Книга: Евгений Воробьев «Незабудка». Книга незабудка


Читать онлайн книгу Незабудка - Евгений Воробьев бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 50 страниц)

Назад к карточке книги

Незабудка

Четыре года назад в библиотеке «Дружбы народов» вышел роман Евгения ВОРОБЬЕВА «Земля, до востребования». Книга впервые рассказала о выдающемся военном разведчике Герое Советского Союза Льве Ефимовиче Маневиче (Этьене), о его умной, сложнейшей работе, о его мужестве и достоинстве, о беспримерной судьбе.

Книга выдержала ряд изданий, последние дополнены новыми неизвестными ранее документами – исследовательский и писательский труд не обрывается с выходом книги.

Роман переведен на белорусский, латышский языки и опубликован под названием «Этьен и его тень», издан в Болгарии, Венгрии и Чехословакии; в 1974 году был экранизирован – фильм «Земля, до востребования» смотрели 50 миллионов человек. Страна узнала Маневича-Этьена. Пионеры называют его именем свои отряды, география их обширна: от Архангельска до Баку, от Бреста до Сахалина.

Евгений Захарович Воробьев – автор широко известного романа о людях смелой профессии, монтажниках-верхолазах. «Высота» была успешно экранизирована, фильм полюбился миллионам зрителей.

Образ нашего современника – так можно выразить общую направленность творчества писателя. Военные и послевоенные повести и рассказы, собранные в этой книге, служат тому бесспорным доказательством. Рассказы о разных этапах войны, но большинство их относится к последнему этапу, завершающему году, когда «отсветы близкой победы легли на измученные, опаленные огнем лица освободителей-воинов». С полным правом Евгений Воробьев может считать военную тему своей. Как писатель он сформировался на фронте, где без отлучки находился все четыре года.

Писатель убежден, что самый жизненный, современный аспект военной темы – нравственный. Ложные и истинные понятия о добре и зле, душевная щедрость и черствость, строгость и жестокость, страх и бесстрашие, высокое понимание воинского долга и бездумное следование букве устава, требовательность к себе и другим – эти вечные общечеловеческие проблемы, пожалуй, основополагающие в повестях и рассказах.

Человек всегда в фокусе авторского зрения, значительно меньше места отдано непосредственно описанию военных действий, хотя в точных зарисовках военного быта, деталей видна уверенная рука участника событий.

Нравственный багаж – вот основная ценность, что привезли домой в своих вещмешках фронтовики. Все они, вернувшись на родину – в Ленинград или Баку, в Белоруссию или Магнитогорск, – к семье, близким, могли сказать: «Я шел к тебе четыре года...» В живых и полнокровных образах выражены высокое чувство долга советского человека, ощущение себя и в мирной жизни воином, верность святым законам солдатского братства. Особенно выразительно, взволнованно передано это в рассказах «Нет ничего дороже», «Вчера была война», «Квадрат карты».

Рассказы «Однополчане», «Слава над головой», «Гром и молния» – о кровном братстве воинов боевой части, его традициях. Полковое знамя «помнит прикосновение тысяч губ, омыто скупыми мужскими слезами, на нем бурые пятна крови. Оно хранит имена героев и презрение к трусам, чьих имен не помнит никто».

«Незабудка» – повесть о прекрасной молодой женщине, медсестре Гале Легошиной. Она спасла много жизней, многое перенесла, много видела страшного, грубого, жестокого. И все же повесть эта – о нежной, чистой, счастливой любви, о радостном и трудном материнстве. Незабудка – честный, искренний, резкий и прямой человек. Автор правдив и откровенен, без прикрас и лакировки показывает он, как трудно было в первые послевоенные месяцы в оголодавшей, раздетой стране, в городе, лежащем в руинах, в деревне, живущей впотьмах, когда людям еще предстоит строить крышу над головой. Автор прав, утверждая, что трудности послевоенной жизни не исчерпывались разрухой. Он без прекраснодушия смотрит на людей, вернувшихся с войны, не идеализирует всех подряд. Есть, есть исключения. Война не все очистила, не все дурное выкорчевала, не всех перевоспитала. За шутливым рефреном из рассказа «Вчера была война» о доживших до мирных дней «одном бюрократе», «одном дураке», «одном трусе» слышатся тревога, предупреждение.

Сердце писателя отдано людям в серых шинелях. Он восхищен их душевной чистотой, стремлением к истинной любви – об этом повесть «Сколько лет, сколько зим», рассказы «Сентиментальный вальс», «Свет на полотне», «Где эта улица, где этот дом», «Шелест страниц». Последний рассказ – о блокадном Ленинграде, ленинградцу Е. Воробьеву душевно близка эта тема. Здесь, как и в рассказе «Небо в блокаде», ощутима особая атмосфера, запоминаются точные детали: шестьсот вымерзших чернильниц в Публичной библиотеке, книги, покрытые инеем, Адмиралтейская игла в чехле из серой мешковины.

Читатель постигает психологию человека – автор глубоко ее исследует. В рассказе «Каждый клочок неба» возникает сложная психологическая ситуация: оказывается, иногда высшая доблесть разведчика заключается в том, чтобы вовремя покинуть поле боя, покинуть его, не боясь прослыть трусом, если высшие интересы дела диктуют: отступить!

Фронтовики узнают себя в произведениях Е. Воробьева, у него многолетняя дружба, оживленная переписка со своими героями.

Чем сейчас занят писатель? Конечно, готовит новую книгу – автор вернулся к людям из отважного племени монтажников-верхолазов. Шесть раз летал он в Братск, в Усть-Илим: там, на берегах Ангары, живут и работают его «действующие лица». Лихой Коля Пасечник ныне руководит трестом, а другие знакомцы?.. Подождем встречи с новой книгой писателя. Пожелаем, чтобы стала она скорой и счастливой.

ТОВАРИЩ С ЗАПАДНОГО ФРОНТА

В этом коротком вступлении к книге повестей и рассказов Евгения Воробьева речь пойдет не столько о самой книге, сколько о человеке, ее написавшем.

Две самые крупные работы Евгения Воробьева, отделенные друг от друга почти двадцатью годами, на первый взгляд связаны с темой Великой Отечественной войны только косвенно. «Этьен» – главный герой последнего романа Воробьева «Земля, до востребования» – выдающийся советский разведчик Лев Маневич, попавший в руки итальянской контрразведки еще в 1936 году, провел все годы Отечественной войны в фашистских тюрьмах и лагерях и умер в День Победы, освобожденный из концлагеря всего за несколько суток до смерти уже тяжко больным.

Герой другого романа Воробьева – «Высота», вышедшего в начале шестидесятых годов, строитель-высотник верхолаз Николай Пасечник показан писателем в ту пору, когда он не воевал, а строил, поднимал страну из развалин и пепла. Война в романе «Высота» для него, бывшего фронтового разведчика, хотя еще и недалекое, но все-таки – прошлое.

Однако можно с уверенностью сказать, что далеко не случайно для автора его любимый герой в «Высоте» оказался человек, многими и неразрывными нитями связанный с войной. Не случайно и то, что герой книги «Земля, до востребования» Маневич («Этьен») и в итальянской тюрьме продолжает бороться и выполнять свой солдатский долг. И все, что происходит в ходе Великой Отечественной войны, все, что проникает к нему сквозь стены тюрьмы, занимает огромное место в его нравственной жизни.

Пасечник – строитель с закалкой фронтовика, а отторженный от родины и армии Маневич до последнего часа жизни – боец, у которого своя позиция на своем поле боя.

В любой писательской среде за выбором главных героев, за пристальностью интереса именно к этим, а не каким-нибудь другим, людям в большей или меньшей мере стоит собственный жизненный опыт автора.

Таким опытом для Евгения Воробьева была Великая Отечественная война, которую он прошел от начала до конца на Западном фронте, впоследствии переименованном в Третий Белорусский, начав ее под Смоленском, у Соловьевской переправы, и закончив на Балтике, на косе Фриш-Нерунг, – в день, когда там прозвучали последние выстрелы войны.

Так, кстати, – «Последний выстрел» – называется и последний военный очерк капитана Воробьева – корреспондента фронтовой газеты «Красноармейская правда».

«– Стой! Прекратить огонь! Война кончилась!

Куда девать этот снаряд? По наставлению орудие следует разрядить выстрелом. Гаубицу довернули и выстрелили в море.

Последний выстрел.

Артиллеристы опустили ствол гаубицы, открыли горячий затвор, смыли нагар мыльным раствором, а затем накрыли гаубицу брезентовым чехлом.

Минутой раньше или позже, но последний выстрел произвели все...»

Этим очерком о завершающем войну бое, в котором принимала участие гаубица № 1432, закончилась фронтовая жизнь военного корреспондента Евгения Воробьева. Впереди было возвращение к мирной жизни и писательская работа – первая книга, а вслед за ней и другие, сделавшие капитана Воробьева профессиональным писателем.

Трудно сказать с достаточной точностью о каждом из нас, когда кто становится писателем. У иных самоощущение, что он, писатель, опережает во времени общественное признание этого факта; у иных, наоборот, отстает. Написанное и опубликованное человеком уже давно сделало его писателем, а он сам все не решается называть себя так, все еще примеривается к этому обязывающему слову.

Вернувшись с войны, в свои тридцать четыре года, Евгений Воробьев не считал себя писателем. Хотя на самом деле уже был им. Во многих его фронтовых очерках, вошедших впоследствии в книгу «Товарищи с Западного фронта», чувствовалась именно писательская рука и писательский талант, вызревший на прочном и благодатном фундаменте шестнадцатилетней упорной журналистской работы и в военные и в предвоенные годы.

К концу войны Воробьев был не только вступающим в литературу писателем, но и превосходным военным журналистом, точным, оперативным, мужественным в выполнении своего журналистского долга и хорошо знающим войну. Особенно – ее передний край, что немаловажно отметить. Потому что за такое знание часто дорого платят. И Воробьев не был исключением; он заплатил за это знание и ранением и контузией.

А к началу войны у него была отличная журналистская школа тридцатых годов. Школа, надо добавить, типичная для многих людей его поколения. Работая станочником на ленинградском заводе «Красный гвоздильщик», он стал рабкором, потом – студентом Коммунистического института журналистики, потом, оставаясь заочником этого института, стал сотрудником уральской комсомольской газеты, работал в выездной редакции «Комсомолки» на Магнитострое. Вслед за этим – годы работы в «Комсомольской правде», сначала ее собкором на Урале, а потом в Москве, в промышленном отделе газеты, и многочисленные поездки на стройки тридцатых годов.

Все это определило и последующий глубокий интерес Воробьева к теме труда и строительства. Интерес, с наибольшей очевидностью проявившийся в его романе «Высота».

Однако дело не сводится только к этому. Когда читаешь один за другим фронтовые очерки Воробьева, его послевоенные сборники рассказов и повестей, частью вошедших в эту книгу, думая об особенностях его писательского почерка и писательской наблюдательности, о точке зрения на войну и людей войны, – с несомненностью чувствуешь его восприятие войны, прежде всего как неслыханно тяжелого, но необходимого в сложившихся условиях труда миллионов людей. Ратного труда, но прежде всего – труда.

Писатель знает цену и героическим мгновениям, и внезапным порывам воинского вдохновения, но главное, что он замечает, что он видит и исследует, – это кропотливый воинский труд. Люди, которых он больше всего любит в своих военных повестях, рассказах и очерках, – это люди, повседневно и неутомимо трудящиеся на войне, мало говорящие о подвигах, но в поте своего лица совершающие эти подвиги, порой при этом даже не сознавая до конца меры и всей красоты совершенного ими.

Воробьев знает о войне наверняка гораздо больше многих из нас, казалось бы, тоже прошедших всю войну от начала до конца. Он знает, что происходит на переднем крае и вблизи от него – в роте, в батальоне, на артиллерийских позициях, на наблюдательных пунктах. Это неизменно чувствуешь, читая его военные вещи: все подробности солдатского быта и все его трудности – разные в разные времена года; все нехватки этого быта и все его скромные мимолетные радости. Он точно знает, как именно организуется переправа так называемыми подручными средствами, и как перебрасывается штурмовой мостик, и как наводится вслед за ним временный. И что такое пятачок на том берегу, и как туда тянут связь, и как эвакуируется с передовой раненый солдат, и что такое доставить на «передок» горячую пищу. Он помнит, каких физических усилий стоит десантнику не только влезть на танк, но и спрыгнуть с танка, и множество других вещей, без которых достоверно написать все, что происходит на переднем крае войны, почти невозможно.

За этим знанием стоит личный опыт фронтового корреспондента, который при исполнении своего служебного долга считает необходимым оказываться рядом со своими героями всюду, где их заставляет быть война, и не пользуется облегченной возможностью расспрашивать этих героев о боевых подробностях в более удобной для разговоров обстановке – на отдыхе, на переформировке или у госпитальной койки.

За этим знанием чувствуется не только собственное многократное присутствие писателя именно в тех местах и в той обстановке, в которой действуют его герои. Несомненно, так оно и есть, но ведь можно быть и не робкого десятка человеком и присутствовать в опасных местах, в разгар боя, а при этом все-таки не найти в себе достаточной воли для того, чтобы среди всех опасностей оставаться приглядчивым, дотошно-внимательным ко всему тому, что окружает тебя, ко всем подробностям войны и ко всем подробностям поведения людей на войне.

За военными произведениями Евгения Воробьева неизменно стоит это удивительное свойство упорного внимания ко всем мелочам в поведении человека на переднем крае. К мелочам, которые вовсе не мелочи, потому что на поверку почти каждая из них связана с душевным состоянием человека, с мерой его нравственной высоты в трудные для него минуты жизни.

Хочется добавить, что такая упорная приглядчивость бывает разного рода. Случается и так, что она бывает результатом озлобления против людей, осознанного, а иногда и не до конца осознанного стремления во что бы то ни стало заметить те их слабости, которые бы оправдали твои собственные слабости. Порой в литературе встречаешься и с этим. И хотя это и малоприглядно, но по-человечески понятно.

За наблюдательностью Воробьева стоит глубокая убежденная любовь к людям. Дурное, мелкое удивляет его, он не проходит мимо него, все замечает. И пишет об этом. Но пишет так, словно оно каждый раз заново потрясает его. И наоборот, доброму в людях он не удивляется. Он только внимательно приглядывается и, сторонясь общих слов, старается выразить это добро через те живые и точные подробности солдатского поведения на войне, без которых не обходится почти ни одна страница его военной прозы.

Я не собираюсь оценивать или анализировать включенные в этот однотомник военные повести и рассказы Евгения Воробьева. Наверно, его читателям, так же как и мне самому, как это бывает при чтении нескольких вещей, собранных под одной обложкой, что-то покажется ближе, другое дальше, одно полюбится меньше, другое больше. Мне хотелось только еще раз обратить внимание читателей на главное – на внутреннюю связь между нравственным обликом писателя и его героев, на то пристальное, преимущественное внимание к рядовым труженикам переднего края войны, которое писатель не декларирует, но проявляет с таким упорством, за которым стоит глубокая вера в свою правоту.

И если говорить о пристрастиях, то я испытываю пристрастие к этой книге еще и потому, что даже если бы я не знал военной биографии Евгения Воробьева, – только одно чтение этой книги о тружениках войны убедило бы меня в том, что она написана рукой человека, который все свои знания о войне добыл собственным горбом, подобно своим героям, сам прошел через нее как честный и неутомимый труженик.

К. СИМОНОВ

НЕЗАБУДКАПовесть
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Рассвет еще не подоспел, замешкался где-то на марше, но его светлые предвестники уже коснулись неба. Туман быстро редел. Черные сосны на обрыве отражались в реке, как в пыльном зеркале.

Комбат Дородных долго смотрел в стереотрубу. Конечно, ничего обнадеживающего, а тем более радостного в этих соснах не было, однако с лица его исчезло выражение недовольства, разгладились морщины. Теперь он смотрел на эти сосны почти с удовольствием: обозначился тот берег, и Неман не казался больше безбрежно широким.

Прошла еще одна, другая, третья минута-вечность. Верхушки сосен окрасились в розовый цвет. Рассвет ходко шел в головном дозоре утра.

И когда за спиной показалось новорожденное солнце, Дородных вышел из-за кустов на берег, к самой реке. Он вполголоса отдавал приказания ротным командирам и своему штабисту – готовиться к броску на тот берег.

Важно было хотя бы до поры до времени не нарушить речной тишины. Пусть противник как можно позже обнаружит место переправы! К ней готовились всю ночь напролет под прикрытием леса.

Флотилия Дородных насчитывала несколько «кораблей». На берег вытащили прохудившуюся, нескладную плоскодонку. Разведчики уже давно возили ее с собой. Большая и неожиданная судьба у этой посудины – «флагманского корабля» всей флотилии! Нашли ее разведчики на Десне. Разве хозяин утлой плоскодонки мог вообразить, что она будет когда-нибудь утюжить своими конопатыми боками Днепр, Сож, Березину, а вот теперь – сильный и своенравный Неман?

Вслед за плоскодонкой из прибрежных кустов выволокли надувную резиновую лодку и плотик – три телеграфных столба, связанных обмотками, ружейными ремнями и обрывками кабеля.

Хорошо хоть по соседству с рекой оказался лесной хуторок. Оттуда притащили две половинки ворот, сорванные с петель и сбитые воедино, притащили добротную калитку. Там же, в хуторке, нашли солому и сено.

Посредине Немана виднелся вытянутый в длину песчаный остров, густо поросший лозняком. Остров облегчал решение задачи – позволял преодолеть реку в два приема. Кроме того, растительность помешает противнику вести прицельный огонь, если батальон будет обнаружен...

Снаряд разорвался в кустарнике, близ берега, и этот разрыв послужил сигналом. Дородных отвернулся, страдальчески прищурился, еще раз всмотрелся в солнце, встающее из-за червонного горизонта, и, уже не приглушая голоса, отдал приказ форсировать реку.

Бойцы начали торопливо раздеваться. Белобрысый паренек в каске никак не мог стянуть с себя намокшие сапоги. Он достал кинжал, надрезал вверху голенища.

– Эй, Незабудка! Отвернись, пока не ослепла! – раздался иронический голос из кустов. – Наш взвод – в чем мать родила. Ребята стесняются...

– Что же теперь? Отдельно мужской, отдельно женский пляж откроем? Пусть быстрее сигают в воду. Ваш взвод и в бою застенчивый!..

Взводный уже не рад был, что связался с Незабудкой: она за словом в карман не лезет.

Санинструктора не случайно прозвали в батальоне Незабудкой. Во-первых, глаза ее полны голубого света. Ну, а во-вторых, она очень памятлива – не было случая, чтобы Незабудка забыла оказать первую помощь тому, кто в ней нуждался.

Капитан Дородных кинул свои сапоги и каску в плоскодонку, но сам в нее не сел. Он стоял на берегу, не пригибаясь, даже не сутулясь, и только отчаянно вертел шеей. Все видели его долговязую фигуру. Он подбадривал бойцов и размахивал автоматом над чубатой головой.

Почти все сняли с себя гимнастерки, шаровары, застегнули их на все пуговицы, набили сеном или соломой. На эти поплавки грузили каски, диски автоматов, гранаты, коробки с патронами. Кто-то запасся автомобильной камерой. Рыжий детина, похожий на совершеннолетнего младенца, притащил оконную раму. Другой боец держался, как за спасательный круг, за большое колесо от кареты. Третий приволок корыто для своей амуниции. Четвертый связал наподобие поплавков два снарядных ящика. А белобрысый паренек, уже разутый, в каске, выкатил из кустов бочку, столкнул ее в воду, поставил стоймя, долго чем-то нагружал, под конец шутливо перекрестился и вошел в воду.

В последний момент Незабудка решила не снимать с себя каску и не бросать сапожки. Она продела в сапожные ушки обрывок бинта, связала их и повесила через плечо.

Еще снаряд ударил в реку. Столб воды плеснул Незабудке в глаза жестким блеском. Снаряд раздробил розовое зеркало реки на тысячу осколков. Словно откуда-то с Балтики докатилась до Немана штормовая волна. После того как опал водопад и стих внезапный шторм, остро запахло порохом и гарью.

Чем быстрее батальон расстанется с восточным берегом, тем меньше будут потери.

Донеслась команда:

– За мной, хлопцы!

Дородных все потрясал автоматом над головой, оглядывался вокруг, тревожно всматривался в лица своих солдат, словно вел сейчас поверку, пересчитывал про себя, сколько с ним осталось боевых товарищей.

Конечно, Дородных можно величать и командиром батальона. Но разве там, в полку, и выше, в дивизии, в армии, не знают о потерях, какие батальон понес в боях за Вильнюс и на лесных дорогах, ведущих к Неману?

Сто тридцать три активных штыка – вот и все войско Дородных. Пусть люди с воображением называют его комбатом, пусть его даже зовут Верховным Главнокомандующим Особой Неманской группы – его войско не станет от того более грозным для противника. На самом деле он командует в этот рассветный час ротой неполного состава; правда, огневая мощь у этой роты усиленная.

В надувной лодке оставили место для Незабудки, но она отказалась от привилегии – не тот характер! А вместо себя усадила в лодку седоусого санитара, все в батальоне звали его по имени-отчеству – Аким Акимович.

Незабудка уже вошла в воду, когда за спиной кто-то застонал. Оглянулась и увидела бойца, заросшего рыжим волосом; лицо его было искажено от боли. Он полз по берегу с телефонной катушкой на спине, волоча ногу в штанине, побуревшей от крови.

Не хотелось, так не хотелось выходить снова из воды! Раненым на этом берегу окажут помощь другие санитары, а ей приказано не задерживаться, не отставать от своих. Однако поблизости не было никого, кто мог бы перевязать раненого, исходившего кровью, и Незабудка пошла к нему, неловко ступая по гальке, холодящей ноги.

Обогнав ее, к связисту подбежал и оттащил его в кусты младший сержант, смуглолицый и черноволосый. Он уже достал индивидуальный пакет и собрался сделать перевязку. Незабудка молча вырвала из его рук бинт и принялась за работу. Ее всегда раздражали самодеятельные санитары, чья сердобольность позволяет им задержаться в тылу, отстать от тех, кто идет в первой цепи.

– Как тебя, девушка, зовут? – спросил младший сержант, когда она перевязала бойца и снова направилась к воде. – Кого поминать добрым словом?

– Вот войну отвоюешь, явишься на танцплощадку, будешь с тыловыми барышнями любезничать... И прошу мне не тыкать! Между прочим, я и по званию старше...

– За мной должен был Новиков присматривать, да вот... – Он кивнул в сторону рыжеволосого. – Я поплыву рядом с вами...

Она поправила санитарную сумку, перекинула сапожки через левое плечо, автомат закинула за правое и круто отвернулась от младшего сержанта.

Она чувствовала спиной его просительный взгляд.

– Будешь еще морочить голову! Адъютант мне по чину не положен. А если бы и полагался адъютант – нашла бы кого-нибудь понадежнее! Во всяком случае – не тебя...

– Вы меня не поняли, товарищ старший сержант. – Он шумно передохнул. Сам прошусь под шефство. На случай, если ранят. Мне тонуть нельзя. Меня обязательно вытащить нужно. В любом виде на тот берег доставить...

Она повернулась к младшему сержанту, подбоченилась, оглядела его – от босых ног до непокрытой головы – с презрением, которое вовсе не хотела скрывать.

– А чем ты лучше других?

– Не во мне тут дело. А тонуть не имею права, потому что...

Больше она ничего не услышала, хотя младший сержант продолжал что-то кричать; она видела его обиженные глаза, темные и горячие, его подвижные, но беззвучные губы, беспомощную улыбку.

Новый снаряд ударил в прибрежный кустарник, поднял к небу грязный столб разрыва. Под босыми ногами Незабудки качнулась галька, будто она сразу стала очень скользкой. Осколки пропели на разные голоса.

Незабудка поспешно бросилась в воду.

Назад к карточке книги "Незабудка"

itexts.net

Читать онлайн электронную книгу Незабудка - 1 - 1 бесплатно и без регистрации!

Четыре года назад в библиотеке «Дружбы народов» вышел роман Евгения ВОРОБЬЕВА «Земля, до востребования». Книга впервые рассказала о выдающемся военном разведчике Герое Советского Союза Льве Ефимовиче Маневиче (Этьене), о его умной, сложнейшей работе, о его мужестве и достоинстве, о беспримерной судьбе.

Книга выдержала ряд изданий, последние дополнены новыми неизвестными ранее документами — исследовательский и писательский труд не обрывается с выходом книги.

Роман переведен на белорусский, латышский языки и опубликован под названием «Этьен и его тень», издан в Болгарии, Венгрии и Чехословакии; в 1974 году был экранизирован — фильм «Земля, до востребования» смотрели 50 миллионов человек. Страна узнала Маневича-Этьена. Пионеры называют его именем свои отряды, география их обширна: от Архангельска до Баку, от Бреста до Сахалина.

Евгений Захарович Воробьев — автор широко известного романа о людях смелой профессии, монтажниках-верхолазах. «Высота» была успешно экранизирована, фильм полюбился миллионам зрителей.

Образ нашего современника — так можно выразить общую направленность творчества писателя. Военные и послевоенные повести и рассказы, собранные в этой книге, служат тому бесспорным доказательством. Рассказы о разных этапах войны, но большинство их относится к последнему этапу, завершающему году, когда «отсветы близкой победы легли на измученные, опаленные огнем лица освободителей-воинов». С полным правом Евгений Воробьев может считать военную тему своей. Как писатель он сформировался на фронте, где без отлучки находился все четыре года.

Писатель убежден, что самый жизненный, современный аспект военной темы — нравственный. Ложные и истинные понятия о добре и зле, душевная щедрость и черствость, строгость и жестокость, страх и бесстрашие, высокое понимание воинского долга и бездумное следование букве устава, требовательность к себе и другим — эти вечные общечеловеческие проблемы, пожалуй, основополагающие в повестях и рассказах.

Человек всегда в фокусе авторского зрения, значительно меньше места отдано непосредственно описанию военных действий, хотя в точных зарисовках военного быта, деталей видна уверенная рука участника событий.

Нравственный багаж — вот основная ценность, что привезли домой в своих вещмешках фронтовики. Все они, вернувшись на родину — в Ленинград или Баку, в Белоруссию или Магнитогорск, — к семье, близким, могли сказать: «Я шел к тебе четыре года…» В живых и полнокровных образах выражены высокое чувство долга советского человека, ощущение себя и в мирной жизни воином, верность святым законам солдатского братства. Особенно выразительно, взволнованно передано это в рассказах «Нет ничего дороже», «Вчера была война», «Квадрат карты».

Рассказы «Однополчане», «Слава над головой», «Гром и молния» — о кровном братстве воинов боевой части, его традициях. Полковое знамя «помнит прикосновение тысяч губ, омыто скупыми мужскими слезами, на нем бурые пятна крови. Оно хранит имена героев и презрение к трусам, чьих имен не помнит никто».

«Незабудка» — повесть о прекрасной молодой женщине, медсестре Гале Легошиной. Она спасла много жизней, многое перенесла, много видела страшного, грубого, жестокого. И все же повесть эта — о нежной, чистой, счастливой любви, о радостном и трудном материнстве. Незабудка — честный, искренний, резкий и прямой человек. Автор правдив и откровенен, без прикрас и лакировки показывает он, как трудно было в первые послевоенные месяцы в оголодавшей, раздетой стране, в городе, лежащем в руинах, в деревне, живущей впотьмах, когда людям еще предстоит строить крышу над головой. Автор прав, утверждая, что трудности послевоенной жизни не исчерпывались разрухой. Он без прекраснодушия смотрит на людей, вернувшихся с войны, не идеализирует всех подряд. Есть, есть исключения. Война не все очистила, не все дурное выкорчевала, не всех перевоспитала. За шутливым рефреном из рассказа «Вчера была война» о доживших до мирных дней «одном бюрократе», «одном дураке», «одном трусе» слышатся тревога, предупреждение.

Сердце писателя отдано людям в серых шинелях. Он восхищен их душевной чистотой, стремлением к истинной любви — об этом повесть «Сколько лет, сколько зим», рассказы «Сентиментальный вальс», «Свет на полотне», «Где эта улица, где этот дом», «Шелест страниц». Последний рассказ — о блокадном Ленинграде, ленинградцу Е. Воробьеву душевно близка эта тема. Здесь, как и в рассказе «Небо в блокаде», ощутима особая атмосфера, запоминаются точные детали: шестьсот вымерзших чернильниц в Публичной библиотеке, книги, покрытые инеем, Адмиралтейская игла в чехле из серой мешковины.

Читатель постигает психологию человека — автор глубоко ее исследует. В рассказе «Каждый клочок неба» возникает сложная психологическая ситуация: оказывается, иногда высшая доблесть разведчика заключается в том, чтобы вовремя покинуть поле боя, покинуть его, не боясь прослыть трусом, если высшие интересы дела диктуют: отступить!

Фронтовики узнают себя в произведениях Е. Воробьева, у него многолетняя дружба, оживленная переписка со своими героями.

Чем сейчас занят писатель? Конечно, готовит новую книгу — автор вернулся к людям из отважного племени монтажников-верхолазов. Шесть раз летал он в Братск, в Усть-Илим: там, на берегах Ангары, живут и работают его «действующие лица». Лихой Коля Пасечник ныне руководит трестом, а другие знакомцы?.. Подождем встречи с новой книгой писателя. Пожелаем, чтобы стала она скорой и счастливой.

librebook.me

Читать онлайн "Незабудка" автора Воробьев Евгений Захарович - RuLit

Четыре года назад в библиотеке «Дружбы народов» вышел роман Евгения ВОРОБЬЕВА «Земля, до востребования». Книга впервые рассказала о выдающемся военном разведчике Герое Советского Союза Льве Ефимовиче Маневиче (Этьене), о его умной, сложнейшей работе, о его мужестве и достоинстве, о беспримерной судьбе.

Книга выдержала ряд изданий, последние дополнены новыми неизвестными ранее документами — исследовательский и писательский труд не обрывается с выходом книги.

Роман переведен на белорусский, латышский языки и опубликован под названием «Этьен и его тень», издан в Болгарии, Венгрии и Чехословакии; в 1974 году был экранизирован — фильм «Земля, до востребования» смотрели 50 миллионов человек. Страна узнала Маневича-Этьена. Пионеры называют его именем свои отряды, география их обширна: от Архангельска до Баку, от Бреста до Сахалина.

Евгений Захарович Воробьев — автор широко известного романа о людях смелой профессии, монтажниках-верхолазах. «Высота» была успешно экранизирована, фильм полюбился миллионам зрителей.

Образ нашего современника — так можно выразить общую направленность творчества писателя. Военные и послевоенные повести и рассказы, собранные в этой книге, служат тому бесспорным доказательством. Рассказы о разных этапах войны, но большинство их относится к последнему этапу, завершающему году, когда «отсветы близкой победы легли на измученные, опаленные огнем лица освободителей-воинов». С полным правом Евгений Воробьев может считать военную тему своей. Как писатель он сформировался на фронте, где без отлучки находился все четыре года.

Писатель убежден, что самый жизненный, современный аспект военной темы — нравственный. Ложные и истинные понятия о добре и зле, душевная щедрость и черствость, строгость и жестокость, страх и бесстрашие, высокое понимание воинского долга и бездумное следование букве устава, требовательность к себе и другим — эти вечные общечеловеческие проблемы, пожалуй, основополагающие в повестях и рассказах.

Человек всегда в фокусе авторского зрения, значительно меньше места отдано непосредственно описанию военных действий, хотя в точных зарисовках военного быта, деталей видна уверенная рука участника событий.

Нравственный багаж — вот основная ценность, что привезли домой в своих вещмешках фронтовики. Все они, вернувшись на родину — в Ленинград или Баку, в Белоруссию или Магнитогорск, — к семье, близким, могли сказать: «Я шел к тебе четыре года...» В живых и полнокровных образах выражены высокое чувство долга советского человека, ощущение себя и в мирной жизни воином, верность святым законам солдатского братства. Особенно выразительно, взволнованно передано это в рассказах «Нет ничего дороже», «Вчера была война», «Квадрат карты».

Рассказы «Однополчане», «Слава над головой», «Гром и молния» — о кровном братстве воинов боевой части, его традициях. Полковое знамя «помнит прикосновение тысяч губ, омыто скупыми мужскими слезами, на нем бурые пятна крови. Оно хранит имена героев и презрение к трусам, чьих имен не помнит никто».

«Незабудка» — повесть о прекрасной молодой женщине, медсестре Гале Легошиной. Она спасла много жизней, многое перенесла, много видела страшного, грубого, жестокого. И все же повесть эта — о нежной, чистой, счастливой любви, о радостном и трудном материнстве. Незабудка — честный, искренний, резкий и прямой человек. Автор правдив и откровенен, без прикрас и лакировки показывает он, как трудно было в первые послевоенные месяцы в оголодавшей, раздетой стране, в городе, лежащем в руинах, в деревне, живущей впотьмах, когда людям еще предстоит строить крышу над головой. Автор прав, утверждая, что трудности послевоенной жизни не исчерпывались разрухой. Он без прекраснодушия смотрит на людей, вернувшихся с войны, не идеализирует всех подряд. Есть, есть исключения. Война не все очистила, не все дурное выкорчевала, не всех перевоспитала. За шутливым рефреном из рассказа «Вчера была война» о доживших до мирных дней «одном бюрократе», «одном дураке», «одном трусе» слышатся тревога, предупреждение.

Сердце писателя отдано людям в серых шинелях. Он восхищен их душевной чистотой, стремлением к истинной любви — об этом повесть «Сколько лет, сколько зим», рассказы «Сентиментальный вальс», «Свет на полотне», «Где эта улица, где этот дом», «Шелест страниц». Последний рассказ — о блокадном Ленинграде, ленинградцу Е. Воробьеву душевно близка эта тема. Здесь, как и в рассказе «Небо в блокаде», ощутима особая атмосфера, запоминаются точные детали: шестьсот вымерзших чернильниц в Публичной библиотеке, книги, покрытые инеем, Адмиралтейская игла в чехле из серой мешковины.

Читатель постигает психологию человека — автор глубоко ее исследует. В рассказе «Каждый клочок неба» возникает сложная психологическая ситуация: оказывается, иногда высшая доблесть разведчика заключается в том, чтобы вовремя покинуть поле боя, покинуть его, не боясь прослыть трусом, если высшие интересы дела диктуют: отступить!

Фронтовики узнают себя в произведениях Е. Воробьева, у него многолетняя дружба, оживленная переписка со своими героями.

Чем сейчас занят писатель? Конечно, готовит новую книгу — автор вернулся к людям из отважного племени монтажников-верхолазов. Шесть раз летал он в Братск, в Усть-Илим: там, на берегах Ангары, живут и работают его «действующие лица». Лихой Коля Пасечник ныне руководит трестом, а другие знакомцы?.. Подождем встречи с новой книгой писателя. Пожелаем, чтобы стала она скорой и счастливой.

ТОВАРИЩ С ЗАПАДНОГО ФРОНТА

В этом коротком вступлении к книге повестей и рассказов Евгения Воробьева речь пойдет не столько о самой книге, сколько о человеке, ее написавшем.

Две самые крупные работы Евгения Воробьева, отделенные друг от друга почти двадцатью годами, на первый взгляд связаны с темой Великой Отечественной войны только косвенно. «Этьен» — главный герой последнего романа Воробьева «Земля, до востребования» — выдающийся советский разведчик Лев Маневич, попавший в руки итальянской контрразведки еще в 1936 году, провел все годы Отечественной войны в фашистских тюрьмах и лагерях и умер в День Победы, освобожденный из концлагеря всего за несколько суток до смерти уже тяжко больным.

Герой другого романа Воробьева — «Высота», вышедшего в начале шестидесятых годов, строитель-высотник верхолаз Николай Пасечник показан писателем в ту пору, когда он не воевал, а строил, поднимал страну из развалин и пепла. Война в романе «Высота» для него, бывшего фронтового разведчика, хотя еще и недалекое, но все-таки — прошлое.

Однако можно с уверенностью сказать, что далеко не случайно для автора его любимый герой в «Высоте» оказался человек, многими и неразрывными нитями связанный с войной. Не случайно и то, что герой книги «Земля, до востребования» Маневич («Этьен») и в итальянской тюрьме продолжает бороться и выполнять свой солдатский долг. И все, что происходит в ходе Великой Отечественной войны, все, что проникает к нему сквозь стены тюрьмы, занимает огромное место в его нравственной жизни.

Пасечник — строитель с закалкой фронтовика, а отторженный от родины и армии Маневич до последнего часа жизни — боец, у которого своя позиция на своем поле боя.

В любой писательской среде за выбором главных героев, за пристальностью интереса именно к этим, а не каким-нибудь другим, людям в большей или меньшей мере стоит собственный жизненный опыт автора.

Таким опытом для Евгения Воробьева была Великая Отечественная война, которую он прошел от начала до конца на Западном фронте, впоследствии переименованном в Третий Белорусский, начав ее под Смоленском, у Соловьевской переправы, и закончив на Балтике, на косе Фриш-Нерунг, — в день, когда там прозвучали последние выстрелы войны.

Так, кстати, — «Последний выстрел» — называется и последний военный очерк капитана Воробьева — корреспондента фронтовой газеты «Красноармейская правда».

www.rulit.me

Незабудка читать онлайн, Воробьев Евгений Захарович

Евгений Захарович Воробьев

ТОВАРИЩ С ЗАПАДНОГО ФРОНТА

НЕЗАБУДКА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ШЕЛЕСТ СТРАНИЦ

ОДНОПОЛЧАНЕ

НЕБО В БЛОКАДЕ

ЛЯВОНИХА

КАЖДЫЙ КЛОЧОК НЕБА

1

2

3

4

5

ЗЯТЬ

ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ

УВОЛЬНИТЕЛЬНАЯ В ГОРОД

1

2

3

4

5

6

7

ВОДОВОЗ

ОДНА МИНУТА

НАСЛЕДСТВО

ПУД СОЛИ

ВЧЕРА БЫЛА ВОЙНА

ГРОМ И МОЛНИЯ

1

2

3

СЛАВА НАД ГОЛОВОЙ

КВАДРАТ КАРТЫ

ЛИЦОМ К ОГНЮ

НЕТ НИЧЕГО ДОРОЖЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

МУША

СВЕТ НА ПОЛОТНЕ

1

2

3

4

5

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС

ВТОРОГОДНИК

СКОЛЬКО ЛЕТ, СКОЛЬКО ЗИМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

В ТЯЖКИЙ ЧАС ЗЕМЛИ РОДНОЙ

Евгений Захарович Воробьев

Незабудка

Четыре года назад в библиотеке «Дружбы народов» вышел роман Евгения ВОРОБЬЕВА «Земля, до востребования». Книга впервые рассказала о выдающемся военном разведчике Герое Советского Союза Льве Ефимовиче Маневиче (Этьене), о его умной, сложнейшей работе, о его мужестве и достоинстве, о беспримерной судьбе.

Книга выдержала ряд изданий, последние дополнены новыми неизвестными ранее документами — исследовательский и писательский труд не обрывается с выходом книги.

Роман переведен на белорусский, латышский языки и опубликован под названием «Этьен и его тень», издан в Болгарии, Венгрии и Чехословакии; в 1974 году был экранизирован — фильм «Земля, до востребования» смотрели 50 миллионов человек. Страна узнала Маневича-Этьена. Пионеры называют его именем свои отряды, география их обширна: от Архангельска до Баку, от Бреста до Сахалина.

Евгений Захарович Воробьев — автор широко известного романа о людях смелой профессии, монтажниках-верхолазах. «Высота» была успешно экранизирована, фильм полюбился миллионам зрителей.

Образ нашего современника — так можно выразить общую направленность творчества писателя. Военные и послевоенные повести и рассказы, собранные в этой книге, служат тому бесспорным доказательством. Рассказы о разных этапах войны, но большинство их относится к последнему этапу, завершающему году, когда «отсветы близкой победы легли на измученные, опаленные огнем лица освободителей-воинов». С полным правом Евгений Воробьев может считать военную тему своей. Как писатель он сформировался на фронте, где без отлучки находился все четыре года.

Писатель убежден, что самый жизненный, современный аспект военной темы — нравственный. Ложные и истинные понятия о добре и зле, душевная щедрость и черствость, строгость и жестокость, страх и бесстрашие, высокое понимание воинского долга и бездумное следование букве устава, требовательность к себе и другим — эти вечные общечеловеческие проблемы, пожалуй, основополагающие в повестях и рассказах.

Человек всегда в фокусе авторского зрения, значительно меньше места отдано непосредственно описанию военных действий, хотя в точных зарисовках военного быта, деталей видна уверенная рука участника событий.

Нравственный багаж — вот основная ценность, что привезли домой в своих вещмешках фронтовики. Все они, вернувшись на родину — в Ленинград или Баку, в Белоруссию или Магнитогорск, — к семье, близким, могли сказать: «Я шел к тебе четыре года…» В живых и полнокровных образах выражены высокое чувство долга советского человека, ощущение себя и в мирной жизни воином, верность святым законам солдатского братства. Особенно выразительно, взволнованно передано это в рассказах «Нет ничего дороже», «Вчера была война», «Квадрат карты».

Рассказы «Однополчане», «Слава над головой», «Гром и молния» — о кровном братстве воинов боевой части, его традициях. Полковое знамя «помнит прикосновение тысяч губ, омыто скупыми мужскими слезами, на нем бурые пятна крови. Оно хранит имена героев и презрение к трусам, чьих имен не помнит никто».

«Незабудка» — повесть о прекрасной молодой женщине, медсестре Гале Легошиной. Она спасла много жизней, многое перенесла, много видела страшного, грубого, жестокого. И все же повесть эта — о нежной, чистой, счастливой любви, о радостном и трудном материнстве. Незабудка — честный, искренний, резкий и прямой человек. Автор правдив и откровенен, без прикрас и лакировки показывает он, как трудно было в первые послевоенные месяцы в оголодавшей, раздетой стране, в городе, лежащем в руинах, в деревне, живущей впотьмах, когда людям еще предстоит строить крышу над головой. Автор прав, утверждая, что трудности послевоенной жизни не исчерпывались разрухой. Он без прекраснодушия смотрит на людей, вернувшихся с войны, не идеализирует всех подряд. Есть, есть исключения. Война не все очистила, не все дурное выкорчевала, не всех перевоспитала. За шутливым рефреном из рассказа «Вчера была война» о доживших до мирных дней «одном бюрократе», «одном дураке», «одном трусе» слышатся тревога, предупреждение.

Сердце писателя отдано людям в серых шинелях. Он восхищен их душевной чистотой, стремлением к истинной любви — об этом повесть «Сколько лет, сколько зим», рассказы «Сентиментальный вальс», «Свет на полотне», «Где эта улица, где этот дом», «Шелест страниц». Последний рассказ — о блокадном Ленинграде, ленинградцу Е. Воробьеву душевно близка эта тема. Здесь, как и в рассказе «Небо в блокаде», ощутима особая атмосфера, запоминаются точные детали: шестьсот вымерзших чернильниц в Публичной библиотеке, книги, покрытые инеем, Адмиралтейская игла в чехле из серой мешковины.

Читатель постигает психологию человека — автор глубоко ее исследует. В рассказе «Каждый клочок неба» возникает сложная психологическая ситуация: оказывается, иногда высшая доблесть разведчика заключается в том, чтобы вовремя покинуть поле боя, покинуть его, не боясь прослыть трусом, если высшие интересы дела диктуют: отступить!

Фронтовики узнают себя в произведениях Е. Воробьева, у него многолетняя дружба, оживленная переписка со своими героями.

Чем сейчас занят писатель? Конечно, готовит новую книгу — автор вернулся к людям из отважного племени монтажников-верхолазов. Шесть раз летал он в Братск, в Усть-Илим: там, на берегах Ангары, живут и работают его «действующие лица». Лихой Коля Пасечник ныне руководит трестом, а другие знакомцы?.. Подождем встречи с новой книгой писателя. Пожелаем, чтобы стала она скорой и счастливой.

ТОВАРИЩ С ЗАПАДНОГО ФРОНТА

В этом коротком вступлении к книге повестей и рассказов Евгения Воробьева речь пойдет не столько о самой книге, сколько о человеке, ее написавшем.

Две самые крупные работы Евгения Воробьева, отделенные друг от друга почти двадцатью годами, на первый взгляд связаны с темой Великой Отечественной войны только косвенно. «Этьен» — главный герой последнего романа Воробьева «Земля, до востребования» — выдающийся советский разведчик Лев Маневич, попавший в руки итальянской контрразведки еще в 1936 году, провел все годы Отечественной войны в фашистских тюрьмах и лагерях и умер в День Победы, освобожденный из концлагеря всего за несколько суток до смерти уже тяжко больным.

Герой другого романа Воробьева — «Высота», вышедшего в начале шестидесятых годов, строитель-высотник верхолаз Николай Пасечник показан писателем в ту пору, когда он не воевал, а строил, поднимал страну из развалин и пепла. Война в романе «Высота» для него, бывшего фронтового разведчика, хотя еще и недалекое, но все-таки — прошлое.

Однако можно с уверенностью сказать, что далеко не случайно для автора его любимый герой в «Высоте» оказался человек, многими и неразрывными нитями связанный с войной. Не случайно и то, что герой книги «Земля, до востребования» Маневич («Этьен») и в итальянской тюрьме продолжает бороться и выполнять свой солдатский долг. И все, что происходит в ходе Великой Отечественной войны, все, что проникает к нему сквозь стены тюрьмы, занимает огромное место в его нравственной жизни.

Пасечник — строитель с закалкой фронтовика, а отторженный от родины и армии Маневич до последнего часа жизни — боец, у которого своя позиция на своем поле боя.

В любой писательской среде за выбором главных героев, за пристальностью интереса именно к этим, а не каким-нибудь другим, людям в большей или меньшей мере стоит собственный жизненный опыт автора.

Таким опытом для Евгения Воробьева была Великая Отечественная война, которую он прошел от начала до конца на Западном фронте, впоследствии переименованном в Третий Белорусский, начав ее под Смоленском, у Соловьевской переправы, и закончив на Балтике, на косе Фриш-Нерунг, — в день, когда там прозвучали последние выстрелы войны.

Так, кстати, — «П ...

knigogid.ru

Читать книгу Незабудка Элизабет Лоуэлла : онлайн чтение

Элизабет ЛОУЭЛЛНЕЗАБУДКА

Моей сестре Сюзанне Миллз —тихой гавани во время многочисленных штормов

1

Когда раздался телефонный звонок, до рассвета было еще далеко, но Алана уже давно проснулась. После возвращения с Разбитой Горы она спала очень мало и всегда беспокойно.

Отбросив скомканные простыни, Алана потянулась к телефону. Было слишком рано для телефонного звонка кого-нибудь из знакомых с Западного побережья. По-видимому, звонил ее брат из штата Вайоминг, чтобы узнать, как у нее дела и помнит ли она, что случилось на Разбитой Горе.

– Слушаю. – Она сняла трубку, стараясь придать голосу твердость.

– Сестричка, это ты?

– Привет, Боб. Как Мери?

– Считает оставшиеся до февраля деньки. – Боб усмехнулся. – Если она и дальше будет набирать вес такими темпами, я просто поселю ее в конюшне вместе с ожидающими потомства кобылами.

Алана улыбнулась, представив милую белокурую женщину в душном стойле, где Боб держит призовых лошадей.

– Смотри, чтобы тебя не услышала Мери, – предупредила Алана.

– Так это именно ее идея, – парировал Боб и, выдержав паузу, произнес: – Послушай, сестричка…

Рука Аланы, сжимавшая трубку, напряглась. Она хорошо знала этот жалобный, умоляющий тон, каким обычно маленькие дети просят о чем-то старших.

Ему явно было от нее что-то нужно.

– Когда ты возвращаешься домой? – напрямую задал вопрос Боб.

Сердце Аланы учащенно забилось. Она не знала, как признаться брату, что ее пугает сама мысль о возвращении на ранчо, над которым возвышается окутанная холодом и темнотой Разбитая Гора.

До своей последней поездки туда она любила ранчо, любила горные вершины, тишину и облака, мягко клубящиеся над окрестностями. Все здесь напоминало о Рафаэле Уинтере: и нежная гладь озер, и благоухание близлежащих рощиц, восходы и закаты солнца, полыхавшие ярким заревом, и дуновения ветерка, похожие на удивительные звуки губной гармошки Рафа. Алана очень любила природу, и любовь ее была велика оттого, что и они с Рафом являлись частью этой природы, возлюбленными, которых благословили небо и горы, озаренные солнцем, вечные и прекрасные.

Сейчас же эти горы вселяли ужас.

А воспоминания о Рафе были ломкой, хрупкой оболочкой, под которой ей хотелось спрятаться в надежде прогнать ужас и темноту, выползавшие из бездны этих шести страшных дней.

– Я не… – начала было Алана.

Но брат перебил ее, не дожидаясь отказа.

– Я уже разговаривал с твоим импресарио, – бодро начал Боб. – Он сообщил, что ты отменила все концерты и не хочешь даже просмотреть песни, которые он тебе прислал.

– Да, но…

Но Боб не слушал.

– Поэтому не надо рассказывать мне, как ты занята. Если ты по-прежнему пишешь песни, то можешь прекрасно делать это и здесь. С большим успехом, чем где-либо. Все лучшее создано тобой именно здесь.

С явным усилием Алана расслабила пальцы, сжимавшие трубку. Никаких других отговорок у нее не было, поэтому она просто молчала.

– Сестричка? Ты очень нужна мне здесь.

– Боб, я не думаю… – начала Алана. Но голос предательски дрогнул.

– Только не отказывайся, – быстро произнес он. – Ведь ты даже не знаешь, что мне от тебя нужно.

«А ты не знаешь, что нужно мне, – раздраженно подумала Алана. – Тебе никогда даже в голову не приходило спросить, не нуждаюсь ли я в чем-то!»

Но это были лишь мысли – губы безмолвствовали. Молчаливый крик о помощи. Крик, болью отозвавшийся в сердце.

Того, в чем она действительно нуждалась, Боб никак не мог ей предоставить. Ей нужны были душевное тепло, и вновь обретенная уверенность, и крепкая мужская сила, подобная надежному мосту через бездну. Ей требовалось вспомнить, что же с ней произошло, и вновь научиться противостоять невзгодам. Она жаждала ощущения любви, а не ужаса. Ей нужна была светлая мечта, чтобы избавиться от ночных кошмаров.

Ей нужен был Рафаэль Уинтер.

Но Раф был только мечтой. А кошмары – реальностью.

Глубоко вздохнув, Алана заставила себя вернуться к действительности, в мир, в котором она жила. Одна, надеясь только на себя. Ей не раз приходилось это делать, когда на нее обрушивались ночные кошмары. Глубокий вдох и решимость добиться большего, и плевать, сколь незначительным казалось то малое, что она имела.

– Что тебе нужно? – тихо спросила Алана. – Ты же знаешь, что на ранчо всегда были трудности с деньгами, – быстро ответил Боб. – Неплодородная земля, что и говорить. Поэтому нам с Мери и пришла в голову мысль провернуть первоклассную операцию. Высокогорная экспедиция для людей с тугими кошельками.

Алана неопределенно хмыкнула в трубку.

– Мы уже все распланировали, все продумали, все разложили по полочкам, – затараторил брат. – Двое первых наших клиентов – отличные путешественники, о чем свидетельствует их послужной список. Казалось, все складывалось удачно, и вдруг…

– Что вдруг? – успела задать вопрос Алана.

– Мери забеременела, – был ответ. – Нет, мы оба, конечно, счастливы, два года у нас ничего не получалось, но…

– Что но?

– Доктор Джин возражает против поездки верхом.

– Проблема только в этом?

– О Боже, конечно. Именно Мери должна была быть нашим поваром и одновременно развлекать гостей. На нее ложилась обязанность улаживать возможные конфликты. Ты понимаешь, о чем я, сестричка? – Да, понимаю.

Это была та роль, что выпала в семье на долю Аланы с тех пор, как ей исполнилось тринадцать и умерла ее мать, оставив трех мальчишек, убитого горем мужа и дочь, которой пришлось очень быстро повзрослеть. Именно тогда Алана научилась извлекать из тайников души и улыбку, и нежность, и заботу, в которых так нуждались окружающие. Она собрала воедино распавшуюся было семью, поскольку ей самой нужны были семейный очаг, звонкий смех и душевное тепло.

– Это будет больше похоже на отдых, чем на работу, – уговаривал Боб.

Она слышала умоляющие нотки, но не они насторожили ее, а прорывающееся в его голосе беспокойство.

– Представь себе: пешие и верховые прогулки, рыбалка – все, что мы любим с детства. Сестричка, ты будешь довольна, я точно знаю. Настоящий отпуск.

Алана чуть не задохнулась от леденящего ужаса. Отпуск, подумала она с содроганием. Отпуск в горах, где она чуть не погибла. В горах, которые до сих пор являются к ней в ночных кошмарах.

О Боже, и такой отпуск предлагает мне мой младший брат!

– Сестричка, – продолжал уговаривать Боб, – я ни за что не обратился бы к тебе, будь у меня другой выход. Но мне некого больше просить. Поездка подготовлена, и ребята уже здесь. Ну, пожалуйста.

Неожиданно перед глазами возникла яркая картина… Поздняя осень, узкая тропинка, обвивающая Разбитую Гору, хромая лошадь и седло, которое весит больше самой лошади. Она ведет лошадь, еле передвигающую ноги под тяжестью седла. Вокруг молчаливое величие предгрозовых бурлящих облаков. С пятнадцати лет знала она об опасности быть застигнутой грозой на открытом участке горы.

Внезапно небо располосовала, молния, она ударила так близко от Аланы, что та почувствовала запах обожженной скалы. Гром, казалось, оповестил о конце света. Лошадь пронзительно заржала, встала на дыбы, вырвала поводья из рук. Охвативший бедное животное ужас заставил забыть о хромоте. Лошадь понеслась вниз по горному склону, оставив Алану одну.

Она стояла испуганная, оглушенная раскатами грома, одурманенная запахом обожженного камня. Потом услышала, что кто-то зовет ее по имени.

По отвесному склону к ней спускался Раф, управляя вырывающейся обезумевшей лошадью с той силой и грациозностью, что всегда были предметом особого восхищения Аланы. Он поднял ее и посадил перед собой, пришпорил коня, и они понеслись вниз, озаряемые вспышками молнии.

Укрывшись в густой зелени ели, она пережидала грозу, набросив на плечи его пиджак и наблюдая за ним глазами женщины-ребенка, с каждым вздохом все больше превращаясь из ребенка в женщину.

На Разбитой Горе узнала Алана первый страх, затем любовь и, наконец, ужас.

Интересно, не придется ли ей испытать на Разбитой Горе новые сильные ощущения, которые избавят ее от ночных кошмаров?

Такая возможность замерцала перед ней, как рассвет, пробивающийся сквозь ночную мглу, изменяя все вокруг.

– Сестричка? Ответь что-нибудь.

Алана испугалась, услышав свой глубокий вздох и спокойный ответ:

– Конечно, я помогу тебе.

Она не слышала ни крика победы, ни заверений Боба, что он не расскажет никому из клиентов, что она и есть та знаменитая певица Джилли, ни слов благодарности, что просто выручила его. Она не слышала ничего, кроме отголоска своего страшного решения вернуться снова на Разбитую Гору.

Будто почувствовав, насколько хрупким было ее согласие, брат заговорил еще быстрее:

– Я заказал билет на самолет до Соленого Озера, оттуда на местный рейс прямо до нашего аэропорта. У тебя есть карандаш?

Алана с удивлением смотрела на аппарат. Сам факт того, что Боб позаботился обо всех мелочах ее поездки, был просто ошеломляющим. Нельзя сказать, что брат был невнимательным человеком, он заботился о Мери и даже покровительствовал ей. К Алане же относился, как дети обычно относятся к родителям или взрослым.

– Сестренка, – терпеливо повторил Боб, – у тебя есть карандаш? Он убьет меня, если я упущу этот шанс.

– Он? – переспросила Алана, роясь в ящике стола в поисках карандаша. – Кто убьет тебя? Повисла мертвая тишина. Затем Боб неестественно хихикнул.

– Посредник, который организовал поездку, – был ответ. – Кто же еще? Готова?

– Не гони лошадей, – проворчала Алана. Женщина нашла карандаш, взяла квитанцию на выдачу кредитной карточки, перевернула ее и записала номера рейсов и время вылета.

– Но это же сегодня! – пыталась протестовать она.

– Говорю же, ты нам очень нужна.

– Не слишком ты любезен, братец.

– Зато затея великолепна, – невнятно пробормотал Боб.

– Что?

– Ничего. Только, умоляю, не опаздывай на самолет, иначе моя голова полежит с плеч.

– Боб… – начала Алана.

– Спасибо, сестричка, – поспешно поблагодарил он, перебив ее. – Ты не пожалеешь. Если кому и удастся победить, то только ему.

– Ему?

У Аланы было такое чувство, что она пропустила часть беседы, причем самую важную.

– Кому ему? – снова спросила она.

– Черт меня дери! – сквозь зубы выругался Боб.

– Посреднику – организатору поездки? – гадала Алана.

– Да, да, посреднику. Хотя он – нечто большее, – безразлично ответил Боб. – До встречи, сестричка. Пока.

Алана даже не успела ответить. Разговор прервался. Она стояла и смотрела на трубку, которую продолжала сжимать в руке. Почему же она все-таки согласилась на поездку, сама мысль о которой наводит на нее ужас?

Было просто глупо позволить сладостным воспоминаниям о Рафе Уинтере опять завлечь ее в топкое болото ночных кошмаров. Она даже не знала, в Вайоминге ли сейчас Раф. Раньше работа стояла у Рафа на первом месте. Время пребывания на ранчо у Уинтеров было строго ограничено, так что встречались они не часто. Но этого оказалось достаточно. Алана научилась любить Рафа и смирилась с его отъездами. Она ждала, что в один прекрасный день он женится на ней, и тогда ей не придется бредить о нем по ночам. А потом Раф умер. Точнее – об этом известил Пентагон. …В трубке раздались протяжные гудки, напоминающие, что пора положить ее на рычаг. Она так и сделала и пристально посмотрела на телефон.

Он был ярко-красным, как цветы на испанской изразцовой плитке, которой была отделана кухня. Красный, как цветы, что растут высоко в горах.

Красный, как кровь.

– Разве я видела Джека мертвым на Разбитой Горе? – прошептала Алана. – Или мой разум отказывается помнить об этом?

Вздрогнув, она быстро отошла от ярко-красного телефона.

Потерла руки, чтобы избавиться от озноба, который преследовал ее со времени последнего путешествия на Разбитую Гору. Быстро прошла в ванную. Там натянула джинсы и старую хлопчатобумажную блузку. По привычке тщательно застегнула блузку на все пуговицы, спрятав изящную золотую цепочку, давным-давно подаренную Рафом.

Кончики пальцев, как обычно, задержались на крошечной части цепочки – эмблеме бесконечности.

Вечная, бесконечная любовь.

Радужная мечта.

Реальность была иной – шесть выпавших из памяти дней и ночные кошмары, которым хотелось положить конец.

Медленно Алана прошла на кухню. Трясущимися руками включила кофеварку, поджарила два яйца и намазала маслом ломтик хлеба. Усилием воли заставила себя поесть, выпить чашку кофе и убрать за собой – в общем, сделать обычные человеческие дела.

Она грустно разглядывала растрепанную стопку бумаг на кухонном столе. Ей бы следовало просмотреть песни, что прислал импресарио. Новые песни для сольного исполнения оставшимся в живых певцом дуэта Джек-и-Джилли.

Неплохо было бы заняться и нотами, но она не будет этого делать. Она просто не в состоянии петь.

Это была самая горькая потеря, самая непереносимая боль. До Разбитой Горы она могла дарить людям песни, нести радость любви, избавлять от одиночества и отчаяния.

Алана черпала силы в любви к человеку, которого считала погибшим, воплощая свою любовь в песне. Пение было единственной отрадой, смыслом жизни после страшного известия о смерти Рафа.

Джек Ривз не любил ее, и она всегда знала об этом. Не любила его и Алана. Это был деловой брак, простой и честный. Джек любил славу, а Джилли – пение. Но Джек мертв, и Джилли может петь только во сне. Во сне она пела под аккомпанемент губной гармошки Рафа, а не в сопровождении безупречного тенора Джека. Пробудившись, музыки она уже не слышала. У нее не было боязни сцены. Даже сейчас ей не страшно было показаться одной перед публикой. Не пугали ее и жестокие стишки, приходящие на ум поклонникам при ее появлении.

Джек-и-Джилли

В горы забралися,

Чтобы водки вылакать ведро.

Вниз свалившись,

Джек разбился насмерть,

Джилли тронулась умом.

С подобной «поэзией» приходилось Алане сталкиваться и раньше, сотни раз читала она эти вирши напечатанными, слышала, как ей шептали их вслед. Но это ее не пугало. Она страшно боялась другого – разжать губы и почувствовать, что песня не звучит, что горло сковано льдом безысходности, как будто песни уже не живут у нее в душе и никогда больше там не поселятся. Ничего, кроме ужаса и тишины смерти.

Алана огляделась вокруг, едва узнавая обстановку. Хотя она прожила в этой квартире, которую снимала у Орегона, уже три недели, все здесь казалось чужим и незнакомым. Явью были лишь ночные видения о Разбитой Горе.

Кроме этого – пустота.

Алана стремительно подошла к стеклянной стене, сквозь которую просматривался внутренний дворик. Она стояла около стекла, стараясь встряхнуться от ночных кошмаров, страха и ошибок, и главное – от прошлого, которое давило на нее, не позволяя понять произошедшее и взглянуть на мир новыми глазами.

– И все же я вспомню однажды, что случилось со мной, – вслух прошептала Алана. – Вспомню, обязательно вспомню.

2

Шумно вздохнув, Алана отсутствующим взглядом обвела комнату, в которую медленно заползала утренняя заря, по стенам заскользили нежно-розовые, золотистые, пурпурные тени. Первые прозрачные лучи сентябрьского солнца были похожи на чудо, дарованное природой после бесконечной ночной мглы.

Алана поймала себя на том, что опять рассматривает в стекле свое отражение, как это уже не раз случалось с ней после событий на Разбитой Горе. Она пыталась найти внешние признаки шести-дневного провала памяти. Но тщетно. Внешне женщина совсем не изменилась. Выглядела так же, как и до похода в горы вместе с мужем, певцом Джеком Ривзом – самой большой ее ошибкой в жизни.

Пение само по себе не было ошибкой. А вот брак расчету – был. Джек всегда стремился к большему, Алана довольствовалась малым. Он хотел примирения. Она же хотела скорее покончить с этим браком. С такими намерениями начали они восхождение на Разбитую Гору.

Назад вернулся только один из них.

На теле Аланы (а в женщине было пять футов и пять дюймов росту) не осталось никаких видимых следов произошедшей трагедии. Лодыжка зажила и болела лишь к перемене погоды. Кровоподтеки, ссадины, синяки прошли. Не было ни шрамов, ни рубцов. Больше не приходилось истязать себя диетами, чтобы сохранить облик стройной девушки, так привлекающий публику. После Разбитой Горы аппетит пропал.

Никаких внешних изменений.

Алана немного наклонилась, пристально рассматривая свое полупрозрачное отражение в стеклянной стене. Все было прежнее. Длинные стройные ноги, с детства исходившие вдоль и поперек высокогорья в Вайоминге. Грудь, талия, бедра средних размеров. Золотисто-бронзовая кожа. Ничего необычного. Абсолютно ничего.

– Безусловно, что-то должно измениться во внешности, – твердила Алана своему отражению. – Нельзя потерять партнера, лишиться воспоминаний о шести днях, сомневаться в собственном здравомыслии и не найти никаких внешних перемен.

Но их не было.

Огромные темные глаза и особый изгиб линии рта рождали ощущение таинственной внутренней улыбки. Волосы, по-прежнему черные и блестящие, были заплетены в две толстые косы, ниспадающие до талии.

Долго и внимательно рассматривала Алана свои косы, впервые осознав, что они чем-то… мешают ей.

В сущности, ей никогда не нравились длинные волосы, но ей пришлось смириться с этим, как и со сценическим именем Джилли – двумя необходимыми атрибутами образа девушки-подростка, столь обожаемого публикой. Образа под стать голосу, ясному, чистому, прозрачному, как горный ручей.

Внезапно перед ней вновь возникли сумбурные видения ночных кошмаров.

…Низвергающиеся вниз потоки воды, холод, темнота, неясные очертания гор, лед и мгла, облака над головой, молнии, пронзающие небо, оглушительный гром…

А потом наступает страх. И сильный холод. Только холод и сковывающий движения страх. И полная беспомощность…

Она пытается бежать, но ноги, будто налитые свиниом, глубоко увязают в земле. Каждый шаг кажется вечностью. Она знает, что надо двигаться быстрее, а то пропадешь. Она знает, что должна бежать, но не может.

…Она ранена, истекает кровью, пронзительно кричит в ночи. Бежит, спотыкается, падает и, поднявшись, несется дальше и падает опять…

– Немедленно прекрати, – резко приказала себе Алана, увидев отражение ужаса в освещенном зарей стекле и скользящей по стене темной тени.

Она несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться и мысленно убеждая себя, что нельзя воспринимать ночные кошмары как реальность. Действительность иная.

Ночные видения, появившиеся под влиянием гибели Джека во время грозы в горах, – это плод ее воспаленного воображения, следствие того, что она сама была в двух шагах от смерти, когда скатилась вниз и чудом осталась в живых, израненная и покалеченная.

Доктор Джин беседовал с Аланой, и она поверила ему, как с детства привыкла верить его убеди-тельному голосу и мягкой улыбке. Он сказал, что у нее потеря памяти, случай, хотя и необычный, но не безнадежный. Это естественная реакция организма. Нужно время, чтобы восстановить память, тогда Алана вспомнит подробности гибели своего мужа и собственные мучения, выпавшие на ее долю на Разбитой Горе.

А если память не вернется к ней?

Ничего страшного, уверял доктор. Алана молода. Здорова. Выход есть – ей следует начать новую жизнь.

Алана скривила губы в горькой усмешке, вспомнив разговор с доктором. Ему легко так говорить. Не его разум превращает шесть выпавших из памяти дней в бесконечные ночные кошмары.

Нельзя сказать, чтобы женщина сильно страдала из-за гибели мужа. Они с Джеком были абсолютно разными людьми, связанными воедино лишь узами абсолютной музыкальной гармонии. Этого было достаточно для карьеры певцов, но не обеспечивало счастливого брака. И все же временами Алана не могла отделаться от чувства, что, веди она себя раньше по-другому, Джек, возможно, тоже изменился бы. Если бы она прилагала больше усилий или, напротив, не так бы усердствовала. Если бы она проявляла слабость или не была бы такой сильной. Если бы она больше заботилась о Джеке или меньше жалела его.

Возможно, это помогло бы им обоим. Но Алана знала, что пришедшая на ум мысль – лживая. Она могла бы полюбить Джека только в том случае, если бы никогда не повстречала, не полюбила, а потом и не потеряла Рафа Уинтера. Рафа, с его удивительным смехом, его страстью, его нежными, ласковыми руками.

В Рафа она влюбилась в пятнадцать лет, обручилась с ним в девятнадцать, познала тайны любви, когда ей исполнилось двадцать. Рафаэль, темноволосый, с сияющими янтарными глазами, наблюдал за переменами, происходящими с ней при его прикосновениях. Ее пальцы выглядели особенно нежными рядом с его мужественным лицом, стальными мышцами и мускулистыми руками. Его сила всегда удивляла ее так же, как и его стремительность; ей никогда не было с ним страшно. Раф мог обнимать ее подавлять ее мягкость своей силой, но она не испытывала чувства страха, напротив, страстное желание быть ближе к нему, обняться еще сильнее, отдать всю себя Рафу и получить его взамен. Только с Рафом было ей удивительно хорошо. Спустя четыре года Пентагон известил Алану, что Рафаэль Уинтер погиб. Ей сообщили только это. Ни где погиб ее жених. Ни как погиб. Ни при каких обстоятельствах. Только сухая констатация факта его смерти.

Это известие практически сломало Алану. Никогда больше не услышит она в ночи нежных звуков его губной гармошки. Никогда больше не будет ее голос сливаться с серебряным звучанием этого инструмента, становящегося волшебным в руках Рафа. С Рафом пела она ради удовольствия и не знала большего счастья, чем любовь к нему: тела и души слиты воедино, удивительная гармония, все остальное мелкое, незначительное, даже песни.

После смерти Рафа Алана чувствовала себя опустошенной. Все ей стало безразлично. Даже жизнь. Когда часы и минуты жизни без Рафа нагромождались друг на друга, лавиной увлекая ее за собой в темноту, ода интуитивно потянулась к песне. Пение было ее единственным спасением, возможностью сохранить потерянную любовь.

Пение означало для нее Джека Ривза, человека, с которым она выступала в маленьких кафе, на ярмарках, в закусочных. Для Джека пение было скорее бизнесом, чем удовольствием. Он хладнокровно проанализировал ранимость Аланы, ее отчаяние и безысходность, а потом спокойно сказал, что петь дуэтом они будут только при условии, если она выйдет за него замуж и покинет горные вершины ради вершин славы.

Алана была категорически против брака, ей нужен был лишь один мужчина, тот, что уже мертв.

Часы жизни без Рафа исчислялись сотнями, тысячами… и она согласилась стать женой Джека, поскольку надо было найти свое место в жизни, иначе она бы просто сошла с ума. Раф умер. У нее не осталось ничего, кроме карьеры певицы, а Джек дразнил ее этой перспективой, еще пока был жив Рафаэль.

И Алана покинула высокогорные вершины Вайоминга в надежде, что на другом конце света ей не будет мерещиться Раф в каждом ночном звуке, при каждом восходе луны и она не станет принимать тепло солнечных лучей за тепло его тела.

Она вышла замуж за Джека, хотя это едва ли можно было назвать замужеством. В жизни с Джеком Ривзом была лишь пустота. Алана пыталась заполнить ее песнями.

Год спустя ей сообщили, что Рафаэль Уинтер жив. И сообщил об этом не Раф. Он ни разу не позвонил ей, не написал ни строчки, никаким образом не дал о себе знать женщине, которой однажды признался в любви.

Теперь Джек мертв, погиб четыре недели назад в дикой местности, которую не любил. Алана была с ним рядом на Разбитой Горе, когда он погиб. Но она этого не помнила. Эти шесть дней отделяли ее от жизни глухой стеной.

А за стеной бурлил, бесновался страх, пытаясь вырваться наружу.

Алана закрыла глаза, не в состоянии видеть темноту отчаяния в собственном отражении в стекле. Раф умер, а потом воскрес. Джек был мертв, мертв навсегда.

Ее любовь к Рафу – бессмертна.

Негромко вскрикнув, Алана закрыла глаза, избавляясь от своего отражения в стекле.

– Все, достаточно, – резко приказала она себе. – Хватит жить прошлым. Прекрати изводить себя. Есть вещи, которые ты не можешь изменить.

Она открыла глаза, столкнувшись лицом к лицу с совершенно другим отражением, которое еще не рассеял свет утренней зари, льющийся из противоположного окна. Она была похожа на горную серну, на мгновение замершую перед стремительным прыжком. Карие глаза, темные, широко раскрытые, смотрели настороженно.

Черная коса скользнула на плечо и закачалась перед стеклом, когда Алана наклонилась вперед. Она перебросила через плечо и другую косу. Это был непроизвольный жест: как только косы оказывались за спиной, она тотчас перебрасывала их на грудь. В случае, если бы ей пришлось неожиданно бежать, косы не болтались бы за спиной, как два черных жгута – идеальное средство, чтобы схватить ее, поднять в воздух и удержать, как в капкане…

Алана заглушила в себе готовый вырваться наружу крик. Быстро прошла на кухню. Теперь отражение смотрело на нее из окна над раковиной.

Не отводя от него глаз, стала шарить в ящике стола. Пальцы нащупали рукоятку длинного ножа для разделки мяса. Ярко сверкнуло остро отточенное лезвие.

Она поднимала нож все выше, пока тупая сторона лезвия не оказалась на уровне шеи, под подбородком. Спокойно, не торопясь, она начала перерезать левую косу. Тяжелые волосы беззвучно упали на пол. Не колеблясь, проделала то же самое с правой косой. Закончив, Алана встряхнула головой. Волосы разлетелись в стороны. Естественные крупные локоны, только что туго стянутые в тяжелые косы, будто вырвались из плена. Темные блестящие завитки волос нежно обрамляли ее лицо. Мечтательные карие глаза загадочно сияли. Внезапно женщина осознала, что натворила. Она смотрела на длинные черные косы на полу, на стальной нож в руке, на отражение в окне, не похожее больше на Джилли. Нож упал на пол с металлическим лязгом.

Алана пристально рассматривала себя и хотела понять, не сошла ли она окончательно с ума.

Она бросилась из кухни в спальню. Там вытащила кое-какие вещи из шкафа, сняла часть одежды с вешалок и торопливо начала все упаковывать. Большая часть ее гардероба все еще была в Лос-Анджелесе, часть – на ранчо, специально оставленная там для отпуска, который Алана планировала провести с братом и Мери.

После побега из госпиталя Алана была слишком напугана, чтобы возвращаться за вещами на ранчо. Она просто сбежала в Портленд, в котором никогда не жила, надеясь избавиться от ночных кошмаров.

Но из этого ничего не вышло.

Пока Алана упаковывала вещи, она продолжала смотреть на телефон. Ей хотелось позвонить Бобу и сказать, что она передумала, и тут же повесить трубку, чтобы не слышать его возражений.

Но, подходя к телефону, она каждый раз вспоминала о Рафаэле Уинтере, стремясь тем самым уравновесить ужас ночных кошмаров, вырваться из плена шести страшных дней. Раф был для нее как талисман.

Именно на Разбитой Горе испытала Алана и величайшее удовольствие, и величайший ужас, которые, возможно, просто уничтожат друг друга, уступив ей дорогу к новой жизни. Спокойной, уравновешенной.

Где не будет воспоминаний о мужчине, которого любила, и о нелюбимом муже. Воспоминаний о возлюбленном, который умер, а затем вернулся, и о муже, который погиб и никогда уже не вернется.

Где не будет воспоминаний о Рафе, являющемся к ней во сне.

О Джеке, который преследовал ее в ночных кошмарах.

Когда Алана все-таки сняла телефонную трубку, она позвонила в ближайший салон и договорилась, чтобы ей уложили волосы. Обычные заботы успокоили ее. К тому времени как Алана добралась до самолета, она чувствовала себя увереннее. Вечером она окажется дома. Если ночные кошмары опять будут ее преследовать, то пусть лучше это происходит в родных стенах, где прошло детство, а не в чужих холодных холлах временного жилища.

Она успокаивала себя этой мыслью, пока добиралась до Соленого Озера, а там пересаживалась в самолет до Вайоминга. Когда стюардесса предложила газету, Алана машинально взяла ее. Она пробежала глазами страницу, и вдруг взгляд остановился на заголовке в разделе развлечений: «Последняя песня Джек-и-Джилли». Хотя внутри все похолодело даже при взгляде на заголовок, Алана знала, что статью она прочтет. Она читала все, написанное о гибели Джека, даже досужие вымыслы бульварной прессы. И эту статью она просто не может обойти стороной.

Прошел уже почти месяц со дня смерти Джека. Месяц с тех пор, как у Аланы появился провал в памяти. Она все еще надеялась, что кто-то где-то знает больше о гибели Джека, что какое-то слово или фраза в статье смогут привести в действие дремлющие механизмы ее памяти и события тех шести дней вырвутся наружу, избавив ее от ночных кошмаров.

Или, напротив, подвергнут более жестоким страданиям.

Такая возможность таилась в извилистых лабиринтах ее разума. Доктор Джин предполагал, что она испытала ужасы, неподвластные ее воображению даже в ночных видениях.

Потерю памяти можно рассматривать с разных точек зрения. Божий дар. Естественный рефлекс. Следствие пережитого кошмара. Все соткано воедино и ничего конкретного. Но страх она испытывала постоянно, пугаясь собственной тени, особенно в преддверии ночи.

Возможно, доктор Джин и прав. Может, ей лучше и не вспоминать о произошедшем.

Алана торопливо отогнала неприятную мысль. Ничего не может быть хуже состояния, когда не веришь в собственные разум, мужество и здравомыслие.

С тех пор как умерла мать, Алана всегда была мужественной, единственной в семье, кто знал, что нужно делать, и делала это.

А потом умер Раф, и Алана просто сломалась.

Музыка стала единственным утешением после смерти Рафа. В музыке воплощались светлые мечты о человеческом тепле, о безудержном веселом смехе и о великой любви, о которой можно только петь, потому что слова бессильны.

Благодаря песне пережила Алана даже смерть возлюбленного. Она нашла в себе силы, чтобы действовать. Это она доказала своим прошлым. Любыми путями докажет опять. Она переживет горе.

Любой ценой. Алана взяла газету, сложила ее удобнее и начала читать.

В первой части статьи давался обзор только что выпущенного альбома Джек-и-Джилли. Дальше шло простое перечисление фактов о гибели Джека. Месяц назад Джек и Джилли Ривз отправились в путешествие верхом по отдаленным районам Вайоминга. В пути их застал снежный буран. Они пытались спастись, но удалось это лишь Джилли. Джек погиб при падении. С сильно вывихнутой лодыжкой Джилли каким-то чудом сумела спуститься с горы, она добралась до рыбацких хижин и уже оттуда по радио попросила о помощи.

Тем не менее, она сама была в двух шагах от смерти. Моральная травма была настолько сильна, что она потеряла память и ничего не помнит о том, как ползла навстречу своему спасению. Врачи констатировали истерическую потерю памяти, вызванную смертью мужа от несчастного случая. Ше-

риф Митчел был согласен с такими выводами, поскольку вскрытие показало, что причиной смерти Джека было несовместимое с жизнью повреждение шейных позвонков в результате падения.

iknigi.net

Книга Алая незабудка, глава Часть 1, страница 1 читать онлайн

Часть 1

Всё началось, когда я учился на втором курсе университета. Тогда я был вечно голодным студентом, живущим на стипендию и деньги от разовых подработок. Каникулы я воспринимал не как пору заслуженного отдыха, а как возможность устроиться работать на полный день и хоть немного скопить на будущие нужды. В тот год после летней сессии я устроился сразу в два места: с девяти утра до шести вечера работал официантом в кафе, а после, с семи до одиннадцати – кассиром в продуктовом магазине. В кафе нас бесплатно кормили, а до магазина от него было рукой подать, так что большую часть перерыва между подработками я тратил на то, чтобы почитать книжку в небольшом скверике, мимо которого пролегал мой путь. Вообще официально скверик был закрыт, так как внутри что-то типа строилось. Я называю это «типа», потому что за весь месяц, в течение которого я туда наведывался, я не увидел у груды кирпичей и кучи песка, накрытых целлофаном, ни одного строителя. Сторожа тоже не было, а дыру в ограде даже не попытались прикрыть, так что каждый день я без зазрения совести проникал внутрь и занимал скамейку у разбитого фонтана, изгаженного голубями. На моих подработках мне приходилось контактировать с немыслимым количеством людей, а потому такое пускай и недолгое уединение казалось жизненно необходимыми, чтобы не свихнуться. Заброшенный скверик стал для меня тем же, чем для измождённого путника становится оазис посреди пустыни, и, если день выдавался особенно тяжёлым, справиться с давлением мне помогала только мысль, что совсем скоро я пролезу сквозь дыру в ограде, сяду на скамейку у фонтана, открою книгу любимого фантаста и целых сорок минут смогу ничего не говорить и ни о чём не думать.   

              Читая, я полностью отключался от внешнего мира, а потому, приходя в скверик, всегда клал рядом с собой на скамейку мобильный телефон с включённым будильником. Отрывать лишние минуты от отдыха не хотелось, так что время сигнала я выставлял впритык: едва мобильник зазвонит – захлопываю книгу, даже если остановился на самом интересном месте, и бегу на подработку. Никаких «дочитать до конца абзаца» или «посидеть ещё пару минут». Я установил себе такое правило и дал зарок, что не сделаю исключения, даже если передо мной опустится летающая тарелка, с экипажем которой мне, как ярому поклоннику научной фантастики, безусловно, захочется пообщаться. Я даже представлял в шутку, как поднимаюсь со скамейки, вытягиваю перед собой руку в жесте «стоп» и говорю высунувшейся из люка зелёной каракатице: «Простите, но вам придётся поискать кого-нибудь другого, чтобы установить контакт между нашими цивилизациями. Если я вовремя не встану на кассу вон того продуктового на углу, местным дамочкам придётся провести в очереди лишние пять минут и разразится трагедия воистину вселенского масштаба». Эта нелепая ситуация прокручивалась в моей голове столько раз, что, клянусь, случись такое взаправду, я ответил бы слово в слово. Морально я был готов ко встрече с инопланетянами.  Меня не пугала перспектива знакомства с существами из другого мира, но, если честно, я никогда не верил, что нечто подобное произойдёт на самом деле.

              Стоял обычный июльский день, в меру солнечный, в меру жаркий. Я уже потратил положенные сорок минут перерыва и, едва мобильник просигналил, что пора топать в магазин, с готовностью захлопнул книгу. Машинально отправляя её в сумку левой рукой, правой я потянулся за мобильником, но вместо него наткнулся на что-то мягкое и тёплое. Мою задумчивую отстранённость как ветром сдуло, и, вздрогнув от неожиданности, я во все глаза уставился на ту часть скамейки, где лежал телефон. Там, всего в метре от меня, сидела девушка. Сначала я опешил: как давно она тут? Потом насторожился: как ей удалось протиснуться сквозь узкую дыру в этом нелепом пышном платье а-ля диснеевская Алиса? А затем начал злиться: какой чёрт её вообще сюда принёс? Не то, чтобы я имел что-то против женского общества, но скверик я считал своим тайным убежищем, а потому мне была неприятна сама мысль, что теперь придётся делить его с кем-то, пусть даже этот кто-то обладает большими синими глазами, длинными золотистыми локонами и аккуратным, почти кукольным личиком. Увы, в этом я не многим отличался от ребёнка, не желающего отдавать в общее пользование любимую игрушку.

              Пока я с такими вот смешанными чувствами рассматривал девушку, она, удостоив меня мимолётным взглядом восторженно распахнутых глаз, переключила внимание на мой телефон. Как раз тогда, когда она набралась храбрости, чтобы ткнуть в него пальцем, будильник зазвонил повторно. Девушка вскрикнула и снова посмотрела на меня. «Ты видел?! Ты это видел?!» – читалось в её сияющих глазах. Я обречённо вздохнул: ну вот, ещё одно создание не от мира сего. Не знаю почему, но на странных личностей мне тем летом очень везло. Только за первую неделю июля я встретил двоих: в кафе обслуживал мужчину, разговаривавшего со своим бифштексом, а в магазине успокаивал тётку, закатившую скандал из-за того, что я, якобы, своим недобрым взглядом сглазил купленный ею сыр. По сравнению с ними девушка, удивляющаяся мобильному телефону, казалась не такой уж странной. Мало ли, из глухой деревни приехала (это бы объяснило странный наряд) или из дурдома сбежала. В любом случае, причины её поведения меня не особо интересовали.  Извинившись, я забрал телефон и побежал на подработку.

              Когда я пришёл в скверик на следующий вечер, девушка уже сидела на скамейке у фонтана. Едва завидев меня, она просияла, как ребёнок при виде Деда Мороза с мешком подарков, и замахала рукой. Я хотел сделать вид, что не заметил её, и уйти в другую часть сквера, но, вняв гласу совести, коротко кивнул в знак приветствия и, присев на скамейку с противоположного от девушки края, открыл книгу. Мобильный телефон доставать не стал, понадеявшись, что, если заинтересовавшая незнакомку вещица не появится в поле её зрения, она будет вести себя тихо. Увы, я ошибся. Стоило мне расслабиться и перенестись на космолёт главного героя книги, как девушка настойчиво похлопала меня по плечу.

litnet.com

Книга: Евгений Воробьев. Незабудка

Евгений ВоробьевНезабудкаКнига известного советского писателя, автора романа "Высота" (впоследствии экранизированного), содержит повесть "Незабудка" о молодой медсестре Гале Легошиной, воспитывающей ребёнка в голодное… — Известия, (формат: 84x108/32, 688 стр.) Библиотека "Дружбы народов" Подробнее...197790бумажная книга
Евгений ВоробьевНезабудкаВ книгу вошли: повесть "Незабудка" о молодой медсестре Гале Легошиной, воспитывающей ребенка в голодное послевоенное время, и рассказы "Форма одежды зимняя", "Сколько лет, сколько зим" — Воениздат, (формат: 70x108/32, 280 стр.) Подробнее...1966250бумажная книга
НезабудкаОдеяло на выписку Незабудка Арго - невероятно красивый и нежный комплект, предназначенный для самого первого в жизни выхода в свет - выписки из роддома. Особенности:• Мягкое одеяльце создаст для… — (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...999бумажная книга
Евгений ВоробьевНезабудкаБольшинство повестей и рассказов, включенных в сборник автора-фронтовика, повествуют о героях Великой Отечественной войны, о незабываемых фронтовых буднях. Но есть здесь и образы тех, кто, пройдя… — Воениздат, (формат: 84x108/32, 478 стр.) Подробнее...198770бумажная книга
НезабудкаНа страницах этой книги ты найдешь много интересных истории о своих ровесниках - мальчиках и девочках, которые жили в России почти сто лет назад. Ты удивишься, когдаувидишь, как много у вас общего… — Отчий дом, (формат: 70x90/16, 248 стр.) Православная детская библиотека Подробнее...2014231бумажная книга
НезабудкаНа страницах этой книги ты найдешь много интересных истории о своих ровесниках - мальчиках и девочках, которые жили в России почти сто лет назад. Ты удивишься, когдаувидишь, как много у вас общего… — Отчий дом, (формат: 70x90/16, 248 стр.) Православная детская библиотека Подробнее...2014270бумажная книга
НезабудкаНа страницах этой книги ты найдешь много интересных истории о своих ровесниках - мальчиках и девочках, которые жили в России почти сто лет назад. Ты удивишься, когдаувидишь, как много у вас общего… — Отчий дом, (формат: 70x90/16, 248 стр.) Книга - ученику Подробнее...2014404бумажная книга
Наталья МедведскаяНезабудкаТаня Васильева согласилась сыграть в любовь, но цена за игру оказалась слишком высокой. Судьба подарила ей редкий драгоценный дар – настоящее чувство. Потом не поскупилась на долгую разлуку. Тане не… — ЛитРес: Самиздат, (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...бумажная книга
Незабудка. Детские пьесы русских композиторов. Для скрипки и фортепианоСборник включает известнейшие сочинения русских композиторов-классиков для скрипки и фортепиано. Данный иллюстративно-художественный материал широко используется в процессе обучения молодых… — Музыка, - Подробнее...2015275бумажная книга
Незабудка. Рассказы и стихиНа страницах этой книги ты найдешь много интересных историй о своих ровесниках - мальчиках и девочках, которые жили в России почти сто лет назад. Ты удивишься, когдаувидишь, как много у вас общего… — Отчий Дом, (формат: 70x108/32, 280 стр.) Православная детская библиотека Подробнее...2014326бумажная книга
Незабудка. Детские пьесы русских композиторов для скрипки и фортепианоСборник включает известнейшие произведения русских композиторов-классиков для скрипки и фортепиано. Данный иллюстративно-художественный материал широко используется в процессе обучения молодых… — Музыка, (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...2009345бумажная книга
Незабудка "Розовый рассвет" (Гавриш), 0, 1 г — (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...12бумажная книга
Незабудка "Голубые дали" (Гавриш), 0, 1 г — (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...12бумажная книга
Незабудка "Лесная полянка" (Гавриш), 0, 1 г — (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...14бумажная книга
Незабудка "Синяя корзинка" (Гавриш), 0, 1 г — (формат: 70x90/16, 248 стр.) Подробнее...14бумажная книга

dic.academic.ru