстриженный газон. Эрл хлопает по кнопке будильника и с удивлением замечает два ключа, приклеенных лентой к тыльной стороне его ладони. Не переставая теребить ленту, он просматривает пустые ящики стола. В левом кармане куртки он находит несколько скрученных в трубочку стодолларовых банкнот и запечатанное в конверт письмо. Он осматривает комнату и ванную. Ничего, кроме обрывков ленты и окурков.

Эрл возвращается к кровати, с отсутствующим видом трогая бугорок шрама на шее. Он ложится и смотрит вверх, на потолок и приклеенную к нему записку. Записка гласит: НЕМЕДЛЕННО УХОДИ ОТСЮДА. ЭТИ ЛЮДИ ХОТЯТ ТЕБЯ УБИТЬ.

Эрл закрывает глаза.

Помнишь, в начальной школе тебя учили составлять списки своих дел? В то время ежедневником тебе служила тыльная сторона ладошки. А если намеченное смывал душ, ну что ж — тогда оно не осуществлялось. Нет руководства, — говорили учителя, — нет дисциплины. И они старались выработать у тебя привычку всё это где-нибудь записывать.

Конечно, твои учителя лопнули бы со смеху, доведись им увидеть тебя теперь. Потому что теперь ты являешь собой образцовый продукт их уроков на тему «Как организовать свое время». Потому что не можешь даже малую нужду справить, не сверившись с одним из своих списков. Они были правы. Список — единственный способ выйти из этой беды.

Вот правда: человек, даже нормальный, никогда не представляет собой личность с одним-единственным набором черт характера. Не так всё просто. Мы все зависим от милости нашей лимбической системы, облаков электричества, блуждающих в мозгу. Каждый человек разделен на двадцатичетырехчасовые отрывки, а внутри них — еще на другие. Ежедневная пантомима: один человек уступает контроль другому, а в глубине сцены толпятся поденщики, шумно требующие своей очереди выйти на передний план. День за днем, неделя за неделей. Разгневанный человек передает эстафету сердитому, тот в свою очередь — сексуально озабоченному, потом — самоуглубленному человеку, интересному собеседнику. Каждый человек — не что иное как сборище идиотов, группа скованных общей цепью каторжников.

Это — трагедия нашей жизни. Потому что каждый день каждый человек на несколько минут становится гением. Называй, как хочешь: моменты просветления, прозрения — когда тучи рассеиваются, планеты выстраиваются в четкую линию, и всё становится очевидным. Надо было бросить курить, или: вот как можно было быстро сколотить миллион, или: вот он — ключ к вечному счастью. Такова неприглядная правда. На несколько мгновений тайны мироздания открываются и жизнь представляется не более, чем дешевым трюком фокусника-любителя. Но затем гений, ученый-мыслитель вынужден передать бразды правления следующему парню в очереди, которому, скорее всего, нужны лишь картофельные чипсы. Прозрение, великолепие и спасение доверяются недоумку, любителю наслаждений или больному нарколепсией.[3]

Конечно, единственный выход из этой неразберихи — обеспечить себе контроль над теми идиотами, в которых ты превращаешься. Взять своих скованных каторжников и вести их, держа за руку. Лучше всего делать это с помощью списка.

Это как письмо, которое ты пишешь самому себе. Генеральный план, составленный парнем, ориентирующимся в ситуации, и состоящий из пунктов, достаточно простых для понимания остальных идиотов. Сотня пунктов, которые они будут выполнять один за другим и повторять при необходимости.

Твоя проблема немного сложнее, может быть, но по сути она такая же. Это похоже на компьютерную задачу с китайской комнатой, помнишь? Человек сидит в комнатке, выкладывая карты с буквами на языке, которого не понимает, выкладывая их по одной за ход в порядке, указанном чьей-то инструкцией. Предполагается, что в результате должна получиться шутка на китайском языке. Человек, конечно, не знает китайского. Он всего лишь следует инструкциям.

Конечно, в твоей ситуации есть и очевидное отличие: ты вырвался из комнатки, в которую тебя поместили, что придало всему мероприятию мобильность. И парень, который дает инструкции — тоже ты, просто более ранняя версия тебя самого. И в шутке, которую ты рассказываешь… ну, в ней есть «соль». Просто я не думаю, что кто-нибудь сочтет ее очень забавной.

Такова идея. Всё, что тебе надо делать — это следовать инструкциям. Всё равно, что подниматься или спускаться по лестнице. Одна ступенька за ход. По списку. Так просто. И, конечно, секрет в том, чтобы каждый список держать в таком месте, где ты не сможешь его не заметить.

ДО НЕГО ДОНОСИТСЯ НАСТОЙЧИВОЕ ЖУЖЖАНИЕ. С закрытыми глазами он хочет протянуть руку к будильнику, но не может пошевелить ей. Эрл открывает глаза и видит крупного мужчину, низко наклонившегося над ним. Мужчина поднимает на него неприязненный взгляд, затем возобновляет свою работу. Эрл осматривается. Слишком темно для медицинского кабинета.

Потом на его мозг обрушивается боль, вытесняя всё остальное. Он корчится, пытаясь отдернуть руку, которую жжет как огнем. Рука не двигается, а человек снова бросает на него мрачный взгляд. Эрл сдвигается в кресле, чтобы поверх головы мужчины увидеть, чем тот занят.

И звук и боль исходят от пистолета в руке этого человека — пистолета с иглой на том месте, где должен быть ствол. Игла впивается в мягкую ткань с внутренней стороны предплечья Эрла, оставляя после себя цепочку вспухших букв. Эрл пытается устроиться так, чтобы можно было прочитать буквы на руке, но у него не получается. Он откидывается назад в кресле и смотрит в потолок.

Наконец татуировщик выключает машинку, вытирает Эрлу руку кусочком марли и отходит, чтобы достать брошюру с описанием того, как избежать возможного заражения инфекцией. Позже он, возможно, скажет жене об этом парне и его татуировке. Возможно, жена убедит его позвонить в полицию.

Эрл смотрит вниз на руку. Буквы слегка сочатся влагой, бугорками выделяясь на коже. Они тянутся от самого ремешка наручных часов до внутренней стороны локтя. Сощурившись, Эрл перечитывает надпись, вытатуированную мелкими аккуратными заглавными буквами: Я ИЗНАСИЛОВАЛ И УБИЛ ТВОЮ ЖЕНУ.

Сегодня день твоего рождения, так что я приготовил для тебя небольшой подарок. Надо было бы купить пиво, но кто знает, чем бы это кончилось? Так что вместо пива я взял для тебя колокольчик. Похоже, чтобы купить его, мне пришлось заложить твои часы, но на кой черт тебе часы?

Ты, вероятно, спрашиваешь себя: почему колокольчик? В самом деле, я думаю, что ты задаешься этим вопросом каждый раз, когда находишь его в кармане. Накопилось уже слишком много посланий. Слишком много, чтобы копаться в них каждый раз, когда ты захочешь узнать ответ на какой-нибудь пустяковый вопрос.

На самом деле я пошутил, зло пошутил. Но посмеялся я не столько над тобой, сколько вместе с тобой — воспринимай это так. Хотелось бы думать, что каждый раз, как ты достанешь этот колокольчик из кармана, и удивишься — зачем он мне? — частичка тебя, маленький участок твоего поврежденного мозга, вспомнит и засмеется, как смеюсь я.

Кроме того, ты знаешь ответ. Это нечто, что ты знал раньше. И ты найдешь его, если подумаешь. Вспомним старые времена — людей тогда преследовал страх быть похороненными заживо. Медицинская наука была не та, что нынче, и не такой уж редкостью было для человека вдруг очнуться в гробу. Так что гробы для богатых оснащали дыхательными трубками. Трубки выводились из могилы на поверхность, и если некто неожиданно приходил в себя, то кислорода ему хватало. Должно быть, в результате испытаний выяснилось, что в трубку можно кричать до хрипоты, но она слишком узка, чтобы проводить звук. По крайней мере, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание. И потому через трубку пропускался шнур от колокольчика, который был прикреплен к надгробию. Если покойный возвращался к жизни, всё, что ему надо было сделать — звонить в колокольчик пока кто-нибудь не придет и не выкопает его обратно.

Мне становится смешно, когда я представляю, как ты в автобусе или в закусочной фаст-фуд опускаешь руку в карман, находишь колокольчик и спрашиваешь себя, откуда он взялся и зачем он тебе. Может быть, даже звонишь в него.

С днем рождения, приятель.

Не знаю, кто нашел решение нашей общей проблемы, так что не знаю, поздравлять тебя или себя. Полагаю, оно немного изменило твой образ жизни, но, тем не менее, было элегантным.

Посмотри на себя, чтобы найти ответ. Ты сам стал своей собственной визитной карточкой. Не знаю, когда ты это придумал, но — снимаю пред тобой шляпу. Не то, чтобы ты знал, о чем я толкую. Но честно, это настоящий мозговой штурм. В конце концов каждому требуется зеркало, чтобы напомнить себе, кто он, и ты не исключение.

ТИХИЙ МЕХАНИЧЕСКИЙ ГОЛОС СМОЛКАЕТ, потом звучит снова. Он произносит: «Восемь часов ровно. Звонок по вашей просьбе». Эрл открывает глаза и откладывает телефонную трубку. Телефон водружен на сделанное из дешевой фанеры изголовье кровати, закругленный угол которого примыкает к минибару. Телевизор всё еще работает — пятна телесного цвета на экране болтают друг с другом. Эрл ложится на спину и с удивлением видит себя — постаревшего, загорелого, с волосами, растрепанными как солнечные протуберанцы. Зеркало на потолке треснувшее, амальгама местами сморщилась. Эрл продолжает разглядывать себя, удивляясь тому, что он видит. Он полностью одет, но одежда старая, потертая местами.

Эрл чувствует привычное место на левом запястье, где должны быть часы — но их нет. Он переводит взгляд с зеркала на руку. На запястье пусто и кожа покрыта ровным загаром, словно он никогда и не носил часов. Равномерность загара нарушает жирная черная стрелка на внутренней стороне запястья, указывающая на рукав рубашки. Мгновение он смотрит на стрелку. Возможно, он больше не пытается стереть ее, а закатывает рукав.

Стрелка указывает на надпись, вытатуированную на внутренней стороне его предплечья. Эрл читает надпись один или два раза. Другая стрелка поднимается от начала надписи и указывает дальше вверх по руке, скрываясь под закатанным рукавом рубашки. Он расстегивает рубашку.

Глядя вниз на грудь, он различает очертания, но не может сфокусироваться на них и переводит взгляд на зеркало над собой.

Стрелка ведет вверх по руке Эрла, сворачивает на плече и затем спускается на грудь, указывая на изображение человеческого лица, занимающее большую часть его груди. Лицо крупного лысеющего мужчины с усами и козлиной бородкой. Изображение подробное, но как и фоторобот выглядит определенно ненатурально.

Остальная часть его груди покрыта словами, фразами, информацией и инструкциями — все надписи зеркальные, чтобы отражение было прямым.

Наконец Эрл поднимается, застегивает рубашку и подходит к столу. Достав из ящика ручку и лист почтовой бумаги, он садится и начинает писать.

Не знаю, где ты будешь, когда прочтешь это. Не уверен даже, потрудишься ли ты прочесть. Полагаю, тебе это и не надо. Такая досада, что мы с тобой никогда не встретимся. Но как поется в песне: «Меня не будет, когда ты прочтешь эту записку».

Похоже на то, что мы уже совсем близко. Уже столько отрывков собрано вместе и прочитано по складам. Думаю, ты найдешь его — теперь это дело времени. Кто знает, чего нам это стоило? Хорошенькая, должно быть, история, если бы ты только мог хоть что-то вспомнить. Наверное к лучшему, что не можешь.

Мне сейчас пришла мысль — может, и тебе пригодится.

Все ждут, когда наступит конец света, но что если мы его уже миновали? Что если весь прикол судного дня заключался в том, что он уже наступил и прошел, а мы этого так и не поняли? Апокалипсис настал тихо; стадо избранных отогнали в рай, а о нас — остальных, кто не прошел испытание, просто забыли. Уже мертвые, мы продолжаем бродить и с оптимизмом смотреть в будущее после того, как боги давно уже перестали вести счет.

Если это правда, то тогда неважно, что ты делаешь. Никакой надежды. Не имеет значения, если ты не найдешь его, потому что ничто не имеет значения. А если найдешь, то можешь убить, не заботясь о последствиях. Потому что нет никаких последствий.

Вот о чем я сейчас думаю в этой обставленной вразнобой комнатке. На стене висят фотографии кораблей в рамках. Не знаю наверняка, но могу предположить, что мы где-то на побережье.

Если ты хочешь знать, почему на твоей левой руке загар темнее, чем на правой, то я не знаю, что сказать. Думаю, какое-то время мы ехали в машине. И еще — я не знаю, куда делись твои часы. И я понятия не имею обо всех этих ключах. Не узнаю ни одного из них. Ключи от машины, от дома, маленькие ключики от висячих замков — для чего они нам могли понадобиться?

Хотел бы я увидеть, какой идиотский вид у него будет, когда ты его найдешь — выследил десятиминутный человек, убил овощ.

Через секунду меня не будет. Я положу ручку, закрою глаза, и тогда ты сможешь прочитать это, если захочешь.

Я только хотел, чтобы ты знал — я горжусь тобой. Тех, кто мог бы сказать это, не осталось. Те, кто остались — не скажут.

ГЛАЗА ЭРЛА ШИРОКО РАСКРЫТЫ, в них светится радость. Из окна машины он с улыбкой наблюдает за толпой, которая собирается на улице. Толпа собирается вокруг тела, лежащего перед входом в здание. Кровь медленно течет по тротуару, стекает в дождевой коллектор. Коренастый тип лежит ничком с открытыми глазами. Начавшая лысеть голова, козлиная бородка. Лица покойников чем-то похожи между собой как полицейские фотороботы. Это определенно кто-то конкретный и в то же время это мог бы быть кто угодно.

Эрл всё еще улыбается, глядя на тело, когда машина отъезжает от края тротуара. Машина? Как знать — может быть, это патрульный автомобиль полиции. Может быть, просто такси. Машина вливается в ночное движение, а Эрл всё смотрит, не отрываясь, на тело, пока оно не скрывается из вида, окруженное озабоченными пешеходами. Он довольно усмехается, в то время как автомобиль продолжает удаляться от растущей толпы.

Улыбка Эрла гаснет. Что-то произошло с ним. Он начинает похлопывать себя по карманам, сначала неторопливо, как человек в поисках ключей, затем немного нервозно. Возможно, при этом ему мешают наручники. Он начинает извлекать содержимое карманов на сиденье рядом с собой. Немного денег, связка ключей, клочки бумаги. Круглая металлическая вещица выкатывается из кармана и скользит по винилу сиденья.

Эрл приходит в неистовство. Он колотит по пластиковой перегородке, отделяющей его от водителя, требуя ручку. Но либо водитель не очень силен в английском, либо не в привычках копа разговаривать с подозреваемыми. Как бы то ни было, перегородка между человеком впереди и человеком сзади остается закрытой. Эрл не получает ручку.

1 2

www.litlib.net

«Memento mori» – читать

Билл Пронзини

Билл Пронзини

Memento mori

* * ** * *

Каких только орудий убийства мне не довелось повидать более чем за двадцать лет службы в полиции! Всего и не перечислишь. Но страшнее штуковины, с помощью которой прикончили Филипа Эшера, я еще не встречал.

Это был человеческий череп!

Мы с Эдом Крейном обнаружили его — вернее, то, что от него осталось, — рядом с трупом. После одного или двух ударов он треснул как яйцо, но и их оказалось вполне достаточно, чтобы черепушка треснула и у самого Эшера. А судя по размеру вмятины у него на виске, приложили его не слабо.

Закурив сигарету, я медленно повернулся на каблуках, осматривая кабинет — просторную комнату, три стены которой занимали высокие, от пола до потолка, стеллажи. Два из них были набиты внушительного вида томами в потертых кожаных переплетах и особого интереса не представляли. Зато третий был целиком отведен под выставку образцов примитивного искусства народов Мексики и Центральной Америки: посуда, глиняные и деревянные статуэтки, оружие… Возле стеллажа располагался массивный письменный стол, заваленный всевозможной справочной литературой и явно принадлежавший Эшеру, а напротив него — стол поскромнее, на котором не было ничего, кроме пишущей машинки и диктофона. Что и говорить, в других обстоятельствах я бы охотно поглазел на все эти ацтекские штучки-дрючки, однако в тот момент у меня и мысли такой не возникло. Все-таки труп с разбитой головой плюс перепачканный в крови череп — зрелище довольно угнетающее.

— Сам бы не увидел, никогда бы не поверил, — хмуро пробурчал Крейн.

— Я тоже.

Выйдя из кабинета, мы оказались в гостиной, больше напоминавшей филиал Музея народов Центральной Америки. Один патрульный дежурил у двери, дожидаясь прибытия медэксперта и коронера, а второй, помахивая дубинкой, медленно прохаживался вдоль длинного дивана в дальнем конце комнаты. А на диване, неестественно выпрямившись и сложив руки на коленях, сидел Дуглас Фэлконер — худощавый человек лет сорока в серых брюках и темно-синей рубашке с узким, почти лишенным подбородка лицом и редкими песочного цвета волосами. Он смотрел прямо перед собой, часто моргая близорукими глазами за толстыми линзами очков, и выглядел абсолютно безобидным. Тем не менее именно он полчаса назад позвонил в участок и признался в убийстве Филипа Эшера. Сомневаться в правдивости его слов не приходилось, поскольку тыльная сторона его правой ладони и рукав рубашки были обильно забрызганы бурыми пятнами подсохшей крови.

О нем нам было известно только то, что он работал личным секретарем у покойного, которому и принадлежал этот дом — шикарная вилла в испанском стиле в одном из самых престижных районов города. По его словам, убийство было совершено «в припадке слепой ярости», но мы не были готовы к тому, что смертельным орудием послужил столь, мягко говоря, необычный предмет.

Фэлконер продолжал пялиться в пространство, и когда мы с Крейном остановились по обе стороны от него, мне показалось, что он не отдает себе отчета в происходящем. Но едва я над ним склонился, он вздрогнул и повернулся ко мне. Впрочем, глаза его оставались пустыми, лишенными какого-либо выражения.

— Итак, мистер Фэлконер, — начал я, — права мы вам зачитали, а если хотите, можем вызвать адвоката. Не желаете рассказать, как все было?

— Я уже все сказал. — У него был тихий, даже какой-то нерешительный голос. — Эшера убил я. Сначала у меня мелькнула мысль подстроить так, будто это дело рук случайного грабителя, но потом я понял, что из этого все равно ничего не выйдет. Лгать я так и не научился, хотя практики у меня было предостаточно, а кроме того… после этого мне стало безразлично, что со мной будет. Я устал, детектив. Вы просто не поверите, насколько я устал.

— Зачем вы это сделали? — спросил Крейн.

Фэлконер принялся медленно раскачивать головой, но вовсе не в знак того, что он отказывается отвечать, — было видно, что он пытается взять себя в руки. А поскольку мы знали, что рано или поздно он выложит все подчистую, торопить его не имело смысла. Тем не менее мне не терпелось выяснить одну вещь:

— Почему вы выбрали для этого череп? Кстати, где вы его взяли?

Он зажмурился, но тут же вновь открыл глаза.

— Со стеллажа позади письменного стола Эшера. Когда… я ударил его, он как раз сидел за столом.

— То есть он держал человеческий череп у всех на виду в своем кабинете? — Крейн недоверчиво покачал головой. — На кой черт?

— У него было весьма специфическое чувство юмора. Ему нравилась реакция посетителей. Это во-первых. А во-вторых, Эшер утверждал, что он играет для него роль… memento mori.

— Простите?

— Это по-латыни, — пояснил Фэлконер. — «Помни о смерти». Напоминание о том, что все мы смертны и должны когда-нибудь умереть.

— Довольно мрачно, вам не кажется?

— Филип Эшер был очень хладнокровным человеком и ничего не боялся. Даже смерти. В каком-то смысле она была его жизнью — ведь он посвятил себя изучению исчезнувших цивилизаций.

Мы с Крейном переглянулись.

— Нельзя ли поподробнее? — попросил я.

— Он был антропологом новой формации, то есть сумевшим заработать на своих открытиях. После того как он опубликовал несколько крайне успешных монографий о культуре народов Центральной Америки доколумбовской эпохи, на него посыпались приглашения от различных университетов выступить с лекциями. А это хорошие деньги.

— Вы работали у него секретарем на полной ставке?

— Да, помогал в исследованиях, сопровождал в экспедиции на Юкатан и в другие районы Мексики, редактировал его заметки, печатал рукописи, вел деловую переписку и так далее.

— Как давно?

— Восемь лет.

— Живете здесь?

— Да. У меня комната в южном крыле.

— Кто-нибудь еще живет в доме?

— Нет. Жена Эшера ушла от него несколько лет назад, а других близких родственников у него нет.

— Вы спланировали убийство вашего шефа заранее? — вмешался Крейн.

— До сегодняшнего дня я вообще не собирался его убивать. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос?

— Стало быть, у вас произошла ссора?

— Нет, никакой ссоры не было.

— Тогда что же толкнуло вас на убийство? — удивился я.

Фэлконер вновь замотал головой, но вовремя спохватился и, откинувшись на спинку дивана, горько усмехнулся.

— Откровение. Да, именно так… одно из откровений Эшера.

— Продолжайте, пожалуйста.

Он тяжело вздохнул.

— Вчера я получил письмо от одного из ведущих антропологов страны, с которым Эшер меня в свое время и познакомил. Он предлагал мне стать его личным секретарем, обещая солидную прибавку к жалованью. Я тщательно все обдумал и сегодня утром пришел к выводу, что отказываться от такой удачи было бы просто глупо. Но когда я сообщил о своем решении Эшеру, он… наотрез отказался принять мою отставку. И сказал, что в этом случае он больше не сможет быть уверен в том, что я буду молчать. А потом пригрозил, что если я не останусь, он предпримет ряд «определенных шагов».

— Постойте-ка, — нахмурился я. — Насчет чего вы должны были молчать?

— Насчет того, что случилось шесть лет назад.

— А что такого случилось шесть лет назад?

Несколько секунд Фэлконер неподвижно сидел, а затем сглотнул и пробормотал:

— Речь идет о смерти его жены и… ее любовника на летней вилле Эшера на озере Понтрейн.

— Но всего пару минут назад вы сказали, что жена от него ушла! — возмущенно воскликнул Крейн.

— Разве? Да, наверное. Я солгал, но за последние шесть лет я повторял эту ложь так часто, что сейчас это вырвалось чисто машинально. На самом же деле Милдред и ее любовник умерли на озере Понтрейн.

— Так-так… Каким образом это произошло?

— Они отравились газом. Дело было в сентябре. В то утро Эшер неожиданно решил отправиться на виллу — книга, которую он в то время писал, что называется, «не шла», и он подумал, что перемена обстановки поможет ему расслабиться. Он выехал туда в восемь, а я — на час позже, поскольку у меня оставались кое-какие дела. И застал Эшера в обществе двух трупов! Они лежали в постели обнаженными — Милдред, которая, как предполагалось, должна была находиться в гостях в соседнем штате, — и неизвестный мужчина. Эшер сказал, что в таком виде их и нашел. По его словам, в комнате было не продохнуть от газа, и ее пришлось проветривать. Трагический несчастный случай, произошедший из-за неисправности газового обогревателя.

— И вы в это поверили? — насмешливо прищурился я.

— Да, тем более что я был в шоке. Никогда бы не подумал, что Милдред способна на измену. Она была молодой и красивой, но… при этом такой скромной, утонченной…

— А Эшер? Как он себя вел?

— Крайне сдержанно. Но когда я предложил позвонить местным властям, он даже слушать меня не стал — мол, не хватало только, чтобы его репутация и научная карьера полетели коту под хвост из-за какого-то репортажа в гнусной бульварной газетенке! Тогда я спросил, что же нам делать? В ответ на это он совершенно спокойным тоном заявил, что нам необходимо избавиться от трупов самим и похоронить их где-нибудь неподалеку от озера. А потом он придумает историю, объясняющую исчезновение Милдред, — например, что она ушла от него, потому что они не сошлись характерами, и уехала в свой родной Бостон.

— Вы согласились?

— А что мне еще оставалось? — пожал плечами Фэлконер. — Я не могу похвастаться твердым характером, да и к тому же в то время доверял Эшеру. Да, я согласился ему помочь. Мы перевезли трупы на берег озера подальше от виллы, сбросили их в расселину и засыпали камнями.

— Стало быть, вы хранили эту тайну целых шесть лет, — подытожил Крейн. — Но сегодня утром произошло нечто такое, что вы решили его убить?

— Да.

— «Шаги», о которых говорил Эшер… это была угроза физической расправы?

Фэлконер устало кивнул.

— Он пообещал, что не выпустит меня отсюда живым.

— Довольно необычное заявление, учитывая, что вы шесть лет молчали как рыба.

— Совершенно верно. Я ему так и сказал.

— А он?

— Он открыл мне всю правду, — помедлив, ответил Фэлконер.

Я понимающе кивнул.

— Вы хотите сказать, что его жена и ее любовник погибли вовсе не в результате несчастного случая?

— Он застал их в постели очень даже живыми и активными и пришел в ярость. Ну как же, такой удар по его самолюбию! Столь непростительный грех с точки зрения Филипа Эшера заслуживал самой жестокой кары, причем немедленно. Он забил их кулаками до потери сознания. Если бы я осмотрел трупы более внимательно, то наверняка заметил бы синяки, но в своем тогдашнем состоянии… Потом он задушил их подушкой, но спрятать трупы до моего приезда не успел, и ему пришлось срочно сочинить эту историю о неисправном газовом обогревателе. Если бы я в нее не поверил и не согласился помочь осуществить его план, то, по его собственному признанию, он бы разделался и со мной.

— То есть это и было тем самым «откровением», о котором вы говорили в начале? — спросил я. — Когда вы узнали, что последние шесть лет не только работали на убийцу, но и помогли ему замести следы преступления, а потом он начал угрожать смертью вам самому, вы потеряли контроль над собой, схватили череп и ударили его в висок. Я прав?

— Не совсем, — медленно проговорил Фэлконер. — Конечно, его признание меня шокировало, как и то, что я принимал участие в этом грязном деле. После этого я почувствовал к нему такую лютую ненависть, что мне захотелось причинить ему боль. Вообще-то я не склонен к насилию, скорее уж я трус, и если бы не его второе, главное откровение, то, наверное, все бы обошлось. Но…

— Черт возьми, Фэлконер! — не выдержал Крейн. — Что же это было за откровение?! Почему вы все-таки его убили?!

— Потому что год спустя он сделал кое-что еще. Не знаю, зачем он мне об этом рассказал, но он же был безумцем, а поди угадай, какими мотивами они руководствуются. Разве не так?

— Похоже, — нехотя согласился Крейн.

— Видите ли, свой memento mori Эшер раздобыл вовсе не в Мексике, как я думал раньше. Он выкопал его из расселины у озера Понтрейн. Поэтому, решив его убить, я воспользовался оружием, идеально подходившим для этой цели. Интересно, а как бы поступили вы, если бы узнали, что шесть лет проработали в кабинете, где каждый божий день со стеллажа на вас смотрит череп той единственной в мире женщины, которую вы тайно и безнадежно любили?!

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Memento Mori - Джонатан Нолан

  • Просмотров: 3936

    Игрушка олигарха (СИ)

    Альмира Рай

    Он давний друг семьи. Мужчина, чей взгляд я не могу выдержать и десяти секунд. Я кожей ощущаю…

  • Просмотров: 3906

    Покорность не для меня (СИ)

    Виктория Свободина

    Там, где я теперь вынужденно живу, ужасно плохо обстоят дела с правами женщин. Жен себе здесь…

  • Просмотров: 3878

    Всё, что было, было не зря (СИ)

    Александра Дема

    Очнуться однажды утром неожиданно глубоко и прочно беременной в незнакомом месте, обзавестись в…

  • Просмотров: 3243

    Строптивица для лэрда (СИ)

    Франциска Вудворт

    До чего же я люблю сказки… Злодей наказан, главные герои влюблены и женятся. Эх! В реальности же…

  • Просмотров: 3208

    АН-2 (СИ)

    Мария Боталова

    Невесты для шиагов — лишь собственность без права голоса. Шиаги для невест — те, кому нельзя не…

  • Просмотров: 2769

    Соблазн двойной, без сахара (СИ)

    Тальяна Орлова

    Брутальная романтика, или два зайца под один выстрел. Да, черт возьми, мне нужна эта работа! Один…

  • Просмотров: 2759

    Домовая в опале, или Рецепт счастливого брака (СИ)

    Анна Ковальди

    Он может выбрать любую. Магиня-огневка, сильнейшая ведьма, да хоть демоница со стажем! Но…

  • Просмотров: 2462

    Моя (чужая) невеста (СИ)

    Светлана Казакова

    Участь младшей дочери опального рода — до замужества жить вдали от семьи в холодном Приграничье под…

  • Просмотров: 2341

    Тьма твоих глаз (СИ)

    Альмира Рай

    Где-то далеко-далеко, скорее всего, даже не в этой Вселенной, грустил… король драконов. А где-то…

  • Просмотров: 2302

    Он рядом (СИ)

    Фора Клевер

    Утро добрым не бывает… В моем случае оно стало просто ужасным! А всему виной он — лучший друг…

  • Просмотров: 2144

    Вдруг, как в сказке (СИ)

    Александра Дема

    Очнуться однажды глубоко и прочно беременной в незнакомом месте – это ли не счастье? Особенно, если…

  • Просмотров: 2107

    Графиня поневоле (СИ)

    Янина Веселова

    Все мы ищем любовь, а если она ждет нас в другом мире? Но ведь игра стоит свеч, не так ли?…

  • Просмотров: 1999

    Невеста из мести (СИ)

    Елена Счастная

    В королевстве Азурхил великое событие: рано овдовевший правитель ищет себе новую жену. Со всех…

  • Просмотров: 1772

    Между двух огней или попаданка планеты Пандора (СИ)

    Anastasia Orazdyrdieva

    Я обычная девушка учусь на втором курсе юрфака . Живу вполне обычно, но однажды все пошло не так…

  • Просмотров: 1605

    Твои грязные правила (СИ)

    Виолетта Роман

    Я не хотела, но он заставил... Искусный манипулятор, ему плевать на жизни других. Я думала, что…

  • Просмотров: 1530

    Невеста из проклятого рода 2

    Кристи Кострова

    Проклятие снято, и моя магия свободна. Однако появилась новая проблема: стихии выдали меня замуж,…

  • Просмотров: 1478

    Хищник цвета ночи (СИ)

    Татьяна Серганова

    Мой начальник красив, умен, обворожителен. А еще Ник Н’Ери хищник, привыкший получать то, что…

  • Просмотров: 1417

    Помощница лорда-архивариуса (СИ)

    Варвара Корсарова

    Своим могуществом Аквилийская империя обязана теургам, которые сумели заключить пакт с существами…

  • Просмотров: 1379

    Черная кошка для генерала (СИ)

    Валентина Елисеева

    Что делать, если вас оболгали, крупно скомпрометировали, а теперь принудительно волокут к алтарю…

  • Просмотров: 1340

    Деревенская сага. На круги своя, или под властью желания (СИ)

    Степанида Воск

    Расул — молод, сексуален, богат. Он устал от шума большого города и жаждет новых впечатлений.…

  • Просмотров: 1182

    Книга правил (ЛП)

    Блэквуд Дженифер

    Несколько правил, которые должны быть нарушены.Руководство по выживанию второго помощника Старр…

  • Просмотров: 1159

    Мой снежный князь (СИ)

    Франциска Вудворт

    Вы никогда не задумывались, насколько наша жизнь полна неожиданностей? Вроде бы все идет своим…

  • Просмотров: 1153

    Уютная, родная, сводная (СИ)

    Наталия Романова

    Всё смешалось в голове, перепуталось, прошлое и настоящее, о будущем Марк не думал. Воспоминания о…

  • Просмотров: 1137

    Пламенное сердце (ЛП)

    Джоанна Блэйк

    Я тушу пожары всю свою жизнь. Я чертовски хорош в этом. Я известен своей храбростью, мужеством и…

  • Просмотров: 982

    Орхидея для демона (СИ)

    Наталья Буланова

    Что может быть проще для двух ведьм, чем приготовить зелье? Да раз плюнуть! А вот доставить его до…

  • Просмотров: 961

    Оборотень по объявлению. Альфа ищет пару (СИ)

    Наталья Буланова

    Станислав Суворов, альфа стаи волков, уверен – он легко найдет девушку, которая, как показали…

  • Просмотров: 916

    Академия Межрасовых отношений. Дри Ада (СИ)

    Светлана Рыськова

    Когда я убежала из дома и поступила в Академию Межрасовых отношений, то расслабилась, считая, что…

  • Просмотров: 868

    Василиса Прекрасная (СИ)

    Светлана Суббота

    Говорят, что Время отлично лечит. В принципе да, но прайс у него - поражающий, такой что волосы…

  • itexts.net

    Memento Mori читать онлайн, Нолан Джонатан

    Джонатан Нолан

    Memento Mori[1]

    «Пуля, как ничто другое, может избавить от заблуждения!»

    Герман Мелвилл

    Твоя жена всегда повторяла, что когда-нибудь ты опоздаешь на собственные похороны. Помнишь? Она подшучивала над тобой, потому что ты был таким растяпой — вечно опаздывал, вечно что-то забывал, даже до несчастья.

    И вот теперь ты вероятно задаешься вопросом, не опоздал ли на ее похороны.

    Ты был на них — можешь не сомневаться. Вот что за фотография приколота кнопками к стене рядом с дверью. Фотографировать на похоронах не принято, но кто-то, полагаю, твои доктора, знал, что ты не будешь помнить. Снимок увеличили и прикрепили его прямо тут, у двери, так что он не может не попасться тебе на глаза каждый раз, когда ты встаешь, чтобы узнать, где она.

    Видишь на фото парня с цветами? Это ты. Что ты там делаешь? Читаешь надпись на надгробии, пытаясь сообразить, чьи это похороны, так же как ты читаешь ее теперь, пытаясь сообразить, зачем кто-то повесил этот снимок рядом с дверью. Но ты все равно не вспомнишь — так стоит ли утруждать себя чтением?

    Ее больше нет, она ушла навсегда, и тебе сейчас больно узнать об этом. Поверь, я знаю, что ты испытываешь. Ты раздавлен. Но подожди пять, может быть, десять минут. Возможно пройдет целых полчаса, прежде чем ты забудешь. Но ты забудешь — за это я ручаюсь. Еще пара минут и ты снова направишься к двери, чтобы найти ее, и впадешь в отчаяние, увидев фото. Сколько же еще раз тебе придется услышать известие, прежде чем не твой разрушенный мозг, а какая-то другая часть твоего тела начнет вспоминать?

    Нескончаемая скорбь, нескончаемый гнев — бессмысленные, если они никуда не направлены. Может, ты и понять не способен, что произошло. И сказать: я действительно понимаю. Ретроградная амнезия. Так это называется. Ни черта не помню — другими словами, но суть та же.

    Ты можешь не понимать, что случилось с тобой. Но что случилось с НЕЙ, ты ведь помнишь? Доктора не желают говорить об этом. Они не хотят отвечать на мои вопросы. Они не считают уместным рассказывать о таких вещах человеку в твоем состоянии. Но ты помнишь достаточно, ведь так? Ты помнишь его лицо.

    Вот почему я пишу тебе. Попусту, может быть. Не знаю, сколько еще раз тебе придется прочитать это, прежде чем ты прислушаешься ко мне. Я даже не знаю, сколько времени ты уже здесь под замком. Ты тоже не знаешь. Но твое преимущество в забывчивости — ты забудешь списать себя со счета как безнадежный случай.

    Рано или поздно ты захочешь с этим что-то сделать. И вот тогда тебе придется положиться на меня, потому что я единственный, кто тебе может помочь.

    ЭРЛ ОТКРЫВАЕТ ОДИН ГЛАЗ, затем другой и видит потолок, белое кафельное однообразие которого нарушает записка, приклеенная липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати. Звонит будильник. Он читает записку, прикрывает глаза, читает снова, потом осматривает комнату.

    Помещение сверкает белизной — от стен и занавесок до покрывала на постели и обстановки, какая обычно встречается в медицинских и благотворительных учреждениях. Будильник звонит на белом столе под окном с белыми шторами. Эрл замечает, что лежит на белом стеганом одеяле. Он одет в халат и домашние туфли.

    Откинувшись на спину, он снова читает приклеенную к потолку записку. Неровными угловатыми буквами там выведено: ЭТО ПАЛАТА В ГОСПИТАЛЕ. ЭТО ТВОЯ ПАЛАТА. ТЫ ЗДЕСЬ ЖИВЕШЬ.

    Эрл встает и осматривается. Помещение велико для госпитальной палаты — пустой линолеум простирается от кровати в трех направлениях. Две двери и окно. От вида за окном тоже не очень-то много пользы — широкая дорожка со светлым щебеночно-асфальтовым покрытием ограничивает заботливо подстриженный участок дерна, в центре которого огорожены деревья. Деревья, за исключением вечнозеленых, без листвы — ранняя весна или поздняя осень, не иначе.

    Весь стол завален листками для записок с клейкой обратной стороной, блокнотами, аккуратно отпечатанными списками, учебниками психологии, фотографиями в рамках. Поверх этого беспорядка — полуразгаданный кроссворд. На стопке сложенных газет — будильник. Эрл шлепает по кнопке будильника и достает сигарету из пачки, которая приклеена лентой к рукаву халата. Он похлопывает по пустым карманам пижамы в поисках зажигалки, ворошит бумаги на столе, быстро просматривает выдвижные ящики. Наконец он находит коробок кухонных спичек, приклеенный к стене у окна. Еще одна записка приклеена прямо над коробком, яркими желтыми буквами она гласит: СИГАРЕТА? СНАЧАЛА ПОИЩИ ОГОНЬ, ДУРЕНЬ.

    Улыбнувшись, Эрл закуривает сигарету и глубоко затягивается. Прямо перед ним к окну приклеен листок из блокнота, озаглавленный: ТВОЕ РАСПИСАНИЕ. Расписан каждый час, блоками — с 10 вечера до 8 утра проставлено: ЛЕЧЬ СПАТЬ. Эрл смотрит на будильник: 8.15. За окном светло, видимо утро. Наручные часы показывают 10.30. Он подносит их к уху и слушает. Подводит часы так, чтобы они показывали то же время, что и будильник.

    Согласно расписанию отрезок времени с 8 до 8.30 целиком отведен ЧИСТКЕ ЗУБОВ. Эрл снова усмехается и идет в ванную.

    Окно в ванной открыто и он обхватывает себя руками, чтобы сохранить тепло. На подоконнике он замечает пепельницу — из пепельницы торчит сигарета, продолжающая тлеть под длинным столбиком пепла. Нахмурившись, Эрл гасит старый окурок и заменяет его новым.

    На зубную щетку уже нанесен слой белой пасты. Водопроводный кран из той разновидности, что выдает порцию воды при каждом нажатии на кнопку. Сунув щетку за щеку и водя ей взад-вперед, Эрл распахивает шкафчик аптечки. На полках сложены одноразовые упаковки витаминов, аспирина, антидиуретика.[2] Полоскание для рта тоже в одноразовой упаковке — жидкости голубого цвета в запечатанной пластиковой бутылочке как раз достаточно, чтобы наполнить небольшой стаканчик. И только зубная паста в тюбике нормального размера. Сплюнув пасту, Эрл полощет рот. Он кладет зубную щетку рядом с пастой и тут замечает бумажку, которая зажата между стеклянной полкой аптечки и ее стальной стенкой. Он сплевывает пенистую голубую жидкость в раковину и давит на кнопку крана, чтобы смыть ее водой. Закрыв аптечку, он улыбается своему отражению в зеркале.

    «Кому нужно полчаса, чтобы почистить зубы?»

    Бумажка свернута со всей тщательностью любовной записки шестиклассника. Эрл разворачивает ее и разглаживает на зеркале. На ней написано: ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ТО ТЫ — ЧЕРТОВ ТРУС. Эрл с недоумением смотрит на бумажку, перечитывает. Потом переворачивает. На обратной стороне написано: P. S. ПОСЛЕ ТОГО КАК ПРОЧТЕШЬ, СНОВА СПРЯЧЬ. Эрл еще раз перечитывает записку с обеих сторон, потом снова сворачивает так, как она была свернута, и подсовывает под зубную пасту.

    Видимо в этот момент он замечает шрам. Шрам, неровный и широкий, начинается прямо под ухом и исчезает на линии волос. Эрл поворачивает голову и краем глаза пытается разглядеть шрам в зеркале, проводит по нему кончиком пальца. Потом он оглядывается на сигарету, дымящуюся в пепельнице. Внезапная мысль заставляет его ринуться из ванной.

    Он застывает, держась за ручку двери, ведущей из ванной. Рядом с дверью к стене приклеены два снимка.

    Первой внимание Эрла привлекает томограмма — четыре кадра с изображением чьего-то черепа, обрамленные блестящей черной рамкой. Надпись маркером гласит: ТВОЙ МОЗГ. Эрл вглядывается в разноцветные концентрические круги. Он различает глазные яблоки, а за ними две лобные доли своего мозга. Плавные складки, круги, полукружия. Но что-то еще обведено маркером — это что-то тянется от самого затылка внутрь головы, пронизывая ее как червь мякоть абрикоса. Ошибиться невозможно — темное пятно, уродливое и рваное, напоминающее формой цветок, прямо в середине его мозга. Он наклоняется, чтобы посмотреть на другое изображение. Это фотография человека с цветами в руках, который стоит над свежей могилой. Человек наклонился и читает надпись на надгробии. Какое-то мгновение это выглядит как зеркальная комната или эскиз бесконечности: один человек, наклонившись, смотрит на человека поменьше, наклонившегося и читающего надпись на надгробии. Эрл долго разглядывает снимок. Может быть, плачет. Или просто безмолвно смотрит на фото. Наконец он возвращается к кровати, бросается на нее и, закрыв глаза, пытается заснуть.

    Сигарета в ванной комнате догорает. Часовая стрелка будильника минует цифру десять и он снова начинает звонить.

    Эрл открывает один глаз, потом другой. Он видит пространство белого кафельного потолка, нарушаемое запиской, которая приклеена липкой лентой прямо над его головой. Надпись от руки достаточно большая, чтобы он мог прочитать ее с кровати.

    Ты больше не можешь жить нормальной жизнью — знай это. Как ты заведешь подругу, если не можешь запомнить ее имя? Не можешь иметь детей, если только не хочешь, чтобы они росли с отцом, который не узнаёт их. Ясно как божий день, что не можешь получить работу. Не слишком-то много существует профессий, в ко ...

    knigogid.ru

    Memento mori читать онлайн, Автор неизвестен

    Глава первая

    Дама[1] Летти перезарядила авторучку и продолжила:

    «Думается, ты с течением времени столь же блестяще освоишь более тебе созвучную тему. В наши дни, омраченные «холодной войной», право же, необходимо вознестись над нынешними туманами и сумраками в область кристальной чистоты».

    Зазвонил телефон. Она сняла трубку, и он – этого-то она и боялась – успел сказать – отчеканить – свое. В ответ на ужасающе знакомую фразу она выговорила:

    – Кто, кто это говорит, кто у телефона?

    Но голос и нынче, в девятый раз, смолк и сменился гудками.

    Дама Летти позвонила, как ей было велено, помощнику инспектора.

    – Опять то же самое, – сказала она.

    – Так, ясно. Время заметили?

    – Ну буквально минуту назад.

    – И те же слова?

    – Да, – сказала она, – те же самые. У вас, несомненно, имеются в распоряжении способы обнаружить...

    – Да, дама Летти, будьте уверены, он от нас не уйдет.

    Через минуту-другую дама Летти позвонила своему брату Годфри.

    – Годфри, опять то же самое.

    – Сейчас я за тобой заеду, Летти, – сказал он. – Ты у нас переночуешь.

    – Вздор. Мне ничего не грозит. Безобразие, и не более того.

    – Что он сказал?

    – Те же слова. И очень спокойно, без всякой угрозы. Он, конечно, сумасшедший. Не знаю уж, о чем думает полиция, спят они там все, что ли. Шесть недель без малого это продолжается.

    – Абсолютно то же самое?

    – Да, абсолютно: «Помните, что вас ждет смерть». И ни слова больше.

    – Маньяк какой-то, – сказал Годфри.

    * * *

    Жена Годфри Чармиан сидела прикрыв глаза и располагала свои мысли в алфавитном порядке, который, сказал Годфри, все-таки лучше, чем полный беспорядок, а то ведь в мыслях у нее не осталось ни логики, ни хронологии. Чармиан было восемьдесят пять лет. Как-то недавно у них побывал журналист из еженедельника. Помнится, Годфри читал ей потом статью этого молодого человека:

    «...У камина сидела хрупкая пожилая леди, которая в свое время сотрясала литературный мир, чудом оставив Темзу в берегах... Невзирая на свой преклонный возраст, эта женщина – олицетворение легенды – находится в расцвете сил».

    Чармиан почувствовала, что засыпает, и сказала горничной, которая раскладывала журналы на длинном дубовом столике у окна:

    – Тэйлор, я, пожалуй, немного вздремну. Позвоните в больницу Святого Марка, скажите – да, приеду.

    Тут как раз вошел Годфри в плаще, держа шляпу на отлете.

    – Ты что говоришь? – сказал он.

    – Ой, Годфри, как ты меня напугал.

    – «Тэйлор», – повторил он, – «Святого Марка»... Будто не видишь, что здесь нет никакой Тэйлор, и ты, заметь, не в Венеции – тоже мне, святой Марк!

    – Поди обогрейся у камина, – сказала она: она думала, что он вернулся с улицы, – и сними плащ.

    – Я, наоборот, собираюсь на улицу, – сказал он. – Поеду привезу Летти, она у нас переночует. Ей опять не дает покоя этот невесть кто со своими дурацкими звонками.

    – А к нам, помнишь, на днях звонил и приходил очень милый молодой человек, – сказала Чармиан.

    – Какой молодой человек?

    – Из газеты. Который написал...

    – Это было пять лет и два месяца тому назад, – сказал Годфри.

    «Ну что бы человеку быть к ней подобрей? – спросил он сам себя, подъезжая к дому Летти в Хампстеде. – Почему этот человек не может быть как-то помягче?» – Ему было восемьдесят семь лет, и он ничуть не одряхлел. Размышляя о себе и о своем поведении, он избегал первого лица, и «я» у него было «человек».

    «Да, нелегко приходится человеку с Чармиан», – сказал он сам себе.

    * * *

    – Вздор, – сказала Летти. – У меня нет врагов.

    – А ты подумай, – сказал Годфри. – Подумай как следует.

    – Осторожно, красный свет, – сказала Летти. – И уж ты, будь добр, не путай меня с Чармиан.

    – Сделай одолжение, Летти, оставь при себе советы, как вести машину. Я и так вижу, что красный. – Он тормознул, и дама Летти мотнулась на сиденье.

    Она выразительно вздохнула, и за это он рванул машину на зеленый свет.

    – Знаешь ли, Годфри, – сказала она, – для своих лет ты прямо-таки изумителен.

    – Это все говорят. – Он сбавил скорость, и она беззвучно перевела дыхание, незримо похлопав себя по плечу.

    – В твоем положении, – сказал он, – у тебя должны быть враги.

    – Вздор.

    – А я говорю – должны быть. – Он прибавил скорость.

    – Что ж, может статься, ты и прав. – Он снова сбросил скорость, но дама Летти подумала: «Ох, зря я с ним поехала».

    Они были у Найтсбриджа. Оставалось ублажать его до поворота с Кенсингтон-Черч-стрит на Викаридж-Гарденз, где жили Годфри с Чармиан.

    – Я написала Эрику про его книгу, – сказала она. – Он, конечно, унаследовал некую толику былого блестящего стиля своей матери, но думается все же, что тема как таковая лишена того отблеска радости и надежды, которыми отмечены были тогдашние подлинные романы.

    – Прочесть книгу мне было попросту не под силу, – отозвался Годфри. – Не смог, да и все тут. Комми, понимаете, какой-то вояжер из Лидса с женой в одном номере с этим, как его, библиотекарем-коммунистом... Это что же выходит?

    Эрик был его сын. Эрику было пятьдесят шесть лет; недавно он опубликовал свой второй роман.

    – Далеко ему до Чармиан, – сказал Годфри. – Старайся не старайся.

    – Ну, я с этим не вполне согласна, – сказала Летти, видя, что они подъезжают к дому. – Эрик владеет той жесткой реалистичностью, которой Чармиан никогда...

    Годфри вылез и хлопнул дверцей. Дама Летти вздохнула и последовала за ним к дому, ах, не надо было ей ехать.

    * * *

    – Вам повезло вчера с кинокартиной, Тэйлор? – поинтересовалась Чармиан.

    – Я не Тэйлор, – сказала дама Летти, – и, между прочим, как мне помнится, ты последние двадцать или около того лет называла Тэйлор «Джин».

    Приходящая экономка мисс Энтони внесла кофе с молоком и поставила его на низенький столик.

    – Вам повезло вчера с кинокартиной, Тэйлор? – спросила у нее Чармиан.

    – Да, благодарствуйте, миссис Колстон, – отозвалась экономка.

    – Миссис Энтони – не Тэйлор, – процедила Летти. – Нет здесь никакой Тэйлор. И вообще ты ее с очень давних пор называла по имени – «Джин». Ты разве что в девичестве именовала Тэйлор – Тэйлор. И уж во всяком случае, миссис Энтони совсем не Тэйлор.

    Явился Годфри. Он подошел с поцелуем к Чармиан. Она сказала:

    – Доброе утро, Эрик.

    – Он не Эрик, – воспротивилась дама Летти.

    Годфри насупился в сторону сестры. Слишком она была похожа на него. Он развернул «Таймс».

    – Нынче много некрологов? – спросила Чармиан.

    – Перестаньте смаковать, – отрезала Летти.

    – Хочешь, милая, я прочту тебе все некрологи? – сказал Годфри, шелестя страницами и отыскивая нужную, назло сестре.

    – Я вообще-то хотела бы новости с фронта, – сказала Чармиан.

    – Война кончилась в одна тысяча девятьсот сорок пятом, – заявила дама Летти. – То есть, конечно, если речь идет о последней войне. Впрочем, ты не про первую ли мировую? Или, чего уж там, про Крымскую, а?..

    – Летти, прекрати, – сказал Годфри. Он заметил, что Летти подняла чашку нетвердой рукой и что ее широкая левая щека явственно подергивается. И подумал, насколько же он бодрее сестры, хоть она и моложе: всего-то ей семьдесят девять.

    Из-за дверей выглянула миссис Энтони.

    – Спрашивают по телефону даму Летти.

    – О боже мой, кто спрашивает?

    – Он не назвался.

    – Спросите, пожалуйста, кто.

    – Было спрошено. Он не назва...

    – Я подойду, – сказал Годфри.

    Дама Летти пошла вслед за ним к телефону и расслышала мужской голос.

    – Передайте даме Летти, – донеслось из трубки, – пусть помнит, что ее ждет смерть.

    – Кто говорит? – спросил Годфри. Но тот уже повесил трубку.

    – За нами проследили, – сказала Летти. – Я никому не говорила, что еду сюда.

    Она оповестила о звонке помощника инспектора. Он спросил:

    – Вы точно никому не упоминали о своем намерении переехать к брату?

    – Разумеется, нет.

    – А ваш брат что ...

    knigogid.ru

    Читать книгу Memento mori Георгия Ивановича Чулкова : онлайн чтение

    Георгий Иванович ЧулковMemento mori

    Там стыдно будет унывать

    И предаваться грусти праздной,

    Где пахарь любит сокращать

    Напевом труд однообразный.

    Некрасов

    Александр Блок в докладе своем «Интеллигенция и народ», прочитанном сначала в «Религиозно философском обществе», а потом в «Литературном», раскрывает рознь между двумя на чалами современной русской жизни и делает мрачные предсказания: на культурных людей надвигается «грудь коренника» той бешеной тройки, которая мчится из глубины наших диких полей. Поэт, по видимому, предчувствует, что правда, живая и стихийная, на стороне народа, но он отказывается делать какие либо определенные выводы из этого утверждения и ограничивается тремя вопросами: во-первых, переходима ли черта между интеллигенцией и народом? во вторых, если нет, остается ли какое-нибудь спасение для культуры, кроме Победоносцевской инерции? и, в третьих, если да, то как найти пути к народному сердцу?

    С историко-социологической точки зрения я не стану рассматривать доклад Блока: жизнь слишком усложнилась, многообразные культурные течения и грубые материальные интересы давно уже раздробили страну на определенные классы и группы, и нет возможности отвлеченно рассуждать по поводу такой произвольной границы, которую проводит Александр Блок.

    Но с иной жизненно практической точки зрения рассуждать о докладе Блока возможно и должно.

    Впрочем, возражая своим оппонентам, Александр Блок сделал одну уступку, которая отчасти изменяет самую постановку темы об интеллигенции и народе; Блок признал, что рознь существует не между всей интеллигенцией и народом, а лишь между известной «частью» интеллигенции и той стихийной Русью,

     Где все пути и все распутьяЖивой клюкой измождены,И вихрь, свистящий в голых прутьях,Поет преданья старины. 

    Такая постановка темы изменяет в известной мере и ее сущность, потому что часть интеллигенции, конечно, не связана с той Русью, которая «и во сне необычайна», – но возможно ли утверждать pars pro toto?

     Блок по праву мог бы сказать про себя:И сам не понял, не измерил,Кому я песни посвятил… 

    Воистину интеллигенцию нашу нельзя мерить той мерою, которую приложил к ней поэт. «Я, – говорит Блок, – как интеллигент, влюблен в индивидуализм, эстетику и отчаяние». Какое чудовищное непонимание духа нашей интеллигенции!

    Неужели не ясно, что все три темы, влюбившие в себя поэта, – «индивидуализм, эстетика и отчаяние» – все эти темы являются предметом ненависти нашего интеллигента? Неужели Блок не понимает, что влюбленность в эти темы есть край нее декадентство? И неужели не очевидно, что декадентство полярно по отношению к интеллигенции? Интеллигенция, со времен Белинского утверждавшая идею общественности и народолюбия, со времен Писарева провозгласившая парадоксальное «разрушение эстетики» и, наконец, в лице своих революционеров, объявившая войну апатии и косному отчаянию, – что общего имеет эта интеллигенция с тем орхидейным интеллигентом, который расцветает в декадентской оранжерее?

    Образ двойника заслонил Блоку образ интеллигенции, и печать смерти на лице этого двойника Блок принял за печальный знак гибели всего нашего общества. Но напрасно Блок волнуется за судьбу всех этих юношей и девушек, которые рассеяны теперь среди народа – всех этих учителей, врачей, статистиков, газетных работников, пропагандистов, агитаторов, – все они органически связаны с народом. Они умеют и жить с народом и умирать за народ. Правда, порой между грамотным и неграмотным русским человеком бывают недоразумения, но ведь не очевидно ли, что дух народа не может определяться его темнотой? Нация – по существу – не изменит своей природы, если страна не будет голодной и невежественной. И, надеюсь, Александр Блок не имел в виду этой чисто внешней розни, какая возникает порой в русской действительности между косным обывателем, кто бы ни был он – мужик, мещанин, помещик, и вольнолюбивым и подвижным искателем нового жизненного уклада.

    Однако, если мы устраним все эти недоразумения и обратимся к самым корням доклада Александра Блока, мы увидим, что они глубоко внедрились в жизненную правду.

    В чем же эта правда? О каком расколе, о каком разделении и розни идет здесь речь?

    Я думаю, что рознь действительно существует, но существует она между декадентами, с одной стороны, и народной стихи ей – с другой. Я разумею под декадентами не только литераторов и – пожалуй даже – менее всего их, а тех случайных, почти всегда талантливых, но погибающих «лириков жизни», которые возникают перед нами время от времени, как живой укор за идеи крайнего индивидуализма, идеи, взлелеянные Фридрихом Ницше, Бодлэром и Оскаром Уайльдом.

    Но при чем же тут русская интеллигенция? Она – повторяю – неповинна в грехах наших ницшеанцев, бодлэрианцев – детей европейской культуры конца века.

    Я вовсе не склонен умалять значения существующей розни, хотя и не думаю, подобно Блоку, что болезнь крайнего индивидуализма прогрессирует в русском обществе. Вряд ли это так. Но тем не менее, независимо от того, мало или много среди нас таких отщепенцев, трагизм этой розни остается пока неразрешенным.

    И этот разлад декадентов с народом (пусть их мало среди нас) значителен и глубоко интересен, потому что психология такого оторвавшегося от народной стихии человека – зловещий симптом не для русской интеллигенции, которая еще девственна и стихийна, как и народ наш, а для личности вообще. Тема, поставленная Блоком, тема универсальная, а не национальная.

    Декадентство переживает кризис. Блок не первый указал на это. И Вячеслав Иванов, и Д. С. Мережковский писали об этом. И мне приходилось писать о кризисе декадентства. Memento mori воистину прозвучало как пророчество. Но для кого? Только не для русской интеллигенции. Ведь смерть угрожает тем, кто не с народом, кто отказался от народной правды, т. е. от жизни, т. е. признал первую часть формулы «неприятия мира» и не признал второй ее части – того «слепительного да», о котором пел нам поэт.

    Но наша интеллигенция не знает еще горьких противоречий. Иван Карамазов, искусившийся в противоречиях, в сущности, вовсе не интеллигент: это, быть может, первый декадент наш.

    Интеллигенция, несмотря на весь атеизм свой, по природе своей вовсе не мятежна: она строительница жизни народной, она гуманистична, ей только некогда думать об «имени» Бога, но вся она морально безупречна, а религиозно богопокорна. Бунт карамазовский не предстал перед ней как тема реальная. Нет, явно, что Блок «валит» обвинение «с больной головы на здоровую».

    И я предлагаю формулировать тему о «неблагополучии» нашем по-иному, а именно: «Декадентство и народ». Тогда интеллигенция отойдет почти целиком к народу, а с декадентами останется кучка «лириков жизни» и, пожалуй, некоторые самоубийцы, о которых упомянул Блок.

    Поэт был несправедлив к нашей интеллигенции: он слишком умалил ее добродетели и, с другой стороны, слишком польстил ей, предположив, что она стоит на той высокой ступени культуры, откуда видны последние противоречия нашей жизни и где у слабых кружится голова над раскрывшейся бездной. Интеллигенция наша не забирается на высоты: она у земли и с землей. И благо ей.

    У Глеба Успенского есть очерк: «Овца без стада». В этом очерке фигурирует «балашевский барин», который непрестанно печалуется о народе и вечно к нему стремится, но из его хождения в народ ничего не выходит. «Мешает мне мое в высшей степени ложное положение, положение барина… – признается он, – заметьте, что я говорю – мешает положение не интеллигентного человека, просто барина»…

    Я боюсь, что Блок попал в это «ложное положение», как выражается герой Глеба Успенского. И это вовсе не значит, что у Блока нет связи с народом, с Россией. Охотно верю, что такая связь имеется, но не там она, где думает Блок. Любовь к народу и родной стране вовсе не требует тех самообличений, которыми так увлекся поэт, – и того хождения в народ, которым занялся «балашевский барин». И все мы, русские грамотные люди, праведные и грешные, баре и разночинцы, не менее, чем неграмотные русские люди, любим Россию целомудренной и таинственной любовью. Все мы – сама Россия.

    Но иные из нас – немногие, декаденты – погибают, несмотря на глубокую и молчаливую любовь свою к родине. Этого отрицать я не стану. Но гибель этих немногих декадентов определяется особой причиной – неумением преодолеть крайний индивидуализм, найти путь к общественности, но этот разрыв между личностью и общественностью вне категорий интеллигенции и народа.

    iknigi.net