Читать онлайн "Овсянки" автора Осокин Денис - RuLit - Страница 1. Книга овсянки


Читать онлайн "Овсянки" автора Осокин Денис - RuLit

Денис Осокин Овсянки

нея 2006

ехал домой в электричке. я не собирался покупать птиц. и в разукрашенной своей областной столице был совсем по другому поводу. было время — и некуда было пойти. а я люблю птичьи рынки. овсянки поманили меня. при том что я твердо знаю: ноябрь — месяц покупок. конец года — ярмарка чудес. когда нужно быть импульсивнее, решительнее. береты художников и колпаки магов падают на наши головы с первым снегом. лично я всегда с радостью подставляю свою. жду ноябрь с волнением.

* * *

я живу в нее. этот город из тех — о которых никто не думает. река нея — костромской лес. между вологодским и вятским лесами. нея впадает в унжу. правда есть железная ветка. сто лет назад здесь возник полустанок — названный городом в 1958-м. в полпути от неи до костромы — более примечательный галич мерьский на берегу галичского озера. севернее галича — чухломское озеро и город чухлома. прекрасные имена оставшиеся от мери — финского племени — лет четыреста назад как известно окончательно растворившегося среди славян. это — некогда их северная окраина. северные окраины всегда памятливее. тут многие мерей себя продолжают считать. мерянского конечно не знают. но иногда закрывают русскими кальками незабытые мерянские смыслы. от этого речь звучит характерно. ну например: разговаривают два старшеклассника из шушкодома или из шарьи — наушники от плееров висят у них на воротниках: — у тебя есть веретеница?.. — нет… — а настя?.. — настя не веретеница — просто веселая… по всей видимости словом веретеница здесь называли возлюбленную. как оно звучало по-меря — сейчас никто не вспомнит.

народ странноват тут — да. лица невыразительные как сырые оладьи. волосы и глаза непонятного цвета. глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований. ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена… все как в старинных книжках по финской этнографии! в этом углу много детских домов и коррекционных школ-интернатов — а памятников архитектуры почти нет. реки — узкие светлые — как бедра взрослеющих девочек — из звона насекомых и пиков крошечных птиц: вохтома — вига — унжа — векса — шача — мера — покша — нея — межа — меза — лух — кусь — вая — шуя — согожа — лежа..

лесопилки и целлюлоза. запах древесных внутренностей на тепловозный дым — вот формула хоть бы города неи. к приезжим здесь несколько недоверчивы — хоть и покажут что рады гостям. наши женщины стараются не уезжать отсюда замуж.

мужчины тем более живут где родились. я и сам когда-то потерял веретеницу — оттого что она хотела жить в петербурге. мы учились там вместе в фотошколе. она была местной — с обводного канала. мы так плакали когда прощались… мы — меряне — очень любим свои

безвестные поселки и города.

* * *

туда я и вез овсянок — в пустом вагоне. когда сошел — была уже ночь. накрапывало. темными тротуарами я дошел до подъезда. разулся — включил в комнате свет. овсянки дулись. не дуйтесь. — сказал я птицам. овсянки от меня отвернулись. я налил им

воды в поилку. насыпал зерен. разделся и лег.

* * *

всю ночь я смотрел длинный фильм — с названием 'узюк'. ударение на втором слоге. он меня радовал — потом тревожил. но проснуться не было сил. в фильме будто бы я в составе большой и веселой группы 'лучших художников костромского края' поехал в португалию на фестиваль. ехали мы туда в приятном автобусе — кажется в 'неоплане'. ехали с остановками в разных городах — разворачивали арт-площадки и показывали каждый свое искусство. нас кормили, поили, встречали музыкой — все были очень нам рады. жарко дышало лето — и девушки приходившие смотреть на нас не носили лифчики под майками. много чудесных девчонок было и среди участников. мы дружили, касались друг друга, смеялись, покачивали головами, жестикулировали. нам было свободно и легко. мы двигались на запад — еще по россии. пестрая заграница лежала вся впереди. на выезд из россии мы пошли не через привычную смоленскую — а почему-то через брянскую область. узковатыми неровными пустыми — далеко не федеральными трассами. белоруссия украина и россия неясно соприкасались здесь. мы не понимали в какого именно соседа вот-вот заедем. на границе нас пригласили с вещами в ангар — проходить таможенный досмотр. мы шли туда уже в сумерках. мне как всегда понадобилось в туалет — он оказался тут же в ангаре — там я и расположился, заполняя декларацию заодно. неожиданно в ангар набежали какие-то люди — дети, взрослые, старики — похватали всех моих друзей и подруг вместе с пограничниками — и поволокли наружу. их человек двести — нас человек сорок. эти люди были какие-то нетеперешние. цветасто-домотканные

www.rulit.me

«Овсянки» – читать

Денис Осокин

нея 2006

ехал домой в электричке. я не собирался покупать птиц. и в разукрашенной своей областной столице был совсем по другому поводу. было время — и некуда было пойти. а я люблю птичьи рынки. овсянки поманили меня. при том что я твердо знаю: ноябрь — месяц покупок. конец года — ярмарка чудес. когда нужно быть импульсивнее, решительнее. береты художников и колпаки магов падают на наши головы с первым снегом. лично я всегда с радостью подставляю свою. жду ноябрь с волнением.

* * *

я живу в нее. этот город из тех — о которых никто не думает. река нея — костромской лес. между вологодским и вятским лесами. нея впадает в унжу. правда есть железная ветка. сто лет назад здесь возник полустанок — названный городом в 1958-м. в полпути от неи до костромы — более примечательный галич мерьский на берегу галичского озера. севернее галича — чухломское озеро и город чухлома. прекрасные имена оставшиеся от мери — финского племени — лет четыреста назад как известно окончательно растворившегося среди славян. это — некогда их северная окраина. северные окраины всегда памятливее. тут многие мерей себя продолжают считать. мерянского конечно не знают. но иногда закрывают русскими кальками незабытые мерянские смыслы. от этого речь звучит характерно. ну например: разговаривают два старшеклассника из шушкодома или из шарьи — наушники от плееров висят у них на воротниках: — у тебя есть веретеница?.. — нет… — а настя?.. — настя не веретеница — просто веселая… по всей видимости словом веретеница здесь называли возлюбленную. как оно звучало по-меря — сейчас никто не вспомнит.

народ странноват тут — да. лица невыразительные как сырые оладьи. волосы и глаза непонятного цвета. глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований. ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена… все как в старинных книжках по финской этнографии! в этом углу много детских домов и коррекционных школ-интернатов — а памятников архитектуры почти нет. реки — узкие светлые — как бедра взрослеющих девочек — из звона насекомых и пиков крошечных птиц: вохтома — вига — унжа — векса — шача — мера — покша — нея — межа — меза — лух — кусь — вая — шуя — согожа — лежа..

лесопилки и целлюлоза. запах древесных внутренностей на тепловозный дым — вот формула хоть бы города неи. к приезжим здесь несколько недоверчивы — хоть и покажут что рады гостям. наши женщины стараются не уезжать отсюда замуж.

мужчины тем более живут где родились. я и сам когда-то потерял веретеницу — оттого что она хотела жить в петербурге. мы учились там вместе в фотошколе. она была местной — с обводного канала. мы так плакали когда прощались… мы — меряне — очень любим свои

безвестные поселки и города.

* * *

туда я и вез овсянок — в пустом вагоне. когда сошел — была уже ночь. накрапывало. темными тротуарами я дошел до подъезда. разулся — включил в комнате свет. овсянки дулись. не дуйтесь. — сказал я птицам. овсянки от меня отвернулись. я налил им

воды в поилку. насыпал зерен. разделся и лег.

* * *

всю ночь я смотрел длинный фильм — с названием 'узюк'. ударение на втором слоге. он меня радовал — потом тревожил. но проснуться не было сил. в фильме будто бы я в составе большой и веселой группы 'лучших художников костромского края' поехал в португалию на фестиваль. ехали мы туда в приятном автобусе — кажется в 'неоплане'. ехали с остановками в разных городах — разворачивали арт-площадки и показывали каждый свое искусство. нас кормили, поили, встречали музыкой — все были очень нам рады. жарко дышало лето — и девушки приходившие смотреть на нас не носили лифчики под майками. много чудесных девчонок было и среди участников. мы дружили, касались друг друга, смеялись, покачивали головами, жестикулировали. нам было свободно и легко. мы двигались на запад — еще по россии. пестрая заграница лежала вся впереди. на выезд из россии мы пошли не через привычную смоленскую — а почему-то через брянскую область. узковатыми неровными пустыми — далеко не федеральными трассами. белоруссия украина и россия неясно соприкасались здесь. мы не понимали в какого именно соседа вот-вот заедем. на границе нас пригласили с вещами в ангар — проходить таможенный досмотр. мы шли туда уже в сумерках. мне как всегда понадобилось в туалет — он оказался тут же в ангаре — там я и расположился, заполняя декларацию заодно. неожиданно в ангар набежали какие-то люди — дети, взрослые, старики — похватали всех моих друзей и подруг вместе с пограничниками — и поволокли наружу. их человек двести — нас человек сорок. эти люди были какие-то нетеперешние. цветасто-домотканные

одежды. сероватые лица — из которых мне не запомнилось ни одно. бородатые мужчины, женщины в платках-надбровках. запах хлебного мякиша, пота и одежды сделанной из травы. я подумал: как какие-то скрытники-староверы ломоносовских

времен — сжегшие себя в лесном скиту перед карательным отрядом из архангельска. неопасные — живые не вполне… они тащили моих испуганных коллег — приговаривая ласково: на узюк… на узюк… голоса их были очень сухими. они в момент утащили всех. от фестивальной публики остались лишь приготовленные к досмотру сумки. декларации, паспорта… я осторожно выбрался из туалета — вышел из ангара — и пошел по вечерней земле. две женщины несли в ближний поселок воду. я спросил их: что такое узюк? они ответили: многокилометровое болото — местами пригодное для жизни — на здешнем диалекте. я рассказал о товарищах — уволоченных только что на узюк. ну им не сделают ничего плохого. — сказали женщины. — узюковские просто любят гостей… я не поверил лисам-водоносицам — и понял что мне предстоит выручать с узюка

наших 'лучших костромских художников'..

* * *

утром ходила милиция по квартирам — у соседнего дома убили мужчину — тыкала всем фотографию жертвы. я еще не чистил зубов — а мне уже показывают мертвеца на полароидном жутком снимке. ну вот — началась неделя… огорченный я заправлял кровать. овсянки как будто мне говорили: и куда ты притащил нас, безмозглый аист?

аист — редкое имя. мерянское — ясно. нравится всем. мой папа был поэт из соседнего кологрива — печатался в газете 'огни унжи' под псевдонимом сергеев веса.

ко мне обращаются — аист всеволодович. мне только что за сорок. семьи нет. в течение жизни я разглядел только две

абсолютно внятные вещи — две лишь точки опоры среди мерцания и подвижности мира людей. одна из них — то что: девушка фатально меняется после первого полового акта с мужчиной. и вторая: один человек всегда может испортить жизнь другому человеку — если задастся целью. его не остановишь ничем. опора не слишком прекрасная — но что делать?

я изжарил яичницу с ветчиной — чтобы стало на сердце теплее. любимыми с детства запахами я всегда вытесняю смуту из пространства вокруг себя. прожевал — прислушался — посмотрел на испуганно-

надменных овсянок — и пошел на службу.

* * *

я работаю фотографом на нейском бумкомбинате. это в высшей степени странное призвание — но очень типичное для моей судьбы и окружающего меня родного пейзажа. фотографировать мне приходится не часто — при том должностная инструкция обязывает постоянно находиться под руками у директора, его замов, главного инженера, главного технолога. вот я и обитаю на комбинате шесть-восемь часов в день — пять (иногда и шесть) дней в неделю. обычно меня не теребят. полагаются на мою инициативу — что верно! но нет-нет да вспомнят — и требуют как на пожар. и я мчусь по лестницам, из корпуса в корпус… у меня отдельная дверь — с надписью 'фотограф'.

я снимаю утренние планерки — и встречи с партнерами, служебные праздники, оборудование, образцы, бываю в командировках. я веду что-то вроде фотолетописи комбината. работа размыта — и — как туман

— не ведает своего конца. я — колоритная личность. здесь трудится много женщин города неи и нейского района. все из них почти что со мной дружны. некоторые навещают меня в свои обеденные перерывы — и угощают фисташками с сельдью. они пускают меня и в душевые

— и я делаю там невозможные снимки. самые лучшие висят в широких рамках в моей комнате-лаборатории. всяческое начальство ко мне бывает заходит — любуется. говорит: эх — повесить бы на стендах в конторе! налицо и достойные условия труда на комбинате — и красоты наших бумажниц-озорниц! так говорит — но вешать не решается. мне занимательно — мне смешно. мне везде есть доступ. и слово 'фотограф' на моей двери — в атмосфере нашего предприятия — все равно что 'кефалинийский птицегадатель', 'маньчжурский каллиграф' или 'измирский факир'.

* * *

на проходной комбината — милиционер зоя. нежная — как сестра. проходя я вложил ей мизинец в накрашенный рот. зоя его легонько погрызла — расстегнула замок у себя на брючках, метнула туда палец и достав мазнула мне нос. я кивнул ей — закрыв оба глаза. точно так же кивнула она. все это означало: как дела зоюшка? все хорошо? рад тебе! ты умница! будем жить!.. — здравствуй аист!

доброе утро! ты хороший! береги себя!..

* * *

первое что я сделал как только оказался у себя в комнате — включил ноутбук, залез на рамблер и набрал в строке поиска слово узюк. я успел прочитать что узюк — это войлочное покрытие купола казахской юрты. а в тувинской — маленькое пространство между изголовьем кровати хозяев и семейным ламаистским алтарем. судя по ссылкам — слово узюк входит в название многих саяно-алтайских рек и урочищ. да — география несколько не та.

строки про узюк я перебирал бы и дольше — но захрустел внутренний телефон: позвали в приемную к директору

комбината — мирону алексеевичу козлову.

* * *

мирон алексеевич протянул мне руку — пригласительно поднял палец вверх — взял настойку ирги с подоконника — мы накинули куртки и поднялись на крышу. там удобно — винтовые офисные кресла в снегу и стол… мы глотали настойку и глядели на ноябрьскую утреннюю нею. вот что я узнал: этой ночью умерла его жена — татьяна.

мирон алексеевич рассказал что она лежит сейчас дома — на боку на кровати — какой он ее нашел. (спят они в разных комнатах). молодая — не исполнилось тридцати шести

— а почему-то вдруг не проснулась. жаловалась временами на 'нагревание сердца' — под левой грудью делалось почти горячо. директор попросил меня помочь отвезти жену за мещерскую поросль — где они проводили медовый месяц — и там сжечь. мещерской порослью мы называем горбатов — ласковый городок на оке — в сорока километрах от нижнего новгорода.

мы с директором никогда специально не дружили. но хорошо, уважительно относимся друг к другу. конечно я знал его незаметную полноватую таню — добро здоровался с ней… мирон алексеевич говорил что не хочет жену никому показывать — не повезет в морг. хочет все сделать вдвоем со мной. не хочет быть один. (детей у них нет). прямо сейчас поедем пожалуйста. — мирон алексеевич закончил.

нужно сказать — что здесь часто жгут по- тихому своих мертвых. и это правильно. кладбища у нас полупусты — там лежат в основном приезжие. в загсе потом верят на слово — и выдают свидетельство о смерти.

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Читать онлайн книгу Овсянки (сборник)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Назад к карточке книги

Денис ОсокинОвсянки (Рассказы, повесть)

анемоны
казань
2002

света спит на железной койке потому что чувствует к ней симпатию. правильно – обе как сестры – похожи друг на друга. длинные и смешные.

света койку называет светой – а себя койкой. утром света застилает койку, протирает обувь и идет на работу. вечером возвращается, стелит койку и ложится спать.

кварталы у северной границы города тоже похожи на свету. неизвестные миру трамвайные пути, магазины, аптеки. деревянные улицы с промышленными названиями, прямыми линиями уходящие к лесу. никто здесь не гуляет – все думают что ехать сюда очень далеко и совершенно незачем. а света любит здесь очутиться – и добирается двумя трамваями.

света любит аперитив с яичницей – и в выходные дни часто этим завтракает. пить аперитив и заедать яичницей очень здорово. так вкусно что хочется плакать. аперитив – это горечь на травах. крепко но легко. а потом света едет на северную окраину и там гуляет.

вечером света читает книгу. там написано: алуксне сине-зеленого цвета – синие крыши, зеленые окна и двери, стены пятнами. вечером глядеть на траву – вот вам и город алуксне – зелень окутанная синевой. ветрено – улицы как качели. есть озеро – в нем купаются голышом. спины у девушек алуксне все в веснушках.

свете нравятся анемоны. но не как цветы – света цветы не очень и любит. света думает что анемоны означают гораздо большее. анемоны как слово – это какой-то пароль. анемоны как смысл напрямую связаны с любовью. света думает: анемоны: и волнуется: от нежности.

у светы маленькие груди. иногда она на них смотрит. вы миленькие. – произносит вслух. если койка – светина сестра, то брат у светы – с балкона велосипед. она на нем не ездит – потому что может упасть. света коротко стрижется. выпал снег. наступила зима. анемоны рядом.

анемоны – это не цветы.

анемоны – это поцелуи в спину. ну или в ключицу. или в плечо – только долго. когда целуют в спину – любят на самом деле. в губы в ноги и между ног человек целуется с летом. а когда анемоны – целуют только тебя. анемоны рождают декабрь и одеяло. и желание пройтись. стоять на улице, мерзнуть. анемоны – поцелуи в спину иногда через белый свитер. иногда через черное пальто. а так бывает – обнимешься в толстых куртках и ну целоваться, иногда попадая в лицо. тут уж определенно имеешь дело с анемонами. и руки в перчатках или в варежках. встретились – нечего сказать. анемоны – поцелуи через одежду.

выпьешь вина и наешься снега. с анемонами едешь через весь город и плачешь. придумываешь подарки. покупаешь пирожки. рисуешь улитку. вышиваешь бабочку. купишь ткань для красивой ночнушки – шьешь и думаешь – не получится. наполняешь квартиру керосиновыми лампами – а толку-то что? – без конца вытираешь с них пыль.

анемоны желто-красные, синие. фиолетовые анемоны. анемоны и молчание. анемонов полны глаза. анемонами на балконе покрываешь морозный воздух. анемоны – когда на улице поцелуешь себя в рукав.

так бывает. сделаешь кофе и поцелуешь чашку. придешь в хозяйственный магазин чтобы перецеловать все ведра и инвентарь. каждый тазик и цветочный горшок. банки с клеем для обоев все до одной. все бутылки со скипидаром. мясорубки. гладкие черенки. резиновые коврики. шланги. мешки с удобрением. кассира и продавщицу. купишь ситечко и уйдешь оставив магазин наполненный анемонами.

так бывает. купишь много вкусной еды. и откроешь форточку. и выйдешь из дома. вот и вечер пришел за твоими анемонами. ее вырвало на пол – а ты трезвей. вытираешь ей простынью рот и убираешь блевотину. аллес-нормалес. – говорит она. долго возишься. она спит – в свитере и в ботинках. наступает утро. сидишь на полу. целуешь ее от ботинок до стриженого затылка. после гладишь эти новые анемоны.

хватит не плакать и не грустить и шить некрасивые игрушки. хватит рисовать картинки а потом вставлять их в рамочку. как же жить среди такого количества анемонов? как же ходить как дышать когда их столько в такой небольшой квартире?

анемоны. ну всё. ну всё.

прав кто как света догадывается об анемонах. мы не знаем где она – но в анемонах уверены. пишем пальцем на белом стекле – анемоны – и целуем каждую букву.

*

начинается начинается – ах ах. дом был очень маленький. зима дровами щелкала. горячо аж было. хлеб был – торжественно выносился из столовой, в столовой брали – вечером – там она и работала. мыла полы – на полу анемоны – и на швабре – и на ведре. тугая полоска под майкой со стороны спины анемонами особенно покрыта. я буду чинить эту батарею – думал я – и на руках проступала позолота. дверь заменим – старую поставим в праздничный угол. почтовый ящик – ржавая лепешка. маленькая – но плечом рисуешь в темноте. скачешь на одной ноге и руками машешь. на деревьях висят бутылки. кто развесил их?

ждать ждать ждать – завернувшись в пижаму – звонка из киева. засобираться в люблин – надо бы съездить – надо. автобус с цыганами через улицы коломыи, через неверные особняки. в черновцах новый год. и в сучаве новый год. ночью румынские села спят. буковинские села спят. в городе рэдэуць на румынской буковине больше всего анемонов. ‘рэынтоарчереа ля рэдэуць’ – анемонов личная песня. анемоны – иначе ветреницы.

в перемышле в перми в брашове анемоны выстилают поребрики – и на крышах такси – и билетные кассы. простым глазом видно как цепляются анемоны – вверх и вниз – местность-то ведь холмистая. идет продавщица из нотного магазина – пожалуйста остановись! – запусти в свои волосы руку – что там? – анемон на анемоне.

болезнь бывает так трогательна – шататься по квартире – в каждой комнате бухаться на кровать – в каждой комнате на табуретках лекарства – горло горит а голова кружится. что ж хорошего? – а то что увлажняющим кремом натираешь губы – под красным одеялом кривишь улыбку и ждешь. звонок в дверь – стук в комнату. через щель под дверью протискиваются анемоны. входит и забирается в шерстяном платье в перемятую кровать. на губах ее кровь от твоих ненадежных губ. анемоны обволакивают пружины – не дают им громко скрипеть. когда уходит – ползешь на кухню толкать и в нос и на губы отвратительную мазь.

грохнулись на парту в лекционном зале – и не жестко ведь. там ковер – из красных анемонов. голова болтается в воздухе – как же так? – почему удобно? это желтые анемоны мягко поддерживают голову. синие анемоны заслонили дверь чтобы никто не вошел – не отличил от стен.

радоваться надо – скромнее надо быть – потому что нету скромности. пальчики твои перебираю как четки – потому что нету скромности. споткнулся – упал – оторвал умывальник – потому что нету скромности. видел тебя – был – радован радошевич – потому что вы ее не знаете – скромности этой – не бывает скромности.

вот завернутый в целлофан кулич, вот рябиновая наливка, а вот мой подарок – сливы. сейчас же все выпьем и сожрем, искупаемся в грязном озере. вода зацвела густо-густо – покроемся этой зеленью. она лишь разукрасит пестрые анемоны, которыми мы покрыты с позавчерашнего утра.

анемоны исчезают – гибнут – покидают – бросают нас – злючки. колдовать бессмысленно – надо целоваться. целовать кнопку лифта, рыхлый и темный снег, тяжелую дверь в главпочтамт. анемоны родятся – смотри на них – теперь не скоро исчезнут. анемоны не обмануть – ни губами ни голосом. чтобы украсить анемонами например утюг – нужно дважды до его размеров увеличившееся сердце. а лягушку можно не целовать – достаточно ее потрогать. возможно ли чтобы анемонами оказалась покрыта пепельница? – ну конечно же да. здесь совсем ничего не следует делать – просто закрыв за гостем дверь вернуться прибраться в кухне и обнаружить что пепельница вся охвачена анемонами. анемоны с предметов не исчезают подолгу – бывает что никогда. анемоны исчезают с человека очень и очень быстро – и с одежды его – вот беда. футляр из-под очков легко набить анемонами – сложнее натолкать их в карманы пальто.

слово да – салфетка плетенная из анемонов – красно-желтый узор. но их может быть много и в слове нет – анемоны здесь более дымчаты – бледно-синие, фиолетовые, темно-зеленые. а – это красный цвет выстилающий поверхность мира – позывной живых. а – любовь – анемоны свадеб и встреч, дома, своей постели. анемоны слова нет – воздушные, подземные – анемоны вокзальной ночи, гостиниц, кофе – анемоны прощания – анемоны небесной нежности когда не рассчитывают быть вместе.

мы не будем жить вместе – нет. это нет плещущее в глазах разрешает нам прорасти насквозь тысячами синих анемонов и любить друг друга. наши ласки возможны если они – в анемонах. анемоны слова нет – украшают небо. анемоны слова да – не покидают земли.

на анемоны – и вызывай такси. да ладно – стукнемся головами – и всё. подбрасывай анемоны до потолка – а уж я объясню таксисту почему мы так медленно едем – почему так трудно дышать – почему на его сиденьях шуршанье и нежный запах – почему колеса чуть отрываются от земли – охапки моих анемонов устремились к небу. нечего сказать – простились.

ехать не шевелясь, не раздеваясь, не вынимая коржиков. слушать как исчезают твои анемоны – но до конца дороги хватит. каждое легкое движение стряхивает их с тебя. не улыбаться чтобы анемоны не ронялись мускулами лица – ведь и так трясет и стучит. а сколько их оторвалось когда пришлось сходить взять постель. а если дорога особенно долгая – ближе к ее концу можно и выйти в тамбур. задрать голову – передать привет последним анемонам уходящим через крышу поезда.

анемоны – это стало ясно вполне. в сумке – шерстяные чулки разрисованные орнаментом – словно вазы для красных анемонов. с анемонами танцевать – не жалеть и умереть от жалости. существование анемонов – лучшее знание и опыт. лучшая спешка и неподвижность. но не предмет. все предметы можно держать в кулаке. анемоны не являются предметами – и в кулаке не держатся.

поэтому первым и лучшим предметом мы называем керосиновую лампу.

*

анемоны ткутся и ткутся – вне предметного мира – нами и ради нас – случайно или намеренно – пусть. удерживать и следить за ними никто не пытается – что вы? лучше поешь-ка суп и картошки с грибами и выпей. будем ходить в кафе и подмигивать друг другу. мы ведь предметы – и не имеем власти над непредметами. будем шутить и целоваться с летом в раскрытые ноги подруг. никого не станем искать и специально ездить на румынскую буковину. пусть радио нам споет. пусть появляются дети не знающие анемонов. жизнь без анемонов смешна и приятна.

притащимся в зоопарк и еще подумаем – стоит ли покрывать анемонами всех этих бородавочников и обезьян. если надо будет – покроем хоть змею – если сердце вдруг станет такое же длинное – если вдруг замолчим. но бегает жираф – а мы хохочем.

ну-ка что я такое принес? – жестяную коробку с бомбошками – выкрал из елочного подарка. есть их надо весь будущий год – доставая изредка – предчувствуя анемоны. утром встали – и по очереди пьем из чайника – ой ой ой – вот так повеселились – под столом семь пустых бутылок – и бомбошки все сожраны – в пустой зеленой коробке две последние и налит портвейн.

здравствуй милая – не думай об анемонах – такой грудью как у тебя анемоны только пугать – ну их к чертовой матери – поскорее ее достань – раз два три – прыгаем со стола в кровать. не уснули ни ночью ни утром – лежа курили – бегали на балкон. распрощались – смеялись у лифта. я на улице раскачиваюсь и машу – ты в окно в новый раз вываливаешь устрашение анемонов. не считая года – через четыре дня – звоню в твою дверь и целую дверную ручку – и косяк и глазок – открываешь – и вот они – вот они анемоны – ну не плачь – ну не шевелись!

замерли замерли – ну давай замерзнем – ну давай превратимся в сугроб – пусть нас спасают, везут в больницу – мы оживем – без ушей или пальцев ног – разве мы виноваты что холодно – разве мы вправе мешать рождению анемонов?

моя хорошая – стой на месте! – мы никуда не идем – мы не звоним – не приносим извинений. возможно мы когда-нибудь и разденемся – когда обрадованные усталые анемоны чуть раздвинутся и уступят место лету. тогда мы коснемся живота и губ – глазами грохнемся в середину тела – покажем лето и станем им в присутствии анемонов притихших на спинках кровати на стенах и потолке.

а пока лето ходит где-то под окнами и не смеет войти в квартиру. так будет долго – ровно столько сколько на наших одеждах пуговиц ниточек волосков – сколько вязаных петелек складок и разводов рисунка – на штанинах и свитерах.

танго пеларгония
нолинск
уржум
2005
листопад

я родился и вырос в нолинске. это вятский юг. там где птичья сплошь геральдика. над нолинском ‘не останавливаясь пролетает’ лебедь. над санчурском – конюк. над малмыжем – ястреб. две утки качаются рекой ярань мимо города яранска. на гербе уржума – серый гусь. внимательно смотрит – поводит головой и крыльями. я тоже повожу головой – и кистями рук. после школы я решительно поступил на геологический факультет – в казанский императорский. все удивились – потому что думали что я хочу быть филологом-фольклористом. именно им я и собирался стать. но готовя себя к судьбе гуманитарного ученого я тогда рассуждал что всякий серьезный человек – а особенно будущий фольклорист и этнограф – прежде обязан окончить геологию – потом биофак – а уже третьим высшим надстраивать свою специальность. великолепным своим планом я восторгаюсь до сих пор. хотя сам стал лишь дипломированным гидрогеологом. так странно. но я рад что был в те годы серьезен и красив. я пытался выучить множество языков – выучил только два – польский и коми. влюблялся в них с особой взаимностью в разные периоды жизни. приезжал в сыктывкар – покупать лучшие в мире коми книжки и лучшие в мире коми словари. приезжал в польшу – целовать ее зеленые дорожные указатели и болеть отчаянно. после учебы поселился в кирове – в своей столице. был государственным служащим в областном природонадзоре. долго работал на гтрк ‘вятка’ – редактором документального цикла о традиционной культуре народов волгиурала. формально я и сейчас там работаю – только не делаю ничего. больше всего мне подходит карьера начальника управления культуры какого-нибудь района. например нолинского. но эта работа – адова. при которой не посидишь сунув ноги в таз с шишками в синей ночнушке за ноутбуком у себя дома неделями напролет – не попишешь огромных книжищ. так что – увы. может быть стану попозже. начальники районных управлений культуры – небесные мои коллеги – как и речники. по-польски ноябрь – листопад. а по-коми вöльгым. мне очень трудно сделаться ученым – потому что я стал писателем. писателем из кировской области. мне скоро тридцать. и во мне поубавилось серьезности и красоты. у меня есть семья – жена и дочь – рита и инна. мои отношения с ритой позволяют нам длительно жить отдельно. они прекрасны как ноябрьская вода – прохладны как на ногах сине-зеленое стеганое одеяло. собственно – мы решили что в случае несчастья с одним – жизнь другого пусть будет сломана. и это всё что нас связывает пожалуй. у нас две пустые квартиры – в нолинске и в уржуме – остались от родни. последнее время я много писал для киностудий – которые хорошо платили. поэтому – вот: с середины августа сижу один то в лебедином городе то в гусином – и делаю эту книгу. жаль что в утином – в яранске – своего дома нет. возможно еще будет. раз в неделю наезжаю в киров. к своим девицам. или они ко мне. инна весь сентябрь чахла – я забирал ее сюда болеть. в декабре я хотел бы закончить ‘пеларгонию’ и уехать на новогодние праздники в белоруссию или в герцеговину – в мостар или в свирь.

бабушка

я сижу на стуле и в руках у меня аккордеон – я расскажу любимую историю. у меня была радость на целую жизнь – когда-то совсем давно на зимние праздники я гостил в румынии в констанце в семье моего друга еужена попы. и надо было тогда умереть – в последний день в сугробах у границы – но я зажмурился – выехал из румынии – вернулся в киев – вернулся в нолинск. господин попа – отец моего товарища – был красен и толст. имел двухэтажный дом – жену – кроме сына трех дочерей – свиней – собачонку – домашние вино и водку. по-русски он знал слово ‘бабушка’ – фразу ‘куда идет?’ – и еще ‘до свидания’ – последняя формула служила хозяину дома в качестве приветствия. до свидания. – сказал он мне встречая нас у порога – улыбнулся – расцеловал – взял из рук чемоданы. ни я ни еужен не стали его поправлять. потом еужен носился по родному городу – короткие каникулы – я не пытался гоняться за ним – а счастливо жил в доме его родителей. господин попа был очень общителен – живо интересовался россией и объяснялся со мной исключительно тремя своими фразами. я не помню подробностей – не помню ничего – по-румынски и сам в ту зиму знал примерно столько же. оказавшись внутри чуда мы спешим только радоваться и пить. какие удивительные диалоги мы вели с господином попой – проникновенные – предолгие. бабушка! – громко говорил он и поднимал указательный палец. далее как-то выяснялось что речь идет о женской болезни его средней дочери или о румынском короле или о поросятах, которых ждут к февралю. куда идет? – спрашивал меня когда я собирался гулять на пирс или на троллейбусную остановку за папиросами. куда идет? – это я уже вернулся а в доме все меня ждут – дочери встревожены – господин попа грозит мне кулаком. любовь по-румынски драгостэ. господин попа водил меня в церковь, двадцать раз говорил ‘бабушка’ и десять ‘куда идет’, говорил ‘до свидания’, указывал на ворота церкви и обнимал меня посреди улицы. я понимал что он пытается мне сказать что русские и румыны – православные и большие приятели. я подпрыгивал на месте – кричал: да-да-да. ты хорошо говоришь по-румынски. – произносил папаша. он не знал что слово да звучит одинаково в обоих языках. боже великий и добрый – ну всё. скажем что в румынии нам хорошо. что румыния – это молитва. что в конце декабря было ветрено и тепло – рыжие улицы – но в новогоднюю ночь навалило немеряно снега. мы сидели с еуженом в нашей комнате на втором этаже – а внизу собирались гости. мы спустились когда нам крикнули – появились в праздничной комнате. за столами сидела родня – может тридцать лиц – может меньше. увидев меня они крикнули все в один голос: до свидания! – и приветливо замахали руками. это папаша их научил. до свидания. – ответил я и испугался что заплачу. плакать от восторга удалось позже – в другие дни. а тогда я еще долго пожимал руки мужчинам обмениваясь ‘до свиданием’: дядям из бухареста – племянникам из лунгулецу – целовался с беззубыми женщинами и называл свое имя. в полночь загудели теплоходы – все выбежали на улицу – с сестрами еужена мы лили на снег вино – кувыркались – целовались в губы – ужасная ужасная суматоха – все пляшут – орут – пытаются перекричать рев сирен. я зачем-то забежал в дом: попробую угадать: за бутылью. внизу у входной двери такая же давка и суета – сердце колотится – сестры на улице ждут. в доме меня видит господин попа и неожиданно дико вопит: бабушка! бабушка! при этом хватает какую-то маленькую старушонку в черном стоявшую неподалеку – трясет ее изо всех сил – поднимает и ставит на пол. я подхожу. господин попа тычет в старушонку пальцем – тычет ей в нос и в глаз – бесцеремонно хлопает по животу – ежесекундно кричит ‘бабушка’. я протягиваю ей руку. она очень рассержена и столько же весела – смущенно улыбается и смотрит куда-то под ноги. маленькая как вилка. я киваю ей головой. господин попа смеется от удовольствия – на этот раз он объяснился по-русски особенно хорошо – старушонка была его мама.

каша для демонов

мы накладывали кашу в мисочки из кукольного сервиза – расставляли их в оврагах и на тропинках – под вишнями – чертополохом и конечно у туалета – ходили перед сном с керосиновыми лампами. засыпали довольные: гадали – кто же из густо существующих в дачной местности демонов будет угощаться нашей кашей наступающей ночью. полевики – круглые как мячики? хозяева трав? женщины ветра? их дети – голые – цвета земли? утром многие мисочки оказывались пусты. мы ликовали. возможно кашу съедали ежики. мы знали что никогда не сможем быть в этом уверены – и ликовали еще больше.

оленьки

мы вернемся в город где жили прежде – где на крышах больших домов – облмузея и мэрии – сидят наши любовницы в античных платьях – с венками и лирами – босиком. они приезжали с августовских дач и бежали на нашу ночную работу – находили нас везде. мы грязные. – говорили они. – мы грязные как свиньи. ничего. – задыхались мы и рвали с их изуродованных комарами ног зазелененные пыльные шорты. счастливые ольги ругались матом. ольги и правда ведь были грязные – такие противные – дорогие – кричали на всю комнату – пахли – кидались ртами – подставлялись и поворачивались – глотали и хлюпали – молчали курили – потирали ноги – шатаясь брели в туалет – возвращались ложились прикрывали глаза. но мы забирали в кулак их скользкие волосы и дергали посильнее. они ойкали – и все сначала. с каждым пихом поминали господа – твердили: о боже. и бог посылал нам новые силы. он нас тогда не карал. мы знали что кроме нас оленьки водили дружбу с усатыми личностями из союза архитекторов. кое-кто из этих личностей реставрировал большие дома. красивые высокие ольги – попавшие на важные крыши города – под шортами имели невероятные шары волос: эти причудливо крученные летние бороды оленьки раздвигали пальцами – чтобы мы не загнали их внутрь. и мы пойдем грозить пальцем каменным оленькам – покажем бутылку из-под полы пальто. их полные ноги облеплены снегом. декабрь сжимает горло. делает горлышком – твердым и узким. надувшись из той бутылки – прижмемся к стенам и подождем – может быть новенькие вазоны стоящие рядом с ольгами качнутся и свалятся нам на головы. может быть в теплом декабрьском ветре у ольги отвалится лира или стопа.

сюдан и кохтало

сердце и судьба. ударение на первом слоге. в песнях звучащих на финских танцплощадках – маленьких и больших – эти два слова живут в каждой строчке. нередко к этой неразлучной паре добавляется сатумаа – страна сказок. все остальные – служебные слова.

три бабочки под стеклом

три одинаковые бабочки – одна под другой – нарисованные – а лучше вышитые на сером холсте – вставленные в узкую рамку – должны висеть в каждом доме если хозяева – семейные люди. у нас они есть – и на свадьбу лучшим друзьям мы всегда приносим именно этот подарок. эти бабочки придумались как-то сами собой. жена вышивала бабочек – а я сказал: вышей трех – так надо. первая бабочка – я. вторая – ты. третья бабочка – это смерть. а потом уж три бабочки под стеклом стали нашим регулярным подарком на свадьбы хорошим людям. женитьба всегда союз троих. люди сплетаются друг с другом по-разному. но если они женаты – то смерть становится с ними рядом, садится на третий стул. это главная черта женатости – отличающая ее от всех других человеческих отношений. мы женимся – значит решаем что конец нашей близости будет положен только смертью. поэтому смерть – вот она: глинтвейн варит вместе с нами, потом гуляет в парке урицкого. это хорошо – это правильно – три бабочки одинаковы и не бывают друг без друга. женившись мы оба предлагаем смерти взять нас под руки и начинаем сильно отличаться от тех кто не замужем и не женат. жить можно по-всякому – или вообще разойтись – тогда третья бабочка исчезнет. а пока женаты – бабочек три. это действительно хорошо. очень верно. третью бабочку нельзя забыть – это будет оскорблением смерти.

скелет ежика

о ежике мы думали так: вряд ли у него есть позвоночник. хотя если рассуждать научно – позвоночник обязательно должен быть. ведь даже у змеи и рыбы есть позвоночник. а еж – млекопитающее – а значит почти что обезьяна и человек. но как его себе представить? вот череп у ежика точно есть – есть кости четырех лапок. а все остальное – просто пузырь с внутренностями, состоящими из мягких тканей. костное основание черепа постепенно переходит в мякоть мышц – то же самое происходит и с лапами. таким образом у ежика пять основных костей – и если нарисовать его скелет то выйдет очень забавно: череп с глазным отверстием – внизу четыре маленькие конечности – всё соединяется пустотой. не может такого быть. – скажет нам профессор зоологии. но мы обругаем его свиньей. мы тоже профессора в своем деле и не можем себе представить другие кости в теле нашего колючего друга.

это лишнее

гуляем мы гуляем после работы вечером за ручку по улицам и скверам – забредаем во дворик университета – и вот принимаемся целоваться. это хорошее дело – и девушка смешная – нам нравится. помаду ее мы всю съели. оба горим и стукаемся зубами – надуваем слюнные пузыри. думаем: ладно – пошли в развалившийся дом – там нацелуемся вдоволь. по сносимой улице тельмана идем осторожно. одни рытвины – до утренней смены цепенеют гусеничные машины – люки открыты. лезем в знакомую развалину на второй этаж – осторожно чтобы не убиться – целуемся снова – приподнимаем подруге кофточку. это лишнее. – говорит она. почему это лишнее? – удивляемся мы. – скажешь тоже. теплая кофта завернута под ключицы. неожиданно большая грудь – с неожиданно крошечными сосками – глазами густеры – покрывается уличным холодом. светлые брюки – светлый замок. светлые трусики – светлый ворох. светлая попа – в середине мы. конечно все это лишнее. сквозь бывшие окна гуляет ветер. большой коричневый город вокруг нас гудит. мы в самом его разрушаемом сердце. уставшая за день ее спина – в брызгах. брошенный в угол наш носовой платок. лишнее – безусловно.

избирательный участок № 304

избирательный участок № 304 – стрелка-фанерка которой мы машем над ржавым мангалом – очень скоро будут готовы куриные глупые шашлыки. деревянный мусор с участка мы весь спалили – а ее оставили – нужно ведь чем-то махать – разгонять роскошный хрустящий дым. по холму за дровами в орешник спускаться не хочется. а в овраге сидит змея – и мы там вообще убьемся. у соседей с массива щепки таскать неудобно – к тому же сейчас все соседи сами в перчатках и кепках повсюду трудятся. они трудятся – мы дымим – размахиваем ‘избирательным участком’. а во время завтрашнего мангала мы пожалуй отдерем от нашего сарая парочку не очень нужных досок. или от туалета – если не побрезгуем. а чего брезговать? – не от дыры же. спалим наверно и эту красную фанерку с белыми стертыми буквами. если только не решим увезти с собой в городскую квартиру – на память об этом лете.

танго пеларгония

неизвестно как попавшая на веранду нашего дома в нолинске пластинка с финскими танго 60-х годов называется ‘танго пеларгония’. есть там и такая же песня. автор и исполнитель – кари куува. мы думаем он хороший человек. пеларгония – это герань. нам это давно известно. мы не выучили финский язык – и теперь пытаемся представить: герань – при чем она здесь? мелодия нам очень нравится. на веранде просторно: три велосипеда – электроточило – ископаемый велотренажер с оттиском ‘22 р’ – электропропеллер – стол стулья – и груды книг – проигрыватель и пластинки. вероятно кари куува с геранью пляшет – вспоминая своих любимых. а как же иначе – если не именно так?

колюня

на улице гагарина мы встретили колюню. давненько мы не виделись. вы живы? – спросил колюня и протянул нам руку. ничего себе приветствие. – подумали мы и ответили скорчив страшные рожи. – нет колюня – мы давно умерли – и теперь пришли за тобой.

втроем

мы плывем на резиновой лодке втроем. я капитан – а они пьяные. сам я тоже пьяный – и может быть больше чем они. по берегам везде дачи. август – садится солнце. нам тесно – смешно. мы горланим песни – едим огурцы с подноса и запиваем пивом. с берегов на нас смотрят нетрезвые женщины в вечернем дыму – их обнимают нетрезвые мужчины. я пытаюсь причалить к красивому месту – привстаю – хватаюсь за кусты – неудачно – падаю в воду – моя команда смеется – над мокрым капитаном. я тоже смеюсь. протягиваю им удостоверение и часы. мы летние. летние. боже мой как грустно.

ёбана мать

помните анекдот? – кстати наш любимый. в югославии во время войны с фашистами партизаны из сопротивления тито глубокой ночью стучатся в какой-то дом и громко кричат – открывай ёбана мать! открывай ёбана мать! двери открывает старушка. они хватают ее за руки: ёбана мать – ты? старушка кивает. партизаны всхлипывают: мужайся – ёбана убили. ну нет – мы тогда просто рухнули на пол от полунервного хохота – когда услышали эту печальную историю в перемышле от каких-то собутыльников с украины. они же еще добавили – с сочувствием глядя на наши корчи: ну что ж тут сделаешь! – такие у них имена… мы были в то время бездомными семнадцатилетними студентами – учили в частности сербохорватский язык – от тех нежнейших балканских стран сходили с ума – тамошние имена и географию пели как музыку – перебирали как четки. попав на ближайшие каникулы в дом к родителям мы как-то не удержали радости и рассказали про убитого ёбана своей десятилетней сестренке марине. она ничего не поняла – особенно после наших объяснений. но поразилась возможности легко и безнаказанно сматериться – даже хихикнула от удовольствия. не рассказывай маме. – добавили мы. через день или через несколько входим на кухню и видим как марина с хитрой рожей рассказывает моющей посуду маме слово в слово анекдот про партизан. мама с интересом слушает – кивает головой – уже приготовилась улыбаться. мы пришли поздно – марина глотнула побольше воздуха заколотила кулаком по кухонному столу и заорала восторженно: открывай ёбана мать! открывай ёбана мать!.. кричала бы и дольше. мама с перепуганным зверским лицом подлетела к марине и принялась хлестать ее по губам мокрой тряпкой. марина отбивалась и орала что подожди дослушай. мы опять оказались на полу – в лужах хохота. мама смотрела на нас и недоумевала еще больше. марина визжала и пыталась продолжать рассказ. опять упомянулся ёбан. мама стала трепать сестренку за волосы – и как нам тогда показалось колотить головой об стол. но анекдот марина закончила. мама ее отпустила – вся очень растерянная красная непонимающая что происходит. тогда марина разревелась – правда с победным нисколько не обиженным видом. зачем ты меня избила? – сыпала слезами сестренка. – это же анекдот – это же такое имя – ёбана мать это же мать ёбана… (мама неуверенно замахнулась тряпкой.) это же мне денис рассказал… ты бы тоже была ёбана мать если бы его звали ёбан.

злющие клещи и рита

на второе лето нашей семейной жизни мы с ритой ездили к родителям моего отца – под белую холуницу в деревню пеньба – кажется на пару недель. нестарые тогда старики весело рассматривали мою двадцатилетнюю жену – красивую худенькую – на полторы головы меня ниже – в сером сарафане – с брекетами на зубах – студентку бессмысленного отделения психологии. они друг с другом еще не виделись. на нашей свадьбе не было гостей. холуница не так далеко от нолинска – но я и рита жили тогда в другом городе. бабушка угощала нас рыбными котлетами и морсом – а дед крепленым вином и водкой. мы ели и пили – не теряя сил. дед тоже бойко опрокидывал рюмки – и приговаривал весело: мы скоро помрем. бабушка смеясь заметила: я думаю ты помрешь сегодня. когда это ты последний раз столько пил? они смотрели на риту ласково – а на меня сурово. мне казалось – они осуждают меня за то что я мог тронуть такую птичку такого ребенка – (и до сих пор продолжаю наверное трогать). они не верили хорошему блеску ритиных глаз – они не знали какая она бывает. после обеда мы гуляли в окрестностях пеньбы – сидели на траве – дед тоже был с нами – водил риту под руку и рассказывал ей про то как строил воткинскую гэс. а к вечеру топилась баня. но мы не могли дольше ждать. бабушка с дедом ходили за нами по пятам – поэтому я взял риту за руку и потащил ее в баню – объявив что нам нужно осмотреть друг друга – вдруг прицепились клещи. дед сказал: какие еще клещи?.. а рита сказала: злющие. в узком предбаннике я трогал – свою смешную риту – все что на ней было двумя движениями скатав на живот. рита твердила: мой сладкий мой милый. я наставил ей синяков. каждой капелькой пота риты я мог бы тогда умыться – напиться и досыта и допьяна.

Назад к карточке книги "Овсянки (сборник)"

itexts.net

Овсянки (сборник) - Денис Осокин

Загрузка. Пожалуйста, подождите...

  • Просмотров: 3490

    Я тебе не нянька! (СИ)

    Мира Славная

    Глупо быть влюбленной в собственного босса. Особенно если у него уже есть семья. Я бы так и…

  • Просмотров: 3094

    Синеглазка или Не будите спящего медведя! (СИ)

    Анна Кувайкова

    Кому-то судьба дарит подарки, а кому-то одни неприятности.Кто-то становится Принцессой из Золушки,…

  • Просмотров: 3031

    Временная невеста (СИ)

    Дарья Острожных

    Своенравному правителю мало знать родословную и сумму приданого, он хочет лично увидеть каждую…

  • Просмотров: 2392

    Выкуп инопланетного дикаря (ЛП)

    Калиста Скай

    Быть похищенной инопланетянами никогда не было в моем списке желаний.Но они явно не знали об этом,…

  • Просмотров: 2258

    У любви пушистый хвост, или В погоне за счастьем! (СИ)

    Ольга Гусейнова

    Если коварные родственники не думают о твоем личном счастье, более того, рьяно ему мешают, значит,…

  • Просмотров: 2211

    Отдых с последствиями (СИ)

    Ольга Олие

    Казалось бы, что может произойти на курорте? Океан, солнце, пальмы, развлечения. Да только наш…

  • Просмотров: 2165

    Соблазни меня (СИ)

    Рита Мейз

    Девочка, которая только что все потеряла. И тот, кто никогда ни в чем не нуждался.У нее нет ничего,…

  • Просмотров: 1739

    Подмена (СИ)

    Ирина Мудрая

    В жестоком мире двуликих любовь - непозволительная роскошь. Как быть презренной полукровке?…

  • Просмотров: 1658

    Невеста особого назначения (СИ)

    Елена Соловьева

    Теперь я лучшая ученица закрытой академии, опытный воин. И приключения мои только начинаются. Совет…

  • Просмотров: 1653

    Ожиданиям вопреки (СИ)

    Джорджиана Золомон

    Когда местный криминальный авторитет, которому ты отказала много лет назад, решает, что сейчас…

  • Просмотров: 1474

    Нам нельзя (СИ)

    Катя Вереск

    Я поехала на семейное торжество, не зная, что там будет он — тот, кого я любила десять лет тому…

  • Просмотров: 1469

    Ришик или Личная собственность медведя (СИ)

    Анна Кувайкова

    Жизнь - штука коварная. В один момент она гладит тебя по голове, в другой с размаху бьёт в спину.…

  • Просмотров: 1319

    Босс с придурью (СИ)

    Марина Весенняя

    У всех боссы как боссы, а мой — с придурью. Нет, он не бросается на подчиненных с воплями дикого…

  • Просмотров: 1259

    Принеси-ка мне удачу (СИ)

    Оксана Алексеева

    Рита приносит удачу, а Матвею, владельцу торговой сети, как раз нужна капля везения. И как кстати,…

  • Просмотров: 1236

    Соблазни меня нежно

    Дарья Кова

    22 года замечательный возраст. Никаких обязательств, проблем и ... мозгов. Плывешь по течению,…

  • Просмотров: 1211

    Ледышка или Снежная Королева для рокера (СИ)

    Анна Кувайкова

    Не доверяйте рыжим. Даже если вы давно знакомы. Даже если пережили вместе не одну неприятность и…

  • Просмотров: 1122

    Истинная чаровница (СИ)

    Екатерина Верхова

    Мне казалось, что должность преподавателя — худшее, что меня ожидает на жизненном пути. Но нет! Я…

  • Просмотров: 1120

    Девственник (ЛП)

    Дженика Сноу

    Куинн. Я встретил Изабель, когда мне было десять. Я влюбился в нее прежде, чем понял, что это…

  • Просмотров: 1078

    Мой предприимчивый Викинг (СИ)

    Марина Булгарина

    Всегда считала, что настойчивые мужчины — миф. Но после отпуска, по возвращению обратно в Россию,…

  • Просмотров: 1070

    Мятежный Като (ЛП)

    Элисса Эббот

    Он берет то, что хочет. И он хочет меня. Когда у нас заканчивается топливо в сотнях световых лет от…

  • Просмотров: 974

    Босс-обманщик, или Кто кого? (СИ)

    Ольга Обская

    Антон Волконский, глава успешной столичной компании, обласканный вниманием прекрасного пола,…

  • Просмотров: 905

    Галактическая няня (СИ)

    Мика Ртуть

    Кто сказал, что воспитатель — это не работа мечты? Когда красавец-наниматель предлагает путешествие…

  • Просмотров: 901

    Притворись, что любишь (СИ)

    Ева Горская

    Он внезапно появился на пороге их дома, чтобы убить женщину, которая Ее воспитала. Он считал, что…

  • Просмотров: 894

    И пусть будет переполох (СИ)

    Biffiy

    Джульетта и Леонард встретились пять лет назад в спортзале и жутко не понравились друг другу. Но…

  • Просмотров: 798

    Горничная особых кровей (СИ)

    Агата Грин

    Чужакам, которые покупают титулы, у нас не место! Так думали все, глядя на нашего нового владетеля…

  • Просмотров: 718

    Стану твоим дыханием (СИ)

    SashaXrom

    Не отводи глаза, не отпускай меня.Мир без чудес, да кто это выдумал?Черным по белому, не отводи…

  • Просмотров: 654

    Босс в нокауте (СИ)

    Tan Ka

    Чёрный пояс по каратэ кому-нибудь помог найти свою любовь? Мне - нет. Зато, благодаря ему, я…

  • Просмотров: 651

    Не пара (ЛП)

    Саманта Тоул

    Дэйзи Смит провела за решёткой полтора года своей жизни, отбывая наказание за преступление, которое…

  • itexts.net

    Журнальный зал: Зинзивер, 2012 №1(33) - Раиса Шиллимат

    Критика

    Денис Осокин. Овсянки: Двадцать семь книг. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011

    Современное литературное пространство настолько густо населено, можно даже сказать перенаселено, что пишущему человеку удивить искушенного читателя и заставить его обратить на себя внимание чрезвычайно сложно. Но сделать это все-таки можно, если, во-первых, заявить о своей ни-на-кого-непохожести, во-вторых, попасть в визир сильных мира сего от литературы, в-третьих, поймать момент удачи. Молодому автору из Казани все это удалось. Жанр произведения Дениса Осокина под названием «Овсянки» определить трудно (да и не стоит передо мной такой задачи), условно «Овсянки» можно назвать повестью. Она была опубликована еще в 2008 году в журнале «Октябрь», но никакого шума в литературных кругах не наделала, и вот прошлой осенью, после выхода фильма режиссера Алексея Федорченко с одноименным названием (по сценарию автора повести) начались дискуссии, обсуждения, литературная общественность раскололась на два лагеря — за и против, в общем, сначала заволновался зритель, потом цепная реакция перекинулась на читателя. Осокин «пошел в массы» — его стали активно читать, хотя незамеченным и необласканным редакторами и литературными «отцами» этот автор не был: его охотно публиковали толстые журналы, в 2001 году он стал лауреатом премии «Дебют», а в 2008 году премии «Звездный билет». И вот в 2011 году в издательстве «КоЛибри», в серии «Уроки русского» вышел сборник Дениса Осокина, который состоит из двадцати семи книг (так обозначает автор циклы своих текстов), заключительной книгой сборника является повесть «Овсянки», по ней и назван сборник. Фильм «Овсянки» я не смотрела, по-моему, сначала должен состояться непосредственный контакт с героями через автора, без посредников, чтобы увидеть картины, созданные писателем, а потом можно и к фильму обратиться. Начала читать повесть, удивилась: фразы короткие, ни тебе строчных букв, ни привычных знаков препинания, автор их тоже почти все упразднил, обходится минимумом, в основном точкой да тире. Претензия на оригинальность? Непохоже, потому что прием не новый, есть авторы, которые вообще пишут без знаков препинания. Текст на странице расположен не совсем так, как положено обычному, прозаическому — длинной ровной строкой — здесь строчки извиваются змейкой. Иногда переносится на новую строку всего одно слово, кажется, без нужды, зрительно разрывая короткое предложение, тем самым местами оставляя большое, неровное белое поле: простор для глаза и читательской мысли. Такая манера письма напоминает визуальную поэзию, и можно представить себе, как интересно звучал бы текст в исполненни актера, знатока северных говоров. С первых же предложений попадаешь в атмосферу неторопливого северного сказа, который поначалу воспринимается в своей простоте даже, в какой-то мере, по-детски незатейливым, но потом все больше окутывает легкой мистической дымкой, увлекает и ведет за собой, словно заманивает в заповедный лес, туда, где когда-то жило финское племя меря. Кому — как, а мне сопротивляться этому совсем не хотелось. К слову сказать, двенадцать лет моей жизни прошли в Республике Коми, и, читая Осокина, я словно возвращалась в этот чудесный край, с его спокойным народом, говорящем на ласково шуршащем финно-угорском языке, который насчитывает (любопытная деталь), ни много ни мало, шестнадцать падежей. В этих местах не услышишь витиеватых фраз, здесь не принято говорить много, здесь даже русская речь имеет особую интонацию, и свой, неповторимый, словарный запас: обычно веретеницей называют ящерицу-медянку, в «Овсянках» же веретеницей зовется любимая девушка, хотя, можно допустить, что это слово — авторское. Но я помню свое первое знакомство с живым северным наречием: сразу по прилету, в буфете аэропорта Сыктывкар я увидела ценник к продукту: «кУра». Как же мне, южанке, было смешно, ведь я это слово встречала только в учебнике по диалектологии! Уже на второй странице повести мне стало ясно, что в прозе Осокина нет ничего случайного — здесь царят свои законы. Авторская речь — намеренно короткие и простые предложения — напоминает манеру общения жителей лесных деревень, современных берендеев здешних мест, и является скупым средством изображения особого стиля жизни этого края: «народ странноват тут — да. лица невыразительные как сырые оладьи. волосы и глаза непонятного цвета. глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований. ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена...» Народ странный, и текст, соответственно, странный, и странность эта манифестируется с самого начала — псевдонимом, под которым опубликована повесть — Аист Сергеев, герой-рассказчик представляется читателю: «аист — редкое имя. мерянское — ясно. нравится всем. мой папа был поэт из соседнего кологрива — печатался в газете ‘огни унжи’ под псевдонимом сергеев веса». Стихи папы Весы Сергеева, поэта «от природы», тоже присутствуют в повести. И есть во всем этом что-то от картин художников-примитивистов, которые стилизуют детское видение мира:

    «унжа—река. в ней раки и рыбы носят знакомые имена: аня и леша, паша и кира. унжа-река.. унжа-река..

    спит подо льдом перловица татьяна. окунь сережа не спит. ты не глотай только нашу мормышку — сильно живот заболит».

    Человек-аист покупает овсянок — птиц, а птицы оказываются не совсем птицами — то ли духами леса, то ли посланцами Бога, то ли вестниками судьбы, то ли свитой сопровождения в мир иной Тани, в девичестве Овсянкиной. Читатель, сам того не замечая, оказывается в круговороте миров — мира реального, соприкасающегося с потусторонним. В начале повести Аист видит длиный сон о лесном народе, добрых узЮках, которые уводят его друзей к себе в гости, в топи, а потом наступает утро с жестковатым возвращением в реальность, нарисованную со свойственным автору мягким юмором: «утром ходила милиция по квартирам — у соседнего дома убили мужчину — тыкала всем фотографию жертвы. я еще не чистил зубов — а мне уже показывают мертвеца на полароидном жутком снимке. ну вот — началась неделя. огорченный я заправлял кровать. овсянки как будто мне говорили: и куда ты притащил нас, безмозглый аист?» При кажущейся простоте изложения в повести фоном идет вечное. Главная линия — противопоставление жизни и смерти, это отмечают и другие рецензенты этой повести: проводы в последний путь молодой женщины. Отношение и к жизни, и к смерти в этих неюжных краях по-житейски спокойное, восприятие смерти отстраненное, без особого проявления внешних эмоций. Между жизнью и смертью — эротика, неотделимая составляющая жизни, у мерян она тесно сплетается еще и со смертью, образуя триединство жизни, смерти и эроса, свойственное древнему миру язычества, в котором нет страха смерти*. Осокин спокойно констатирует, что эротическое не является ни запретным, ни стыдным, напротив, оно есть само естество. Каркас сюжета — описание странного похоронного ритуала народности меря (явно вымышленного): провожающие «дымят», т. е. поверяют собеседнику тайны интимных подробностей из совместной жизни с покойным супругом. Рассказывать о таких моментах можно по-разному, здесь делается это «по-мерянски» просто, автор не переступает грань, за которой начинается вульгарность. Эротические моменты у Осокина первозданно чисты, чем и подкупают. Часто присутствует легкая усмешка, здесь живет здоровое естество. Почти в самом конце повести, после сжигания трупа Танюши, жены директора комбината Мирона Алексеевича, на обратном пути из своего сакрального путешествия, Аист и Мирон Алексеевич возвращаются к реальности совершенно житейским способом: на улице к ним подходят две женщины, которые обращаются с недвусмысленной фразой «вы нас не хотите?», и вот уже насквозь «продымленные» горем мужчины останавливаются в гостинице, где и проводят ночь с местными жрицами любви. Напоследок читателя ожидает еще один сюрприз: как выясняется, Аист Сергеев, рассказчик, есть не кто иной как утопленник, повествующий о своей кончине, то есть, вся повесть — привет «оттуда». Героям «помогают» утонуть в реке Нее все те же овсянки, а смерть через ненамеренное утопление по представлению меря — обретение бессмертия, то есть, вся повесть — послание из потустороннего мира: «на рдестах-водорослях и боках мертвых рыб я отстучал эту книгу. а теперь начало весны. я вернулся под мост в кинешму. здесь теперь мое постоянное жительство. меряне утонувшие тому назад лет тысячу сказали мне что нея — значит овес. я расхохотался. я активно учу наш язык. и мирон алексеевич учит. он перебрался в оку — поселился за мещерской порослью. через рыбацкие лунки выбирается на танюшин холм. носит на поясе ее кости. кроме воды и любви друг к другу у мери ничего нет. река скоро вскроется. я дойду до коноплянки — и попробую пристроить написанное в какой-нибудь ее журнал».

    Денис Осокин предлагает читателю свои, как он сам их называет, сказки для взрослых, а сказка — это игра в волшебство, у каждой игры — свои правила, каждая игра предполагает условности, и читатель должен эти условности принять. Автор любит своих героев и заражает этой любовью читателя, он все время улыбается про себя, и читатель улыбается вместе с ним — как же иначе, кроме как с улыбкой, можно расценивать сцену утреннего приветствия на проходной Аиста и Зои-милиционера. Или чего стоит такая характеристика: «она была очень сильно мертва». В одном из интервью автор признался, что во время работы над повестью чувстовал мистический трепет и беспокойство за близких, словно в этот момент, описывая смерть героини, кликал на себя беду. Духовное состояние автора всегда, порою даже помимо его воли, отражается в написанном, поэтому проза получилась живая, теплая и светлая. Повесть «Овсянки» — заключительная, открывается сборник рассказом «Анемоны», который, опять же, рассказом можно назвать с большой натяжкой. Это, скорее, песнь, а может, поэма, но не об анемонах как таковых:

    «анемоны покрывшие железо и ткань кровати анемоны плеч анемоны рук анемоны глаз анемоны свитера анемоны декабря».

    Анемоны — нежные цветы, ветреницы. Красота и напевность звучания их названия ассоциируются у писателя вовсе не с полями и лугами, как ни странно. Дело происходит на городской окраине, куда Света, героиня, добирается на двух трамваях. Анемоны как аллегория нужны автору для создания глубокого мира чувств, об этом и песнь: «свете нравятся анемоны. но не как цветы — света цветы не очень и любит. света думает что анемоны означают гораздо большее. анемоны как слово — это какой-то пароль. анемоны как смысл напрямую связаны с любовью. света думает: анемоны: и волнуется: от нежности». Весь текст словно вращается вокруг магической оси под названием анемоны — флюиды чувств, медленное кружение, звуковая игра Света — цветА — цветы — поцелуи — анемоны. Осокинская поэма о любви. Анемоны это встречи и раставания, возвышенность и низость отношений, это все, к чему прикоснулась рука любимой, от пепельницы до швабры: «мы не будем жить вместе — нет. это нет плещущее в глазах разрешает нам прорасти насквозь тысячам, синих анемонов и любить друг друга. наши ласки возможны если они — в анемонах. анемоны слова нет — украшают небо. анемоны слова да — не покидают земли». «Утка на барабане» — еще один тихий гимн любви. Рассказ имеет подзаголовок «Свадебная колыбельная». В народной традиции, и не только в русской, сравнивать невесту с птицей. Этот речитатив у Осокина «водный»: невеста — уточка, а сам текст льется узкой плавной рекой, и снова по середине страницы. В нем все о любви с первого взгляда и о воде: жених во время путешествия здоровается с Алёшней и Волью, Двиной и Камой, Москвой и Днепром. В нем речные глаза и речные ладони, которые сольются, и потекут дальше одной рекой: «мы едем из поселка староуткинска в поселок селезни (...) первым же вечером по приезде мы попросим у полярной звезды — дарительницы домов и браков — разрешения пожениться». И снова игра слов: Полярная звезда сбрасывает уточке утОк, ткацкий челнок, как символ скрепления уз, а милиционеры здесь — свадебные кузнецы. Русские фразы перемежаются чувашскими. О чем бы ни шла речь в произведениях Осокина, и где бы ни происходило действие, будь то Франция, Румыния, или Россия (чаще всего это верхнее или среднее Поволжье, или же Приуралье), даже если автор пишет о делах серьезных или привычных, повседневных, это всегда поэтический сказ или сказка — добрая, но «упругая хрусткая» по собственному определению писателя, что и заявлено в миниатюре «Сюдан и кохтало»: «сердце и судьба. ударение на первом слоге в песнях звучащих на финских танцплощадках — маленьких и больших — эти два слова живут в каждой строчке. нередкокэтойнеразлучнойпаредобавляетсясатумаа — страна сказок. все остальное — служебные слова». Страна сказок раскинулась и в цикле «Танго пеларгония», который идет в сборнике вторым по счету. Само название «Танго пеларгония», считанное автором, как выясняется, со старой финской пластинки, графически подано как вертикально расположенный по центру листа текст, разбитый на слоги переносами. И следом, в том же стиле, сообщение на сербском и русском языках о любви к неизвестной Светлане, случившейся в Мостаре — послание из года шестьдесят пятого. После своеобразного авторского вступления в «Танго» дан перечень текстов, вошедших в этот цикл, оформленный, в два ровных столбика, с различной разрядкой между буквами. И выглядит это, опять же, то ли как современная визуальная поэзия, то ли как древний заговор, а может, одно не исключает другого? В любом случае это инструментарий, позволяющий создать особую атмосферу, в которую должен окунуться читатель, чтобы почувствовать тональность мироощущения автора. Кроме всего прочего, читатель должен быть готовым оказаться (во время проживания текстов Осокина) на ничейной полосе между поэзией и прозой, между фольклорным сказанием и современностью, между реальным и ирреальным. Думается, с этой же целью автор указывает вымышленные издания отдельных «книг» и привязку ко времени. Так книга «Сухая река» имеет пометку мифического издания «Казань. 2004», а книга «Ребенок и зеркало» — «Сыктывкар. Коми книжное издательство. 1956». Некоторые книги помечены, плюс ко всему, еще и как переводы, к примеру, «Огородные пугала с ноября по март. Перевод с латышского. Алуксне. 1973» и «Половая связь Еужена Львовского с зеркалом. Перевод с немецкого Дениса Осокина. Заснитц. 2005». К подобного рода мистификациям, несомненно, относятся и псевдонимы — кроме уже упомянутого Аиста Сергеева это еще Валентин Кислицын и Еужен Львовский. Цикл «Танго пеларгония» представляет собой последовательнось миниатюр-зарисовок, иногда длиной в несколько строк, иногда на страничку. Но в каждой миниатюре свой мир, часто непрорисованный до конца — дан только набросок, но он сделан крупными мазками, и от этого необходимость в деталях отпадает. В любом, даже самом небольшом этюде, есть свой энергетический посыл. Невольно вспоминаются слова Ильи Кабакова: «Художник мажет не по холсту, а по зрителю». В нашем случае — по читателю. Тексты этой «книги» разные и по объему, и по манере изложения, и по настроению. Лирическая миниатюра «Втроем» — о летнем вечере с катанием на лодке чередуется с юмористическими рассуждениями о Тескатлипоке — американском боге из «Дымящегося зеркала», который «никогда не жил на реке свияге», житейская история о неверном супруге «Медовая лепешка», соседствует с фантасмогорий «В поле» и с эротическими «Оленьками», фольклорный «Курник с вином» с анекдотическим «Писателем № 2», и вдруг философские минитрактаты, такие, как «Земля»: «вода и ветер земли не слабее — но нас не пугают. небо мы плохо чувствуем — улыбаемся и ему и над ним. ветер для нас — имя самого любимого и равнодушного бога. земля — бога самого любимого и страшного. именно запах сырой земли способен свести с ума в долю секунды — раздавить с одинаковым успехом и радостью и ужасом». Или «Три бабочки под стеклом»: «мы женимся — значит решаем что конец нашей близости будет положен только смертью. поэтому смерть — вот она: глинтвейн варит вместе с нами, потом гуляет в парке урицкого. это хорошо — это правильно — три бабочки одинаковы и не бывают друг без друга. женившись мы оба предлагаем смерти взять нас под руки и начинаем сильно отличаться от тех кто не замужем и не женат. жить можно по-всякому — или вообще разойтись — тогда третья бабочка исчезнет. а пока женаты — бабочек три. это действительно хорошо. очень верно. третью бабочку нельзя забыть — это будет оскорблением смерти». «Новые ботинки» — поэтизированная бытовая зарисовка, пронизанная фольклором, возвращает нас в российскую глубинку. Сначала это намек на марийскую пастораль, которая написана в теплых тонах, но все тем же скупым, ровным слогом, что создает некоторую дистанцию между читателем и героями: позволено только одним глазком заглянуть в чужую жизнь, да и то издалека. В центре событий простые люди, у которых есть своя тайна, и живет она в роще на взгорке: в округе приняты религиозные обряды, связанные с молениями и жертвоприношениями, а, следовательно, здесь и боги свои, не как у всех. Капитон, отец большого семейства, с виду обычный крестьянин, который «живет — работает по дому», является верховным жрецом. Ботинки Капитона поизносились, к предстоящему празднику ему обязательно нужно купить новые, «новая обувь — серьезнее не придумаешь», это же такое событие! Он садится в автобус едет в соседнее село, его сопровождает не кто-нибудь, а сам бог:

    «за автобусом на сырых ходулях кугарня бежит — капитон ее не видит. большая пятница — кугарня — в роще села шиньша самый беспокойный и любопытный бог — в пестрой старой одежде. не то женщина — не то мужчина. разный очень — или разная».

    Покупка ботинок превращает деревенскую идиллию в мистерию с переживаниями за своего верховного жреца, с молитвами за его успешное возвращение, даже с ритуальным разливанием свежесваренной ухи по дороге, чтобы задобрить богов. В этих краях нет чужаков, все свои, живут в добром согласии и друг с другом, и с богами. Жизнь течет так же спокойно, как текла во времена далеких предков. Сюжет этого рассказа, опять же, по-житейски прост, но сквозь эту простоту просматривается не только мудрость и философия жизни лесных людей, но и реальные условия их жизни — новые ботинки покупаются не каждый день, и даже далеко не каждый год. В других «книгах», вошедших в сборник «Овсянки», Денис Осокин остается верным себе. «Ящерицы набитые песком» еще одна сказка, но уж совсем странная, скорее, небылица. Короче, не обошлось без сюрприза. Стоит это повествование настолько особняком, что мое ассоциативное мышление, честно скажу, дало сбой, потому что «Ящерицы» в моем понимании — полет фантазии с приземлением в пункте назначения «абсурд». В этом повествовании, по всей вероятности, тоже нет ничего случайного: топография с указанием названий улиц, даты (почти по Аристотелю), но смысл и назначение всех этих привязок непонятен, как и все происходящее в этой сказке. Честно говоря, я все время ожидала, что автор как-то приведет в Париж, по которому мне не раз гулять приходилось, в тот самый, что в Сыктывкаре, и тогда что-то прояснится с идеей произведения, оказалось, нет — все герои благополучно остаются во Франции. Видимо, в основу лег какой-то реальный, имевший место в жизни автора эпизод, интерпретированный в духе народного французского поверья, что хвост ящерицы в обуви приносит счастье. Итак, в центре повествования госпожа мэр и влюбленные в нее зеленые ящерицы. История этой удивительной любви изложена «прозой в столбик». Фантасмагория происходит во французском городке, на улицах, по которым в несметных количествах снуют живые ящерицы. Да не просто так, а с единственной целью — подарить предмету своего обожания, госпоже мэру, двух ящериц, набитых песком по цене пять евро пятьдесят центов за штуку (здесь приходит на ум Роман Карцев со своими «маленькими, но по три рубля» раками). Надо думать, только их и не хватает мадам до полного счастья. Но порочный западный менталитет ящериц предполагает рассчетливость, и они надеются, что госпожа мэр сделает ответный жест — обеспечит бедолагам теплую зимовку в городе. В результате живые ящерицы в угаре от благополучно завершенной трехдневной операции кишмя кишат и «пищат восторженно», ведь они осуществили свою мечту. Песочные ящерицы счастливы уже тем, что закончилось их многотрудная транспортировка на новые квартиры (причем с элементами таинственного умыкания) в городскую медиатеку, и теперь они блаженно «цокали и щелкали языками». Ну а госпожа мэр (ведь чего только не может себе позволить мэр!) вместе с бывшей одноклассницей в рабочее время занимаются распитием спиртных напитков и катанием вместе с ящерицами на велосипеде:

    «обе женщины курили и плакали — и пили вино».

    Одним словом, хэппи энд, не знаю как это по-французски называется. Пусть меня простит автор и иже с ним, но какие во всей этой чудесной истории аллегории, так и осталось для меня тайной. Ну да, «мало ли какие чувства бродят по утрам» в голове автора. Как говорится, сказка ложь, да в ней намек. Только неясно на что. Может, автор использовал слишком вытянутый эллипс, может статься, идею зашифровал так, что Эзопу не снилось, или же здесь какие-то недоступные мне аллюзии, а может, Франция, вместе с ее мэрами и ящерицами, просто чуждый творчеству писателя ареал. Не только в упомянутом выше цикле «Танго пеларгония», но и в других тоже, Осокин прибегает к инверсиям, вводит фразы или слова на других языках с последующим переводом на русский. Если рассматривать «книги», вошедшие в сборник как гипертекст, и учитывать оригинальность графического представления его частей, можно допустить, что вводимые автором непонятные читателю иностранные слова играют роль слов магических, усиливая общую атмосферу таинства происходящего. Зачем автор применяет тот или иной прием знает, естественно, только сам автор, всем остальным приходится довольствоваться собственными интерпретациями и попытками толкования авторских придумок. Может быть и такое, что автор и сам не отдает себе отчет в том или ином «трюке», когда он ведом внутренним, не всегда поддающимся объяснению чувством: должно быть именно так и никак больше. Денис Осокин часто касается эротичесокой темы, и делает это почти во всех случаях очень аккуратно: мужчины у него не подчиняют себе женщин и наоборот, здесь «все должно быть самопроизвольно», т. е. все просто, тем не менее простота не есть опрощение, здесь нет нецензурщины и нет скабрезностей. У Осокина в любой теме, которую он затрагивает, и особенно в описании интима, чувствуется такт и внутренняя культура. В общем и целом гипертекст сборника Дениса Осокина «Овсянки» — это единство разнообразия. Конечно, не все произведения равносильны по воздействию, есть среди них сильные, есть и не очень, но ведь это нормально, так бывает у любого пишущего, но все части целого, несомненно, своеобразны и самобытны. Отличительной чертой «прозо-поэзии» Осокина, на мой взгляд, можно считать то, что в ней нет ни претензий на исключительную интеллектуальность, ни героизма, ни борьбы со злом, ни самого зла в его активном проявлении, ни пафосных поэтических воспарений, ни пошлости — есть тихая поэзия авторского фольклора и забытой простой жизни в ее первозданной чистоте.

    * Об этом же пишет критик В. Пустовая.

    Раиса ШИЛЛИМАТ

    magazines.russ.ru

    Книга "Овсянки" автора Осокин Денис

     
     

    Овсянки

    Автор: Осокин Денис Жанр: Другая поэзия, Современная русская и зарубежная проза Язык: русский Год: 2008 Добавил: Admin 19 Май 12 Проверила: Sveta 19 Май 12 Формат:  FB2, ePub, TXT, RTF, PDF, HTML, MOBI, JAVA, LRF   онлайн фрагмент книги для ознакомления

    фрагмент книги

    Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)

    Аннотация

    Повесть Осокина - это история о любви и о смерти: Мирон Алексеевич, директор бумажно-целлюлозного комбината, едет хоронить жену Таню в те места, где они когда-то провели медовый месяц. Но едет не один, а с фотографом по имени Аист, которому по дороге рассказывает трогательные подробности своей жизни с Таней. В повествование вплетаются воспоминания героев, а также обряды и верования народа мери - малочисленного финского племени, когда-то жившего в Поволжье. За эту повесть, опубликованную в 2008 году в журнале "Октябрь" под псевдонимом Аист Сергеев, Денис Осокин получил литературную премию "Звездный билет". Фильм, снятый на основе повести, был показан на "Кинотавре", представительский ролик фильма демонстрировали на Каннском кинофестивале. Полный текст книги в авторской верстке. Редактор: Павел Настин Книга прозы, 2008

    Объявления

    Где купить?

    Нравится книга? Поделись с друзьями!

    Другие книги автора Осокин Денис

    Похожие книги

    Комментарии к книге "Овсянки"

    Комментарий не найдено
    Чтобы оставить комментарий или поставить оценку книге Вам нужно зайти на сайт или зарегистрироваться
     

    www.rulit.me

    Детально о кинофильме «Овсянки». Как снимался фильм, история создания и сложности съемок

    Сценарий

    Сценарий написан Денисом Осокиным по его собственной книге "Овсянки". Повесть была опубликована в журнале «Октябрь» в октябре 2008 года. Она высоко оценена критикой и получила Главный приз за лучшее прозаическое произведение на российском литературном фестивале «Аксенов-фест» в 2008 году.

    Места съемок

    По сюжету герои едут из костромского городка Неи, где они работают на целлюлозно-бумажном комбинате в Горбатове на Оке – самом маленьком городе России. По дороге они проезжают Кадый (Костромская область), Кинешму, Юрьевец и Пучеж (Ивановская область), Балахну (Нижегородская область), Нижний Новгород.

    Нею снимали в Кослане, Балахне и на Волчихинском водохранилище под Екатеринбургом. Горбатов снимали в Горбатове и Кинешме. Кинешму снимали в Кинешме, Юрьевце и Городце. Нижний Новгород снимали в Нижнем и Екатеринбурге. Мертвый город Молочаи – столицу народа меря снимали в Павлово, Усогорске, Юрьевце и на Нижегородской ГЭС.

    Об ОВСЯНКАХ

    Меря

    Действие фильма происходит в наши дни, и все герои совершенно современные люди, однако основной сюжет истории связан с прошлым. Когда-то давно в России жило угро-финское племя Меря, к 17-ому веку оно полностью растворилось среди русских.

    В фильме делается предположение, что часть Меря сохранилась до настоящих дней. Они одеты и говорят также как их современники, но в толпе всегда узнают друг друга…

    Погода

    Действие фильма происходит фактически в один день где-то в начале ноября. Состояние – «после последнего листа - до первого снега», поэтому съемочная группа убегала от снега – сначала снимали объекты и города на севере, затем спускались к югу.

    Смотреть фильм «Овсянки» на русском бесплатно он-лайн

    www.ovideo.ru