Книга мертвых философов (Саймон Кричли, 2008). Книга мертвых философов


Читать книгу Книга мертвых философов Саймона Кричли : онлайн чтение

Саймон КричлиКнига мертвых философов

Simon Critchley

THE BOOK OF DEAD PHILOSOPHERS

Авторская серия Саймона Кричли

Originally published in English by Granta Publications under the title The Book of Dead Philosophers

Copyright © Simon Critchley 2008 Simon Critchley asserts the moral right to be identified as the author of this Work

© Миронов П. В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

«Эта невероятно приятная для чтения книга наглядно показывает, что атеисты и материалисты уходят в могилу с тем же спокойствием, что и истинно верующие. Автор верит, что мы не можем жить правильно или мирно, пока не согласимся с конечностью своей природы. С его точки зрения, в наше время люди ищут все больше материалистических причин для того, чтобы отвлечься от самой мысли о смерти».

Воскресный выпуск газеты Independent

«Кричли, который, по мнению писателя Тома Маккарти, представляет собой самого острого и точного философа, пишущего на английском языке в наши дни, говорит о серьезных идеях, и делает это с немалым юмором».

London Review of Books

«В свойственной ему провокационной и развлекательной манере… Кричли делится интересными историями как о том, что думали философы о смерти, так и о том, как именно они умирали… Приведенные им описания не ставят целью лишь развлечь нас (хотя, безусловно, им это удается). Кричли полагает, что они призваны бросить вызов устоявшейся концепции философии, согласно которой она представляет собой форму абстрактного концептуального поиска, не имеющего никакой разницы для жизни людей, которые ей занимаются».

Guardian

«Наброски Кричли о жизни и смерти философов, начиная с античных времен… прекрасны, интересны, информативны и наполнены легкостью и юмором».

New Humanist

«Сама тема довольно непроста, однако книга написана с привлекательной легкостью и вниманием к биографическим деталям».

The Philosophers’ Magazine

«Книга Кричли заставит людей интересоваться, почему мы вообще здесь находимся».

Big Issue Cymru

«Сопротивление Кричли аккуратной телеологической истории философских систем вызывает искреннее восхищение».

Frieze

«Кричли рассказывает о смертях своих предшественников как о 190 выплесках энергии, которые, по его мнению „могут помочь нам встать лицом к лицу с реальностью нашей смерти“. Эта книга, представляющая собой своеобразный сборник жизнеописаний, сильно отличается от назидательных томов популярной философии не только степенью доступности информации, но и масштабом охвата».

Sunday Herald

«Задавая важные вопросы, Кричли при этом демонстрирует потрясающий калейдоскоп наиболее примечательных судеб в истории философии».

The List

«Книга, представляющая собой сборник коротких и великолепно написанных эссе примерно о 200 мыслителях, охватывает все основные школы мысли, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. Обсуждая труды, жизнь и смерть этих людей, Кричли надеется освободить нас от «ужаса аннигиляции», управляющего нашими жизнями и лишающего ее удовольствия… Книга Кричли – вполне интересный первый шаг в познании этого не всегда дружелюбного мира, а энтузиазм автора в отношении философии как практики повседневной жизни – и смерти – не может не увлекать читателя».

San Francisco Chronicle

«Это смелый писатель. Он написал интересную и глубокую книгу, хотя, на первый взгляд, может показаться, что это – лишь сборник острот, отчасти довольно милых».

New York Observer

«Работа, заставляющая философию вновь стать чем-то важным».

Booklist

Введение

Эта книга начинается с простого предположения о том, что в настоящее время в нашем уголке планеты человеческая жизнь определяется не страхом смерти, а невероятно сильным ужасом аннигиляции. Мы боимся неизбежности своей смерти, связанной с ней болью и бессмысленного страдания. Мы боимся того, что в итоге останется в могиле от тела, упакованного в ящик и опущенного в землю с тем, чтобы оно стало кормом для червей.

С одной стороны, мы склонны отрицать факт смерти и погружаться с головой в мир удовольствий, забвения, опьянения и бездумного накопления денег и имущества. С другой стороны, ужас аннигиляции заставляет нас безоговорочно верить в волшебные формы спасения и обещания бессмертия, которые дарят нам различные формы традиционной религии и множество софистов эпохи «Нью-эйдж» (часто базирующихся на довольно старых идеях). Мы пытаемся обрести или временное утешение в форме мгновенного забвения, или чудесное избавление в загробной жизни.

Идеал философской смерти обладает отрезвляющей силой, противостоящей опьяняющему нас желанию бежать и скрываться от этого вопроса. Как пишет Цицерон (это заявление было аксиоматичным для древней философии в целом и находило отклик в последующие эпохи), «философствовать – значит учиться умирать». С этой точки зрения основная задача философии состоит в том, чтобы подготовить нас к смерти, провести своего рода тренировку и сформировать определенное отношение к конечности нашего существования, предполагающего ужас аннигиляции и не обещающего загробной жизни. Монтень пишет об обычае древних египтян, которые приносили на свои пиршества некий образ смерти – обычно человеческий скелет, – а специально обученный человек обращался к участникам: «Пей и возвеселись сердцем, ибо, когда умрешь, ты будешь таким же».

Из этой истории Монтень выводит следующую мораль: «…я приучал себя не только думать о смерти, но и говорить о ней всегда и везде». Таким образом, заниматься философией означает учиться смерти – в словах, которые вы говорите, пище, которую едите, и напитках, которые вы пьете. Именно таким образом мы начинаем противостоять ужасу аннигиляции, поскольку в конечном счете именно страх смерти превращает нас в рабов; он либо ведет к ее временному забвению, либо заставляет мечтать о бессмертии. Как пишет Монтень, «кто научился умирать, тот разучился быть рабом». Это поистине потрясающее заключение: предвидение смерти представляет собой не что иное, как предвидение свободы. Следовательно, попытка избежать смерти означает, что вы остаетесь несвободными и пытаетесь бежать от самих себя. Отрицание смерти – это ненависть к самому себе.

В Античности считалось вполне естественным, что именно философия дает нам мудрость, необходимую для противостояния смерти. Философ смотрит смерти в лицо и имеет достаточно сил, чтобы заявить о том, что она ничего не значит. Одним из первых проповедников подобной философской смерти был Сократ, о котором я детально расскажу ниже. В диалоге Платона «Федон» он утверждает, что философ должен оставаться бодрым даже перед лицом смерти. Но он идет дальше и говорит, что истинные философы превращают умирание в свою профессию. Если человек научился умирать по-философски, то он может относиться к самому факту кончины с должным самоконтролем, безмятежностью и смелостью.

Эта сократовская мудрость находит еще более радикальное выражение несколькими столетиями позднее в стоицизме Сенеки, который пишет: «Если что-то и мешает тебе жить хорошо, то ничто не мешает хорошо умереть». В его представлении философ наслаждается долгой жизнью, поскольку он не беспокоится о ее краткосрочности. Стоицизм пытается учить нас «чему-то великому, высшему и почти небесному», а именно спокойствию и умиротворенности перед лицом смерти.

Сенека знал, о чем говорит. Он был приговорен к смерти Калигулой в 39 году н. э. и был сослан Клавдием по обвинению в связях с племянницей императора в 41 году. Затем, когда он уже стал самой важной интеллектуальной фигурой в римском мире и одним из наиболее влиятельных чиновников, Нерон заставил его совершить самоубийство в 65 году.

Сенека пророчески пишет: «Я знал, в каком бурлящем обществе Природа отвела для меня место. Мне часто доводилось слышать вокруг себя грохот падающих зданий. Многие из тех, с кем я общался на Форуме и в Сенате, с кем вел разговоры по ночам, предпочли разорвать прежние узы дружбы. Стоило ли мне удивляться, что бедствия, до поры, обходившие меня стороной, в какой-то момент настигли и меня?»

И хотя фактически смерть философов не всегда так благородна, как у Сократа, а довольно неприятные обстоятельства неудачного самоубийства Сенеки будут описаны ниже, пока что я хочу защитить сам идеал философской смерти. В мире, где единственная метафизика, в которую верят люди – это либо деньги, либо медицина, и где долголетие считается одним из высших благ, я не могу отрицать, что смерть – это довольно сложный для защиты идеал. Однако я убежден, что философия может научить нас готовности к смерти – без этого любая концепция или любое истинное удовольствие, не говоря уже о счастье, будут иллюзорными. Хотя это и может показаться странным, но единственное, о чем я постоянно думаю и забочусь, описывая эти печальные истории – это смысл и возможность счастья.

Если говорить совсем просто, то эта книга о том, как умирали философы и о том, чему мы можем научиться у философов с точки зрения отношения к смерти и умиранию. Перефразируя эпиграф из книги Монтеня, я пытался создать, «реестр различных видов смерти с соответствующими комментариями». Мне представляется, что, научившись тому, как надо умирать, мы сможем научиться тому, как жить.

Позвольте мне сделать небольшое предостережение относительно формы «Книги мертвых философов». Эта книга представляет собой собрание коротких, иногда очень коротких, рассказов о различных философах и том, как именно они умирали. Зачастую смерть философов привязана к идеям, которые они проповедовали. Некоторые рассказы имеют всего пару строк, а другие представляют собой небольшие эссе (в случае особенно значимых философов или тех, которых я особенно ценю). К примеру, читатель найдет в книге довольно подробные описания жизни и смерти таких личностей, как Сократ, Диоген, Эпикур, Лукреций, Чжуан-цзы, Сенека, Блаженный Августин, Фома Аквинский, Монтень, Декарт, Локк, Спиноза, Юм, Руссо, Гегель, Шопенгауэр и Ницше. Также я уделил большое внимание мыслителям XX века вроде Витгенштейна, Хайдеггера, Айера, Фуко и Деррида. Очерки расположены в хронологическом порядке, начиная от Фалеса, жившего в VI веке до н. э., и заканчивая философами нашего времени. Они разделены на серии глав, отражающих основные эпохи в истории философии. При этом моя хронология не всегда будет точной, а философы не всегда будут рассматриваться в строгой временной последовательности, в частности тогда, когда это не подходит для моих целей.

Я не пытался описывать, как умер каждый значительный философ. Опытный глаз наверняка заметит пробелы, а многие читатели не согласятся с моим выбором героев. Некоторые философы не были включены в эту книгу – либо потому, что я не нашел в их смерти ничего интересного (например, Фреге, Гилберт Райл или Дж. Л. Остин), либо из-за того, что их смерти произошли совсем недавно (как в случае Ричарда Рорти, умершего 8 июня 2007 года, когда я уже завершал эту книгу). Если говорить совсем просто, то я сконцентрировался на философах, показавшихся мне интересными. Однако это уже немало – число моих героев составляет около 190.

Открывая для себя большое количество более и менее значимых фигур в истории западной философии (в том числе удивительно большое количество женщин-философов), читатель найдет в книге и довольно поверхностное описание жизни святых, классических китайских философов, а также средневековых исламских и иудейских философов, среди которых некоторые имели довольно увлекательные взгляды на смерть (и даже умерли вполне примечательной смертью). Статьи о моих героях можно читать или от начала до конца, или в любом другом порядке. Я совершенно не возражаю, если книга будет использоваться для того, чтобы убить время, но надеюсь, что (при чтении с начала до конца) вы сможете увидеть целый ряд сквозных тем, позволяющих понять, каким образом философия может научить человека правильно умирать и (пусть опосредованно) тому, как жить.

Как-то раз Матисса спросили, верит ли он в Бога. Он ответил: «Да, когда я работаю». Давайте просто скажем, что эта книга стала результатом большой работы. Хотя в моих исследованиях использовалось огромное количество литературных источников, я решил не засорять свой текст ссылками. Читателю придется довериться мне. Желающие проследить за моими источниками и узнать что-то новое для себя могут воспользоваться аннотированной библиографией в конце книги. Те же, кто стремится к большему и хочет узнать что-то еще об истории философии и философов, могут обратиться за информацией к последним страницам этого введения.

Сократ,или Умение умирать

Принято считать, что философия начинается с суда над Сократом и его смерти. Сократ был приговорен к ней по обвинению, сфабрикованному Мелетом, Анитом и Ликоном. Против него было выдвинуто два обвинения: в развращении афинской молодежи и в отказе поклоняться богам города. По свидетельству Платона, существовало и третье обвинение в том, что Сократ придумал своих собственных, «новых» богов. Вне зависимости от справедливости последнего обвинения, Сократ всегда заявлял о том, что следует своему собственному daimon, «чему-то небесному», по слову Цицерона, то есть личному богу или духу, который мы привыкли называть совестью. Однако daimon Сократа не был неким «внутренним голосом», а, скорее, внешним знаком или командой, которая могла бы заставить его внезапно перестать заниматься тем или иным делом.

Смерть Сократа иногда воспринимается как политическое шоу и казнь невинного инакомыслящего в условиях тиранического государства. При этом не следует забывать, что среди последователей Сократа были весьма реакционные люди. Ученик Сократа Критий был лидером «Тридцати тиранов» – антидемократической группы правителей Афин в 404–403 гг. до н. э. Стоит также напомнить, что, согласно Ксенофонту, единственным учеником Сократа, которому тот посоветовал заняться политикой, был нерешительный Хармид, еще один из «Тридцати тиранов», впоследствии погибший на поле боя вместе с Критием.

И, наконец, Алкивиад – миловидный, харизматичный и развращенный аристократ, описанный в «Пире» Платона в образе пьяницы – дважды перебегал из Афин к врагу (один раз к спартанцам, а второй – к персам). Сократ, особенно в версии, приводимой Платоном в «Государстве», вряд ли может считаться большим сторонником демократии, а аристократы из правого крыла могли вполне оправданно считать его учения средством разжигания недовольства демократией.

Смерть Сократа – это трагедия из нескольких актов. Гегель пишет, что суд над Сократом представляет собой момент, когда трагедия сходит со сцены и полностью входит в политическую сферу, становясь трагедией разложения и коллапса самих Афин.

Платон посвящает не менее четырех диалогов событиям, окружающим суд над Сократом и его смерть («Евтрифон», «Апология», «Критон» и «Федон»). Помимо этого, не следует забывать и о «Воспоминаниях о Сократе» и об «Апологии (Защите Сократа на суде)» Ксенофонта. В «Федоне», который часто считается последним из четырех диалогов Платона, слова Сократа перекликаются с пифагорейской верой самого Платона в бессмертие души. Однако появившаяся ранее «Апология» содержит иную точку зрения на вопрос. Сократ говорит, что смерть – это не зло, а, напротив, благо. Смерть представляет собой одну из двух возможностей – либо это аннигиляция, и мертвый человек не имеет какого-либо сознания; либо это реальное изменение, то есть перемещение души из этого места в другое.

При этом Сократ настаивает на том, что, вне зависимости от того, какие из этих возможностей действительны, смерть это не то, чего стоит бояться. Если это аннигиляция, то тогда смерть долгий и крепкий сон без сновидений, а что может быть более приятно? Если же смерть предполагает перемещение в другое место, а именно Гадес, то это – не менее желанный исход, ведь у нас появляется возможность встретить старых друзей и греческих героев, а также поговорить с Гомером, Гесиодом и всей остальной бессмертной компанией.

Существует и еще одна история про Сократа. Некий человек сказал ему: «Тридцать тиранов приговорили тебя к смерти», на что Сократ ответил: «А их осудила на смерть природа». Сократ переводит разговор на своих обвинителей и судей, утверждая, что те должны встретить смерть с уверенностью. Будучи приговоренным к смерти, Сократ завершает свою речь следующими потрясающими словами:

Пришло время двигаться дальше – мне умирать, а тебе жить. Однако никто, кроме Бога, не знает, кому из нас повезет больше.

Эти слова исчерпывающим образом описывают классическое философское отношение к смерти – ее не нужно бояться. Напротив, смерть напрямую связана с тем, как нужно проживать жизнь. Загадочные последние слова Сократа. «Критон, нужно принести петуха в жертву Асклепию». – отражают точку зрения, согласно которой смерть – это лекарство от жизни. Асклепий был богом врачевания, и люди, страдавшие от заболеваний, обычно приносили ему жертву перед сном в надежде проснуться исцелившимися.

Анализируя слова Сократа относительно смерти, приведенные в «Апологии», нужно понимать, что, хотя смерть и может выражаться в форме одного из двух описанных выше вариантов, мы не знаем, какой из них верен. Иными словами, философия учит нас, как умирать, но эта информация еще не представляет собой истинное знание. И это крайне важно. То, чему нас учит философия, – это не некий ограниченный объем знаний, который может покупаться или продаваться подобно товару на рынке. Этим занимаются софисты – Горгий, Продик, Протагор, Гиппий и другие, взгляды которых Сократ неустанно критикует в диалогах Платона. Хотя Сократ описывался Аристофаном в комедии «Облака» как софист, сами софисты представляли собой класс профессиональных преподавателей, возникший в V веке до н. э. и обучавший за определенную плату молодых людей искусству публичных выступлений. Софисты были мастерами разговора, «сладкоречивыми», как пишет Филострат. Они путешествовали из города в город, предлагая знание в обмен на деньги.

В противовес харизматичным и ярко одетым софистам, обещавшим знание всем желающим, плохо одетый и немного отталкивающий Сократ олицетворяет собой выражение парадокса. С одной стороны, Сократ был объявлен Оракулом в Дельфах самым мудрым человеком Греции. С другой стороны, Сократ всегда настаивает на том, что ничего не знает. Как же может быть, что самый мудрый человек в мире ничего не знает? Этот кажущийся парадокс исчезает, когда мы учимся отличать мудрость от знания и становимся любителями мудрости, то есть философами.

К примеру, в «Государстве» рассматривается вопрос справедливости. «Что такое справедливость?» – спрашивает Сократ, после чего начинается обсуждение, препарирование и отвержение множества более-менее распространенных точек зрения на справедливость. Однако в главных книгах «Государства» Сократ не дает своим собеседникам исчерпывающего ответа на вопрос о справедливости или какой-нибудь общей теории по этому вопросу. Вместо этого мы знакомимся с набором историй, – самой известной из которых выступает миф о пещере, – отвечающих на заданный вопрос косвенным образом. Нам говорят, что путь к справедливости состоит в обращении души в сторону Бога, что, явным образом, означает не познание, а действие, связанное с любовью. Таким образом, философия начинается с сомнения в определенности и реальности знания, а заканчивается взращиванием любви к мудрости. Философия эротична, а не просто эпистемична.

Никогда прежде не было столь важно подчеркнуть различие между философией и софистикой, как в наше время. Мы окружены бесчисленным количеством новых софистов. Телеевангелисты навязывают нам авторитарное толкование истинного Слова Божия и совершают чудеса исцеления в обмен на немалые суммы пожертвований. Возникла целая индустрия «нью-эйдж», в которой Знание (с большой буквы) того, что называется «Я» (с большой буквы) предлагается обернутым в дорогостоящую и ярко раскрашенную упаковку. Я пишу эти строки на бульваре Уэст-Сансет в Лос-Анджелесе, совсем недалеко от дворца с вывеской «Центр Самореализации», в котором можно найти и сады, и священное озеро, и китчевую архитектуру в индийском стиле, и дорогостоящие программы по улучшению духовного самопознания и объединения с Богом.

Думаю, что будет вполне справедливым сказать, что западные общества (и не только они) сталкиваются с разрывом смысла, угрожающим вырасти в настоящую бездну. Этот разрыв заполняется различными формами мракобесия – для начала утверждается, что самопознание более чем достижимо, затем – что за это удовольствие надо платить, а затем и то, что поиски самосознания напрямую связаны со стремлением к богатству, удовольствиям и личному спасению. Напротив, Сократ никогда не заявлял о том, что что-то знает наверняка, никогда не обещал знания другим и, самое главное, никогда не принимал плату.

Мы хотим обрести уверенность и отказаться от ужаса смерти и беспокойства. Мы хотим быть уверены в том, что смерть – это не конец, а переход к загробной жизни. А если у вечной жизни имеется плата за вход, то кто не был бы готов ее внести? И эта точка зрения полностью противоречит Сократу и его скептицизму. Сократ не просто выражает сомнение в загробной жизни, он поднимает вопрос о том, что предпочтительнее – жизнь или смерть. Философ – это любовник мудрости, который не заявляет о своем знании, а выражает радикальное сомнение по отношению ко всему, даже к тому, какое состояние лучше – жизнь или смерть. Последние слова Сократа после суда звучат так: «Знает лишь Бог». Диоген Лаэртский, автор широко известной книги «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», написанной в III веке н. э., рассказывает поразительную историю Фалеса, обычно считающегося первым философом.

Фалес утверждал, что между жизнью и смертью нет никакой разницы. «Почему же, – спросили его, – вы не умираете?» «Как раз потому, – сказал он, – что это ничего не изменит».

Таким образом, для того, чтобы быть философом, нужно научиться тому, как умирать, и вырабатывать в себе правильное отношение к смерти. Как пишет Марк Аврелий, одна из самых благородных функций разума состоит в том, чтобы понять, пришло ли время покинуть мир или еще нет. Философ же покидает мир незнающим и неуверенным.

iknigi.net

Саймон Кричли. Книга мертвых философов

  • Саймон Кричли. Книга мертвых философов / Пер. с англ. П. В. Миронова. — М.: РИПОЛ классик, 2017. — 448 с.

Саймон Кричли — английский  философ, публицист, профессор Новой школы социальных исследований (Нью-Йорк). Автор ряда книг, таких как «Этика деконструкции: Деррида и Левинас» (1992), «Надежда отчаявшихся» (2012), «О самоубийстве» (2015). В 2017 году вышел перевод сборника его эссе о творчестве Дэвида Боуи. «Книга мертвых философов» также сборник коротких эссе примерно о 200 мыслителях, охватывающий все основные философиские школы, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. В свойственной ему провокационной и развлекательной манере Кричли делится интересными историями как о том, что думали философы о смерти, так и о том, как именно они умирали.

Долгий XX век. II

Аналитики, континенталисты, немного агонии и околосмертельный опыт

Ганс-Георг Гадамер (1900-2002)

Гадамер — единственный философ в этой книге, умерший почти на моих глазах. Дело было в Перудже, в Италии, в 1986 году, в летней школе, посвященной Хайдеггеру (в то время я был аспирантом). Гадамер должен был произнести речь о своем бывшем учителе, и около 40 человек собралось в ожидании услышать его историю о недавно опубликованных лекциях Хайдеггера (которые он сам, к слову, посещал в Марбурге в 1920-е годы).

Ослабевший с возрастом, передвигающийся с палочками вследствие перенесенного в 22 года полиомиелита, Гадамер спускался по лестнице в аудиторию. Внезапно он упал. Громыхание палочек и стук ударяющегося о каждую из двадцати пяти ступенек итальянского мрамора тела отдавался эхом в каждом из нас.

Мы ожидали худшего. Приехавшая по вызову скорая отвезла его в больницу. Необычайно быстро он поправился, и уже через несколько дней произносил свою речь. Синяки на голове были прикрыты бинтами.

Эта история как нельзя лучше иллюстрирует упорство этого человека и гуманизм, который он защищал на поприще философа. Гадамер был весьма впечатляющим человеком. Помню, как несколько студентов сидели с ним вечером на улице в те же времена, наслаждаясь умбрийскими ночами и обсуждая Платона — предмет страсти Гадамера. Мы пили красное вино (если говорить совсем честно, то очень много красного вина), и Гадамер сказал: «Платон считал, что вино крайне важно. Оно приводит кровь в движение». К счастью, медицина недавно подтвердила изыскания Платона.

На 102-м году жизни Гадамера спросили, что он думает об атаке на Всемирный торговый центр. Он ответил по-немецки: «Es ist mir recht unheimlich geworden», что означает, что мир превратился в странный и необъяснимый даже для него. «Люди не могут жить без надежды, и это — единственное утверждение, которое я буду защищать безусловно». Однако, когда его ученик и преемник Дитер Генрих в последний раз приезжал к нему в Гейдельберг, Гадамер вновь повторил, что человек не может жить без надежды, но при этом добавил, что надежды осталось «вот сколько», показывая крошечный зазор между большим и указательным пальцем.

Когда Гадамера спрашивали о смерти, он язвительно замечал, что «это одна из самых неприятных частей жизни». Когда же журналисты допытывались, мучается ли он, он отвечал: «Не слишком, все просто стало очень сложно». Подвижность Гадамера в последние годы жизни была изрядно ограничена, и он часто шутил: «Слава Богу, что люди думают не ногами».

Незадолго до смерти Гадамер жаловался на боли в желудке и перенес операцию, после которой как будто полностью оправился, что было удивительно для человека его возраста. День выписки он отпраздновал чашкой супа и бокалом вина. На следующее утро у него случился сердечный приступ, он потерял сознание и умер тем же вечером.

Жак Лакан (1901-1981)

Пожалуй, во всей современной континентальной философии нет фигуры более противоречивой, чем Жак Лакан. Кому-то он представляется мракобесом и шарлатаном, прикрывающимся одежками софистов; другие же благоговеют перед ним и считают его слова не менее пророческими, чем текст Писания.

Мне кажется, что, прежде всего, Лакан был учителем психоанализа. Он сформировал концептуальную философскую основу, повлиявшую на клинические факторы дисциплины. Лакан развивал свое учение перед сотнями людей, проявляя большую эрудицию, юмор и оригинальность, на семинарах, которые он проводил с 1953 по 1979 год.

В первую сессию своего двадцать шестого и последнего семинара 21 ноября 1978 года Лакан открыл рот и не смог произнести ни слова. Зрители тоже молчали, не в силах поверить в происходящее. Лакан утратил голос, пленявший французских интеллектуалов на протяжении последней четверти века.

Он повернулся к доске и начал рисовать крючки, узелки и другие топологические символы, все больше занимавшие его в последние годы. Затем он запутался, повернулся к публике, что-то пробормотал о совершенной им ошибке и вышел из аудитории.

По словам его верного, хотя иногда и язвительного биографа Элизабет Рудинеско, кто-то в зале сказал: «Это не важно, мы все равно вас любим».

Преподавание Лакана в последние годы во многом характеризовалось паузами. Некоторые списывали их на глубину ума и дальновидность философа, другие считали, что все дело в частичном параличе или нарушениях кровообращения в сосудах головного мозга. Как бы то ни было, чуть позже Лакан сам диагностировал у себя рак толстой кишки, но отказался от операции из-за страха перед хирургическим вмешательством.

В последний год жизни Лакан был все больше сбит с толку и одинок. Окружавшие его члены семьи контролировали расформирование основанной им школы психоанализа и спешили открыть новую, во главе которой стояли дочь и зять Лакана. Рак толстой кишки неумолимо развивался, и философ согласился на операцию. Ему наложили швы, которые внезапно разошлись, и вскоре Лакан начал страдать от перитонита, а затем и от сепсиса.

Как и его кумиру Фрейду, Лакану прописали морфий, и прежде, чем он сработал, Лакан произнес свои последние слова: «Я упрям... я умираю».

Теодор Адорно (1903-1969)

Я много думал об Адорно, Тедди, как его называли друзья, или «нашем старине Тедди», как он подписывал личные письма мне. Во время вынужденного изгнания из родного Франкфурта в период Второй мировой войны Адорно провел почти восемь лет в Брентвуде, в Западном Лос-Анджелесе, в пяти кварталах от места, где я пишу эти строки. С декабря 1941 по октябрь 1949 года семья Адорно жила в комфортабельном доме на Саут-Кентер-авеню, неподалеку от дома, где О. Джей Симпсон «якобы» убил свою бывшую жену.

Годы, проведенные Адорно в Лос-Анджелесе, оказались для него чрезвычайно продуктивными. В соавторстве с Максом Хоркхаймером он написал «Диалектику Просвещения», закончил «Философию новой музыки», принял участие в проекте «Исследование авторитарной личности» и набросал основные содержательные фрагменты своей наиболее читаемой книги «Минима Моралиа». По правде говоря, сложно представить себе размышления Адорно об индустрии культуры и потребительском капитализме в отрыве от зажиточной залитой солнцем пустыни Западного Лос-Анджелеса. Солнце пустыни отбрасывает четкие темные тени, так удачно показанные в лучших голливудских фильмах того периода в стиле «нуар».

По тону прозы Адорно того периода (писавшего, к примеру, что каждая поездка в кино отупляла и портила его) можно судить, что Тедди и его многострадальная жена Гретель вели в Брентвуде счастливую жизнь. Много времени они проводили с Хоркхаймерами и Томасом Манном, жившим неподалеку. Также они были активными членами голливудского общества, встречались со звездами вроде Греты Гарбо. Тедди как обычно крутил романы. Чарли Чаплин пригласил Адорно на частный показ своего фильма 1947 года «Месье Верду». После ужина Адорно играл на фортепьяно, а Чаплин показывал пародийные сценки.

Возможно, именно слово «No» в имени Адорно ускорило его гибель (Тедди Визенгрунд взял лишь корсиканскую фамилию матери, подавая в Калифорнии заявку на американское гражданство). В разгар политической драмы вокруг студенческого движения во Франкфурте в 1968 леворадикальные студенты атаковали Адорно за его критику. Его «Нет!» воспринималось, как противодействие, отрицание революционной политики действия. Адорно писал в письме Сэмюэлу Беккету: «Во всяком случае, в том, что тебя со всех сторон атакуют как реакционера, есть элемент неожиданности».

22 апреля 1969 года в начале его последнего лекционного курса произошел инцидент, изрядно потрясший Адорно. Двое студентов взобрались на платформу и потребовали от него публично покаяться за то, что он вызвал полицию для разгона студентов, оккупировавших Институт социальных исследований, и за то, что он принимал участие в судебном преследовании бывшего студента Ганса-Юргена Краля (чье нашумевшее дело было в то время на слуху у всех левых радикалов).

Один студент написал на доске: «Если Адорно оставить в покое, капитализм никогда не прекратит существовать». Затем его окружили три студентки, которые посыпали его лепестками цветов, обнажили груди и начали эротическое представление. Тедди никогда не был ханжой, и, при других обстоятельствах, скорее всего, оценил бы происходящее, но в этот раз он сбежал в панике.

Больше он лекций не читал. Находясь в состоянии физического и морального истощения, он отправился в отпуск в Швейцарию с Гретель. После интенсивного восхождения на 3000-метровую гору Адорно почувствовал учащенное сердцебиение. На всякий случай Гретель отвезла его в местную больницу и вернулась в отель. На следующий день она узнала, что утром он скончался в результате сердечного приступа.

Те, кому знакома безжалостная критика, свойственная работам Адорно, оценят иронию: он родился 11 сентября и умер 6 августа, в годовщину бомбардировки Хиросимы.

В 1970 году, вскоре после публикации «Эстетической теории» — последней, незаконченной работы Адорно, Гретель попыталась покончить с собой, выпив снотворного. Попытка не увенчалась успехом, но до самой своей смерти в 1993 году она нуждалась в постоянном наблюдении.

Эммануэль Левинас (1905-1995)

В серии автобиографических высказываний, опубликованных под общим названием «Подпись», Левинас рассказывает о том, что всю его жизнь предопределили воспоминания об ужасах нацизма. Во время Второй мировой войны Левинас, уроженец Литвы, получивший французское гражданство в 1930 году, потерял большую часть близких и дальних родственников. Вероятно, нацисты убили их во время погромов, прошедших в июне 1940 года при активном участии литовских националистов.

После падения Парижа немцы захватили Левинаса в плен в июне 1940 года в Ренне и отправили в лагерь в Магдебург, на севере Германии. Левинас был офицером французской армии, поэтому вместо концентрационного лагеря попал в лагерь для военнопленных, где в течение пяти лет работал в лесах. Его жена и дочь изменили имена и прятались в католическом монастыре в окрестностях Орлеана. После войны Левинас поклялся никогда больше не ступать на немецкую землю.

В своем втором по счету философском трактате «Инобытие, или По другую сторону сущности» (1974) Левинас пишет посвящение на иврите, перечисляя всех убитых членов своей семьи. Во втором посвящении, на французском языке, он сосредотачивается на войне во Вьетнаме и вспоминает всех тех, кто погиб от того же антисемитизма, от той же ненависти к другим. Антисемитизм в понимании Левинаса — это антигуманизм, и главный урок, который можно извлечь из Холокоста, — научиться брать на себя ответственность за другого человека. Именно об этой ответственности во время Второй мировой, да и многих других войн, совершенно забыли.

Жизнь Левинаса-философа в той же мере была предопределена воспоминаниями об ужасах нацизма, как и его личная жизнь. В 1928 году он учился во Фрайбурге, где проводил презентацию на последнем семинаре Гуссерля, и посетил первую лекцию преемника Гуссерля Хайдеггера. Будучи во Фрайбурге, Левинас активно читал «Бытие и время» Хайдеггера. Спустя много лет он вспоминал: «Я отправился во Фрайбург за Гуссерлем, но нашел Хайдеггера».

В последующие годы, вернувшись во Францию, он планировал написать ознакомительную книгу о Хайдеггере, первую в своем роде.

Представьте, как был шокирован Левинас, узнав, что в 1933 году Хайдеггер вступил в НСДАП. Спустя годы он писал: «Многих немцев можно простить, но есть те, которых простить тяжело. Тяжело простить Хайдеггера». Левинас забросил книгу о Хайдеггере и провел следующие несколько лет, анализируя свой подход к философии и иудаизму.

Принимая во внимание, что между философией Хайдеггера и его политическими воззрениями есть фатальная связь, Левинас задался вопросом, как философия может существовать, не совершая подобной ошибки. Как мы уже заметили в случае с Эдит Штайн, основная концепция, требующая переосмысления — это смерть. В «Бытии и времени» Хайдеггер пишет, что смерть — это «возможность невозможности».

Таким образом, смерть есть ограничение жизни, которое необходимо осознать для того, чтобы познать самого себя.

Левинас попросту выворачивает это высказывание наизнанку и заявляет, что смерть есть «невозможность возможности», то есть явление, которое не может быть предсказано, представлено и понято.

Смерть — это не явление, позволяющее появиться истинной личности, а, скорее, непознаваемое событие, разбивающее жизнь, и оставляющее человека пассивным и беспомощным. Другими словами, по Левинасу, смерть не принадлежит человеку, но является чем-то совершенно иным. На основании этого утверждения он выстраивает этическую проблематику, открытую влиянию Другого. Наиболее убедительное воплощение Другого здесь — другой человек.

По иронии судьбы, великий еврейский философ скончался в канун Рождества 1995 года. Прощальную речь на похоронах четыре дня спустя произнес Жак Деррида. Причиной смерти, скорее всего, стала болезнь Альцгеймера, но это так и осталось неподтвержденным из-за того, что сын и дочь Левинаса яростно спорили из-за наследства.

prochtenie.org

Читать книгу «Книга мертвых философов» онлайн полностью — Саймон Кричли — MyBook.

Simon Critchley

THE BOOK OF DEAD PHILOSOPHERS

Авторская серия Саймона Кричли

Originally published in English by Granta Publications under the title The Book of Dead Philosophers

Copyright © Simon Critchley 2008 Simon Critchley asserts the moral right to be identified as the author of this Work

© Миронов П. В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

* * *

«Эта невероятно приятная для чтения книга наглядно показывает, что атеисты и материалисты уходят в могилу с тем же спокойствием, что и истинно верующие. Автор верит, что мы не можем жить правильно или мирно, пока не согласимся с конечностью своей природы. С его точки зрения, в наше время люди ищут все больше материалистических причин для того, чтобы отвлечься от самой мысли о смерти».

Воскресный выпуск газеты Independent

«Кричли, который, по мнению писателя Тома Маккарти, представляет собой самого острого и точного философа, пишущего на английском языке в наши дни, говорит о серьезных идеях, и делает это с немалым юмором».

London Review of Books

«В свойственной ему провокационной и развлекательной манере… Кричли делится интересными историями как о том, что думали философы о смерти, так и о том, как именно они умирали… Приведенные им описания не ставят целью лишь развлечь нас (хотя, безусловно, им это удается). Кричли полагает, что они призваны бросить вызов устоявшейся концепции философии, согласно которой она представляет собой форму абстрактного концептуального поиска, не имеющего никакой разницы для жизни людей, которые ей занимаются».

Guardian

«Наброски Кричли о жизни и смерти философов, начиная с античных времен… прекрасны, интересны, информативны и наполнены легкостью и юмором».

New Humanist

«Сама тема довольно непроста, однако книга написана с привлекательной легкостью и вниманием к биографическим деталям».

The Philosophers’ Magazine

«Книга Кричли заставит людей интересоваться, почему мы вообще здесь находимся».

Big Issue Cymru

«Сопротивление Кричли аккуратной телеологической истории философских систем вызывает искреннее восхищение».

Frieze

«Кричли рассказывает о смертях своих предшественников как о 190 выплесках энергии, которые, по его мнению „могут помочь нам встать лицом к лицу с реальностью нашей смерти“. Эта книга, представляющая собой своеобразный сборник жизнеописаний, сильно отличается от назидательных томов популярной философии не только степенью доступности информации, но и масштабом охвата».

Sunday Herald

«Задавая важные вопросы, Кричли при этом демонстрирует потрясающий калейдоскоп наиболее примечательных судеб в истории философии».

The List

«Книга, представляющая собой сборник коротких и великолепно написанных эссе примерно о 200 мыслителях, охватывает все основные школы мысли, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. Обсуждая труды, жизнь и смерть этих людей, Кричли надеется освободить нас от «ужаса аннигиляции», управляющего нашими жизнями и лишающего ее удовольствия… Книга Кричли – вполне интересный первый шаг в познании этого не всегда дружелюбного мира, а энтузиазм автора в отношении философии как практики повседневной жизни – и смерти – не может не увлекать читателя».

San Francisco Chronicle

«Это смелый писатель. Он написал интересную и глубокую книгу, хотя, на первый взгляд, может показаться, что это – лишь сборник острот, отчасти довольно милых».

New York Observer

«Работа, заставляющая философию вновь стать чем-то важным».

Booklist

Введение

Эта книга начинается с простого предположения о том, что в настоящее время в нашем уголке планеты человеческая жизнь определяется не страхом смерти, а невероятно сильным ужасом аннигиляции. Мы боимся неизбежности своей смерти, связанной с ней болью и бессмысленного страдания. Мы боимся того, что в итоге останется в могиле от тела, упакованного в ящик и опущенного в землю с тем, чтобы оно стало кормом для червей.

С одной стороны, мы склонны отрицать факт смерти и погружаться с головой в мир удовольствий, забвения, опьянения и бездумного накопления денег и имущества. С другой стороны, ужас аннигиляции заставляет нас безоговорочно верить в волшебные формы спасения и обещания бессмертия, которые дарят нам различные формы традиционной религии и множество софистов эпохи «Нью-эйдж» (часто базирующихся на довольно старых идеях). Мы пытаемся обрести или временное утешение в форме мгновенного забвения, или чудесное избавление в загробной жизни.

Идеал философской смерти обладает отрезвляющей силой, противостоящей опьяняющему нас желанию бежать и скрываться от этого вопроса. Как пишет Цицерон (это заявление было аксиоматичным для древней философии в целом и находило отклик в последующие эпохи), «философствовать – значит учиться умирать». С этой точки зрения основная задача философии состоит в том, чтобы подготовить нас к смерти, провести своего рода тренировку и сформировать определенное отношение к конечности нашего существования, предполагающего ужас аннигиляции и не обещающего загробной жизни. Монтень пишет об обычае древних египтян, которые приносили на свои пиршества некий образ смерти – обычно человеческий скелет, – а специально обученный человек обращался к участникам: «Пей и возвеселись сердцем, ибо, когда умрешь, ты будешь таким же».

Из этой истории Монтень выводит следующую мораль: «…я приучал себя не только думать о смерти, но и говорить о ней всегда и везде». Таким образом, заниматься философией означает учиться смерти – в словах, которые вы говорите, пище, которую едите, и напитках, которые вы пьете. Именно таким образом мы начинаем противостоять ужасу аннигиляции, поскольку в конечном счете именно страх смерти превращает нас в рабов; он либо ведет к ее временному забвению, либо заставляет мечтать о бессмертии. Как пишет Монтень, «кто научился умирать, тот разучился быть рабом». Это поистине потрясающее заключение: предвидение смерти представляет собой не что иное, как предвидение свободы. Следовательно, попытка избежать смерти означает, что вы остаетесь несвободными и пытаетесь бежать от самих себя. Отрицание смерти – это ненависть к самому себе.

В Античности считалось вполне естественным, что именно философия дает нам мудрость, необходимую для противостояния смерти. Философ смотрит смерти в лицо и имеет достаточно сил, чтобы заявить о том, что она ничего не значит. Одним из первых проповедников подобной философской смерти был Сократ, о котором я детально расскажу ниже. В диалоге Платона «Федон» он утверждает, что философ должен оставаться бодрым даже перед лицом смерти. Но он идет дальше и говорит, что истинные философы превращают умирание в свою профессию. Если человек научился умирать по-философски, то он может относиться к самому факту кончины с должным самоконтролем, безмятежностью и смелостью.

Эта сократовская мудрость находит еще более радикальное выражение несколькими столетиями позднее в стоицизме Сенеки, который пишет: «Если что-то и мешает тебе жить хорошо, то ничто не мешает хорошо умереть». В его представлении философ наслаждается долгой жизнью, поскольку он не беспокоится о ее краткосрочности. Стоицизм пытается учить нас «чему-то великому, высшему и почти небесному», а именно спокойствию и умиротворенности перед лицом смерти.

Сенека знал, о чем говорит. Он был приговорен к смерти Калигулой в 39 году н. э. и был сослан Клавдием по обвинению в связях с племянницей императора в 41 году. Затем, когда он уже стал самой важной интеллектуальной фигурой в римском мире и одним из наиболее влиятельных чиновников, Нерон заставил его совершить самоубийство в 65 году.

Сенека пророчески пишет: «Я знал, в каком бурлящем обществе Природа отвела для меня место. Мне часто доводилось слышать вокруг себя грохот падающих зданий. Многие из тех, с кем я общался на Форуме и в Сенате, с кем вел разговоры по ночам, предпочли разорвать прежние узы дружбы. Стоило ли мне удивляться, что бедствия, до поры, обходившие меня стороной, в какой-то момент настигли и меня?»

И хотя фактически смерть философов не всегда так благородна, как у Сократа, а довольно неприятные обстоятельства неудачного самоубийства Сенеки будут описаны ниже, пока что я хочу защитить сам идеал философской смерти. В мире, где единственная метафизика, в которую верят люди – это либо деньги, либо медицина, и где долголетие считается одним из высших благ, я не могу отрицать, что смерть – это довольно сложный для защиты идеал. Однако я убежден, что философия может научить нас готовности к смерти – без этого любая концепция или любое истинное удовольствие, не говоря уже о счастье, будут иллюзорными. Хотя это и может показаться странным, но единственное, о чем я постоянно думаю и забочусь, описывая эти печальные истории – это смысл и возможность счастья.

Если говорить совсем просто, то эта книга о том, как умирали философы и о том, чему мы можем научиться у философов с точки зрения отношения к смерти и умиранию. Перефразируя эпиграф из книги Монтеня, я пытался создать, «реестр различных видов смерти с соответствующими комментариями». Мне представляется, что, научившись тому, как надо умирать, мы сможем научиться тому, как жить.

Позвольте мне сделать небольшое предостережение относительно формы «Книги мертвых философов». Эта книга представляет собой собрание коротких, иногда очень коротких, рассказов о различных философах и том, как именно они умирали. Зачастую смерть философов привязана к идеям, которые они проповедовали. Некоторые рассказы имеют всего пару строк, а другие представляют собой небольшие эссе (в случае особенно значимых философов или тех, которых я особенно ценю). К примеру, читатель найдет в книге довольно подробные описания жизни и смерти таких личностей, как Сократ, Диоген, Эпикур, Лукреций, Чжуан-цзы, Сенека, Блаженный Августин, Фома Аквинский, Монтень, Декарт, Локк, Спиноза, Юм, Руссо, Гегель, Шопенгауэр и Ницше. Также я уделил большое внимание мыслителям XX века вроде Витгенштейна, Хайдеггера, Айера, Фуко и Деррида. Очерки расположены в хронологическом порядке, начиная от Фалеса, жившего в VI веке до н. э., и заканчивая философами нашего времени. Они разделены на серии глав, отражающих основные эпохи в истории философии. При этом моя хронология не всегда будет точной, а философы не всегда будут рассматриваться в строгой временной последовательности, в частности тогда, когда это не подходит для моих целей.

Я не пытался описывать, как умер каждый значительный философ. Опытный глаз наверняка заметит пробелы, а многие читатели не согласятся с моим выбором героев. Некоторые философы не были включены в эту книгу – либо потому, что я не нашел в их смерти ничего интересного (например, Фреге, Гилберт Райл или Дж. Л. Остин), либо из-за того, что их смерти произошли совсем недавно (как в случае Ричарда Рорти, умершего 8 июня 2007 года, когда я уже завершал эту книгу). Если говорить совсем просто, то я сконцентрировался на философах, показавшихся мне интересными. Однако это уже немало – число моих героев составляет около 190.

Открывая для себя большое количество более и менее значимых фигур в истории западной философии (в том числе удивительно большое количество женщин-философов), читатель найдет в книге и довольно поверхностное описание жизни святых, классических китайских философов, а также средневековых исламских и иудейских философов, среди которых некоторые имели довольно увлекательные взгляды на смерть (и даже умерли вполне примечательной смертью). Статьи о моих героях можно читать или от начала до конца, или в любом другом порядке. Я совершенно не возражаю, если книга будет использоваться для того, чтобы убить время, но надеюсь, что (при чтении с начала до конца) вы сможете увидеть целый ряд сквозных тем, позволяющих понять, каким образом философия может научить человека правильно умирать и (пусть опосредованно) тому, как жить.

Как-то раз Матисса спросили, верит ли он в Бога. Он ответил: «Да, когда я работаю». Давайте просто скажем, что эта книга стала результатом большой работы. Хотя в моих исследованиях использовалось огромное количество литературных источников, я решил не засорять свой текст ссылками. Читателю придется довериться мне. Желающие проследить за моими источниками и узнать что-то новое для себя могут воспользоваться аннотированной библиографией в конце книги. Те же, кто стремится к большему и хочет узнать что-то еще об истории философии и философов, могут обратиться за информацией к последним страницам этого введения.

mybook.ru

книга о смерти великих философов: storm100

В оптику Саймона Кричли попадает смерть философов как факт их интеллектуальной и личной биографии

Артур Шопенгауэр. Фото: Isadora / Leemage / AFP

«Книга мертвых философов» Саймона Кричли — сборник коротких и великолепно написанных эссе примерно о 200 мыслителях. Кричли описывает все основные школы мысли, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. В свойственной ему провокационной манере Кричли делится интересными мыслями о том, что думали философы о смерти и том, как они умирали. Как ни парадоксально, но такая оптика изложения истории философии становится по-настоящему занимательной.

Открытая Россия с разрешения издательства «РИПОЛ классик» публикует отрывок из книги Саймона Кричли «Книга мертвых философов».

Пожалуй, никто среди современных философов не писал о смерти больше, чем Шопенгауэр. Его безжалостный пессимизм оказал огромное влияние на философию. Отголоски этого влияния чувствуются и в работах Фрейда, и у экзистенциалистов, и в творчестве таких писателей, как Джон Грей.

Шопенгауэр — ослик Иа континентальной философии, настаивавший на том, что бытие это, в некотором роде, ошибка, а жизнь есть искупление греха рождения. В его словах есть своя логика: если смысл человеческого существования не заключается в страдании, то люди плохо приспособлены к своей истинной цели. Страдания, боль, недуги и горе преследуют нас повсюду.

Согласно Шопенгауэру, жизнь человека сопряжена с постоянным беспокойством и изменчивостью, которые особенно отчетливо проявляют себя в связке с трагикомедией сексуальных желаний.

«Мы начинаемся с безумия плотских желаний, нами движет похоть, а конец наш — разложение и трупный запах», — пишет он.

Шопенгауэр был известным женоненавистником. Он писал, что жениться — значит запустить руку в мешок со змеями в надежде найти угря. В 1820 году он был признан виновным в оскорблении действием некоей швеи. Шопенгауэр был крайне чувствителен к шуму, и громкий голос швеи под дверью привел его в ярость — причем такую, что он спустил даму с лестницы. По решению суда он должен был до самой ее смерти выплачивать ей ежемесячное пособие. Когда спустя двадцать лет она все- таки скончалась, Шопенгауэр написал: «Obit anus, abit onus» («Баба с возу — кобыле легче»).

Смерть для него представлялась основанием философствования, а жизнь — постоянным умиранием и вечным страданием. Человек — это «естественный метафизик», а наши метафизические нужды уходят корнями в попытку посмотреть в лицо смерти. Следовательно, жизнь — это закладная, контракт со смертью.

Жизнь следует расценивать как заем, данный нам смертью, а сон — как ежедневную выплату процентов по нему.

Шопенгауэра беспокоила проблема самоубийства: его отец покончил с собой в 1805 году. Однако если жизнь так несовершенна, как утверждает Шопенгауэр, почему бы просто не покончить с ней? Разве есть какая-либо причина жить? Дейл Жакетт верно рассуждает о том, что Шопенгауэр сам ставит себя в позицию защитника самоубийств. Однако при этом он настаивает на том, что самоубийство — акт трусости. Почему же?

Ответ кроется в его метафизике. Основной тезис его величайшего труда «Мир как воля и представление» заключается в том, что мир представляет собой серию ускользающих видений. За этими видениями скрывается огромная, иррациональная и беспощадная Воля. Иными словами, у нас нет индивидуальной воли, мы подчиняемся бессознательной силе, над которой не имеем власти. К этой же мысли склонялся и Фрейд.

Проблема с самоубийством в этом случае заключается в том, что оно сохраняет иллюзию свободы воли. Единственным допустимым для Шопенгауэра самоубийством было голодание аскета. Этот вариант мы рассмотрим позже на примере Симоны Вейль.

Шопенгауэр делает из своего описания Воли довольно интересный вывод о возможности жизни после смерти. Если нами действительно управляет безжалостная и бессмертная Воля, если все материальные объекты, включая нас самих, есть порождение Воли, то существование Воли не может прекратиться с нашей смертью. Таким образом, смерть — не аннигиляция, но разложение и преобразование существ в новые формы.

Это явление Шопенгауэр называет палингенезией (перерождением), что отсылает нас к стоикам и даосам. Исходя из этой теории, кусочки Шопенгауэра, да и кого угодно (хоть бы и ненавистной им швеи) могут скрываться внутри вашего карандаша, пиджака или утреннего кофе. Материальное воплощение Шопенгауэра подверглось палингенезу в результате легочной инфекции и второго сердечного приступа. 21 сентября 1860 года философа обнаружили мертвым в кресле.

Кричли С. Книга мертвых философов / пер. с англ. П. В. Миронова — М.: РИПОЛ классик, 2017

Сергей Простаков1 October 2017, 15:00

This entry was originally posted at https://personalviewsite.dreamwidth.org/4058413.html. Please comment there using OpenID.

storm100.livejournal.com

Книга мертвых философов. Скептики, стоики и эпикурейцы (Саймон Кричли, 2008)

Скептики, стоики и эпикурейцы

Анаксарх

(даты жизни неизвестны, процветал в 4 веке до н. э.)

Он был последователем Демокрита и учителем Пиррона. Анаксарх заявлял о том, что не знает ничего, даже факта своего незнания.

Хотя он был известен как «счастливый человек», эвдемоник, жизнь его не завершилась хеппи-эндом. Как и Пиррон, он путешествовал с армиями Александра Македонского. Говорят, что во время пира с участием Александра он оскорбил Никокреона, тирана Кипра. Тиран так и не забыл оскорбления, и когда плохая погода вынудила корабль Анаксарха пришвартоваться к берегам Кипра, он был тут же схвачен. Никокреон приказал, чтобы Анаксарха бросили в огромную ступку и забили до смерти железными пестиками. В этот момент Анаксарх воскликнул: «Бейте, бейте мешок, содержащий Анаксарха – убить самого Анаксарха вы не сможете».

Когда же Никокреон приказал, чтобы философу отсекли язык, то, как говорят, Анаксарх подобно Тимихе, откусил собственный язык и плюнул им в тирана.

Пиррон

(360–262 до н. э.)

Пиррон было основателем крайне важной традиции древнего скептицизма. Поскольку сам он не оставил после себя никаких письменных трудов, его идеи дошли до нас через его ученика Тимона, профессионального танцора, ставшего философом, и называвшего себя «Циклопом» из-за того, что у него был всего один глаз.

Однако самое ясное и сильное описание скептицизма Пиррона можно найти у Секста Эмпирика, врача, жившего во II веке н. э. О жизни Пиррона, как и о жизни других скептиков, мы знаем крайне мало. Говорят, что он прожил до 90 лет. Нам известно, что он путешествовал с Александром Македонским в Индию в качестве судебного философа и, по всей видимости, встречался с обнаженными аскетами, которых греки называли «гимнософистами». Как отмечает Джонатан Барнс, «вполне возможно, что у воззрений Пиррона был индийский крестный отец».

Тимон, одноглазый бывший танцор, говорил: «Воистину, никакой другой смертный не мог соперничать с Пирроном». Он был знаменит тем, что всегда оставался в одном и том же спокойном состоянии. Оказавшись на корабле во время жестокого шторма, напугавшего других пассажиров, Пиррон указал на свинью, которая, как ни в чем не бывало, увлеченно что-то ела, и сказал, что именно так и должен вести себя мудрый человек. Когда на него как-то раз внезапно напала собака, сильно его напугавшая, он извинился перед своими спутниками, сказав: «Мне сложно было отказаться от своей человеческой части».

Подобное спокойствие мышления являлось основной целью древнего скептицизма. Именно в нем кроются корни нашего нынешнего отношения к понятию «человеческого благополучия». Очевидно, что это существенно отличается от современного понимания скептицизма. Обычно мы связываем его с радикальным сомнением в существовании материального мира, Бога или души. В современной философии, к примеру, у Декарта и Канта, скептицизм представляет собой опасную и ошеломляющую угрозу, на которую следует отвечать поиском внутренней уверенности.

Однако в Античности скептицизм как раз и представлял собой такой ответ, и это был не какой-то научный анализ сомнений, а явное выражение реального жизненного пути. Скептицизм невероятно практичен.

Греческое слово skeptikos означает «опросник», а «скептик» – это человек, который не заявляет о том, что что-то знает, а настойчиво занимается исследованием знания. У каждой истории есть две стороны; иными словами, мы можем собрать доказательства, подтверждающие как убеждение x, так и его отрицание y. Если воспользоваться яркими примерами из древности, то персы верили, что в сексе с собственными дочерями нет ничего особенного, а Хрисипп считал вполне нормальным иметь подобные отношения с собственными матерями. При этом нужно отметить, что основная масса древних греков не разделяла таких убеждений и даже отрицала эти идеи на уровне законодательства.

Настоящий скептик, по сути, скептичен относительно веры как таковой. Он предпочитает изучать обе стороны вопроса и всеми возможными способами воздерживаться от суждения (epoché). Говоря словами Филона, «мы не можем сказать ничего определенного ни о чем». Скептик не отказывает и не выбирает, – он лишь подавляет суждение и занимается молчанием или aphasia. Таким образом, скептик отказывается утверждать или отрицать факт жизни после смерти. Он не судит о том, отделяется ли душа от тела и существуют ли ад или рай. Не утверждая и не отрицая ничего, человек живет в спокойствии и открытости всем формам изучения мира и естественным образом чужд любым проявлениям догматизма. С учетом вышесказанного, вполне очевидно, что мы не знаем, как именно умер Пиррон, хотя, даже с учетом его скептицизма, можно смело утверждать, что это все же случилось.

Зенон Китийский

(335–263 до н. э.)

Родоначальник стоицизма, любивший есть зеленые фиги и купаться в солнечных лучах. Он был смуглым человеком с искривленной шеей, и, по всем свидетельствам, довольно суровым в своих манерах. Интересно отметить, что Зенон был не греком, а нищим финикийцем, осевшим в Афинах после крушения в афинском порту Пирея корабля с грузом пурпура. Действие «Государства» Платона происходит в Пирее, и именно против Платона была направлена «Республика» Зенона – радикальное и крайне популярное произведение, закрепившее его философскую репутацию. Согласно Плутарху, Зенон считал, что политическая организация не должна быть основана на идее города, каждый из которых имеет свою собственную юридическую систему, а вместо этого все человеческие существа должны рассматриваться как граждане.

В довольно нетипичной для Греции манере он считал, что гражданство может распространяться на женщин и рабов. Зенон выступал против строительства храмов и зданий судов, а также отрицал пользу денег. Он был сторонником открытых отношений между женщинами и мужчинами, а также считал, что они могут носить одинаковую одежду. Возможно, он также защищал инцест и каннибализм. Очевидно, что радикализм Зенона был источником немалого смущения для римских стоиков позднейшей эпохи, типа Сенеки и Марка Аврелия, во времена, когда стоицизм получил одобрение и поддержку в самых высших эшелонах общества.

Зенон был знаменит своей скромностью. Он питался сырой пищей и ходил в тонкой накидке. Казалось, что он совершенно не обращает внимания на такие мелочи, как дождь, жара и болезненное состояние. Если вернуться к нашей старой теме волчьих бобов, известна история о том, как Зенон напился на одной вечеринке и казался невероятно счастливым. Когда кто-то обратил внимание на то, что у Зенона не видно его привычной неприятной манеры поведения, он ответил: «Волчьи бобы обладают невероятно горьким вкусом, но когда они намокают, то становятся мокрыми».

Зенон читал свои лекции на stoa, крытых проходах или портиках, окружавших афинский рынок. Его последователей сначала звали зенонеями, а потом – стоиками. Он возглавлял свою школу в течение 58 лет, а его смерть в возрасте 89 лет представляется довольно странной. Как-то раз, покидая школу, он споткнулся и упал, сломав палец ноги. Лежа с болью, он ударил по земле кулаком и процитировал строчку из «Ниобы» Тимофея: «Я пришел к полному согласию с собой, так к чему ты меня зовешь?» Он умер, специально задержав дыхание.

Интересно отметить, что манера его смерти отлично демонстрирует убеждение стоиков в том, что подлинное достоинство состоит в следовании закону природы и что все природные события и объекты, в том числе и волчьи бобы, представляют собой выражение небесного Провидения.

Аристон

(акме в III веке до н. э.)

Ученик Зенона, известный под прозвищем «Лысый», заявлявший о своем безразличии к любым вещам. Он говорил, что в конце своей жизни смог культивировать у себя безразличие и к порокам, и к достоинствам, и в равной степени мог следовать и тому, и другому. Легенда гласит, что из-за своей обширной лысины он умер от солнечного удара. Этому случаю Диоген Лаэртский посвящает худшее из своих ужасных стихотворений:

О, Аристон! до старости дожив лысой,

Зачем не в меру подставлял ты лоб солнцу?

На солнечном припеке захотев греться,

За это и в загробный ты сошел холод.

Дионисий

(акме в III веке до н. э.)

По какой-то причине он был известен как «Изменник». Совершил самоубийство, уморив себя голодом.

Клеанф

(331–232 до н. э.)

Преемник Зенона, второй лидер стоиков, ранее бывший профессиональным боксером. Клеанф был философом с большим терпением и довольно неповоротливым умом (не исключено, что причиной были занятия боксом). Будучи настоящим работягой, Клеанф заслужил прозвище «Осел».

Как и Зенон, он верил, что счастье может определяться как «хороший поток жизни». Из-за отсутствия денег он записывал лекции Зенона на устричных раковинах и бычьих костях. Он искренне наслаждался уважением своего более быстро мыслящего ученика, Хрисиппа, хотя у них имелось забавное разногласие о природе ходьбы: Клеанф говорил, что ходьба представляет собой ответвление того, что стоики называли «руководящей частью» от души к ногам. Хрисипп же полагал, что ходьба как раз и представляет собой руководящую часть.

В пожилом возрасте Клеанф страдал от крайне сильного воспаления десен и отказывался от приема пищи. После того как докторам удалось его излечить, он посчитал, что уже слишком далеко зашел по дороге к смерти. В итоге он уморил себя голодом.

Хрисипп

(280–207 до н. э.)

Третий лидер стоиков, с 232 года и до своей смерти. О нем было сказано: «Если бы не было Хрисиппа, не было бы и стоиков».

Хрисипп был блестящим философом, не лишенным высокомерия. По слухам, он написал 705 книг на тему логики и природы предложений. Вот лишь несколько примеров его ловкости в вопросах логики:

То, чего нет в городе, нет в доме. И если в городе нет колодца, то нет его и в доме.

А вот еще более поразительный фрагмент:

Есть некая голова, и это голова не ваша. Это значит, что вы без головы.

Удивительно, насколько логика помогает человеку познать себя!

Диоген Лаэртский скандально пишет, что Хрисипп допускал браки с матерями, дочерями и сыновьями, и в третьей своей книге «О справедливости» даже писал о допустимости питаться телами мертвых. Страшно представить себе, как могло бы выглядеть угощение на семейных поминках по Хрисиппу.

О его смерти существует две истории, и в обеих участвует алкоголь. Согласно первой, он выпил сладкого вина, не смешанного с водой, упал с сильным головокружением и умер через пять дней. Однако вторая история еще лучше – после того, как какой-то осел (по всей видимости, это был не его старый учитель Клеанф) съел его фиги, он закричал старой женщине: «А теперь дай этому ослу неразбавленного вина, чтобы протолкнуть эти фиги внутрь». После этого он начал смеяться настолько сильно, что от этого умер.

Однако возможно, что последними будем смеяться мы. Если выбрать те немногие фрагменты, которые остались от трудов Хрисиппа, то можно понять, что он развивает следующий тезис. (i) Смерть представляет собой отделение души от тела. (ii) Для стоиков индивидуальная душа или microcosmos является частью и ячейкой «мировой души» или macrocosmos, идентичного с Богом или небесным принципом. (iii) В этом смысле жизнь души не кончается со смертью, но становится частью того, что стоики воспринимали как вечность и вечно повторяющийся цикл мирового порядка. (iv) Таким образом, если верить фрагменту из Лактанция, Хрисипп заключает: «Нельзя считать полностью невозможным, что и мы после своей смерти вновь вернемся в нашей нынешней форме по прошествии некоторого времени». Если верить этой логике, не исключено, что мы увидим Хрисиппа в будущем.

Эпикур

(341–271 до н. э.)

Стоики резко выступали против эпикурейцев. Родоначальник последнего направления, Эпикур, был назван Эпиктетом «проповедником изнеженности», а Цицерон высмеивал его взгляды на природу богов. Христианин Климент Александрийский назвал Эпикура «принцем атеизма». Тимократ заявлял в своем труде «Merriment», что Эпикур дважды в день вызывал у себя рвоту из-за постоянного переедания. В ответ на тошнотворные оскорбления одного из навсифанцев, Эпикур назвал его «размазней, деревенщиной, мошенником и неряхой» – и это только для затравки.

Другие стоики были не столь воинственны, и Сенека пишет в своем труде «О счастливой жизни», что Эпикур совсем не заслуживает своей плохой репутации. В 10 книгах Диогена Лаэрция, представляющих собой серию довольно напыщенных репортажей, удивляет сила и продолжительность его защиты Эпикура. «Эти люди обладают абсолютным умом», – отвечает Диоген обвинителям Эпикура, а затем приводит невероятно длинное (154 страницы) и детальное описание жизни философа.

Эпикур был плодовитым автором, и его основной трактат о естественной философии состоял из 37 массивных томов. Из всего этого богатства до нас дошли лишь четыре письма и разрозненные фрагменты, сохраненные, во многом, благодаря Диогену Лаэртскому, который говорит, что «его благость была доказана во всех отношениях».

Значительная часть проблемы Эпикура связана с коннотациями, окружающими само слово «эпикурейство». Если, как мы видели выше, киники не были циничными, то сам Эпикур был крайне далек от эпикурейства. Напротив, он защищал воздержание во всем. Он говорил, что он был готов соревноваться с Зевсом в том, кто более счастлив, имея при этом, ячменную лепешку и немного воды. Эпикур добавляет: «Пошли мне небольшую головку сыра; потом, когда я захочу, то устрою себе роскошный пир».

Эпикурейство связано с проблемой развития счастья, понимаемого как состояние блаженства, сопровождающее жизнь без желаний, волнений и, прежде всего, беспокойства. Человек никогда не будет счастлив, если беспокоится о том, чего у него нет. Жизнь без беспокойства означает наслаждение блаженством, присущее богам.

Поэтому эпикурейство никак не связано с возлияниями, веселыми вечеринками, с наслаждением женщинами и мальчиками или с употреблением сырой рыбы и других лакомств необычными способами. Главное для него – это благоразумие во всех вопросах. Мудрый эпикуреец не будет жениться или заводить семью. Не будет он и «нести чушь в пьяном состоянии». Что же касается прелюбодеяния, то Эпикур говорит, «плотское общение… никогда еще не приносило пользы». Разумеется, принимая во внимание крайне аскетичное понимание удовольствия Эпикуром, совершенно непонятно, с чего бы кто-то захотел стать гедонистом.

Эпикурейцы жили в небольших сообществах, выстроенных по образцу, который создал Эпикур на окраине Афин и назвал «Сад». Мы мало знаем о жизни этих сообществ, помимо того, что домашние слуги и женщины имели там равные права с остальными и что в них уделялось огромное внимание дружбе. Эпикур говорит, что величайшим благом в человеческой жизни выступает дружба и что мудрый человек «готов, при определенных условиях, умереть ради друга».

Болезненная истина отношения Эпикура к удовольствию проявляется в обстоятельствах его смерти, случившейся примерно через 7 лет после смерти Платона. Здоровье Эпикура было слабым; его ученик Метродор даже написал труд «О болезненном состоянии Эпикура». Он умер в мучительных болях от почечной недостаточности после двух недель страдания, вызванного камнями в почках. Несмотря на это он скончался в довольно радостном состоянии, окруженный друзьями и учениками. В своем последнем письме Гермарху Эпикур пишет:

В самый счастливый и последний день моей жизни я страдаю от невероятно тяжелой болезни мочевого пузыря и кишечника. А затем он, как ни странно, продолжает: Но все мои страдания уравновешиваются довольством души, которое я испытываю, вспоминая наши рассуждения и открытия.

Через два тысячелетия, в 1649 году, с ростом современного научного взгляда на мир, именно такая удовлетворенность души очаровала Пьера Гассенди в его защите жизни и мнений Эпикура, о которой мы говорили выше. С моей точки зрения, для наших дней нет более уместного античного философа, чем Эпикур, поскольку он сочетает в себе атомистический научный взгляд на природу с этической позицией, нацеленной на благоразумие, спокойствие и преодоление ужаса аннигиляции. Во вступлении к этой книге мы уже немного говорили о ясных взглядах Эпикура на смерть:

Есть вещи, от которых мы можем обезопаситься. Но когда дело заходит о смерти, мы все как человеческие существа живем в городе без стен.

В отличие от пифагорейцев, платоников и стоиков, смерть понимается эпикурейцами как полное умирание, а душа – всего лишь временная амальгама атомных частиц. Жизненное и моральное следствие этой точки зрения состоит в том, что нашу жизнь разрушают страх смерти и жажда бессмертия. Мы должны развивать у себя идею того, что смерть для нас – это ничто или, во всяком случае, не то, чего стоит бояться. Говоря словами Эпикура, «стремиться к достойной жизни и достойной смерти – это одно и то же». Если жизнь можно прожить как подготовку к смерти, то «удовлетворенность души» может вполне считаться чем-то большим, чем тщетное желание.

Лукреций Тит Кар

(акме в I веке до н. э.)

Рассказав об Эпикуре, мы заканчиваем долгое повествование о древних греках. Мы почти ничего не знаем об авторе длинного дидактического латинского эпоса «De Rerum Natura (О природе Вселенной или О природе вещей), посвященного учению Лукреция. Однако существует и печально известное заявление Св. Иеронима, который пишет в 94 году до н. э., через четыре столетия после Лукреция:

Поэт Тит Лукреций Кар. Любовное зелье свело его с ума, и он создал, в промежутках своего безумия, несколько книг, впоследствии исправленных Цицероном. Он покончил жизнь самоубийством в возрасте 43 лет.

У нас нет никаких оснований верить или не верить этой истории, хотя очевидно, что с христианской точки зрения Св. Иерониму было на руку осуждение гедонистических излишеств великого языческого поэта. Однако история сумасшествия Лукреция, вызванного любовным зельем, переросла в легенду. Теннисон написал свою поэму «Лукреций» в 1868 году. В ней автор представил себе историю с точки зрения жены Лукреция, Луциллы, которая «нашла своего хозяина хладным». И дело было не в отсутствии желания со стороны самого поэта, а в том, что он был «похоронен под тяжестью весомых аргументов», таких как правила латинского гекзаметра или 300 свитков, оставленных его наставником Эпикуром, «которого он боготворил». Не желая признавать подобную холодность, Луцилла, ставшая гневной и раздражительной, воспользовалась услугами ведьмы для приготовления приворотного зелья. Но вместо стимулирования любовной силы напиток вызвал у Лукреция ужасающее видение эпикурейской вселенной с атомами, сталкивающимися между собой с огромной силой. В бреду безумия страсть Лукреция направляется не на его жену, а на высочайшее для эпикурейцев достоинство спокойствия, которому он придает человеческие черты и к которому обращается со страдальческим гимном:

O ты, бесстрастная невеста,

божественное Спокойствие

Тоскуют по тебе мудрейшие из мудрых,

Не смогшие тебя найти.

Поняв свою неспособность добиться божественного спокойствия, он вонзает в себя нож и, таким образом, уходит со сцены. По всей видимости, Луцилла со всеми своими сексуальными желаниями, была достаточно сильно разочарована таким исходом.

Вне зависимости от того, насколько правдива история Св. Иеронима, мы видим, что взгляды Лукреция на смерть достаточно явно выражены в конце третьей книги «О природе вещей». Говоря о смертности и материальности души, Лукреций следует за своим наставником Эпикуром и также заявляет, что «смерть для меня – ничто». Бояться нечего, поскольку:

Что невозможно тому, кого нет, оказаться несчастным, Что для него все равно, хоть совсем бы на свет не родиться, Ежели смертная жизнь отнимается смертью бессмертной.

К чему страдать и причитать о смерти? Она ничто. Она меньше, чем сон, хотя и похожа на него. Разница заключается в том, что в смерти мы не просыпаемся, а наша телесная форма рассеивается в «бурлящей массе вещества». Перед тем, как мы родились, прошла целая вечность. Стоит ли нам из-за этого беспокоиться? Разумеется, нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

kartaslov.ru

Саймон Кричли «Книга мертвых философов»

Иммануил Кант

(1724–1804)

Жизнь философа часто похожа на жизнь обсессивного невротика. Особенно справедливо это в случае Канта. Каждое утро в 4:55 в комнату к философу заходил его лакей Ламп и восклицал: «Герр профессор, время пришло». Когда часы били пять, Кант уже сидел за завтраком. Он выпивал несколько чашек чая, выкуривал свою единственную за день трубку и начинал готовиться к утренней лекции.

Затем он спускался в лекционный зал и вел занятия с 7 до 9 утра, после чего возвращался наверх и садился писать. Ровно в 12:45 Кант вызывал кухарку словами: «Пробило три четверти»; это означало, что пришло время подавать обед. Он принимал немного спиртного и ровно в час садился за стол. Кант всегда предвкушал время обеда, единственной полноценной трапезы за день, как повод для беседы (что было важно, с учетом его общительности).

Кант был уверен (и я с ним согласен), что беседа способствует пищеварению. Он следовал правилу лорда Честерфилда о том, что гостей за столом должно быть не меньше, чем граций, и не больше, чем муз, то есть от четырех до восьми. Кант никогда не приглашал к столу женщин и за обедом никогда не говорил о философии.

После еды Кант выходил на свою знаменитую прогулку, по которой жители Кенигсберга могли определять время (он пропустил прогулку единственный раз, когда увлекся чтением «Эмиля» Руссо).

Он гулял один, чтобы иметь возможность дышать через рот, что считал более здоровым. Пот вызывал у него отвращение, и во время летних прогулок Кант порой абсолютно неподвижно стоял в тени, пока пот полностью не высыхал. Кроме того, он не носил подвязок на чулках, опасаясь, что они могут нарушить кровообращение.

Проведя вечер за чтением, письмом и мыслями, он отправлялся спать ровно в десять. В постели он пеленал себя как тутового шелкопряда в кокон, и несколько раз повторял имя Цицерона. Спал он прекрасно.

Здоровье Канта ухудшалось медленно и мучительно. Закат философа детально, хоть и несколько однообразно описал Васянский — его бывший слуга и ученик. Мемуары Васянского с комментариями перевел на английский язык Томас де Квинси под названием «Последние дни Иммануила Канта».

Кант годами страдал от заболевания желудка, которое, в конце концов, лишило его аппетита. Он ел исключительно хлеб с маслом и английским сыром. По ночам его часто мучили кошмары, ему казалось, будто у постели стоят убийцы. Хуже того, Кант полностью осознавал свой недуг и стремился как можно меньше видеться с друзьями и наслаждаться их обществом.

В последний свой день Кант молчал, а Васянский поил его с ложечки сладким вином, смешанным с водой, пока философ не прошептал свое последнее слово: «Suffi cit» («Достаточно»). Кант хотел обычных похорон, но, несмотря на его пожелание, через шестнадцать дней после его смерти состоялись роскошные похороны, на которые пришли тысячи людей. Страсть преклонения перед Кантом быстро распространялась в немецкоязычном мире и в остальной Европе.

Несмотря на то что Кант временами был великим стилистом, большая часть его философии скрывается за формальными академическими драпировками того времени. Кант был первым из современных философов, зарабатывавшим на жизнь преподаванием своего предмета. Позже за ним последуют Фихте, Гегель и другие (впрочем, помимо философии Кант преподавал огромное количество предметов: географию, физику, астрономию, геологию и естествознание). К сожалению, профессиональная деформация сделала многие из его трудов невероятно трудными для понимания.

Если постараться резюмировать философию Канта одним предложением, то лучше всего подойдет выражение видного специалиста по Канту У.Г. Уолша, который сказал: «Он настаивал на авторитете науки, но при этом стремился сохранить автономность морали». Перед нами по-прежнему стоит крайне важная задача: как можно объединить крушение иллюзий о Вселенной, подаренное нам Коперником и Ньютоном, с человеческим опытом существования в мире, наполненном моральными, эстетическими, религиозными и культурными ценностями? Возможно ли это объединение в принципе, или же наука и мораль призваны отдаляться друг от друга и стремиться к нигилизму? Я считаю, что на этот вопрос у нас до сих пор нет ответа. Великий немецкий поэт Гёльдерлин называл Канта «Моисеем нашей нации»; это заставляет задуматься о том, кто из его последователей возомнил себя Христом.

Артур Шопенгауэр

(1788–1860)

Пожалуй, никто среди современных философов не писал о смерти больше, чем Шопенгауэр. Его безжалостный пессимизм оказал огромное влияние на философию. Отголоски этого влияния чувствуются и в работах Фрейда, и у экзистенциалистов, и в творчестве таких писателей, как Джон Грей.

Шопенгауэр — ослик Иа континентальной философии, настаивавший на том, что бытие это, в некотором роде, ошибка, а жизнь есть искупление греха рождения. В его словах есть своя логика: если смысл человеческого существования не заключается в страдании, то люди плохо приспособлены к своей истинной цели. Страдания, боль, недуги и горе преследуют нас повсюду.

Согласно Шопенгауэру, жизнь человека сопряжена с постоянным беспокойством и изменчивостью, которые особенно отчетливо проявляют себя в связке с трагикомедией сексуальных желаний.

«Мы начинаемся с безумия плотских желаний, нами движет похоть, а конец наш — разложение и трупный запах», — пишет он.

Шопенгауэр был известным женоненавистником. Он писал, что жениться — значит запустить руку в мешок со змеями в надежде найти угря. В 1820 году он был признан виновным в оскорблении действием некоей швеи. Шопенгауэр был крайне чувствителен к шуму, и громкий голос швеи под дверью привел его в ярость – причем такую, что он спустил даму с лестницы. По решению суда он должен был до самой ее смерти выплачивать ей ежемесячное пособие. Когда спустя двадцать лет она все-таки скончалась, Шопенгауэр написал: «Obit anus, abit onus» («Баба с возу — кобыле легче»).

Смерть для него представлялась основанием философствования, а жизнь – постоянным умиранием и вечным страданием. Человек – это «естественный метафизик», а наши метафизические нужды уходят корнями в попытку посмотреть в лицо смерти. Следовательно, жизнь – это закладная, контракт со смертью.

Жизнь следует расценивать как заём, данный нам смертью, а сон – как ежедневную выплату процентов по нему.

Шопенгауэра беспокоила проблема самоубийства: его отец покончил с собой в 1805 году. Однако если жизнь так несовершенна, как утверждает Шопенгауэр, почему бы просто не покончить с ней?

Разве есть какая-либо причина жить? Дейл Жакетт верно рассуждает о том, что Шопенгауэр сам ставит себя в позицию защитника самоубийств. Однако при этом он настаивает на том, что самоубийство — акт трусости. Почему же?

Ответ кроется в его метафизике. Основной тезис его величайшего труда «Мир как воля и представление» заключается в том, что мир представляет собой серию ускользающих видений. За этими видениями скрывается огромная, иррациональная и беспощадная Воля. Иными словами, у нас нет индивидуальной воли, мы подчиняемся бессознательной силе, над которой не имеем власти. К этой же мысли склонялся и Фрейд.

Проблема с самоубийством в этом случае заключается в том, что оно сохраняет иллюзию свободы воли. Единственным допустимым для Шопенгауэра самоубийством было голодание аскета. Этот вариант мы рассмотрим позже на примере Симоны Вейль.

Шопенгауэр делает из своего описания Воли довольно интересный вывод о возможности жизни после смерти. Если нами действительно управляет безжалостная и бессмертная Воля, если все материальные объекты, включая нас самих, есть порождение Воли, то существование Воли не может прекратиться с нашей смертью. Таким образом, смерть – не аннигиляция, но разложение и преобразование существ в новые формы.

Это явление Шопенгауэр называет палингенезией (перерождением), что отсылает нас к стоикам и даосам. Исходя из этой теории, кусочки Шопенгауэра, да и кого угодно (хоть бы и ненавистной им швеи) могут скрываться внутри вашего карандаша,

пиджака или утреннего кофе. Материальное воплощение Шопенгауэра подверглось палингенезу в результате легочной инфекции и второго сердечного приступа. 21 сентября 1860 года философа обнаружили мертвым в кресле.

Жан-Поль Сартр

(1905–1980)

За пару лет до своей смерти Сартр сказал: «Смерть? Я о ней не думаю. Ей нет места в моей жизни, она всегда будет вовне. Однажды моя жизнь закончится, но я не хочу, чтобы она несла тяжкий груз смерти. Я не хочу, чтобы моя смерть входила в мою жизнь и тем более предопределяла ее. Я хочу всегда взывать к жизни».

История последних лет жизни Сартра не из приятных. Его тело истощили последствия неумеренного употребления табака, алкоголя и наркотиков. Слепой, беззубый Сартр почти не мог работать.

Он обладал необъяснимой способностью – и желанием – окружать себя прекрасными хрупкими женщинами, которые зависели от него в финансовом смысле. Симона де Бовуар, или, как он называл ее, Бобер, оставалась преданной ему на протяжении всей его жизни. В последние десять лет жизни Сартра часто увозили в больницу, и в последний раз он спросил Бовуар: «Как же мы будем платить за похороны?» Прежде чем провалиться в кому, из которой он уже не вышел, Сартр взял Бовуар за запястье и сказал: «Я очень люблю тебя, мой дорогой Бобер».

После того как Сартр умер, Бовуар и несколько близких друзей предались воспоминаниям в компании его трупа. Они оплакивали его и пили виски.

Затем Бовуар захотела остаться с ним наедине.

Остальные ушли, и, по словам Хейзл Раули: «Она откинула простыню и решила лечь рядом с ним. „Не делайте этого!“ — крикнул санитар, а медсестра пояснила: „Дело в гангрене, мадам“. Бовуар не знала, что язвы Сартра были гангренозными.

Медсестра позволила ей лечь подле Сартра поверх простыни. Бовуар была настолько накачена наркотиками, что на некоторое время даже уснула. В пять утра пришли санитары и унесли тело Сартра».

Президент Франции Валери Жискар д’Эстен сам пришел в больницу и провел час с гробом Сартра.

Жискар описывает событие с долей черного юмора: «В больнице меня ждал директор. Я посмотрел налево и увидел два гроба. Больше никто не пришел. Снаружи царила суматоха: все обсуждали похороны, которые должны были состояться через два дня, но в палате с гробом Сартра я был один.

Уходя я подумал, что Сартр наверняка оценил бы холодность моих последних почестей».

Жискар даже объявил друзьям Сартра, что расходы на похороны возьмет на себя государство. Те Аналитики, континенталисты, немного агонии и околосмертельный опыт отказались от предложения. На похороны пришло около 50 000 человек. Клод Ланцман назвал похоронную процессию «последней демонстрацией 1968 года». Друзья Сартра также отказались от присутствия на похоронах полицейских, вследствие чего произошло несколько хаотичных сцен: так, один из присутствующих упал на открытую часть гроба. Множество людей передавали из рук в руки цветы, чтобы положить их на могилу.

Несмотря на атеизм, обязательный при его подходе к жизни и философии, в 1974 году в одном из интервью с Симоной де Бовуар Сартр заметил: «Я не ощущаю себя продуктом случая, песчинкой во Вселенной; я чувствую, что был ожидаем, приготовлен, задуман. В общем, такое существо, как я, могло появиться только волей Творца. Говоря о творящей руке, я имею в виду Бога».

Впрочем, как заметил один из моих студентов во время занятия, посвященного Гегелю, выпившие люди способны нести много всякой ерунды.

Жан Бодрийяр

(1929–2007)

В отсылке к профессиональной деформации профессора-социолога, а также к основателю дисциплины Эмилю Дюркгейму, Бодрийяр пишет: «Философия приводит к смерти, социология — к самоубийству».

В книге «Холодные воспоминания V», написанной после диагностированного у Бодрийяра рака, он пишет, что никогда не пытался представить себе смерть. Для него самым правильным было относиться к смерти как к сюрпризу, странному и волшебному сопернику в дуэли с жизнью.

«Смерть расставляет все на свои места, ведь сам факт твоего отсутствия делает мир гораздо менее достойным жизни местом», — пишет он.

Всего просмотров:

novostiliteratury.ru

книга о смерти великих философов — Открытая Россия

«Книга мертвых философов» Саймона Кричли — сборник коротких и великолепно написанных эссе примерно о 200 мыслителях. Кричли описывает все основные школы мысли, начиная от классических греческих и китайских ученых и заканчивая христианскими святыми и теоретиками нынешних дней. В свойственной ему провокационной манере Кричли делится интересными мыслями о том, что думали философы о смерти и том, как они умирали. Как ни парадоксально, но такая оптика изложения истории философии становится по-настоящему занимательной.

Открытая Россия с разрешения издательства «РИПОЛ классик» публикует отрывок из книги Саймона Кричли «Книга мертвых философов».

Пожалуй, никто среди современных философов не писал о смерти больше, чем Шопенгауэр. Его безжалостный пессимизм оказал огромное влияние на философию. Отголоски этого влияния чувствуются и в работах Фрейда, и у экзистенциалистов, и в творчестве таких писателей, как Джон Грей.

Шопенгауэр — ослик Иа континентальной философии, настаивавший на том, что бытие это, в некотором роде, ошибка, а жизнь есть искупление греха рождения. В его словах есть своя логика: если смысл человеческого существования не заключается в страдании, то люди плохо приспособлены к своей истинной цели. Страдания, боль, недуги и горе преследуют нас повсюду.

Согласно Шопенгауэру, жизнь человека сопряжена с постоянным беспокойством и изменчивостью, которые особенно отчетливо проявляют себя в связке с трагикомедией сексуальных желаний.

«Мы начинаемся с безумия плотских желаний, нами движет похоть, а конец наш — разложение и трупный запах», — пишет он.

Шопенгауэр был известным женоненавистником. Он писал, что жениться — значит запустить руку в мешок со змеями в надежде найти угря. В 1820 году он был признан виновным в оскорблении действием некоей швеи. Шопенгауэр был крайне чувствителен к шуму, и громкий голос швеи под дверью привел его в ярость — причем такую, что он спустил даму с лестницы. По решению суда он должен был до самой ее смерти выплачивать ей ежемесячное пособие. Когда спустя двадцать лет она все- таки скончалась, Шопенгауэр

Артур Шопенгауэр. Фото: Isadora / Leemage / AFP

написал: «Obit anus, abit onus» («Баба с возу — кобыле легче»).

Смерть для него представлялась основанием философствования, а жизнь — постоянным умиранием и вечным страданием. Человек — это «естественный метафизик», а наши метафизические нужды уходят корнями в попытку посмотреть в лицо смерти. Следовательно, жизнь — это закладная, контракт со смертью.

Жизнь следует расценивать как заем, данный нам смертью, а сон — как ежедневную выплату процентов по нему.

Шопенгауэра беспокоила проблема самоубийства: его отец покончил с собой в 1805 году. Однако если жизнь так несовершенна, как утверждает Шопенгауэр, почему бы просто не покончить с ней? Разве есть какая-либо причина жить? Дейл Жакетт верно рассуждает о том, что Шопенгауэр сам ставит себя в позицию защитника самоубийств. Однако при этом он настаивает на том, что самоубийство — акт трусости. Почему же?

Ответ кроется в его метафизике. Основной тезис его величайшего труда «Мир как воля и представление» заключается в том, что мир представляет собой серию ускользающих видений. За этими видениями скрывается огромная, иррациональная и беспощадная Воля. Иными словами, у нас нет индивидуальной воли, мы подчиняемся бессознательной силе, над которой не имеем власти. К этой же мысли склонялся и Фрейд.

Проблема с самоубийством в этом случае заключается в том, что оно сохраняет иллюзию свободы воли. Единственным допустимым для Шопенгауэра самоубийством было голодание аскета. Этот вариант мы рассмотрим позже на примере Симоны Вейль.

Шопенгауэр делает из своего описания Воли довольно интересный вывод о возможности жизни после смерти. Если нами действительно управляет безжалостная и бессмертная Воля, если все материальные объекты, включая нас самих, есть порождение Воли, то существование Воли не может прекратиться с нашей смертью. Таким образом, смерть — не аннигиляция, но разложение и преобразование существ в новые формы.

Это явление Шопенгауэр называет палингенезией (перерождением), что отсылает нас к стоикам и даосам. Исходя из этой теории, кусочки Шопенгауэра, да и кого угодно (хоть бы и ненавистной им швеи) могут скрываться внутри вашего карандаша, пиджака или утреннего кофе. Материальное воплощение Шопенгауэра подверглось палингенезу в результате легочной инфекции и второго сердечного приступа. 21 сентября 1860 года философа обнаружили мертвым в кресле.

Кричли С. Книга мертвых философов / пер. с англ. П. В. Миронова — М.: РИПОЛ классик, 2017

openrussia.org