Книга мертвых имен


Китаб I. Книга Мёртвых Имён · Завет Мёртвых «Некрономикон» Νεκρονομικον · перевод — Анна Нэнси Оуэн & культ «Ктулху Зохаваит Фсех!» Абдул Альхазред «Безумный Араб» Абдаллах ибн Джабир ибн Абдаллах ибн Амр аль-Хазраджи аль-Ансари «Аль-Азиф» Al Azif

Китаб I. Книга Мёртвых Имён

Сура 1. Предуведомление читающим Книгу сию

1 Книга сия — о тайнах тех, что открылись писавшему её в опасных странствиях по земным пустыням и неземным странам.

2 Се есть Книга о законах и обычаях спящих мёртвых, писанная мною, Абдаллахом ибн Джабиром ибн Абдаллахом ибн Амром аль‑Хазраджи аль‑Ансари, слугою вашим, известным волхователем и стихотворцем.

3 При помощи тайн Книги сей говорил я с тёмными духами, кои одарили меня сокровищами великими — как богатством, так и знаниями.

4 Изведал я и знание непознаваемое, ведомое Древними, могущество коих познал я.

5 Позабыл о них Зардушт, не ведал Муса, не постиг Дауд, Яхья отстранился, Иса лишь верным поведал, Мани знал, да утаил, Мухаммед отрёкся.

6 Но узнал я об живших пред человеками и существующих доныне в грёзах, и вельми ужасными нашёл их.

7 Один из них и научил меня сему могущественному колдовству.

8 Книга повествует о тех дивных местах, в коих побывал я, об ужасах бессердечных, с коими столкнулся я, кои к подлинному безумию привели меня, как показано в записках моих, воспоминаниях безумца.

9 Ибо должно быть безумцем, дабы веровать в те вещи, кои узрел я, в те обряды, кои свершал я, в те места, в коих бывал я, и времена, кои я посетил.

10 Да наидет мукарриб на страницах сих итог всего знания, кое собрал я за время сих сводящих с ума странствий.

11 Да послужит Книга сия предостережением против тех, кто ожидает в Запределии.

Сура 2. Свидетельство меджнуна¹, странника и учёного

¹ Меджнун — (арабск.) Одержимый джиннами, безумец.

1 Се есть свидетельство всего, что узрел я, и всего, что узнал я за те лета, когда обладал я тремя печатями гор Араратских.

2 Тысячу и одну луну видел я с рождения моего, и, верно, довольно сего для срока жития человеческого, хоть и речено в книге Мусы, что много более жили пророки.

3 Слаб я, и болен, и несу тяжкое бремя усталости и истощения, и вздох висит в груди моей, подобно угасшему светильнику.

4 Стар я.

5 Шакалы поют имя моё в полночных псалмах своих, и глас сей тихий, тонкий взывает ко мне издалёка.

6 И глас куда более близкий вопиет в ухо моё с нечестивою жаждою.

7 Тяжесть души моей определит место последнего упокоения моего.

8 Пред сим же часом должно начертать мне здесь всё то, что смогу я, об ужасах, кои подступают из Запределия и кои лежат в ожидании у дверей всякого человека, ибо се есть тайна древняя, завещанная пращурами, но позабывая всеми, кроме немногих почитателей Древних (да будут вычеркнуты имена их!).

9 А коли не завершу я труда сего, возьмите то, что хранится здесь, и отыщите прочее, ибо время кратко, и не ведает, не разумеет род человеческий зла, что ожидает его со всякой стороны, изо всяких врат отворённых, за всякою разбитою преградою, ото всякого беспечного прислужника пред жертвенниками безумия.

10 Ибо се есть Книга Мёртвого, Книга аль‑Кхема, кою писал я под угрозою для жизни моей, как и обрёл её в мирах ифритов, жестоких духов небесных из‑за пределов звёзд блуждающих.

11 Да будут все читающие Книгу сию предуведомлены чрез неё, что обиталище человеков зримо и заметно для сего народа Древних — богов и шайтанов — со времён пред временем, и что ищут они отмщения за ту забытую битву, что случилась в далёких просторах и расколола миры на заре рода Адамова, когда Старшие скитались в пространствах;

12 народа Мардука, как известен он халдеям, и Нарикс, владычицы нашей, повелительницы кудесников.

13 Знай же ныне, что ступал я всеми мирами джиннов, как и местами Запределия, и сходил в нечистые места смертельной и вечной жажды, к коим путь ведёт чрез врата небытия, возведённые в Уре, во дни до начала Вавилона.

14 Знай же далее, что беседовал я со всевозможными джиннами и дэвами, чьи имена неизвестны более средь народов человеческих или же никогда не были ведомы.

15 И печати некоторых из них содержатся здесь, тогда как иные должен я взять с собою, когда покину я мир сей.

16 Да смилостивится Наксир над душою моею!

17 Видел я неведомые земли, не нанесённые ни на какие карты.

18 Жил я в пустынях и пустошах и говорил с дэвами и душами мужей, кои зарезаны были, и жён, кои умерли родами: с жертвами джинни Идхьи.

19 Странствовал я под морями, в поисках дворца Господа нашего, и находил каменные памятники народов поверженных, и сумел прочесть письмена некоторых из них, тогда как иные до сих пор остаются сокрытыми от всех живущих.

20 И народы сии истреблены были из‑за знания, хранимого в Книге сей.

21 Странствовал я средь звёзд и трепетал пред джиннами.

22 Наконец, обрёл я заговоры, с коими прошёл я сквозь врата небес, и забрёл я в запретные области нечестивых ифритов.

23 Подымал я дэвов и почивших.

24 Призывал я духов предков моих к сущему и зримому явлению на вершинах зиккуратов, воздвигнутых, дабы достигнуть звёзд, и построенных, дабы коснуться нижайших чертогов Джаханнама.

25 Сражался я с чёрным чародеем Азатотом, тщетно, и бежал на землю, взывая к Шуб‑Ниггурат и брату её, Мардуку, владыке двуглавого топора.

26 Подымал я полчища супротив земель востока, орды дэвов призывая, заставлял я их повиноваться мне, и, творя сие, познал я Нгуо, бога неверных, дышащего пламенем и ревущего подобно тысяче громов.

27 Страх познал я.

28 Познал я врата, ведущие в Запределие, коими Древние ищут пути в наш мир, подле коих вечно стражу несут.

29 Пропитался я запахами Древней, царицы Запределия, чьё имя начертано в чудовищном писании Магана, завете того погибшего народа, чьи жрицы, власти ищущие, отворили во времена минувшие врата ужасные, зловещие, и сгинули навеки.

30 Обрёл я знания сии при обстоятельствах совершенно немыслимых, когда был я неграмотным пастухом в землях Междуречия, покорённых ордами служителей Аллаховых.

31 Вот! ибо се есть начало пути моего, обернулся коий нежданно жутким хохотом Азатота, Того, кто есть второй из Великих Внешних, явившихся из бездны Запределия, и коего призывал я себе в сотоварищи в гордыне своей.

32 Насмехался Он надо мною, ибо, видно, ничтожны обереги мои пред силою Древних.

33 Ведомо мне, что потерян я ныне для путей человеческих, но не молил я и не славословил и не кланялся так, как желал сего шахиншах джиннов, но презрел Его и проклял Его, и посему оставил Он меня до времени.

34 Быть может, поверил Он, что крепче я, нежели прежде подумалось Ему, или же, быть может, сотворил я то, чего не ждал Он.

35 Однажды в отрочестве, направляясь на север и восток горами Нуха, что наречены живущим там народом землёю Масис, набрёл я на серую скалу с тремя дивными знаками высеченными.

36 Была же оная высотою с человека и обхватом с быка.

37 Сидела она в земле твёрдо, так что не мог я сдвинуть её.

38 Полагая, что не более они, нежели письмена, хранившие память о деяниях царских, дабы отметить сим старинную победу над неприятелем, развёл я костёр у подножия её, дабы защитить себя от волков, бродивших в тех краях, и отошёл ко сну, ибо было сие ночью, и был я далече от селения моего в Бет‑Арабайе.

39 Около трёх часов до рассвета, девятнадцатого шабату, был разбужен я воем пса иль волка, необычайно громким и почти на расстоянии вытянутой руки от меня.

40 Пламень умер на уголиях своих, и красные, яркие искры его бросали слабый, пляшущий отблеск на каменный памятник с тремя знаками.

41 Принялся я торопливо разводить новый костёр, когда нежданно серая скала стала медленно возноситься в воздух, будто была она голубем.

42 Не мог я шелохнуться иль издать звука от страха, сковавшего хребет мой и хладными перстами охватившего череп мой.

43 Встреча с самим Иблисом меньшим потрясением была бы для меня, нежели видение сие, ускользающее из дланей моих!

44 Вскоре услышал я глас мягкий в некотором отдалении и испытал более приземлённый страх пред татями ночными, готовыми напасть на меня, и, дрожа, откатился я в траву высокую.

45 Глас иной слился с первым, и вскорости несколько мужей в чёрных одеяниях татей собрались на месте, где пребывал я, окружая парящую скалу, пред коею не проявляли они ни малейшего трепета.

46 Теперь мог я явственно различать, что три знака на каменном памятнике сияют огнем багряным, будто бы объята скала пламенем.

47 Бормотали незнакомцы вместе молитву иль призыв, из коего можно было различить лишь несколько слов, и те на совершенно неведомом мне языке.

48 Да смилостивится Наксир над душою моею!

49 Обряды сии не тайна для меня ныне.

50 Незнакомцы, чьих лиц не мог я различить иль признать, сотворяли безумные мановения в воздухе с кинжалами, засверкавшими хладно и остро в горной ночи.

51 Из‑под парящей скалы, из самой тверди, где находилась она прежде, показался воздымающийся хвост змиев.

52 Змий сей был, воистину, более всякого, когда‑либо виденного мною.

53 Самая тонкая часть оного была толщиною в две мужеские руки, и покуда возвышался он над твердию, последовал за ним второй, хотя конца первого не было ещё видно и он, казалось, достигал самого пекла.

54 Появлялись они один за одним, и твердь задрожала под тяжестию щупалец сих, огромных и многочисленных.

55 Песнопения жрецов, коих я знаю ныне как служителей некой тайной силы, становились всё громче и всё визгливее.

56 «Й’а! Й’а зи азаг! 57 Й’а! Й’а зи аскак! 58 Й’а! Й’а Кулулу зи кур! 59 Й’а!»¹

¹ (шумерск.) Й’а! Й’а! Дух заповедный! Й’а! Й’а! Дух скованный! Й’а! Й’а! Ктулху, дух чуждый! Й’а!

60 Земля, где сокрывался я, стала влажной от чего‑то, стекавшего с места действа, коему стал я свидетелем.

61 Коснулся я жидкости и обнаружил, что се есть кровь.

62 В ужасе возопил я и обнаружил присутствие моё пред жрецами.

63 Оборотились они ко мне, и узрел я с отвращением, что кинжалами, силою коих прежде подымали они камень, рассекли они груди свои ради некой таинственной цели, кою в ту пору не мог я уразуметь.

64 Ныне же ведомо мне, что кровь суть сама пища духов сих, отчего поле боя после сечи светится сиянием противоестественным, выдавая тем самым присутствие кормящихся духов.

65 Да хранит Наксир всех нас!

66 Крик мой поверг обряд в пучину хаоса и замешательства.

67 Даровало мне сие миг требуемый, и помчался я вниз горною стезёю, приведшею меня сюда, столь стремительно, сколь позволяли мне сие ноги мои, взывая к Нарикс, дабы вывела Она меня на тропу безопасную.

68 И погнались жрецы за мною, хотя некоторые, казалось, остались: быть может, дабы завершить обряды.

69 Как бы ни было сие, когда нёсся я, как безумный, вниз по склону в хладной ночи, и сердце моё колотилось в груди моей, и глава моя наполнялась жаром, — звук разбивающихся камений и гром прогремели за мною и потрясли саму твердь, по коей бежал я.

70 Пал я ниц в испуге и спешке.

71 Поднявшись, оборотился я, дабы встретить лицем к лицу всякого нападающего, что оказался бы рядом со мною, хотя был я мал и безоружен.

72 К изумлению моему, узрел я не жреца древнего ужаса, не заклинателя мёртвых, владеющего сим тайным искусством, но лишь чёрные одеяния, упавшие в траву и волчцы без видимого присутствия жизни иль тел под ними.

73 Подошёл я осторожно к ближайшему и, подобрав длинный прут, притянул одеяние из цепких волчцов и терний.

74 Всем, что осталось от жреца, была лужица слизи, подобной зелёному маслу, запах же от облачения их был таковой, будто тело лежало долго, разлагаясь на солнце.

75 Смрад сей выворотил чрево моё и чуть было не поверг меня наземь, но был я полон решимости найти прочих, дабы узреть, постигла ли их та же участь.

76 Подымаясь по склону, коим лишь мгновение назад убегал столь испуганно, обнаружил я и прочих тёмных жрецов, в том же состоянии, что и первый.

77 Продолжил я путь, минуя одеяния по мере продвижения моего, не осмелясь более ворошить их.

78 Затем подошёл я, наконец, к серому каменному памятнику, коий вознёсся противоестественно в воздух по велению жрецов.

79 Ныне вновь покоился он на земле, но письмена всё ещё сияли пламенем нечестивым.

80 Змии иль то, что показалось мне тогда змиями, сгинули.

81 Но средь умерших уголиев огня, ныне хладных и чёрных, покоилась, сверкая, скрижаль железная.

82 Подобрал я оную и узрел, что на ней, как и на камне, нанесены письмена, но дюже замысловатые, и способом, коего уразуметь был я не в состоянии.

83 Знаки были иными, нежели нанесённые на камень, но сложилось у меня ощущение таковое, будто почти мог бы я прочесть их, но не мог всё же, как ежели бы ведал я наречие сие прежде, да давно позабыл.

84 Глава моя разболелась, будто бы Иблис колотил в череп мой, когда луч лунного света коснулся сребряного оберега (ибо ведомо мне ныне, что было сие) и глас вошёл в главу мою и поведал мне тайны действа, коему стал я свидетелем, единственным словом: Ктулху.

85 В миг сей, как будто бы шёпот свирепый поведал мне в ухо моё, постиг я.

86 Знаки сии вырезаны на сером камне, коий суть врата в Запределие:

¹

87 Се есть оберег града Куту, коий взял я десницею моею и ношу по сей день, на шее моей, когда пишу я словеса сии:

88 Из трёх же вырезанных печатей первый суть знак рода нашего из‑за звёзд, и имя ему Арра на языке писца, научившего меня сему, Посланника Древних.

89 На языке Вавилона, града древнейшего, зовётся он Ур.

90 Се есть печать завета Старших, и покуда видят её они, те, что дали её нам, не забудут они нас.

91 Они дали клятву!

92 Дух небес, помни!

93 Второй есть знак Старших и ключ, чрез коий силы Старших могут быть призваны, ежели воспользоваться должными словесами и мановениями.

94 Имя есть у него, и зовётся он Агга.

95 Третий знак — печать фраваши.

96 Зовётся он Бандар, или же знак града Киш.

97 Фраваши суть род, посланный Старшими.

98 Бдят они, покуда спишь ты, ежели должный обряд совершён и жертва принесена, иначе же призванные супротив тебя обернутся.

99 Печатям сим, дабы стать действенными, надобно быть высеченными в камне и на землю установленными;

100 иль на жертвенник возложенными;

101 иль принесёнными к скале призываний;

102 иль отчеканенными на металле бога иль богини и повешенными на шею, но сокрытыми от взора непосвящённых.

103 Из трёх сих Арра и Агга могут использованы быть по отдельности, сиречь как одни и единственные.

104 Бандар же не должен никогда применяться в одиночку, но лишь с одним иль обоими другими, ибо фраваши, воистину, надлежит напоминать завет, коий заключил он со Старшими и родом нашим.

105 Иначе же оборотится он на тебя, и поразит тебя, и разорит град твой, покуда будет призвана помощь от Старших слезами мужчин твоих и стенаниями женщин твоих.

106 Какамму!

107 Оберег сребряный, коий извлёк я из пепла костра и коий ловил свет луны, суть могущественная печать супротив того, что может пройти сквозь врата из Запределия.

108 Узрев сие, отступят они прочь, но лишь тогда хранит он, когда ловит свет луны на поверхности своей, ибо во дни новолуния иль при облаках слабая он защита супротив дэвов с древних земель, буде разрушат они преграду иль впущены будут слугами своими на лике земном.

109 Тогда никакого обращения за помощию быть не должно, покуда свет луны не воссияет над твердию, ибо луна суть старейшая средь миров и звёздный образ завета нашего.

110 Ноденс, отец богов, помни!

111 Посему да будет отчеканен оберег на чистом сребре при полном свете луны, дабы лунный блеск пребывал на детище своём, и сущность луны пропитает его.

112 И да будут исполнены должные заклинания и верные обряды, как следует далее в Книге сей.

113 И да не будет оберег никогда подвергнут свету солнца, ибо Шамаш, называемый Уту, в ревности своей лишит печать силы её.

114 Тогда да будет она омыта освящённою камфорною водою, а заклинания и обряд исполнены вновь.

115 Но, воистину, благом будет изготовить новый.

116 Тайны сии, кои дарую я тебе в болях жития моего, да не будут никогда доверены непосвящённым, иль изгнанным, иль служителям древней Змии, но да сохранятся оные в сердце твоём, всегда безмолвном к подобному.

117 Мир да пребудет с тобою!

Сура 3. Дар Эбонора

1 Посчастливилось мне покинуть край сей горный и провесть ночь в долине, измождённым, но живым.

2 С тех пор, после роковой ночи сей в горах Араратских, по всем сторонам света скитался я в поисках ключа к тайному знанию, кое было даровано мне.

3 Но не ведал я, не Ктулху ли и посланцы Его, наслаждаясь страхами моими, измыслили мучения долгие для души моей пред пожиранием плоти моей в отмщение за грехи мои.

4 Ибо узнал я, что отрезаны пути вперёд, и воротился в земли Междуречия, чуя дыхание дэвов за спиною моею и видя шатры неприятельские предо мною, и сокрылся я от них на развалинах древних градов Вавилонии.

5 И, покинув край сей позднее, отправился я далее на юг, покуда не достиг великой пустыни, наречённой Руб аль‑Хали.

6 И было странствие оное мучительным и одиноким, и за время сие не брал я никого в жёны, не нарекал никакое жилище иль селение домом моим, и в разных странах жил, порою в пещерах иль в пустынях, и многие наречия изучил я настолько, насколько мог изучить их чужеземец, дабы торговаться с купцами и узнавать новости и обычаи их.

7 Но не ведал я до поры, что сделка моя была с силами, кои во всякой из стран обитают.

8 Когда минуло семь лет с тех пор, как оставил я семью матери моей, узнал я, что все они умерли, руки на себя наложив, по причинам, о коих никто не в силах был поведать мне; стада их пали, словно бы жертвами мора диковинного.

9 И вскорости после сего сумел уразуметь я многое, о чём не ведал я прежде иначе, нежели в грёзах.

10 Там, средь барханов великой пустыни Руб аль‑Хали, обрёл я то, чего не искал, из рук и уст Посланника джиннов, и смог уразуметь многое, о чём не ведал я прежде иначе, нежели в грёзах.

11 Однажды утром пробудился я и узрел, что мир изменился: небеса потемнели и загрохотали гласами духов злобных, и цвета, и жизнь сама поглощены были ими.

12 Затем услышал я крик зовущий, крик чего‑то из‑за барханов, что призывало меня.

13 Зов возбудоражил меня и бросил в пот, и, наконец, не стерпел я и решил узнать, что за зверь мог сотворять крик сей зовущий.

14 Покинул я шатёр мой и отправился в пустыню, где зов окружил меня со всех сторон.

15 Отправился я в пустыню великую лишь в том облачении, что было на мне, и изнывал я от зноя днём и от хлада ночью.

16 Но крик зовущий не прекращался.

17 Спустя три дня, на осьмнадцатый час по прошествии дня сего, крик зовущий смолк и явился предо мною человеком.

18 Муж сей был весь чёрен, лицем и одеждою, и поприветствовал Он меня на моём языке и моим именем.

19 Сообщил мне муж имя своё, и звали Его Эбонором, и был Он из джиннов.

20 Эбонор и издавал сей крик зовущий, и не ведал я ещё, что был он не просто младшим дэвом, истязающим немощных, но Посланником злобных джиннов, именуемых Древними, коих не может подчинить и величайший из чародеев Магриба.

21 Джинн сей наделил меня даром понимать всякие языки, писанные иль молвленные, человеческие иль звериные.

22 Посему смог я, Абдаллах ибн Джабир аль‑Хазраджи, прочесть писания, долгие десятилетия смущавшие многих смертных, но утратил я покой навеки.

23 Ибо даже когда пытался я лечь и уснуть, мог услышать я тварей подле меня, говорящих со мною, мог услышать я птиц и насекомых пустыни, но, хуже всего, шакалов, кои рычат и лают безумно о пришествии Древних.

24 Теперь, когда кричащий зов прекратился, воротился я в град мой с новым познанием моим, и провёл множество ночей бессонных, слушая гласы малых зверей и шёпоты дэвов незримых, и лишь средь мёртвых, казалось мне, смог бы я уснуть.

25 После многих дней без сна воротился я вновь в пустыню, надеясь встретить Эбонора, дабы вернуть Ему дар Его, ибо нашёл я его страшнейшим из проклятий.

26 Три дня и осьмнадцать часов бродил я вновь, и на осьмнадцатый час Эбонор явился предо мною.

27 Пал я пред Ним и умолял Его забрать дар Его, ибо тот лишил меня разума моего, но не выказал Он сострадания.

28 Вместо сего сказал Он, что явит Он мне знание большее.

29 Взял Он меня за руку и повёл меня под хладные пески пустыни, спускаясь долгою лествицею, недоступною человекам, покуда не достигли мы врат в тайные палаты.

30 «Здесь обрящешь ты истину предельную, но уразуметь сможешь лишь малую толику её», — поведал мне джинн, отворяя врата сии.

31 Затем услышал я крик зовущий, исходивший из врат, но был он на сей раз в тысячу раз сильнее прежнего, и взял Эбонор десницу мою и втянул меня чрез порог.

32 Чрез врата сии узрел я знание неисчислимое, но лишь немногое удержал разум мой.

33 И, познавши сие, очутился я в пустыне пред Эбонором, коий изгалялся надо мною и насмехался, что разум человеческий много слабее такового у Древних.

34 И узнал я о Древних в тайных палатах, и были они духами ужаснейшими и наизлобнейшими, явились кои из‑за пределов творения, дабы жить на земле.

35 Затем, на заре рода Адамова, изгнаны были они с земли, ибо звёзды стали неблагосклонны.

36 Все были изгнаны с земли, кроме Ньярлатхотепа аль‑Кхеми¹, Посланника Древних, одним из ликов коего был Эбонор.

¹ Аль‑Кхеми — (арабск.) Чёрный, или Египтянин, или Алхимик (от аль‑Кхем — Чёрная Земля, или Египет).

37 Отворотясь же от меня, рассмеялся Эбонор вновь и поведал мне, что наступит однажды пора, когда звёзды вновь встанут верно и Древние воротятся.

38 Сказав сие, сгинул он, и вновь остался я один, подобно несчастному бедуину, заклинателю мёртвых, о коем слышал я от Ибн Гази (да смилостивятся над ним Древние!).

39 Некогда, будучи впервые в великой пустыне Руб аль‑Хали, узрел оный высокого человека во всём чёрном, стоявшего на гребне бархана под звёздами, склонив главу набок, будто внимал Он звукам песни, хотя, кроме ветра, ни единый звук не нарушал безмолвия ночи.

40 Лице Его сокрыто было в тени балахона, и спина Его обращена была к незнакомцу.

41 Осмелевший благодаря невниманию Его, вскарабкался бедуин на склон бархана с помощию ножа, дабы перерезать горло незнакомцу и похитить плащ Его и сапоги.

42 Когда же воздел он нож, то понял, что не может двинуться с места.

43 Незнакомец же оборотился и воззрел на него, и закричал бедуин, ибо не было лица под балахоном, лишь две звезды сверкающих.

44 В малые мгновения пронзили звёзды душу его и растерзали оную.

45 Незнакомец же, коий и был Эбонором, поворотился, ни слова не молвив, и удалился, заклинатель же пал на колени и возрыдал от чувства пустоты предельной.

46 Решил я отдохнуть, хотя проклятый дар мой всё ещё пребывал со мною.

47 Придя в себя, заметил я, что держу я в ладонях моих Книгу, в Книге же было множество имён Ньярлатхотепа, Посланника Древних.

48 Лишь я был способен прочесть Книгу сию, но иные не смогут, ибо сказано, что ни слова не поймут они на страницах сих.

49 С Книгою, содержащею знание сие, отправился я на поиски нового обиталища для себя, ибо не мог я воротиться более в селение родное, ибо нужно мне было время, дабы изучать пути Древних, и нужно мне было мёртвое место, дабы сон мой никто не нарушил.

Сура 4. Гласы в пустыне

1 Дабы было возможным стать чародеем, должно попытаться тебе свершить опаснейшее, ибо придётся тебе поставить под угрозу не только жизнь твою и разум твой, но и бессмертную Зу — кою непосвящённые умы именуют душою — тоже.

2 Можешь ты превзойти различие сие и стать богом, но, скорее всего, ты превратишься в безумца.

3 Или же — и сие, быть может, наихудшее — можешь ты сделаться обоими.

4 О ты, кто пишет злое, помни: всегда вдохновляется оно отцами зла, с коими встретишься ты после того, как преидешь.

5 Потому обратить тёмные мысли твои с дороги в Джаханнам к покаянию и молитве куда короче, нежели то, во что веруешь ты: да не станет дурная душа твоя столь же мрачна, как писание сие.

6 О ты, постигший премудрость тайных вещей и пересекший тенистые тропы под звёздами, внемли сей песни боли, испитой тем, кто ходил незримо пред тобою, дабы мог ты следовать за песнию гласа его чрез зыбучие пески, сокрывающие следы его стоп!

7 Входящий в пустыню шествует один, но туда, куда пошёл один, может прийти и другой.

8 Преследует меджнуна ужас, коий питается слезами человеческими.

9 Не отворачивай же мыслей твоих от страхов ночных, но с радостию заключи их в объятия.

10 Да овладеет ужас телом твоим и да проидет по жилам твоим, опьяняя тебя, дабы лишить способности суждения, самого разума твоего.

11 В безумии ночи все звуки станут отчётливы.

12 Тот, кто уверен в себе и в силах своих, тот, кто ведает место своё, остаётся несведущ навеки.

13 Разум его затворён.

14 Не может учиться он в жизни, и по смерти нет ему знания, лишь бесконечная уверенность.

15 Высшее достижение его — стать пищею для червей, что таятся в норах своих и извиваются, ибо в бессознательном гладе своём чисты они и не испорчены разумом, и чистота их возвышает их над продажною гордостию рода Адамова.

16 Пресмыкаясь на чреве в ужасе уничижительном, возвысишься ты в осознании истины; криками, кои, непрошеные, наполнят гортань твою, очищается разум от тлена веры.

17 Верь в Ничто.

18 Нет цели в рождении, нет спасения для души в жизни, нет воздаяния после смерти.

19 Оставь надежду — и, воистину, станешь свободен, и вкупе со свободою обрящешь ты пустоту.

20 Твари ночные, что прыгают и скользят, едва касаясь поверхности, и порхают, мерцая в пламени костра, лишь для того существуют, чтоб научать тебя, но неясны человеку слова их, ежели не потерял он в ужасе память имени своего.

21 Будь же свободен, как сын степей — дикий осёл, ибо все блага мира не стоят мудрости, обретаемой в странствиях!

22 Две прислужницы приидут к тебе, когда возляжешь ты в одиночестве, и отведут тебя к месту внутри тебя, кое непознаваемо, но ощутимо.

23 Страх и отчаяние — прислужницы сии.

24 Позволь им отвесть тебя в кошмары ночные, что последуют один за одним, словно зёрна песка, несомые ветром, покуда не покроют они все вехи разума твоего.

25 Когда же заплутаешь ты в пустыне бескрайнего Ничто, приидут твари ночные.

26 Оставь всякую надежду, всё прочее само покинет тебя, лишь страх оставь.

27 Имя твоё позабыто, память твоя лишена смысла; без желания иль намерения, не ведая сожаления, утратил бы ты жалкое бытие твоё и стал бы един с величием ночи, коли не страх.

28 Да будет же страх твой оплотом твоим средь бездны тьмы.

29 Не сможешь ты избегнуть его, ибо он есть всё, что останется в тебе.

30 Всеобъемлющ страх незамутнённый; он есть гладкость без очертания и цвета, посему человек в состоянии страха неописуемого не связан со всяким порождением ужаса в мире сём иль в иных мирах, ныне и присно.

31 И в единстве сём, в коем всякая премудрость обретается, разум его отверзнут и твари ночные глаголют.

32 Боль есть страх тела, и поскольку тело есть лишь бледное отражение разума, то и боль плоти есть не более чем отзвук отдалённый ужаса пред грёзами.

33 Но и при сём не презирай боль твою, ибо есть от неё своя польза.

34 Боль прикрепляет разум к телу.

35 Без боли разум витает в облаках и теряется в межзвёздных просторах, и тьма поглощает его.

36 Как разум может потерять свойства свои, но никогда не перестанет бояться, так и тело может потерять силу свою и ощущения иль желания, но всегда будет испытывать боль.

37 Покуда есть жизнь, есть боль, страх же длится даже тогда, когда не осталось жизни.

38 Отчаяние неотделимо от страха, но приходит оно, когда слабеет страх.

39 Когда страх наполняет разум, нет места ни для чего иного, но когда он отступает немного (как бывает сие, ибо накатит он и отхлынет, словно волны морские), тогда разум остаётся чистым и пустым, и се есть отчаяние.

40 В отчаянии есть ощущение пустоты, коя заполняется годами.

41 Пусть ночные вещи наполнят его шёпотами своими, и чрез сие взрастёт мудрость и понимание тайных троп мира сего и миров, неведомых человекам.

42 Из всех страданий глад есть самое полезное, ибо мучит он непрерывно, словно червь в могиле.

43 Се есть доступ к пустоте, огромной и бесконечной; сколько бы ни было пищи и каковою бы ни была она, пустоту не насытить.

44 Все твари живые есть не что иное как воплощения глада.

45 Человек есть полая труба, поглощающая пищу на одном конце и выделяющая испражнения на другом.

46 Возможно ль для человека быть иным, нежели пустым?

47 Естественное состояние разума — пустота.

48 Все усилия наполнить её — временные меры, не способные отринуть истину сию.

49 Усвоить премудрость тайную есть задача простейшая.

50 Очисти разум страхом.

51 Очисти тело болию и гладом.

52 Выиди в пустыни мира, кои суть жалкое подобие пустынь меж звёздами.

53 То, что обитает здесь, всегда на виду.

54 Для того лишь существует оно, дабы научать.

55 За страхом приходит отчаяние, и в отчаянии язык теней постижим разумом.

56 Когда опустошишь ты разум свой от себя, твари ночные наполнят его премудростию своею.

57 Мудрейшая из тварей сих есть чёрный жук, что обитает в испражнениях тварей иных.

58 Мёртвая пища лучше, нежели пища живая, ибо джаухар¹ её ближе к конечному состоянию разложения, к коему все мы стремимся.

¹ Джаухар — (арабск.) Душа, сущность, квинтэссенция.

59 Из разложения восходит новая жизнь.

60 Наполнивший себя разложением, воистину, из него возродится, даже буде грибы прорастут и воссияют на лицах мёртвых, кои покоятся в могилах своих долгие лета.

61 Подражай жукам и червям и постигай учения их.

62 Пожирай мёртвое, дабы не поглотила тебя пустота.

63 Живые не могут научать мёртвых, но мёртвые могут научать живых.

64 Обитают в пустыне твари таковые, кои не могут снесть света разума.

65 Как человек является творением дня и перестаёт узнавать себя в часы ночные, так и твари пустоты сии перестают отчётливо различать себя в часы дневные.

66 Спят они днём и пробуждаются ночью, дабы насытиться.

67 Страх человека суть пища их, испражнения их — высшая мудрость его.

68 Выделения же сущностей сих поглощены могут быть лишь тогда, когда разум делается от страха пустым и находится в восприимчивом состоянии отчаяния.

69 Ежели не очищен разум всецело, испражнения их исторгнуты будут и сгинут.

70 Упоённый восторг глада удерживает всю пищу и выделяет питательные соки даже из оболочек жуков и червей.

71 Переваривай мудрость во тьме и почивай днём.

72 Отдели себя от рода Адамова, ибо какая польза тебе от сих бледных, пустоголовых глупцов и жалоб их бесконечных?

73 Никчёмны они при жизни, и в смерти они — лишь пища для тварей ползающих.

74 Отдели себя от них, объемли страх свой и слушай тьму.

75 И приидут учители твои, и когда явятся они пред тобою, впитывай мудрость их.

76 Измельчи хитиновые скорлупы их меж зубами твоими и поглоти джаухар их.

77 Шум крыл их и шуршание ног их есть звуки песни.

78 Сожри всех, даже тварей иных, кои приидут к тебе: тех, у кого нет тел, но лишь зубы и очи, светящиеся во тьме.

79 Твари ползающие научат тело, а твари теней научат разум, но мудрость тех и иных да поглотишь ты.

80 Есть лишь глад во вселенной.

81 Пожирай всё.

Сура 5. Потаённое место Древних

1 После десяти лет скитаний по пустыне оказался я в пещеристых развалинах Ирема, града тысячи столпов, в коем решил я остановиться.

2 Великолепие его поныне преследует грёзы мои безумием, ибо окутано место сие безмолвием беспрерывным; долго неведомое для человеков и избегаемое даже гулями и призраками ночи.

3 Много запретного для очей смертных узрел я в скитаниях моих под тёмным и забытым градом сим.

4 Недвижность, уподобленная тьме тем лет минувших, тяжестию великою давила душу мою, когда ступал я в ужасе переплетениями сими, страшась того, что шаги мои могли пробудить страшных создателей потаённого места сего, где длани времени спутаны и ветер не шепчет.

5 Велик был страх мой пред местом сим, но более дивным было очарование, подобное сну, что охватило разум мой и направляло стопы мои всё ниже чрез области неведомые.

6 Светильник мой отбрасывал сияние своё на стены базальтовые, озаряя столпы могучие, без сомнения, не дланию человеческою сотворённые, где причудливые морёные обелиски испещрены были ужасающими образами и знаки загадочные высились надо мною во тьме.

7 Свод склонялся предо мною, и я спускался.

8 Вечностию казалось мне время, когда нисходил я, поглощённый созерцанием жутких ликов, бесконечно тянувшихся на расстоянии вытянутой руки, изображающих дивные деяния тех великих, что не смертною утробою рождены.

9 Они обитали здесь и ушли, но стены чертогов поныне выщерблены знаками их: несомненное сходство с теми чудовищными существами, издревле вырезанными под небесным сводом неизведанных созвездий.

10 Вниз, всё вниз устремлялся путь бесконечный.

11 Течение времени покинуло разум мой; владыка грёз Нат‑Хортат и вечность владели душою моею.

12 Как долго, как далёко шёл я?

13 Не ведал я сего.

14 Затем, подобно пробуждению от грёз Нат‑Хортата, очи мои узрели дверь, преградившую путь мой.

15 Печать Древних виднелась средь столпов Ирема: знак, коий видел я начертанным в могильных пещерах Ленга и несомым пред идолами загадочного Азнавура.

16 Затрепетал я, созерцая тёмные письмена, покрывающие камень нефритовый, извивающиеся подобно тысяче отвратительных гадов.

17 Порою змиевы очертания их впивались друг в друга, будто бы в сражении, порою сплетались, совокупляясь и создавая тварей ещё более тошнотворной величины, дабы распасться на извивающийся клубок чёрных змиеподобных образов.

18 Пред очами моими дверь повернулась, будто бы её отодвинули, и уставился я в пустоту за нею, где меж дивных звёзд двигались огромные темнеющие очертания.

19 Подобно стону ветра великого, гласы чудовищные ворвались в уши мои с воплями тысячи душ мучимых.

20 Имена Йог‑Сотота, Ктулху, Ньярлатхотепа и множества иных, кои суть харам¹ несомненный, вновь опалили мозг мой подобно едкому купоросу, возвращая меня ко дню встречи моей с Эбонором.

¹ Харам — (арабск.) Запрет, грех.

21 Разумы Древних проникли в душу мою, и познал я вещи нечестивые и не снившиеся смертному, к коим лишь прикоснулся в день тот памятный, и области за пределами нашего времени и творения, где слепой Азатот, шахиншах джиннов, обитает в бездне Хаоса несчётные эпохи беспредельности.

22 Затем с громовым рёвом звёзды закружились предо мною в огромном закрученном вихре, и был увлечён я в бездну сию безымянную, словно лист пред бурею.

23 Крики ужаса мои потонули в забвении милосердном, и тьма поглотила меня.

24 Очнулся я средь безмолвных песков Руб аль‑Хали, дабы узреть великий шар солнца, провозглашающего рассвет.

25 После ночи сей много дней творил я в уединении искусство моё и познал многие из имён Ньярлатхотеповых, и призывал я иных из Древних, с последствиями дюже плачевными, ибо не был готов я к разрушениям, кои причиняют они: никакой Круг не служит им преградою надёжною.

26 Когда кровь западного окоёма чёрною обращалась и повсюду наступали сумерки, я, в одиночестве моем, блуждал в отдалённых областях времени.

27 В древних чертогах с тлением медных кадил странные тени плясали меж сводчатыми потолками и занавесом богатого бархата.

28 И они наполняли каменные палаты отзвуком искажённого языка заклинаний, озаряемые свечением сил Запределия.

29 Стены пересекались под невообразимыми углами, и дэвы неземные, кои безумными ужасами входят в жизнь, блуждали средь них.

30 Застывший от страха, я оставался незрим.

31 И пред розовым отсветом восточных предвестников подступающего рассвета исторгался я из ночного бреда моего и возвращался в место, из коего уходил я в чертоги снов.

32 Лишь тогда исчезало образы сии и таяли с утренним туманом, покуда вечернее моё освобождение от мороков действительности не давало им жизнь вновь.

33 По завершении же уединения моего поднялся я и направил стопы мои к югу, дабы десятилетия спустя к северу, к Дамаску привёл меня путь мой.

34 Там и пишу я ныне, писец Древних, всё, что может быть записано, из того, что изведал я, дабы знание сие не ушло и не утратилось вновь.

35 Ибо грезящий чёрный кристалл Хастура взывает из‑за скал Джибель аль‑Тарик.

nekronomikon2009.narod.ru

Читать онлайн книгу «Имена мертвых» бесплатно — Страница 1

Людмила и Александр Белаш

ИМЕНА МЕРТВЫХ

Похитители роботов, воскресители умерших

Как легко и привольно жилось литературным критикам, занимающимся фантастикой, каких-то шесть-семь лет назад! Особенно тем из них, кто специализировался на творчестве отечественных авторов. Писателей, безусловно достойных внимания, можно было пересчитать по пальцам двух рук, и практически все они были, что называется, на виду. Ориентироваться было проще простого: вот в этой книжной серии надо читать все подряд, здесь — обращать внимание на знакомые имена, а вот в той, аляповатенькой, ничего приличного по определению выйти не может, и открывать не стоит. Сейчас — не то. Авторы нынче разбрелись в разные стороны, и совершенно непонятно, за что хвататься. Особенно тяжко отслеживать достойные дебюты. Приходится руководствоваться такой эфемерной штукой, как «общественное мнение». Либо, вооружившись терпением и отбросив брезгливость, просеивать десятки кубометров пустой породы в надежде отыскать жемчужное зерно…

Впервые произведения Александра и Людмилы Белаш попались мне на глаза в конце девяностых. К тому времени рассказы Александра, написанные под псевдонимом Ночной Ветер (иногда в соавторстве с женой Людмилой, иногда «сольно») уже пользовались немалой популярностью в компьютерных сетях FIDOnet и Интернет. Эти публикации даже принесли автору несколько престижных сетевых премий, в том числе «Тенета-Ринет-99». Однако жизнь в Сети не мешала Ночному Ветру сотрудничать и с обычной прессой, как самодеятельной, так и профессиональной. Только в литературной рубрике газеты «Сорока» было опубликовано 35 (!) рассказов Людмилы и Александра. Однако самой благодарной их аудиторией продолжали оставаться подписчики эхо-конференций и завсегдатаи Интернет-форумов. Что, в общем-то, совершенно логично: если вдуматься, для молодого рассказчика, живущего одинаково далеко от Москвы и Питера, сегодня это действительно самый прямой путь к более или менее массовой аудитории. Пензенские писатели в полной мере использовали и еще одно преимущество FIDO — оперативную обратную связь. За эти годы им довелось принять активное участие во множестве литературных дискуссий, что помогло подобрать неопровержимые аргументы и отточить свой слог в постоянных стычках с флеймерами.

На фоне фантастики, которую обычно пишут обитатели Рунета, произведения Людмилы и Александра выделяются, как принято говорить, «лица необщим выражением». Прежде всего, у авторов есть свой четкий, запоминающийся и легко узнаваемый стиль — сегодня этим может похвастаться далеко не каждый признанный беллетрист. Возможно, именно эта нестандартность, непохожесть прозы Ночного Ветра на традиционную НФ долгое время отпугивала крупных издателей. Первая книга Л. и А. Белаш, изданная приличным тиражом (7000 экземпляров), увидела свет лишь в 2002 году. Это был роман «Война кукол», открывающий одноименную трилогию — на мой взгляд, самый сильный дебют в отечественной НФ того периода.

Когда первая книга супругов Белаш увидела свет, за плечами у них было уже более сотни рассказов и повестей. В некоторой степени авторы повторили путь «четвертого поколения», более десяти лет работая для достаточно узкого круга посвященных. Поэтому первая же их крупная вещь оказалась вполне профессиональной и зрелой работой. Отточенный стиль «Войны кукол», крепко сбитый сюжет, запоминающиеся герои — у писателей сформировался совсем не ученический почерк. Одна из главных тем, волнующих Людмилу и Александра, медиков по образованию и основной работе, — жизнь как явление, ее границы и назначение. Чем жизнь отличается от идеальной имитации жизни, а разум — от имитации разума? «Ничем», — отвечают на страницах «Войны кукол» отцы-основатели Банш, подпольной организации, борющейся за свободу андроидов. Баншеры, не сомневающиеся в том, что роботы должны получить такие же права, как люди из плоти и крови, создают все новые версии программы «Целевая Функция», помогающей бывшим «домашним любимцам» осознать себя как личность. Они учат сбежавших андроидов выживать в гигантском городе, ставшем столицей межзвездной человеческой Федерации… А также — наиболее эффективно служить людям: «ЦФ» отнюдь не отменяет Три Закона Роботехники, а напротив, делает их исполнение главной жизненной целью. Только теперь вместо того, чтобы выполнять конкретные приказы отдельного человека, роботы действуют на благо всего человечества в целом — так, как они это благо себе представляют.

Но сила действия, как известно, равна силе противодействия. И за «семьями» баншеров начинают охотиться киберубийцы из проекта «Антикибер», финансируемого военным ведомством. Их тоже можно понять: апеллируя к превратно понятым Трем Законам, из «куклы» легко вытянуть любую военную или государственную тайну, шантажируя жизнью людей — толкнуть на предательство и саботаж. Гораздо легче, чем среднестатистического человека. Так одни андроиды занимают нишу хищников, другие — жертв: армейские киборги выслеживают и уничтожают своих беглых собратьев, те, в свою очередь, подделывают кредитки и потрошат банкоматы, чтобы добыть деньги на капремонт… Но так не может продолжаться вечно. Рано или поздно почти человеческая ненависть к убийцам родных и близких должна толкнуть беглецов на ответные действия. И вот одна из баншерских семей, изрядно потрепанная преследователями, объявляет «Антикиберу» войну на истребление. Противостояние вступает в новую фазу…

Казалось бы, что нового можно рассказать про андроидов, борющихся за равные права, после Станислава Лема, Айзека Азимова, Филиппа Дика и других классиков? Но Людмила и Александр не собираются следовать «давно привитым клише». В романах «Роботы-мстители» и «Кибер-вождь», ставших прямыми продолжениями «Войны кукол», полицейские андроиды из группы поддержки вопреки Первому Закону ранят человека, глубоко гражданские беглые «куклы» умело организовывают теракты, роботы оборачиваются людьми, убитые оживают… Будто наперекор любителям «общих случаев» и всеобъемлющих закономерностей. Трилогия «Война кукол» — одно из множества произведений, посвященных проблеме рабства. Но это не очередная НФ-версия «Хижины дяди Тома». Не давя из читателя слезу, супруги Белаш сумели заставить нас искренне сопереживать героям — причем обеим сторонам сразу. Словом, дебютировали авторы мощно и ярко, подарив любителям «твердой НФ» еще один мир, полный запахов и красок. Не исключено, что через некоторое время появятся приквелы и сиквелы «Войны кукол», действие которых разворачивается среди декораций, хорошо знакомых читателям.

За последнюю пару лет Людмила и Александр не раз подтверждали, что пришли в литературу всерьез и надолго. С полдюжины их повестей и рассказов опубликовано за это время в различных журналах и сборниках — от антологии «Фэнтези-2003» до безгонорарного журнала «Порог» (г. Кировоград) и московской «Звездной дороги». Широка и творческая палитра супругов Белаш — от «технофэнтези» до сюра, от юмористических миниатюр до поэтических опытов. Однако к «крупной форме» авторы вернулись только в романе «Имена мертвых», знакомство с которым вам вскоре предстоит. Людмила и Александр решили под новым углом взглянуть на свою излюбленную тему: на сей раз они исследуют тонкую границу между жизнью и смертью, между бытием — и абсолютным небытием. Сюжет с воскрешением умерших широко распространен в мировой фантастике, однако авторы и эту задачу решают нетрадиционным образом. Перед нами не «хоррор», как можно было ожидать, не роман ужасов (общеизвестно, что воскрешение мертвых ни к чему хорошему привести не может), но напряженная психологическая проза, полная динамики и внутреннего драматизма.

Разумеется, на страницах романа хватает «приключений тела» и неожиданных сюжетных поворотов, но, к счастью, авторы этим не ограничиваются. Во времена, когда в «жанровой» литературе ценился не столько напряженный «экшн», сколько выразительные характеры и тонкая интеллектуальная игра, «Имена мертвых» имели бы все шансы стать заметным событием в отечественной фантастике. Увы, сегодня те, кто ждет от литературы чего-то подобного, предпочитают листать романы-словари и романы-пасьянсы, авторы которых стыдливо именуют направление, в котором работают, «магическим реализмом». Надеюсь, однако, что пензенские авторы не обманут ожидания продвинутой аудитории: настоящие любители фантастики поймут эту весьма непростую книгу и оценят ее по достоинству.

Приятного вам чтения!

Василий Владимирский

Мертвого имя назвать — все равно, что вернуть его к жизни.

Древнеегипетская погребальная надпись

Пролог

«Ты здорова? мне показалось…»

«Ну что ты, па! все в порядке. Знаешь, что-то я захандрила».

«Э, детка, ведь у тебя температура».

«Я прилягу, па».

«Здравствуй, Ортанс. Она у меня. Ей нездоровится. Озноб и вообще… Да, в постели. Конечно, приезжай. Ей трубку? сейчас».

«Привет, ма! Да ничего, дрожу, как кролик, и голова болит. Грипп, наверное. Слушай, я там забыла учебники, привези, ладно? Чао!»

«Вот и я. Как наши дела? все тип-топ… ты еще не ела? я сама приготовлю».

Она есть не захотела.

«Людвик, она мне не нравится. Какая-то бледная, зябнет, жмется… и — ты видел? — как она смотрит? поворачивает не глаза, а голову. Ты не вызвал доктора Брогана?»

«Только что. Он обещал вскоре подъехать».

«В больницу? ну-у, мне не хочется…»

«Так надо, милая».

«Сьер Броган, я знаю, что сразу нельзя определиться с диагнозом, но… каково ваше мнение?»

«Пожалуй, это не грипп, сьер Фальта… Впрочем, позвоните мне вечером — быть может, я скажу точнее».

«Людвик, я поеду с ней в клинику».

День, другой, третий…

На черном экране скачут галопом частые злые зеленые всплески — сердце тук-тук-тук-тук-тук-тук; на черном экране волны дыхания вздымаются и опадают, не поспевая за бешеной скачкой сердца — вдох, выдох, вдох, выдох.

Марево, жаркое марево. Белый свет, мельканье теней. Висят вниз головой флаконы, тянутся трубки, капают слезы в прозрачном цилиндрике. Звякают пустые ампулы, шприц беззвучно пускает в воздух струйку-ниточку.

«Кто там? врач? нет — это дьявол! он пришел за душой.

Спа!., си!., те!., а-а-а!»

У него когти, мохнатые лапы, страшные клыки в багровой пасти!

Она неловко взмахивает рукой — прочь, прочь, уйди. И долго кашляет.

Дышать все труднее.

«Переходим на искусственную вентиляцию».

«Наркоз».

«Пожалуйста, доктор».

Холодные руки в перчатках поднимают, запрокидывают голову, открывают рот, вкладывают твердый клинок — розовую трубку. Что-то всхлипывает — это насос удаляет мокроту. Начинает мягко вздыхать машина — ффух-шшух, ффух-шшух.

«Доктор…»

«Она спит. Пока никаких изменений».

«Доктор, давление снижается».

«Давление падает».

«Нет давления».

«На мониторе нет сердечных сокращений».

«Все, выключайте».

«Сигарету?»

«Да. Спасибо».

«Сьер Фальта, мы сделали все, что могли».

«Я понимаю».

* * *

Марцелла Фальта, 18 лет. Госпиталь «Мэль-Маргерит», инфекционное отделение, палата интенсивной терапии 4. Легионеллез, вызванный пневмофильной легионеллой (подтверждено). Легионелла-пневмония. Инфекционно-токсический шок. Направляет в прозектуру доктор К. Арстенс. Подпись. Нужное подчеркнуть. Маркировка учета заполняется от руки точно по пунктирным линиям.

«Марсель умерла?! Боже, как?., от воспаления легких?.. Только неделю и… а когда похороны? Да, да, обязательно буду. Хорошо. Увидимся…» «Лу, я улетаю сейчас домой. Умерла моя подруга, Марсель — помнишь, на фото, такая глазастенькая…» — «Какой ужас! а еще одна, Аурика — два года как отравилась снотворными из-за парня, она мне завещала свою косметику, вот дура».

«Такая молоденькая! Пневмония? Дорогуша моя, я сама… да, в пятьдесят седьмом, лежала с жуткой пневмонией и, как видите, жива-здорова, а эти нынешние пневмонии… вы понимаете?.. Да я почти уверена! Приезжие не в счет, у нас своих больных тысячи, а сколько носителей? И — вы читали? — половина девчонок живут так, будто СПИДа вовсе нет! А хоронили ее не в закрытом гробу? Странно…»

Марцелла Фальта. Дата рождения. Дата смерти. Дочка, мы будем помнить тебя всегда.

* * *

Я пока еще жив,

еле вынес разлуку с тобой.

Я горюю один

над твоей безысходной судьбой.

Жизнь оборвалась внезапно; никто не мог ни подумать, ни представить, что такое случится. Неожиданно, дико… Смерть всегда где-то далеко, она происходит с кем-то другим, чужим. Умирать должны старые, больные, дряхлые люди… после тяжелой и продолжительной болезни… как поздней осенью деревья сбрасывают пожухшую, увядшую листву. Отмирает старое, ненужное, а молодое — рождается и цветет. Во цвете лет… невозможно… бросая комья земли в могилу, думаешь, что это происходит не с тобой. Мягкий стук сливается в грохот, отдается неясным эхом, а ты все думаешь: зачем эта глупая церемония? зачем собрались эти печальные люди в траурных одеждах? куда они идут в молчании, прерываемом то ли вздохами, то ли всхлипами? почему она лежит в этом странном лакированном ящике с бархатной обивкой внутри, с венком из белых цветов на блестящих рассыпавшихся волосах? она — всегда быстрая, чудесная, бегущая, как лань — застыла в неподвижности оцепенения. Как уснула. Так разбудите ее! зачем мы уносим ее из дома? Больше она не вернется. Никогда.

Неужели ты думаешь: все обойдется,

Смерть пропустит тебя, пощадит, промахнется?

Оглянись же вокруг! Этот мир наслаждений —

Только жалкий мираж, вереница видений.

Вот перила лестницы, которые хранят тепло ее рук… Никогда больше она не притронется к ним. Вот розовое шелковое платье; как она радовалась, когда ты принес его в коробке, вертелась на носках, и юбка развевалась, обнажая крепкие ноги… Никогда больше она не наденет его. Вот ее любимые книги, которые она читала по несколько раз, притихнув и сосредоточенно сдвинув брови… Никогда больше она не возьмет их. Вот ее комната, большая и светлая, которую она заполняла собой: музыкой, пением, восторженной сбивчивой речью, хохотом, падением керамических фигурок, беспорядком на полу, тетрадками с затейливыми арабесками на полях, где ножницы для ногтей валялись вперемешку с подводкой для век и мозольным пластырем… Комната, в которой обитало, сновало юное суматошное существо, опустела. Чистая, убранная, все вещи стоят на своих местах и не шелохнутся, не сдвинутся. Никогда. В это невозможно поверить.

Словно она уехала. К подруге. В другой город. В другую страну. Она и не думала умирать — она просто уехала. Пройдет день, другой… месяц, два… год… и она вернется свежая, красивая, а с нею в дом ворвется музыка и задор жизни, весны, радости. И зазвучит ее чистый, певучий голос с капризными нотками: «Привет, па!» Никогда больше ты не увидишь, не услышишь ее. Кассеты, фотографии, забытая пудреница на столике; ты часто ругал ее за то, что она разбрасывает вещи, а теперь она раздробилась, ушла в воспоминания, в горечь, в печаль, в сон. Здесь ее голос, здесь ее образ, а самой ее как человека, как личности нет и никогда не будет. Она уехала в Страну Без Возврата. Ты сам проводил ее в последний путь. Все, что осталось здесь, ей никогда не понадобится, все, что вы отложили, — никогда не осуществится, все, о чем мечтали, — никогда не исполнится. НИКОГДА — Атропос обрезает нить, НИКОГДА — это слово-пропуск в вечность, оно лишено малейшей толики надежды, оно начертано на воротах Ада.

Разгорается смерти голодное пламя —

Этот огненный зев насыщается нами.

Это наше грядущее. Нет исключений.

Впереди — ничего, кроме смертных мучений.

Назови государство — их было немало, —

что не гибло, не рушилось, прахом не стало.

Кто из мертвых воскрес, кто сподобился чуда?

Где загробная жизнь? Кто вернулся оттуда?

Никого. Только голос из бездны зовет:

«Для последней кочевки седлайте верблюда!»

А слова утешения смолкают, а разум отказывается принимать происходящее. Оно глупо, нелепо, неестественно.

«Может быть, вы распорядитесь убрать комнату? Игрушки можно отдать в благотворительный фонд».

«Оставьте все как есть».

Она вернется, она вернется, возьмет свою любимую розовую пантеру без уха, и они вместе будут читать «Ветер в ивах». Розовая пантера и большая девочка… или маленькая женщина. Дети вырастают, их мир раздвигается, и они уходят, но ты всегда знаешь, что они есть, они грустят, веселятся, работают, а иногда входят со стуком каблучков: «Привет, па!»

Гулкая тишина в доме.

Ни звука, послышалось.

Это голос из памяти.

Она взрослела, менялась с каждым днем, жадно впитывала новое и забывала прошлое: младенчество, детство.

Но я помню — беспомощное гибкое существо с лысой головой и черными агатами глаз, первые неловкие шаги, странное лопотание, обвал вопросов, корявые расползающиеся буквы, уроки чистописания и ночные лихорадки, разбросанные в жару ручки и прохладная влажность компресса.

Она живет во мне. Каждый день, каждый час. Она живет со мной. Она просто уехала в далекую страну. Страну Без Возврата. Мы встретимся с ней, когда я сяду на тот же поезд, в ту же сторону. Там, где-то, она ждет меня. Мы разлучены не навсегда. Просто сейчас у нас разные пути. Пути живых и мертвых не пересекаются.

У живых отмечают день рождения, у мертвых — день смерти. Это их рождение в ином мире.

«И воссядут одесную Христа…»

Остается ждать и уповать, так как нет у людей силы, способной противостоять смерти. Ее закон непреложен — его даже боги не могут нарушить. Путь из Страны Без Возврата закрыт.

Кто поднимет из тьмы

обитателей тесных могил,

самых близких, погибших

в расцвете здоровья и сил?

Разве я их узнаю при встрече,

восставших из праха,

если б чудом неслыханным

кто-нибудь их воскресил?..

* * *

По воскресеньям Людвик Фальта питался в университетской столовой — у прислуги был выходной. Он и сам неплохо готовил по настроению, но в это воскресное утро не хотел отвлекаться.

«Вот бы не встретить никого из знакомых, — подумал он, выходя из дома. — Или вообще съездить в „Тройку“… там утром дешевле и почти нет людей». Почту он оставил в ящике — до вечера.

Все же Людвик завернул в столовую и остался доволен — посетителей мало, одна молодежь; отходя от стойки с подносом, он заметил в углу громоздкую фигуру — ба! неужели сам дедушка Вааль пожаловал?! такой сотрапезник ничем не грозил — протокольно строгий в разговоре, Вааль не мог испортить настроение.

Вааль пригласил его величественным жестом — пожалуйста, место свободно — и немного сдвинул свой поднос.

— Здравствуйте, профессор. Давно не видел вас в Дьенне. Как поживаете?

— Благодарю, коллега, неплохо, — кивнул Вааль, подхватывая вилкой остатки салата.

— Удивительно, что никто не знал о вашем приезде. Вы возвратились — или только выступить в чтениях?

— На сей раз я вернулся надолго. Пора подвести итоги. До рождественских каникул отдохну, а затем — к студентам.

Герц Вааль преподавал биофизику и физиологию. Когда Людвик поступил в университет, Герц уже был профессором; время от времени ему присуждали почетные звания и вручали премии. Потом Вааль счел, что недостойно ученого так долго возглавлять кафедру, когда близится смена поколений, и удалился на покой в свою лабораторию, хотя ни у кого язык не повернулся бы сказать, что Герц Вааль — старик. Вернее, никто не мог с точностью назвать его возраст, а юбилеев Вааль не отмечал. Людвик стал лиценциатом, затем бакалавром, наконец доктором — а Герц, как и тридцать лет назад, оставался бледным рыжевато-седым мужчиной, напоминающим ростом Карла Великого, а поступью и осанкой — триумфатора. Иными словами, Герц Вааль был одной из живых легенд Дьеннского университета, и каждая новая волна студентов назначала награду тому, кто увидит профессора Вааля бегущим или, на худой конец, торопящимся; шутка была в том, что он никогда никуда не спешил.

Года два назад Вааль уехал в Южную Америку преподавать по межуниверситетскому обмену (лабораторией он руководил и из-за океана) или, согласно версии дьеннских остряков, поволочиться за смуглыми сеньоритами и приобрести для коллекции пару высушенных индейским способом человеческих голов. Что профессор не чуждался земных радостей, Людвик знал от своей тетушки Стины, которая с прямотой видавшей виды старухи созналась как-то, что во время оккупации душой и телом отдалась рыжему, синеглазому и нежному верзиле Герцу. Сейчас, глядя на Вааля, Людвик с трудом представлял, что этот невозмутимый дед был возлюбленным юной тетушки Стины, носил за поясом пистолет и бросал ручные гранаты у подъезда ратуши на Рыночной площади.

Они разговорились. Оказалось, что на чужбине Вааль переболел тропической дизентерией, провел фото- и видеосъемку развалин Сантанагио и Паримы — «Если вы интересуетесь доколумбовыми цивилизациями — милости прошу…» — и вообще получил массу впечатлений, которыми не прочь был поделиться с коллегой в такой хороший воскресный день. Это было тем более приятно, что в научных кругах, где они обычно встречались, Вааль изъяснялся языком толстых специальных журналов начала века, а чаще молчал. Впрочем, все, знавшие Вааля, утверждали, что, за исключением некоторой хмурой чопорности, он в сущности милый и доброжелательный, этакий мудрый филин, днем прячущийся от солнца в особняке за штофными гардинами, чтобы с наступлением сумерек предаться научным изысканиям под сводами полупустого лабораторного корпуса. По слухам, когда-то Вааль был женат, но неизвестно, принес ли этот союз плоды и чем завершился; на памяти Людвика Вааль всегда жил один, если не считать шофера и садовника.

— Вы спешите, коллега? я мог бы вас подвезти, если угодно.

Людвик слегка смутился. Он умел слушать и, кажется, ни разу за время беседы не изменил ни выражения лица, ни позы так, чтобы Вааль мог подумать, будто его рассказы об индейской Америке скучны, и что он задерживает вежливого человека ради собственного удовольствия. Не говоря уже о том, что Людвик не смотрел на часы — он не спешил, но действительно собирался уйти.

— Нет, я не тороплюсь. Мне предстоит сегодня один визит, но временем я не ограничен.

— Очевидно, вы хотели побывать в церкви или на кладбище.

«Еще один Шерлок Холмс… — с досадой подумал Людвик. — Куда же еще может направиться одиночка моих лет в воскресенье и в таком похоронном костюме, если его не ждут в точно назначенное время».

— Да, — кивнул Вааль, — я припоминаю. У вас была дочь. Я видел ее несколько раз на торжествах.

Людвик стал жалеть, что встретился с Ваалем. О Марсель он предпочитал вспоминать в уединении. Хорошо, если бы Вааль ограничился коротким соболезнованием — и тогда они расстались бы, вполне довольные друг другом.

Вааль достал сигару и принялся ощупывать ее толстыми пальцами.

— Должен признаться, что завидую вам, коллега. Ваше преимущество в том, что вы знаете, ГДЕ поклониться умершей… У меня была младшая сестра. Ее звали Франка. Она занималась музыкой, а жила в Мюнсе. Ее задержали при облаве в гетто и отправили на остров Боллант. Концлагерь Вальборг — это место недалеко от аэродрома.

Людвик слушал без любопытства, но в душе был благодарен Ваалю, что тот вспомнил о своем давнем горе и оставил ему его печаль. Семейные трагедии военных лет напоминали Людвику баллады — все они были просты и кончались смертью.

— Они с матерью попали в разные лагеря. Мать оказалась в Ольбраке и осталась жива; там охрану несли ополченцы, режим был менее строгий, а на Болланте наци строили тот самый аэродром. И Франка погибла. С Болланта мертвых вывозили на лихтере подальше от берега и топили в море; видимо, считали, что вырыть могильник в каменистой почве обойдется дороже или отвлечет много заключенных от полезного рейху труда. Поэтому захоронений не осталось.

— Ужасная история.

— Я боялся такого конца, но чувствовал — так оно и будет. Не могу простить себе, что не уговорил их скрыться. Правда, многие тогда считали за лучшее ждать и надеяться. Отец получил извещение о смерти Франки от какой-то болезни — как будто это имело значение, — я узнал об этом много позднее.

Сигара в руке Вааля то поворачивалась, повинуясь пальцам, то вдруг скрывалась в неплотно сжатой тяжелой ладони.

— Мы с сестрой были очень близки. Возможно, вы представляете, что значит дружно жить со своей сестрой. И вдруг наш мир исчез. Это было невыносимо. Тогда я охранял заложника, офицера; мы сидели вдвоем в подвале одного ресторана; я взял из буфета полбутылки коньяка и пошел к нему горевать о Франке, а он горевал о семье, которая больше его не увидит, и мы плакали вместе, потому что больше некому было нам посочувствовать.

Спустя час Герц и Людвик шли по набережной Шеера и говорили о мертвых.

— На кладбище, — негромко размышлял Людвик, — мысли становятся чище, светлее. Там, как нигде, чувствуешь себя серьезным, несуетным человеком. Все мелкое, поверхностное, пустячное, на что мы размениваем жизнь, остается за воротами, и когда молчишь у могилы, — это сильнее всяких слов. Я не верю в загробную жизнь, но среди могил, не думая о запредельном, всерьез считаю, что говорю пусть не с живым, но с тем, кто слышит, любит, помнит меня. Мне кажется, что мертвые, покинув мир, становятся одним дыханием, болью, нежностью… Может, вам знакомо, коллега, желание однажды избавиться от всего лишнего и стать для близких только этим одним… но всегда ловишь себя на том, что при жизни это недостижимо. Лишь иногда — очень редко.

На набережной продавали великолепные белые хризантемы; Людвик купил букет, а Герц предложил заехать еще в цветочный магазин на Рестегаль.

Магазин выглядел празднично и навеял на обоих — хотя они оба и промолчали об этом — щемящие сердце воспоминания; очень скоро профессор и доктор сошлись на том, что стоит поговорить в другой обстановке. Герц припарковал машину, белые и алые цветы сложили на заднем сиденье и отправились в кабачок «Фонарь», где были уютные полуоткрытые кабинеты на террасе.

— Когда мы разошлись с Ортанс, Марсель было семь лет, — продолжал Людвик. — Она сильно страдала, и ясно было, что нельзя оставлять ее с кем-то одним, хотя по решению суда ее должна была взять Ортанс. Ничего нового мы не изобрели, просто договорились, что она будет жить по очереди то у нее, то у меня или как ей самой захочется. Приятель Ортанс оказался покладистым малым, в отцы к Марсель не навязывался — по крайней мере Марсель не жаловалась на него — и, хотя ребенка в ее положении легко обидеть, они спокойно уживались… А потом у нее появилась сестра, Марсель зачастила ко мне, Ортанс стала ворчать, да и у меня иногда бывали встречи с женщинами… И мы устроили для Марсель как бы личный пансион. Мне порекомендовали одну скромную эмигрантку из Маноа, Долорес — она жила в Мунхите, писала труд о народных узорах и, проще сказать, нуждалась; на пенсию политического беженца не разбогатеешь. Никаких революционеров она не собирала, а прилично говорила лишь по-английски и старалась выучить наш язык. Мы предложили ей брать уроки у Марсель и заодно жить с девочкой два-три дня в неделю; это всем пришлось по вкусу — Марсель стала зарабатывать, Долорес стало легче, и мы успокоились, а Марсель еще и подружилась с «ученицей», даже приглашала ее в гости.

Говорил ли Людвик правду или что-то умалчивал — неважно; Герц услышал и понял его именно так. Это было самое лучшее из повести о бедной Марсель — той повести, которую доктор Фальта извлекал из памяти по траурным дням.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

www.litlib.net

Денис Чекалов. Книга мертвых имен

Денис ЧекаловКнига мертвых именОт Yakaboo:Роман Дениса Чекалова «Книга мертвых имен» уводит читателя в мир колдовства, где есть место волшебству, фантастическим элементам — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 384стр. стр.) Ведунья Подробнее...2009148бумажная книга
Frater Baltasar, Soror Manira, Abd el-HazredЗапретная магия древних. Том 2. Книга артефактовВ "Книге Артефактов" раскрыты тайны изготовления амулетов и талисманов по авторской системе Маниры, содержащие магические формулы на удачу, счастье, любовь и богатство. Дается много практических… — Золотое Сечение, (формат: 60x90/16, 532 стр.) Подробнее...20091000бумажная книга
F.Baltasar, S.ManiraЗапретная магия древних. Том 2. Книга АртефактовВ «Книге Артефактов» раскрыты тайны изготовления амулетов и талисманов по авторской системе Маниры, содержащие магические формулы на удачу, счастье, любовь и богатство. Дается много практических… — Золотое сечение, (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 384стр. стр.) Запретная магия древних Подробнее...2009777бумажная книга
Baltasar F., Manira S., el-Hazred A.Запретная магия древних. Том II. Книга АртефактовВ "Книге Артефактов" раскрыты тайны изготовления амулетов и талисманов по авторской системе Маниры, содержащие магические формулы на удачу, счастье, любовь и богатство. Дается много практических… — Золотое сечение, (формат: Мягкая глянцевая, 532 стр.) Подробнее...2009773бумажная книга
И. А. ВиноградовГоголь в Нежинской гимназии высших наук. Из истории образования в РоссииКнига посвящена изучению раннего этапа формирования религиозных и политических взглядов Гоголя. Подробно, на широком историческом фоне раскрывается специфика духовного образования в Нежинской… — ИМЛИ РАН, (формат: 70x100/32, 352 стр.) Подробнее...2015590бумажная книга
И. А. ВиноградовГоголь в Нежинской гимназии высших наук. Из истории образования в РоссииКнига посвящена изучению раннего этапа формирования религиозных и политических взглядов Гоголя. Подробно, на широком историческом фоне раскрывается специфика духовного образования в Нежинской… — ИМЛИ РАН, (формат: Мягкая глянцевая, 532 стр.) Подробнее...2015840бумажная книга
И. А. ВиноградовЛетопись жизни и творчества Н. В. Гоголя. В 7 томах. Том 3. 1837-1841Книга представляет собой третий том впервые издаваемого систематического летописного свода жизни и творчества Гоголя. В этой части летописи детально воссоздана картина заграничных путешествий… — ИМЛИ РАН, (формат: Мягкая глянцевая, 532 стр.) Подробнее...20171682бумажная книга
Гоголь Николай ВасильевичМертвые душиГоголь не просто писатель, пророк, несовершенный и гениальный. Гоголь больное, болезненное самосознание России. Гоголь кривое зеркало такой силы, что искажается нетолько изображение предмета, но и… — Белый город, (формат: 60x90/16, 532 стр.) Большая иллюстрированная библиотека классики Подробнее...20056981бумажная книга

dic.academic.ru