Красная книга: цветы подснежники. Книга подснежники


Книга Подснежник читать онлайн Джейк Арнотт

Джейк Арнотт. Подснежник

 

1

Нет на свете бизнеса…

 

Что такое «фомка» по сравнению с акцией?

Что такое налет на банк по сравнению с основанием банка?

 

– Ты ведь слыхал эту песню, правда?.. Нет на свете бизнеса, кроме шоу-бизнеса… – говорит Гарри, копируя Этель Мирмен, и начинает разогревать кочергу в пламени газовой горелки.

– Кроме-шоу-бизнеса!..

Он медленно поворачивает кочергу, погружая ее в голубой язычок огня.

– Так ты знаешь эту вещь?..

Я киваю с возможно большим рвением, стараясь, чтобы стул, к которому я привязан, немного сдвинулся с места. Но мои рывки только приближают меня к Гарри. Шипит газ. Его голубое пламя выглядит холодным. А кочерга – горячей. Она уже светится собственным светом, который кажется ярче, чем сам огонь. Раскаленное железо краснеет, потом становится ослепительно-белым.

– Ну а если б был бизнес, похожий на шоу-бизнес? А?..

Я киваю, киваю – еду, еду по полу…

– Так вот, Терри, такой бизнес есть!

Он указывает кочергой на меня, и я чувствую ее жар кожей щек. Меня начинает мутить.

– И ты знаешь, что это за бизнес, правда? Знаешь?!.. – спрашивает Гарри хриплым шепотом. – Это то, чем занимаюсь я!

– Гарри… – с трудом произношу я пересохшим горлом. – Я…

– Т-с-с! – требовательно говорит он. – У тебя еще будет возможность высказаться. Не беспокойся. Ты сам все выложишь. Сам, понимаешь? Но сначала – представление. Я хочу кое-что тебе показать.

Моя голова буквально разламывается от ужаса. Я должен думать, думать, думать… Мне необходимо понять, как все это случилось. Я должен во всем разобраться и найти выход. Думать…

Вспоминать.

 

Джонни, помни меня!..

Кофейный бар «Касбах лаундж». Отделанные сосновыми панелями стены; небрежно задрапированные скамьи; аквариум, вмонтированный в центральную перегородку. Крепкий черный эспрессо без сахара. Группы молодых парней стоят и сидят тут и там, звенят чашками и блюдцами из прозрачного стекла. Оглядываются. Рассматривают посетителей. Косятся на соседей. Глазеют на тех, на кого смотрят соседи. Тусклые взгляды, дергающиеся веки, немного остекленевшие от кофе, сигарет и «колес» глаза…

«Джонни, помни меня!..» – траурно завывает музыкальный автомат в углу. Это прошлогодний хит, но здесь он еще популярен. Искаженный женский голос несется словно над пустошью и будит жуткое, звенящее эхо.

С тех пор как я приехал в Лондон, еще не прошло и года. Убогая квартирка в Уэстберн-гроув, работа рассыльного в рекламной фирме… Но надо же было с чего-то начинать! Главное, я сумел покинуть «мир пригородов», вырваться из этого самодовольного, мещанского болота и зацепиться в городе. Теперь у меня по крайней мере было где провести время. Я ходил в пабы, где временами устраивалось что-то вроде театрализованных представлений, или в дешевые бары. «Касбах лаундж» был одним из них.

Делами здесь заправляли «королевы» – женоподобные гомики с Эрлз-корт с их убогой философией представителей секс-меньшинства. Делай то, не делай это и так далее. Ссоры. Злоязычные сплетни о чужих увлечениях и партнерах.

А потом появился он. Крепко сбитый, одетый в темный костюм с туго повязанным галстуком, он выглядел каким-то инородным телом среди кричаще-яркого тряпья, в которое обожали рядиться молодые гомосексуалисты. Серьезный, массивный, немного мрачный, он резко выделялся в толпе, одетой в цветастые рубашки и стильные джинсы «Винс» и «Лорд-Джон». Оглядев зал, он устало нахмурил лоб, словно собственная бросающаяся в глаза неординарность была для него тяжким бременем.

knijky.ru

Читать Подснежники - Сабинина Людмила Николаевна - Страница 1

Людмила Николаевна Сабинина

Подснежники

«Невероятно! Полгода, как вернулась из эвакуации, а все еще не могу привыкнуть. Как будто и не родной город, а какой-то чужой, незнакомый. Весь в рытвинах, в грудах битого кирпича, щебенки. А за этим вот углом — мой дом. Вернее, был когда-то дом. Вот уж никогда бы не поверила!»

По шатким мосткам перебралась Люба через ров. Всего пара досок, скользкие, глинистые.

«Не было раньше этой канавы, и дощатого забора тоже не было. До войны здесь начинался широкий, с цветниками и старыми липами бульвар. А за поворотом — главная улица, Советская… А вот и развалины дома родного. Куча полуобгорелых балок, витки ржавой проволоки, какие-то намокшие тряпки».

Люба шла мимо развалин, огороженных бесконечными заборами, мимо уцелевших домов, мимо стен с пустыми проемами. Кое-где в пробоинах трепыхались на сквозняке полуистлевшие лохмотья.

Днем — еще туда-сюда, днем все это выглядело буднично и уже привычно. Но темными вечерами… По вечерам, когда Люба возвращалась из театра, где она играла в оркестре, всегда старалась пробежать мимо по-быстрому, не оглядываясь на пустые глазницы развалин. Даже сейчас жутко, а что здесь творилось тогда? Пекло! Когда отступали, пятились медленно, сражаясь за каждую пядь. Потом — артиллерийский обстрел, бомбежка, гигантское пожарище. Через два месяца — наступление, снова жестокие бои, танковые гусеницы войны еще раз прокатились по городу.

Школа. Старинное здание из красного кирпича. Средняя школа номер семь, где Люба училась.

Как странно, что школа осталась невредима. И школа, и двухэтажные дома вокруг. Знакомый подъезд, дубовые резные двери… Как всегда, Любу охватило такое чувство, будто сейчас она обязательно встретит кого-нибудь из класса. Из десятого класса «Б». Люба даже оглядывалась по сторонам, с любопытством всматривалась в каждого встречного пацана. Хоть и ясно было, что прошло уже два года войны и те школьные мальчишки из десятого «Б» выглядят сейчас совсем иначе. Солдаты. Да и где они сейчас? По каким фронтам их раскидало? Многие ли остались в живых? И сама она как неприкаянная. Ни жилья, ни работы настоящей. Вот в театре заменяет заболевшую пианистку… Обещал Павел Титыч взять к себе в музыкальную школу, педагогом младших классов. Да когда еще это будет, школа-то не работает. А надо бы и самой учиться, у нее ведь всего три курса училища, а потом было — рытье окопов, работа в госпитале, эвакуация. Словом, война!

Вот и здание, где помещалась музыкальная школа. Угол дома весь в сырых желтых подтеках и трещинах. Кое-где штукатурка обвалилась совсем, обнажив голый розовый кирпич. Зловещие, извилистые шрамы. Язвы войны. А соседнее здание и того хуже, почти развалилось…

— Эй! Уважаемая! Опаздываешь, поторопись!

Генкин голос. А вот и он сам, в проеме ворот. Этакая каланча! Светлые вихры — кудрявыми стружками, над верхней губой — пушок, крупный рот усмехается. Сколько ему сейчас? Семнадцать, наверное… Как вымахал! Не сразу узнаешь. А давно ли вот таким был, вместе с другими пацанами пищал: «до, ре, ми…»

— Поздновато, почтеннейшая! Все давно уже здесь! Весь студенческо-преподавательский состав!

— А я думала, раньше всех буду…

Во дворе суетится пестрая, одетая в невообразимые обноски толпа.

— Любочка! Иди к нам, у нас носилки нагружать некому!

Две старушки преподавательницы волокут носилки с горкой щебенки. Тащат тяжело, спотыкаются, кивают на каждом шагу озябшими синими носами. Хоть еще август, и моросит теплый реденький дождь, обе они одеты как можно теплее: поверх фетровых шляп-колпаков шерстяные платки, на одной из них, преподавательнице пения, — вылинявшая рыжая лиса со множеством лапок и хвостиков.

Люба берется за лопату. Надо расчистить угол двора, где помещается склад. На днях рухнула стена соседнего дома, вход завалило, а склад школе необходим — обещали подвезти дрова.

— Хорошо еще, что ночью, — вздыхает виолончелист Глебов. — Днем-то во дворе дети. Неизвестно, что бы тут было…

У Глебова во время бомбежки погибли жена и сын. Два года тому назад. Все это знают, и вокруг воцаряется осторожное молчание. Только дробно стучат лопаты и ломы.

— Склад-то очистим, — вздыхает Глебов. — А дров, конечно, не привезут.

— Будут дрова! — весело кричит Генка. — Читали постановление? Зря такими словами не бросаются! Постановление, значит — баста!

— Совсем позабыла, — спохватывается вдруг старушка вокалистка. — Тебя, Любушка, Павел Титыч вызывал. Чтобы тотчас же пришла к нему.

Люба бросает лопату, поднимается на второй этаж. Помещение пусто. Пахнет сыростью, грязные серые доски пола колеблются, дрожат под ногами. Люба заглядывает в классы. Окна забиты кусками фанеры, в полутемных классах поломанные, запыленные инструменты. Ее любимый концертный «Стенвей» громоздится на подставленных табуретках. Ножек почему-то нет как нет… В конце коридора — учительская. А вот и Павел Титыч, бессменный директор музыкальной школы. Сидит за столом, пишет что-то, глазки-щелки озабоченно щурятся.

— Здравствуйте, Павел Титыч…

— А-а! Любовь Михайловна, добрый день, добрый день!.. — Титыч засуетился, привстал, подал Любе свою прохладную пухлую ладошку. — Постановление читали? «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации». Нет? Жаль, жаль… Советую прочесть.

Титыч хлопнул ладошкой по развернутой газете.

— Великое дело! Великое! Скоро на ноги встанем. Вот увидите.

Низенький, с выпуклым воробьиным животиком, он мелкими шажками обежал вокруг стола, остановился около Любы, заговорил, заметно напирая на «о».

— Понимаете, для меня и для э-э… старейших наших педагогов музыкальная наша школа и училище наше — это, понимаете ли, главное. Дело жизни, понимаете, дело жизни! Тридцать лет возглавляю, но такой беды, разорения этакого еще не видывал… С самого основания, знаете ли… Однако имеются серьезные надежды, самые серьезные, что нынче мы получим дрова!

Титыч многозначительно поднял указательный палец, заулыбался всем своим круглым морщинистым лицом. Но в щелочках-глазах по-прежнему была озабоченность и тревога. Он беспокойно засеменил по комнате. Серый заношенный плащ, широчайшие полотнища брюк, лоснящиеся, забрызганные грязью.

— Трудно. Трудно. Помещение — вот, надо ремонтировать… Вы, Любовь Михайловна, педагог еще молодой, так сказать, начинающий… Так вот зачем я вас позвал…

— Да? Слушаю, Павел Титыч.

— Тут приходила заведующая одна. — Титыч остановился, взял Любу за руку, поглядел в глаза. — Словом, детским домом заведующая… Хорошая женщина, между прочим, — он мельком взглянул в блокнот, развернутый на столе, — Коробова Елена Никитична. Только вы уж не отказывайтесь, дело такое, знаете ли…

Титыч смущенно умолк, почему-то задвинул блокнот под папки с делами.

— Да я и не отказываюсь. Занятия в музыкальной школе когда еще начнутся, а мне очень нужна работа. Только сумею ли я…

— Сумеете, сумеете. Не боги горшки обжигают. Но тут есть одно обстоятельство. — Титыч как-то несмело, снизу вверх поглядел на Любу. — Детский дом этот за городом находится. Далековато. Только вы не отказывайтесь, ради бога, ведь больше мне некого послать. Педагог вы еще молодой, так сказать, самый молодой из всех… А дело святое: детишки. Дети войны. Понимаете?.. Из горкома вот тоже просили помочь. Нельзя отказываться… Вот оно, дело-то какое!

На другой день, в поезде, Люба вспоминала этот разговор, посмеивалась. Просто удивительно, как Титыч с его характером умудряется руководить музыкальной школой, да еще училищем в придачу! И не только руководит, но именно «возглавляет». Тридцать лет! Шутка ли, столько педагогов, и все разные, каждый со своим артистическим самолюбием… Вроде уговаривает, просит. А ну-ка, откажись попробуй. Все равно все будет по-Титычеву. Вот и сейчас. Сказано — ехать за город, и поехала, как миленькая.

Так-то вот!..

online-knigi.com

Читать онлайн книгу «Подснежники» бесплатно — Страница 1

Эндрю Д. Миллер

Подснежники

Подснежник: 1. Рано расцветающее белое луковичное растение с поникающими белыми цветками. 2. Московский сленг. Зарытый в снег труп, который обнаруживают, когда начинают таять сугробы.

Аркадию, Бекки, Гаю, Марку и в особенности Эмме.

Унюхал я его раньше, чем углядел.

На тротуаре и проезжей части улицы стояли кружком люди, много, все больше милицейские, – кто-то говорил по мобильному, кто-то курил, кто-то смотрел на асфальт, кто-то в сторону. Приближаясь к ним, я видел только спины и поначалу решил, что все эти люди в форме здесь из-за дорожного происшествия или, быть может, облавы на незаконных иммигрантов. А потом до меня донесся запах. Запах, похожий на тот, что стоит в доме, когда возвращаешься после выходных и обнаруживаешь, что мусор ты перед отъездом вынести забыл, – густой, кислый, достаточно сильный, чтобы забить обычный летний смрад пива и революции. Запах-то его и выдал.

Подойдя метров на десять, я увидел ногу. Одну – выглядевшую так, точно ее владелец неторопливо выбирается из лимузина. Она и сейчас стоит у меня перед глазами. Нога в дешевом полуботинке, над ним – полоска серого носка, а над полоской – зеленоватая кожа.

Это он еще хорошо сохранился, спасибо морозам, сказал мне кто-то. Сколько времени он тут пролежал, они не знали. Может, и всю зиму, заметил один из милиционеров. Молотком пришибли, сказал он, а то и кирпичом. Грязная работа. Он спросил, не хочу ли я посмотреть на все остальное. Я ответил: нет, спасибо. За ту зиму я уже увидел и узнал куда больше, чем мне требовалось.

Ты все твердишь, что я ничего не рассказываю о моей жизни в Москве, о причинах, по которым уехал оттуда. Ты права, я каждый раз подыскиваю какую-нибудь отговорку, и скоро ты поймешь почему. Но ты все спрашиваешь и спрашиваешь, и в последнее время я по какой-то причине только об этом и думаю – и остановиться не могу. Возможно, потому, что от «большого события» нас отделяют всего три месяца и мне пора подвести кое-какие итоги. Я ощущаю потребность рассказать кому-то о России, даже если этот рассказ причинит мне боль. А возможно, дело в том, что тебе следует знать обо мне все – мы же с тобой собираемся обменяться определенными обещаниями и, может быть, даже сдержать их. И я решил, что ты имеешь право знать все. Решил, что будет проще, если я это запишу. Тогда тебе не придется притворяться, будто ничего страшного не произошло, а мне – смотреть, как ты притворяешься.

Ну так вот, сейчас у тебя в руках то, что я написал. Ты хотела узнать, как закончилась моя жизнь в Москве. Что же, закончилась-то она, или почти закончилась, в тот день, когда я увидел ногу. Хотя на самом деле конец начался годом раньше, в сентябре, в метро.

Кстати, когда я поведал о ноге Стиву Уолшу, он сказал: «Подснежник. Это был подснежник». По его словам, так они называются у русских – трупы, которые словно бы всплывают на поверхность при оттепели. Большей частью это останки пьяниц или бездомных – людей, которые, просто сдавшись, сами ложатся под белый покров, – ну и жертвы, зарытые убийцами в сугробы.

Подснежники – зло, которое рядом, всегда рядом, совсем близко, но ты его почему-то не замечаешь. Грехи, которые укрывает зима – и порой навсегда.

Глава первая

По крайней мере, имя ее мне известно. Мария Коваленко, для друзей – Маша. Впервые я увидел эту девушку на платформе станции метро «Площадь Революции». Лицо ее оставалось открытым моим взглядам секунд пять, потом она вытащила и поднесла к лицу зеркальце, а другой рукой надела темные очки, – помню, я подумал, что она купила и то и другое в киоске подземного перехода. Она стояла, прислонясь к колонне на том конце платформы, где возвышаются изваяния людей партикулярных – спортсменов, инженеров, грудастых колхозниц и матерей с мускулистыми младенцами на руках. Пожалуй, я вглядывался в нее дольше, чем следовало.

Переходя с этой украшенной статуями платформы на зеленую ветку, сталкиваешься со своего рода визуальным эффектом. Ты пересекаешь поездной путь по переброшенному над ним мостику и по одну его сторону видишь флотилию дискообразных светильников, тянущихся вдоль платформы к темноте, из которой появляются поезда, а по другую – людей, совершающих такой же переход по параллельному мостику, близкому, но все-таки отдельному от твоего. В тот день я, взглянув направо, снова увидел девушку в темных очках, шедшую в одну со мной сторону.

Я вошел в вагон поезда, чтобы доехать до «Тверской». Стоял под желтоватым потолком вагона с его старенькими лампами дневного света, благодаря которым при всякой моей поездке в метро ощущал себя статистом какого-то снятого в семидесятых годах параноидального фильма с Дональдом Сазерлендом. На «Тверской» я поднялся по освещаемому фаллическими лампами эскалатору, привычно придержал тяжелую стеклянную дверь человеку, следовавшему за мной, и вышел в длинный, низкий подземный переход, протянувшийся под Пушкинской площадью. И тут она закричала.

Я обернулся. Нас разделяло метров пять, – она не только кричала, но и боролась с тощим мужчиной, вырывавшим из ее рук сумочку (откровенную подделку под «Барберри»). Девушка звала на помощь, и ее спутница, невесть откуда взявшаяся подруга – Катя, как выяснилось впоследствии, – кричала тоже. Несколько секунд я просто смотрел, но тут мужчина занес кулак, чтобы ударить ее, и кто-то завопил за моей спиной, надеясь, быть может, остановить его. И я подскочил к тощему грабителю, схватил его за ворот и рванул на себя.

Он выпустил сумочку, задергал локтями, пытаясь ударить меня, но не достал. Я отпустил ворот его куртки, и тощий, потеряв равновесие, упал. Все завершилось очень быстро, я даже разглядеть его толком не успел. Он больно пнул меня по голени, вскочил и побежал по переходу в дальний его конец, к лестнице, которая поднимается на Тверскую – московскую Оксфорд-стрит (правда, забитую противозаконно припаркованными машинами), полого спускающуюся от Пушкинской площади к Красной. У подножия лестницы стояла парочка милиционеров, однако они были слишком заняты: курили и выискивали в толпе иммигрантов, а потому на грабителя внимания не обратили.

– Спасибо, – сказала Маша. Темные очки она сняла.

На ней были джинсы в обтяжку, заправленные в коричневые кожаные сапоги до колена, и белая блузка, расстегнутая чуть ниже – на одну пуговицу, – чем требовалось. Поверх блузки красовалось странноватое осеннее пальто брежневской эпохи, какие часто носят не слишком обеспеченные русские женщины. Если приглядеться к нему сблизи, видишь, что пошито оно не то из коврового покрытия, не то из пляжного полотенца и увенчано кошачьим воротником, однако издали его владелица походит на обольстительницу из триллера об эпохе холодной войны, вытягивающую секретную информацию из допущенного к таковой недотепы[1]. У девушки был прямой худощавый нос, бледная кожа и длинные рыжевато-карие волосы – улыбнись ей удача, она могла бы сидеть в тот день под затянутым золотой фольгой потолком сверхдорогого ресторана под названием «Дворец герцога» или «Охотничий домик», угощаясь черной икрой и снисходительно улыбаясь никелевому магнату или нефтеторговцу со связями на самом верху. Возможно, там она сейчас и сидит, но в этом я почему-то сомневаюсь.

– Ой, спасибо, – сказала ее подруга и сжала пальцами мою правую руку.

Ладонь ее оказалась легкой и теплой. Насколько я мог судить, девушке в темных очках было немного за двадцать – вероятно, года двадцать три, – а подруге ее и того меньше, от силы девятнадцать. Подруга была в белых сапогах, розовой мини-юбке из искусственной кожи и такой же курточке. Чуть курносый носик, прямые светлые волосы и одна из тех откровенно призывных улыбок, с какими русские девушки смотрят мужчине в глаза. Такая же улыбка была у младенца Иисуса, которого мы с тобой видели – помнишь? – в церкви, стоящей на берегу моря неподалеку от Римини деревни, – умудренная улыбка старика на детском лице, говорящая: «Я знаю, кто ты и чего хочешь. Я родился с этим знанием».

– Ничево, – по-русски ответил я. И добавил, тоже по-русски: – Все в порядке?

– Все нормально, – ответила девушка в темных очках.

– Хорошо, – сказал я.

Мы улыбнулись друг дружке. Очки мои запотели от назойливого тепла, в котором круглый год утопает метро. Из торговавшего компакт-дисками подземного киоска доносилась, помню, народная песня, исполнявшаяся одним из тех вечно пьяных русских шансонье, что начинают курить, судя по их голосам, еще в материнской утробе.

В параллельной вселенной, в другой жизни, на этом все наверняка и заканчивается. Мы прощаемся, я иду домой, а назавтра возвращаюсь к моим юридическим делам. Может быть, в той жизни я и ныне там, в Москве, – подыскал другую работу и остался, а на родину так и не возвратился и тебя не встретил. Девушки же отправляются туда и к тем, где и с кем собирались провести время, – и провели бы, не подвернись им я. Но меня пьянило чувство, которое возникает, когда ты рискнул и риск сошел тебе с рук, – кайф, ощущаемый человеком, сделавшим что-то хорошее. Совершившим доброе дело в местах, вообще говоря, беспощадных. Я был пусть и мелким, но все же героем и стал им благодаря этим девушкам, за что и испытывал к ним благодарность.

Та, что помоложе, продолжала улыбаться, а старшая просто смотрела на меня. Она была выше подруги, пять футов и девять-десять дюймов, да еще и на высоких каблуках, отчего зеленые глаза ее находились вровень с моими. Восхитительные были глаза. Пауза подзатянулась, кому-то следовало нарушить молчание, и она спросила, по-английски:

– Вы откуда?

– Из Лондона, – также по-английски ответил я.

Вообще-то, родился и вырос я, как ты знаешь, не в Лондоне, но все же достаточно близко к нему. И я тоже спросил, по-русски:

– А вы откуда?

– Сейчас мы живем здесь, в Москве, – опять-таки по-английски ответила она.

К тому времени языковые игры такого рода стали для меня привычными. Русские девушки вечно уверяют, что им хочется попрактиковаться в английском. Но иногда им хочется также уверить тебя, что ты тут главный, – страна эта принадлежит, разумеется, им, однако с твоим языком тебе в ней ничто не грозит.

Последовала еще одна заполненная улыбками пауза.

– Так спасибо, – произнесла подруга.

Никто из нас не стронулся с места. Маша, помолчав немного, спросила:

– Вы куда идете?

– Домой, – ответил я, – а вы?

– Мы просто гуляем.

– Так погуляем вместе, – предложил я.

И мы пошли гулять.

Была середина сентября. «Бабушкино лето», так зовут это время года русские, – горьковато-сладкий наплыв бархатистого тепла, наступавший некогда после того, как крестьянки завершали сбор урожая, – в теперешней же Москве то была пора последних выпивок на свежем воздухе – на площадях и Бульварном кольце (прелестном древнем пути, огибавшем Кремль и обратившемся ныне в череду пересекаемых улицами бульваров с лужайками, скамьями и статуями знаменитых писателей и забытых революционеров). Самое лучшее время для посещения Москвы – не уверен, впрочем, что мы с тобой когда-нибудь попадем в нее. На лотках у станций метро были разложены предвестницы близкой зимы, китайские перчатки на рыбьем меху, однако длинная очередь туристов так и тянулась по Красной площади к ее паноптикуму гробнице Ленина, а в теплые послеполуденные часы половина женщин столицы так и расхаживали в довольно легких одежках на голое тело.

Из подземного перехода мы вышли у магазина «Армения». Пересекли зажатую с двух сторон оградами проезжую часть Бульварного кольца и оказались перед входом на бульвар. В небе стояло всего одно облачко, да из трубы какого-то завода либо городской электростанции поднимался столб пушистого дыма, едва разлимый в синеве раннего вечера. Прекрасная была картина. Воздух пах дешевым бензином, поджариваемым на углях мясом и похотью.

Старшая из девушек спросила по-английски:

– Если не секрет, что вы делаете в Москве?

– Я юрист, – по-русски ответил я.

Девушки быстро обменялись несколькими фразами, такими стремительными и негромкими, что я не смог ничего разобрать.

Та, что помоложе, спросила:

– А давно вы в Москве?

– Четыре года, – ответил я. – Почти четыре.

– Вам она нравится? – спросила девушка в темных очках. – Нравится вам наша Москва?

Я ответил, что Москва мне очень нравится, полагая, что именно это она услышать и хочет. Как я давно уже обнаружил, большинству русских девушек присуща машинальная национальная гордость, даже если мечтают они лишь об одном – убраться отсюда и отправиться в Лос-Анджелес или на Лазурный Берег.

– А чем занимаетесь вы? – спросил я.

– Работаю в магазине. Продаю мобильные телефоны, – ответила Маша.

– И где находится ваш магазин?

– За рекой, – ответила она. – Поблизости от Третьяковской галереи.

И, помолчав пару секунд, добавила:

– Вы прекрасно говорите по-русски.

Она преувеличивала. По-русски я говорил лучше большинства продувных банкиров и шарлатанов-консультантов, привлеченных в Москву золотой (я имею в виду черное золото) лихорадкой, – якобы светских англичан, крепкозубых американцев и жуликоватых скандинавов, – большинству этих людей удается сновать между их офисами, квартирами в охраняемых домах, борделями, которые позволяют списывать потраченные там деньги на представительские расходы, дорогими ресторанами и аэропортами, обходясь двадцатью с чем-то русскими словами. Я уже приближался к тому, чтобы заговорить по-русски бегло, однако мой выговор все еще выдавал меня раньше, чем я успевал покончить с первым слогом. Маша с Катей, должно быть, засекли во мне иностранца еще до того, как я открыл рот. Было воскресенье, я возвращался домой со скучного сборища работавших в Москве иностранцев, происходившего на квартире холостого эксперта по финансовой отчетности. Одет я был, помнится, в довольно новые джинсы, замшевые туфли и джемпер с треугольным вырезом поверх рубашки от «Маркса и Спенсера». Москвичи так не одеваются. Люди с деньгами стремятся обзавестись итальянскими туфлями и рубашками наподобие тех, какие им случилось увидеть на кинозвездах, люди безденежные, а таких большинство, носят контрабандную одежду из списанных армейских излишков либо дешевую белорусскую обувь и унылого цвета брюки.

Маша же, напротив, по-английски говорила превосходно – даже при том, что грамматика у нее немного хромала. Некоторые из русских женщин, переходя на английский, начинают слишком уж следить за своей дикцией и оттого попискивают, а вот голос Маши спадал вниз почти до негромкого рычания, как будто она изголодалась по раскатистым «р». Звучал он так, точно она только-только вернулась с затянувшейся на всю ночь вечеринки. Или с войны.

Мы приближались к пивным палаткам, которые открываются здесь в первый теплый день мая, когда все жители города высыпают на улицы и произойти может все что угодно, а закрываются в октябре, под конец бабушкина лета.

– А скажите, пожалуйста, – спросила все так же по-английски младшая из девушек. – Одна подруга рассказывала мне, что в Англии вы используете два…

Она не договорила и принялась по-русски совещаться с подругой. Я разобрал слова «горячая», «холодная», «вода».

– Как это называется, то, из чего идет вода? – спросила старшая. – В ванной комнате.

– Taps, краны.

– Да, краны, – продолжала младшая. – Подруга говорила, что в Англии их обязательно два. И она иногда ошпаривала руки горячей водой.

– Да, это так, – подтвердил я.

Мы шли по центральной дорожке бульвара, мимо качелей и шатких детских горок. Толстая старушка торговала яблоками.

– А правда, – спросила младшая, – что в Лондоне всегда стоит густой туман?

– Нет, – ответил я. – Сто лет назад – да, но теперь уже нет.

Она потупилась. Маша, девушка в темных очках, улыбнулась. Размышляя сейчас о том, что мне понравилось в ней в тот первый вечер, помимо долгого, крепкого газельего тела, голоса, глаз, я понимаю: ее ироничность.

Лицо Маши говорило, что она уже знает, чем все закончится, и почти желает, чтобы знал и я. Может быть, это мне теперь так кажется, однако я думаю, пожалуй, что она уже тогда просила у меня прощения. Думаю, что для нее люди и их поступки были сущностями раздельными, как если бы человек мог похоронить все, что он натворил, и забыть о нем, – так, точно его прошлое принадлежит кому-то другому.

Мы дошли до места, где в бульвар упиралась моя улица. Меня не покидает шальное чувство, что до встречи с тобой я только и делал, что вращался в обществе женщин первой лиги – наполовину издерганных, наполовину бесшабашных, – словно играл на сцене, жил чужой жизнью, от которой мне полагалось взять все, что я смогу.

Я повел рукой в сторону своего дома и сказал:

– Я вон там живу.

А затем вдруг услышал свой голос, произносивший:

– Не хотите зайти, выпить чаю?

Я понимаю, тебе эта моя попытка покажется смехотворной, однако за пару лет до того, как иностранцы перестали быть для москвичей экзотикой, а заграничный юрист – человеком, зарабатывавшим такие деньги, что ему следовало отвечать только согласием, она могла сработать. И срабатывала.

Маша ответила отказом.

– Но если вы захотите позвонить нам, – сказала она, – то пожалуйста.

Она взглянула на подругу, и та, достав из левого нагрудного кармана ручку, записала номер телефона на обороте троллейбусного билета, протянула билет мне, и я принял его.

– Меня зовут Маша, – сказала старшая. – А это Катя. Моя сестра.

– Ник, – ответил я.

Катя потянулась ко мне, чмокнула в щеку. И улыбнулась – еще одной улыбкой, имеющейся в запасе у каждой русской девушки: азиатской, ничего не значащей. Они уходили от меня по бульвару, а я глядел им вслед – дольше, чем было необходимо.

Бульварное кольцо заполняли выпивохи, спавшие на скамейках бездомные и целовавшиеся парочки. Стайки подростков окружили сидевших на корточках гитаристов. Было еще достаточно тепло для того, чтобы все окна ресторана на углу моей улицы стояли настежь, позволяя свежему воздуху овевать набивавшихся туда летом рублевых миллионеров и средней руки проституток. Чтобы обогнуть вереницу заполнивших тротуар черных «мерседесов» и «хаммеров» (богатством воображения их хозяева не отличались), мне пришлось сойти на проезжую часть.

Наверное, оно могло случиться и в какой-то другой день, – возможно, воображение просто поставило это событие в один ряд со встречей в метро, – однако память моя утверждает, что именно в тот вечер я и заметил впервые старенькие «Жигули». Машина стояла на моей стороне улицы, втиснувшись между двумя «БМВ», точно призрак российского прошлого или ответ на вопрос «что здесь лишнее?». Она как будто сошла с рисунка, сделанного маленьким ребенком: ящик на колесах, на нем другой, поменьше, – ребенок, пожалуй, усадил бы за ее руль состоящего из палочек водителя, – и глупые круглые фары, в которых тот же ребенок мог, расшалившись, изобразить зрачки, сообщив им сходство с глазами. То была машина из тех, на которые большинство москвичей копило половину своей жизни (во всяком случае, так они всегда говорили), экономя, изнывая от неутоленного желания, стараясь пробиться в списки очередников на покупку, и все это, чтобы обнаружить – после того как пала Стена и по телевизору начали показывать Америку, а имевшие необходимые связи соотечественники стали покупать последние импортные модели, – что даже мечты их и те были убогими. Наверняка сказать о ней что-либо я затруднился бы, однако машина была, похоже, когда-то выкрашена в ржаво-оранжевый цвет. Теперь бока ее покрывали, точно у вышедшего из боя танка, масло и грязь, – этакая темная короста, которая, как знал всякий честный с собой, проживший несколько лет в Москве иностранец, покрывала изнутри и его, а может быть, и его душу тоже.

Тротуар, ведший к двери моего дома, почти сливался с проезжей частью, что для российских тротуаров не редкость. Я миновал церковную ограду и «Жигули», набрал на цифровом замке код и прошел в дверь.

Жил я в одном из тех помпезных зданий, что возводились перед самой революцией уже обреченными на гибель богатыми купцами. Подобно самой столице, оно перенесло столько грубых переделок, что выглядело теперь состоящим из нескольких слепленных воедино совершенно разных домов. К одной из стен приторочили уродливый наружный лифт, сверху на дом нахлобучили шестой этаж, однако внутри дома все-таки уцелели изначальные лестничные перила с коваными завитушками. Двери квартир были по большей части стальными – топором не прошибешь, – но приукрашенными обивкой из поддельной кожи: мода, которая иногда наводила меня на мысль, что вся более-менее состоятельная Москва – это сумасшедший дом с неполным штатом охранников. На четвертом этаже стоял запах кошачьей мочи, а из-за двери моего соседа, Олега Николаевича, доносился визг какой-то пострадавшей от нервного срыва русской симфонии. На пятом я отпер три замка моей, тоже обитой искусственной кожей, двери и, войдя в квартиру, прямиком направился на кухню, сел за мой маленький холостяцкий стол и достал из бумажника троллейбусный билет с телефоном Маши.

В Англии, до встречи с тобой, у меня всего лишь один раз сложилось с женщиной то, что ты назвала бы серьезными отношениями. По-моему, я рассказывал тебе о ней – о Натали. Мы познакомились в университете, но до одной пьянки в Шордиче (отмечался чей-то день рождения) как о возможных любовниках друг о друге не помышляли. Мне кажется, ни ей, ни мне просто не хватало энергии, чтобы покончить с нашей связью после того, как она началась, и шесть или семь месяцев спустя Натали поселилась в моей тогдашней квартире, не поинтересовавшись, согласен я на это или не согласен. Не могу сказать, что я испытал настоящее облегчение, когда она съехала, заявив, что ей необходимо подумать и она хочет, чтобы подумал и я, однако и горем особым тоже не проникся. Мы потеряли друг дружку из виду еще до того, как я отправился в Москву.

Было несколько русских девушек, которые, казалось, могли бы стать настоящими моими подругами, но ни одной из них не хватило на срок, превышавший продолжительностью лето. Одна испытала горькое разочарование, обнаружив, что у меня нет того, чего она жаждала и ожидала: машины, прилагающегося к ней водителя, дурацкой собачонки, с которыми богатые девицы слоняются по мастерским модельеров, расположенным невдалеке от Кремля на мощенных булыжником улочках. Другая – по-моему, ее звали Дашей, – переночевав у меня в третий раз, затеяла рассовывать всякую всячину по моему платяному шкафу и висевшему в ванной над раковиной шкафчику: шарфики, пустые пузырьки от духов, записочки, гласившие по-русски: «Я тебя люблю». Я спросил у Стива Уолша (ты ведь помнишь Стива, зарубежного корреспондента и большого бонвивана, – ты присутствовала при нашей встрече в Сохо, и он тебе не понравился), что бы это могло значить. Стив ответил, что она метит территорию: если я приведу к себе другую женщину, та сразу поймет, что какая-то еще побывала здесь до нее. Однако в тот сентябрь в Москве уже следовало, знакомясь с девушкой, думать о своей безопасности – из-за СПИДа, но также и потому, что иногда мужчины-иностранцы приходили в клуб, встречали там красивую девушку, потом уходили в туалет, оставив свою выпивку на столе, после чего просыпались без бумажника в кармане на заднем сиденье такси, обстоятельства посадки в которое совершенно выветрились из их памяти, или просто в луже, а некоторые, хватившие чрезмерную дозу, не просыпались и вовсе.

Я никогда не мог понять, что получали люди вроде моего брата, что надеялась получить, пока не получила совсем другое, моя сестра, от того, к чему приближаемся сейчас мы с тобой, – от взаимного договора, оседлой жизни, одного и того же тела на веки вечные. Соглашаясь на все это, каждый из супругов получает постоянную поддержку, ласковое прозвище и поглаживание по голове – ночью, когда ему хочется плакать. Я полагал, что мне оно ни к чему, считал себя, скажу тебе правду, одним из тех, кому лучше живется без этого. Возможно, я обязан такими мыслями родителям, начавшим слишком рано, лупившим, даже не замечая того, своих детей по головам, напрочь забывшим, что, собственно, им нравилось друг в друге тогда, в самом начале. В детстве я думал, что мама с папой просто перемогаются, как умеют, – две старые собаки на одной псарне, слишком уставшие, чтобы грызться и дальше. Дома они непрерывно смотрели телевизор, так что разговаривать им не приходилось. И я уверен, в тех редких случаях, когда они выходили на люди, чтобы поесть в ресторане, папа с мамой обращались в тягостную чету, какие время от времени попадаются нам с тобой на глаза, – сидящую за столиком и жующую в полном молчании.

И тем не менее, встретив в тот сентябрьский день Машу, я вдруг подумал, что она может оказаться «той самой» – той, которую я никогда не искал. Сама случайность нашей встречи представлялась мне чудом. Да, меня влекло к ней физически, но дело было не только в этом. Может быть, просто-напросто пришло мое время, однако тогда мне казалось, что я прямо-таки вижу, как она варит мне кофе и волосы спадают ей на спину, укрытую махровым халатом; я представлял себе, как она спит рядом со мной в самолете, упершись затылком в подголовник кресла. Если быть совсем уж откровенным с тобой, можно, пожалуй, сказать, что я «влюбился» в нее.

Сквозь открытые окна в кухню проникал запах тополей, вой сирены, звон бьющегося стекла. Какая-то часть меня желала, чтобы Маша стала моим будущим, какая-то хотела сделать то, что мне и следовало сделать, – выбросить билет с номером телефона в кухонное окно, в розовевший, наполненный обещаниями вечерний воздух.

Глава вторая

Я позвонил ей на следующий день. В России не в ходу напускная сдержанность, демонстрация липовой терпеливости, ложные фехтовальные выпады – разыгрываемые перед тем, как назначить свидание, военные игры, которым мы с тобой предавались в Лондоне, – да и в любом случае, я, боюсь, остановиться уже не мог. Я попал на ее голосовую почту и оставил номера моих телефонов – мобильного и рабочего.

Около трех недель о Маше не было ни слуху ни духу, и мне почти удалось перестать думать о ней. Почти. Работы у меня было, как и у всех западных юристов в Москве, выше головы, и это помогало. В Сибири бил из-под земли фонтан денег, а между тем накатывал и еще один денежный вал. Рождалось новое поколение российских конгломератов, лихорадочно рвавших друг друга на части, и иностранные банки ссужали им потребные для их приобретений миллиарды. Чтобы согласовать условия таковых, банкиры и российские бизнесмены приходили в наш офис: банкиры отличались отбеленными улыбками и сорочками с отложными манжетами, нефтяные магнаты, бывшие гебисты, – толстыми шеями и тесноватыми костюмами. Мы же, оформляя ссуды, и себе отгрызали кусочек. Офис наш размещался в украшенной бойницами бежевой башне, что возвышается над Павелецкой площадью, – здании, так до конца и не обретшем того свидетельствующего о лощеном благополучии облика, какого старался достичь архитектор, но тем не менее становившемся в дневное время, время включенных кондиционеров, домом для половины всех работавших в Москве иностранцев. По другую сторону площади стоял Павелецкий вокзал, пристанище алкашей, лишившихся всего людей, детей, пристрастившихся нюхать клей, – несчастных, утративших все надежды, свалившихся с края российской пропасти. Вокзал и башня смотрели друг на друга через площадь, точно две несопоставимые по мощи армии перед битвой.

В офисе с недавних пор работала умненькая секретарша по имени Ольга, носившая плотно облегавший фигуру брючный костюм и родившаяся, я думаю, в Татарстане, – сейчас она наверняка управляет компанией, которая импортирует трубы или продает оптом губную помаду, то есть обратилась в олицетворение новой российской мечты. У нее были бездонные карие глаза и фантастические скулы, и мы время от времени шутливо болтали о том, как я покажу ей Лондон, и о том, что она покажет за это мне.

1 2 3 4

www.litlib.net

Книга: Подснежники

Миллер Э.Д.ПодснежникиБританский журналист Эндрю Миллер провел в Москве несколько лет в середине двухтысячных, работая корреспондентом журнала "Экономист" . Этот опыт лег в основу его дебютного романа" Подснежники"… — Фантом Пресс, (формат: 70x100/16, 204 стр.) - Подробнее...2012297бумажная книга
Э. Д. МиллерПодснежникиБританский журналист Эндрю Миллер провел в Москве несколько лет в середине двухтысячных, работая корреспондентом журнала`Экономист`. Этот опыт лег в основу его дебютного романа`Подснежники`, который… — Фантом Пресс, (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) (954/) Подробнее...201285бумажная книга
ПодснежникиВ сборник вошли избранные рассказы советских писателей для детей дошкольного возраста — Детская литература. Москва, (формат: 70x100/16, 204 стр.) Подробнее...1980250бумажная книга
Эндрю МиллерПодснежникиОт издателя:Британский журналист Эндрю Миллер провел в Москве несколько лет в середине двухтысячных, работая корреспондентом журнала"Экономист" — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...2012127бумажная книга
Эндрю МиллерПодснежникиБританский журналист Эндрю Миллер провел в Москве несколько лет в середине двухтысячных, работая корреспондентом журнала "Экономист" . Этот о — Фантом Пресс, (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...2012149бумажная книга
Бубенников Александр НиколаевичПодснежники у вокзала. СтихиВашему вниманию предлагается сборник стихов А. Н. Бубенникова "Подснежники у вокзала" — Спутник+, (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...2018260бумажная книга
Бубенников А.Подснежники у вокзала. СтихиВашему вниманию предлагается сборник стихов А. Н. Бубенникова "Подснежники у вокзала" — Спутник+, (формат: Мягкая бумажная, 28 стр.) Подробнее...2018231бумажная книга
Бубенников Александр НиколаевичПодснежники у вокзала. СтихиВашему вниманию предлагается сборник стихов А. Н. Бубенникова`Подснежники у вокзала` — Спутник+, (формат: Мягкая бумажная, 28 стр.) Подробнее...2018268бумажная книга
Подснежники П-023, cra П-023 — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...5415бумажная книга
Подснежники синие П-022, cra П-022 — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...4370бумажная книга
Николай ГорбачевРакеты и подснежникиГлавный герой повести "Ракеты и подснежники" техник-лейтенант Константин Перваков, от чьего имени ведется повествование, влюблен в романтику службы ракетчиков, в тайгу, где ему приходится жить, в… — Воениздат, (формат: 84x108/32, 200 стр.) Подробнее...1963300бумажная книга
Комплект постельного белья 1. 5 "Подснежники", цвет: зеленый, с компаньономДанное постельное белье скроено из двух типов тканей - основной (А) и компаньона (B): пододеяльник (А + B) простыня (B) наволочки (B). Перкаль - великолепный по своим практическим и эстетическим… — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...1694бумажная книга
Комплект постельного белья 2. 0 "Подснежники", цвет: зеленый, с европростыней, с компаньономДанное постельное белье скроено из двух типов тканей - основной (А) и компаньона (B): пододеяльник (А + B) простыня (B) наволочки (B). Перкаль - великолепный по своим практическим и эстетическим… — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...2109бумажная книга
Комплект постельного белья Евро-1 "Подснежники", цвет: зеленый, с компаньономДанное постельное белье скроено из двух типов тканей - основной (А) и компаньона (B): пододеяльник (А + B) простыня (B), наволочки (B). Перкаль - великолепный по своим практическим и эстетическим… — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...2223бумажная книга
Емкость для сыпучих продуктов "Подснежники" 1800 мл, Magic HomeЖестяная банка с крышкой из прозрачного пластика предназначена для хранения сыпучих продуктов. Банка украшена рисунком «Подснежники». Вместительная емкость для круп, сахара или чая плотно закрывается… — (формат: 84x108/32 (~130x210мм), 320стр. стр.) Подробнее...309бумажная книга

dic.academic.ru

Читать онлайн книгу «Стальной подснежник» бесплатно — Страница 1

ГЛАВА 1. Две аудиенции

– Так значит, теперь, когда я не могу умереть за Орден в бою, он милостиво дозволяет мне сдохнуть самой по себе? Пятнадцать флоринов в зубы – и доброго пути?

Ло старалась говорить спокойно, но кипевший в ней гнев все равно просачивался в голос, отравляя интонации. А что хуже всего – она отлично знала за собой эту мерзкую особенность – если сдерживаться слишком долго, после злость вырвется наружу непредсказуемым способом.

– Леди Ревенгар, не стоит представлять все таким образом.

Антуан Саттерклиф, великий магистр Ордена, только досадливо поморщился, словно отчитывая нашалившую адептку, и немного наклонился вперед. Массивная звезда-семилучевик, усыпанная драгоценными камнями, – знак его сана – блеснула Ло в глаза россыпью цветных огоньков, хотя свет падал магистру в спину.

– Пятнадцать флоринов, о которых вы отзываетесь с таким пренебрежением, это почетная пенсия. И многие были бы ей рады.

– О, не сомневаюсь! – выплюнула Ло. – На нее ведь можно целый месяц жить в съемной комнатушке на окраине и позволять себе любые лакомства из овсянки и пареной репы. Не отводите глаза, магистр! Вы отлично знаете, что такое пятнадцать флоринов в столице для женщины моего происхождения.

– Ну…

Магистр и вправду с подчеркнутым вниманием рассматривал настенную карту за спиной Ло.

– Столица, кстати, не слишком полезное место при вашем… состоянии здоровья. В провинции жизнь дешевле, а в двадцать шесть лет, да с вашим умом и внешностью…

– Я не собираюсь бегать за деревенскими женихами, подобрав драные юбки, купленные на ваши полтора десятка монет. Вы обещали мне место преподавателя, когда закончится мой армейский контракт. Он закончился. И я не вижу ни одного претендента с большим боевым опытом, чем у меня. Даже странно, не правда ли? Место в Академии – вот все, чего я хочу.

Ло сцепила руки за спиной, задрав подбородок и чуть заметно покачиваясь с каблука на носок. Со стороны поза выглядела высокомерной, а в облегающих штанах и мужском камзоле – так и вовсе вызывающей, но не объяснять же каждому болвану, что так у нее меньше болит спина, если приходится подолгу стоять. А сесть магистр ей не предложил. Наверное, боялся, что тогда она расположится в его кабинете надолго. Правильно боялся!

– Не с вашим заболеванием! – отрезал Антуан и без всякой нужды переложил с места на место пресс-папье из вулканического камня.

Золоченая надпись на полированной темной плитке блеснула в солнечных лучах – за окном разгорался уже седьмой день мирной жизни. Жизни, в которой боевая магичка, лишившаяся дара, оказалась бесполезным грузом для поредевшего Ордена.

– Я не больна! – огрызнулась Ло. – Я всего лишь могу умереть в любую минуту. Так это можно сказать о каждом. Даже о вас, магистр.

– Угрожаете? – нехорошо прищурился Антуан и тут же опомнился: – Ладно, ладно… Послушайте, Лавиния, мне действительно жаль. И ваш опыт бесценен – признаю. Но преподаватель без капли дара? Вы себя помните в их годы? Это же не просто дети! Это мажата, еще не умеющие контролировать силу. Или не желающие. Они вас живьем съедят!

– Подавятся, – процедила Ло, умом понимая, что магистр до тошноты прав. – Я вполне могу читать курс герменевтики. Или теории стихий. Да хоть этикета – в тридцать три рогатых демона через Барготову мать!

– Последний аргумент особенно убедителен, – с каменным лицом согласился магистр.

Встав из-за стола, он подошел к окну и задернул шторы. Неужели изволил заметить, что гостья морщится от солнца в лицо? Ло хмуро посмотрела в сухопарую спину, обтянутую черным суконным камзолом. Саттерклиф носил траур по погибшему сыну. Длинные волосы магистра, перевязанные черной же лентой, падали на спину неряшливым белым хвостом, и Ло только сейчас поняла, что Саттерклиф за последние месяцы почти полностью поседел и будто стал ниже ростом. А ведь всего год назад был полон сил и жизни.

– Послушайте, Лавиния, – утомленно сказал Антуан, вернувшись к столу и не присев за него снова, а опираясь о столешницу ладонями. – Я сколько угодно могу говорить, что мне жаль, но это ничего не изменит. Мы оба знаем, что магия исцеления здесь бесполезна. Думаете, я пожалел бы денег на лекарей для героини Руденхольмского ущелья? Для Стального Подснежника? Да я бы последнее выскреб из казны, хотя она, видит Пресветлый Воин, и так пуста. У меня дюжина человек в госпитале – и это только полноценные маги. Да адептов два десятка. И целители говорят, что большая часть из них останется калеками. Ну, хоть с даром… И многие тоже мечтают о месте преподавателя. Понимаете, Лавиния? У них еще вся жизнь впереди! Ну и что, что без руки или с обожженным лицом – преподавать это не мешает. А вы… Вам ведь даже волноваться нельзя! Осколок стронется, дойдет до сердца и…

– Хватит! Можете дальше не объяснять!

Ло услышала свой голос словно со стороны. Звенящий, полный холодной ярости, как темная вода в полынье бывает пополам с острой ледяной крошкой.

– Благодарю, мне все понятно, – продолжила она, выталкивая слова через ком в горле. – Вы абсолютно правы, магистр Саттерклиф. Следует позаботиться о тех, кто не отдаст концы от ужаса, увидев мышь в аудитории, и сможет сплести хотя бы простейший аркан. И вы правы, для казны Ордена даже мои пятнадцать флоринов – нешуточная трата. Зато можно надеяться, что долго эти расходы не продлятся.

Ничего не видя прямо перед собой в отлично освещенном кабинете, Ло вслепую развернулась, ткнулась в закрытую дверь, толкнула рукой. То ли пружину за время ее отсутствия сменили на более тугую, то ли толкнула она слабее, чем показалось, но дверь осталась неподвижна.

– Лавиния Ревенгар! Остановись! Не смей, говорю, дурная девчонка!

– Была девчонка, да сдохла в Руденхольме, – прошептала Ло, с размаху саданув по двери ногой в армейском сапоге. – И жалко, что не вся…

Под крики Антуана она пролетела приемную, чудом не сбив кинувшегося наперерез секретаря, через две ступеньки пробежала по лестнице – длинной, до самого холла на первом этаже. И только там остановилась, да и то не потому, что устала, а просто холл был полон.

Ло прищурилась – в полутемном зале небольшие окна вдобавок были прикрыты массивными решетками. То ли память о тех временах, когда здание Ордена служило крепостью на случай городских боев, то ли просто чтоб не выцветали многочисленные штандарты, развешанные по стенам. А людей не так уж много. И большая часть – подростки. Мальчишки лет двенадцати-тринадцати, все по-разному одетые, кто хорохорится, кто любопытно озирается по сторонам… А вон стайка девчонок того же возраста – забились в уголок, только светлые платьица видны в сумерках. Набор! Как же она могла забыть? Это ежегодный осенний набор учеников.

Но, Пресветлый Воин, почему так мало? До войны Орден каждый год набирал две-три сотни ребят. Кто-то уходил, сразу не выдержав, кто-то отсеивался потом, но поначалу обучение велось сразу в десятке классов, и только потом они постепенно сливались, чтобы к концу десятилетней учебы орденский перстень надели две-три дюжины магов и магесс. А здесь… Здесь и сотни не наберется. Неужели у Ордена не просто плохо с деньгами, а настолько плохо? Но это бред – куда деваться остальным одаренным детям?

Ло шла по длинному залу, чувствуя на себе множество взглядов, слыша за спиной шепотки. И еще больше выпрямляла и без того идеальную спину, печатая шаг. Потом она сможет свалиться в гостинице, подложив подушечку под ноющую поясницу, прикрыв глаза и отпиваясь травяным чаем от ломоты в перебитых ребрах – все потом. Сейчас она не калека, только что вышвырнутая из Ордена за ненадобностью. Она все еще его часть. И лучший боевой маг Ордена в своем поколении, хоть и бывший. Лучший просто потому, что остальные не дожили.

– Госпожа магичка! Госпожа…

– Леди магесса, – сухо поправила она мальчишку, бросившегося ей наперерез и явно перепуганного собственной дерзостью. – К старшим собратьям следует обращаться лорд и леди независимо от их происхождения. Что тебе, юноша?

– Госпожа… То есть леди магесса! А правда, что вы и есть эта? Ну, эта…

– Я безусловно эта, а не та, – усмехнулась Ло. – Выражайся яснее. Так кто я?

– Стальной Подснежник! – выпалил мальчишка и даже зажмурился, но тут же распахнул карие глазища, глядя на Ло с восторгом.

– Леди Лавиния Ревенгар к вашим услугам, юноша, – устало сказала Ло, уговаривая себя не сорваться.

Это мальчишка, просто мальчишка. А хоть бы и девчонка. Всем им, будущим мажатам, нужны герои. А из нее всенепременно сделают героиню – не может Орден упустить такой случай. Повесят портрет в аудитории, напишут биографию – и будут первокурсники-адепты заучивать жизнеописание магессы Ревенгар, в котором хорошо, если одна строчка из дюжины окажется правдивой. И хорошо, если она сама до этого не доживет. Упаси Пресветлый Воин стать легендой при жизни.

– Да, меня и так называли, – вздохнула она, глядя в круглое конопатое лицо будущего собрата. – И что?

– Ничего, – смутился мальчик, судя по одежде, из небогатых купцов или состоятельных ремесленников. – Прошу прощения, леди. Я просто хотел поблагодарить вас. Мой старший брат – сержант третьего пехотного полка. Он был в Руденхольме. Моя мать… она молится о вас каждый день. Она сказала, если я когда вас увижу, поклониться вам от всей семьи.

Он опустился на одно колено, склонил голову, а в зале вдруг стало так тихо… Смертельно тихо, как называл это Арчибальд Леруазен, оставшийся в Руденхольмском ущелье, чтобы брат этого мальчишки смог уйти.

– Скажи матери… – что-то слишком часто у нее перехватывало горло сегодня, – что я не сделала ничего особенного. Просто выполнила свой долг. И учись… хорошо.

– Да, леди магесса Ревенгар.

Карие глазища смотрели с обожанием. Смотри-ка, еще выдумает себе великую любовь… Хотя в его возрасте это полезно. Ло вздохнула. Сняла с пояса безделушку – перочинный ножик с клеймом ордена – наклонилась и сунула в руки мальчишке, сказав негромко, но зная, что ее слышат все в этом зале:

– В Руденхольмском ущелье погибли пятеро магов и семеро адептов. Твой брат обязан жизнью им, а не мне. Знаешь девиз Ордена? «Учись прилежно, живи честно, умри доблестно». Как тебя зовут, юноша?

– Тайлин… Тайлин Формиз.

– Учись прилежно, Тайлин, – повторила Ло. – И живи честно. Этого пока вполне достаточно.

Рывком поднявшись, она почти пробежала по залу – еще не хватало кому-то увидеть не слезы, нет, просто зажмуренные глаза.

Выскочила на улицу, под яркое безоблачное небо, вдохнула прохладную столичную сырость и поняла, что сегодня напьется. Обязательно! Но – вечером. Потому что в полдень ей предстоит малая аудиенция у его величества.

* * *

К шепоткам за спиной Ло привыкла давно. В детстве ее сила была нестабильна, и сначала окружающие болтали о бесталанной девчонке, которую взяли в Академию не иначе как по протекции деда-преподавателя. Это было так глупо, что даже не обидно: любой здравомыслящий и знающий человек понимал, что без дара обучение не пройти. А на дураков Ло было плевать.

Потом сплетничали о молодой талантливой магессе, которая, вот жалость какая, выбрала совершенно не женскую специализацию боевых чар. Это было еще глупее: силу не выбирают, она сама выбирает мага, причем иногда очень странно. Ло попадались и редкостные говнюки с даром целителя, и нежнейшей души некроманты. Боги, роняя в душу будущего мага искру, любят пошутить.

И все эти годы о ней шептались, шептались, шептались… В шелесте и шорохе вкрадчивых шепотков слышались зависть, презрение, ханжество – не было только жалости. И Ло казалось, что никогда не будет. Жалость она ненавидела еще сильнее, чем насмешки. А вот теперь, пройдя дворцовыми коридорами, ясно читала ее в любопытных взглядах и все сильнее злилась. Проклятые стервятники! Она еще жива и примерять саван не собирается!

К тому моменту, как чопорный церемониймейстер объявил, что его величество желает видеть леди Ревенгар в малом кабинете, Ло уже была, как стрела на натянутой тетиве, – готова сорваться.

Но, ступив на шоколадного цвета ковер в небольшой и совсем не богато меблированной комнате, притихла. Конечно, не из благоговения перед монархом, а просто от удивления.

Единственный раз до этого Ло видела его величество вблизи на принятии присяги, но тогда он выглядел… больше похожим на парадные портреты, пожалуй. Или она была юной восторженной дурочкой. Сейчас королевский кабинет напоминал ей обиталище какого-нибудь провинциального мэра, а его хозяин – чиновника средней руки.

Немолодой, слегка сутуловатый мужчина с залысинами хмуро глянул на нее из-за стола темно-серыми с болотной прозеленью глазами-буравчиками. Оглядел от стянутых на затылке в хвост коротких волос до носков запыленных сапог, едва заметно скривился. Ло и сама понимала, что выглядит совсем неподобающе леди, но за три года войны растеряла все ненужные в горах и лесах платья, оценив преимущества штанов и армейской обуви. А новые наряды шить не собиралась, втайне надеясь на преподавательские мантии, выдаваемые Академией. Платья пусть Мелли шьет, ей нужнее.

Кстати, белокурая коса, единственное, что Ло признавала у себя красивым, тоже осталась там, в пограничных лесах, в первую же зиму. Некромант Маркус предлагал вывести вшей магией, раз уж горячая вода и мыло стали роскошью, но Ло, скривившись от брезгливости, ножом отхватила толстый жгут волос чуть ли не под корень и только тогда подставила голову под зеленое сияние, льющееся с пальцев друга. Потом она обрезала едва подросшие пряди постоянно, и только в лазарете, пока Ло месяц валялась едва живая, они отросли до плеч.

– Леди Лавиния Ревенгар, – не столько сухо, сколько невыразительно сказал его величество Криспин. – Как ваше здоровье?

– Прекрасно, сир.

Делать реверанс в штанах было бы глупо, так что Ло поклонилась.

– Лекари другого мнения. Они утверждают, что о месте преподавателя в Академии Ордена не может быть и речи.

Ло почувствовала, как ее щеки загорелись румянцем. Она еще и слова не сказала, не привела все безупречные и тщательно выверенные доводы, которые готовила с таким прилежанием – а ей уже отказали. И как только король узнал?! Неужели… магистр Саттерклиф? Больше некому, разумеется.

– Ваше величество не желает меня выслушать? – с трудом сохраняя спокойствие, поинтересовалась она.

– В этом вопросе – не желает, – отрезал король. – Не вижу ни малейшего смысла оспаривать решение великого магистра. Вы много сделали для короны и страны, леди Ревенгар, я не считаю разумным и дальше жертвовать вашим здоровьем. Вам назначили пенсию?

– Да, сир.

Ло заставила себя дышать размеренно и ритмично, как перед плетением заклятья, – разговор еще не окончен, ни в коем случае нельзя предстать перед королем истеричной сумасбродкой.

– Сколько бы это ни было, я удвою сумму и добавлю к пенсии от Ордена свою. Не слишком щедро за то, что вы сделали, но казна и так пуста.

– Я понимаю, сир. Очень вам благодарна…

Ло снова поклонилась, чувствуя себя дрессированной собачкой, стоящей на задних лапах за печенье. Пенсия – всего лишь подачка, пусть и чуть более увесистая. Что ж, не в ее положении быть слишком гордой, ведь еще предстоит выдавать замуж Мелли. Каждый флорин скоро будет на счету.

– У вас есть другие просьбы? – все тем же скучающим тоном поинтересовался король, подвигая к себе стопку аккуратно обрезанных листов плотной бумаги и беря перо.

– Да, ваше величество. Если я больше не могу колдовать, то, возможно, в Королевской Академии…

Ло запнулась, ненавидя саму себя за просительный тон и неумолимое предчувствие отказа. Почему ей непременно должны отказать, она и сама не знала, но разве так разговаривают с офицером, который отдал королевской службе все: здоровье, магию, саму жизнь? Это не просто обидно, это… нелепо, в конце концов! Разве она просит милостыню? Она лишь хочет и дальше служить стране, как умеет. А умеет она многое! Обучение мага – это же не просто чары, это знания во всех областях современной науки!

Все это и многое другое она готовилась объяснять и доказывать, но не пришлось. Король, подняв голову от бумаг, в которые успел глянуть, утомленно вздохнул:

– Вы полагаете, леди, что моя Академия возьмет…

«Второсортный товар?» – прочла Лавиния невысказанное по глазам короля.

– …преподавателя, от которого отказался Орден?

– Я надеюсь… – начала она.

– Впрочем, есть одна возможность, – задумчиво сказал его величество Криспин. – Допустим, место преподавателя истории. С полным обеспечением, жалованьем и сохранением пенсии, разумеется. Вас бы это устроило, леди Ревенгар?

Место историка? Ло ушам не верила – такая щедрость сразу после отказа!

– Конечно, сир, – выпалила она, едва сдерживая радость. – Я могу приступить к работе немедленно! Сейчас ведь как раз осенний набор студиозусов, и…

– О, не так быстро… – протянул король, откидываясь на спинку резного деревянного кресла с бархатной обивкой и снова разглядывая Ло с каким-то подозрительным вниманием. – Вы же понимаете, моя дорогая леди, что в этом деле я иду наперекор собственным принципам? Да еще и рискуя поссориться с магистром Саттерклифом. Думаю, будет справедливо, если вы тоже ответите мне небольшой приятной услугой. Скажем, потратите один-два месяца, чтобы скрасить мое одиночество по вечерам и ночью. Леди Мэвелли, моя прошлая фаворитка, недавно решила устроить свою жизнь, составив счастье одного из моих же генералов. Понятное желание для женщины, я совершенно не в претензии. Но засыпать в холодной постели не люблю.

– Возможно, вашему величеству стоит поискать другую претендентку? – тихо и очень зло спросила Ло. – Более… подходящую?

– То есть милую, скромную и женственную, в отличие от вас? Способную оценить предлагаемую честь и проявить благодарность за покровительство?

В голосе короля явно слышалась ирония. Ло стиснула зубы, выпрямившись еще сильнее и чувствуя себя породистой кобылой под придирчивым взглядом лошадника, нашедшего кучу недостатков. Она так и слышала голос, точь-в-точь с королевскими интонациями тянущий вслух: «Кобылка норовиста, да и не первой молодости уже. Хотя кровей хороших и на ходу не засекается. Можно и попробовать. Хороший хлыст и пряник не таких от лишнего норова лечили…»

– Прекрасное описание, ваше величество, – с ласковой ядовитостью отозвалась она. – Совершенно противоположное мне, как видите. Очень сожалею, что не могу соответствовать столь резонным требованиям.

И к Барготу место преподавателя, хоть в Академии Ордена, хоть в личном ученом заповеднике короля. К Барготу и тридцати трем его демонам место, ради которого придется раздвигать ноги и ложиться под эту скотину с рыбьей кровью и взглядом лошадиного барышника. Ло Ревенгар проживет и так – тем более, сколько ей той жизни осталось?

– Что ж, – хмыкнул ее собеседник. – Неволить не буду. Разрешите только полюбопытствовать, леди, это вам лично я так не нравлюсь, или верны слухи, что магессы Ордена предпочитают носить штаны, потому что сами мужеподобны?

– Как вы смеете? – прошипела Ло, вскидывая голову. – Я не дала никакого повода разговаривать со мной так! Неудивительно, что женщинам приходится носить мужское платье, если первый из мужчин королевства забыл о мужском долге и чести.

– Как много красивых слов, леди…

Король рассматривал ее со странным удовлетворением, совсем без гнева, как могла бы ждать Ло. Но от этого казался еще опаснее.

– Я полагал, возвращение от самых ворот Претемных Садов смягчает нрав. Ошибался, похоже. Значит, вы мне решительно отказываете? Невзирая на последствия?

– А какие могут быть последствия, ваше величество? – старательно усмехнулась Ло. – Я совершеннолетняя высокородная женщина, глава своего дома по праву старшинства. И подчиняться сюзерену обязана только в рамках вассального кодекса. Напомнить вам, что согласно ему, вы можете потребовать мою жизнь, но не честь?

– Не стоит, – все с той же убийственной ироничной серьезностью отказался король. – А вам, леди Ревенгар, напомнить, что согласно тому же кодексу, в отсутствие старших родственников мужского пола я как ваш сюзерен обязан позаботиться о вас? В частности, устроить вашу судьбу через брак с достойным человеком. Вам никогда не приходило в голову, леди, что положение королевской фаворитки не худший выбор по сравнению с иным замужеством? Или у вас кто-то есть на примете? Если вы отказываете мне из соображений нравственности, готов рассмотреть любого претендента на вашу руку. Все равно вам потребуется мое согласие на брак.

Ло закусила губу, из последних сил сдерживая ругательство. Черное похабное ругательство, рвущееся с губ. Да, эту статью она тоже знала. Но ее использовали так редко! Да любой вменяемый король предпочитал позволять женщинам самим находить мужа, лишь бы не заботиться о внушительном приданом, которое в таком случае требовалось от него как от опекуна. Криспин рехнулся? Или это месть за отказ?

– Вижу – претендентов нет, – заметил, не позволяя себе даже усмешки, король. – И отчего-то не удивлен этим обстоятельством. Итак, давайте начистоту, леди. Либо вы принимаете мое предложение, а потом получаете место в Академии, раз уж вам так хочется учить недорослей, либо выходите замуж в интересах королевства. Вы бедны, как мышь в придорожной часовне, но старинного рода. А у меня много других героев войны, и кое-кто предпочтет получить вознаграждение титулом, а не золотом. Место фаворитки и потом свобода – или замуж за первого встречного. С вашей точки зрения первого, конечно.

– Да уж лучше за первого встречного, – ласково сообщила Ло тоном, после которого знающие ее старались убраться подальше. – Если я и сомневалась, то теперь убеждена. И если это все, ваше величество, то почтительно прошу разрешения откланяться.

– Разрешаю, – бросил король, снова уставившись в бумаги.

В последний момент вспомнив, что следует отступать к двери, не поворачиваясь, – а ведь казалось, что этикет в нее вколотили лучше, чем умение дышать, – Ло на негнущихся ногах сделала пять шагов, ступила за порог предупредительно открывшейся двери, за пределами кабинета развернулась, крутнувшись на каблуках, и длинно яростно выдохнула. О, как ей сейчас нужна была магия! Поджечь бы что-нибудь или грохнуть с размаха, подняв над головой одной силой мысли, – сразу полегчало бы.

«Ненавижу! – с яростным наслаждением думала она, несясь по коридорам и уже не замечая ничьих взглядов или приветствий. – Чтоб ты провалился, дражайший сюзерен, тварь болотная, мертвяк неупокоенный! Да лучше и вправду замуж! То есть не лучше, конечно… Но что может быть хуже тебя? Ох, вот теперь и вправду не грех напиться! А лучше – нажраться самым неподобающим леди образом. Сплясать полуголой на трактирном столе, набить морду какому-нибудь типу понаглее, залезть на крышу городской ратуши и запустить фейерверк… Да что угодно, лишь бы ни один жених не взял даже с королевским приданым, к Барготовой матери его…»

Слетев с дворцовых ступеней и прошагав под бдительными взглядами вездесущей стражи до ворот, Ло остановилась на краю площади. Прижала ладони к горячим щекам. Кипящая от унижения и злости кровь требовала немедленно творить глупости, голова слабо возражала, что следует подумать о репутации Мелиссы – кто ее возьмет замуж, опозорься старшая сестра настолько непристойно? И все-таки неизвестно до чего бы она додумалась, если б не услышала позади радостно-изумленный голос:

– Да это же моя милая Ло! Здравствуй, Подснежничек! Я и не знал, что ты уже в столице! Приехать и не зайти ко мне – как ты могла?

Обернувшись, Ло протянула руки, и ее немедленно притянули к себе, по-братски чмокнув в щеку. Кажется, прохожие косились на странную пару: длинноволосого щеголя в синем бархате и одетую по-мужски коротко стриженную женщину, но Ло было все равно. Маркус! Как же она в самом деле могла забыть? Впрочем, не забыла, конечно, просто к друзьям хочется идти с радостью, а у Ло последние дни были сплошь беды – не нести же их дорогому человеку.

– Маркус! – сказала она, невольно улыбаясь. – Ты прекрасно выглядишь. Слушай, ты свободен? В смысле, на этот вечер? Мне немедленно нужно выпить в хорошей компании.

– О…

Лорд Маркус Бастельеро, некромант и Избранный Смерти, чью компанию следовало уметь оценить, несколько мгновений глядел на нее, потом улыбнулся еще шире:

– Как угодно, Подснежничек! Не знаю, какой повод, но ты же мне расскажешь? Вон там мой экипаж, идем скорее, драгоценная!

На краткий миг Ло показалось, что сейчас все снова будет хорошо. Как раньше, в годы учебы или сразу после выпуска. Когда все их друзья еще были живы, и на пирушках поднимались бокалы только за любовь и удачу, а не в память об ушедших в Претемные Сады.

В карете Маркус немедленно достал из-под сиденья флягу с карвейном и протянул Ло.

– Не знаю, почему, но тебе и вправду нужно выпить, – откровенно сказал он. – На тебе лица нет. Ну, сейчас поговорим, или подождем, когда первая бутылка дно покажет?

– Сейчас, – мрачно сказала Ло. – Маркус, мне срочно нужно выйти замуж. Хорошо бы – прямо сегодня.

Бастельеро длинно присвистнул, так что кучер придержал лошадей и заглянул в окошко экипажа, узнать, не нужно ли чего господам. Маркус махнул ему ехать дальше и серьезно посмотрел на Ло. В сумраке кареты за предусмотрительно задернутыми занавесками его синие глаза казались непроницаемо темными.

– Что ты на этот раз натворила? – требовательно спросил он. – Ну же, драгоценная?

Откинувшись на спинку скамьи, Ло закрыла глаза и монотонно рассказала все. Как сбежала из госпиталя, узнав, что осколок под сердцем может убить ее в любую минуту. Как просила Саттерклифа и короля. Как получила роскошное, мать его Барготову, предложение выслужить место преподавателя в должности королевской шлюхи. И как в одну минуту из шлюхи попала в невесты, ту же самую Барготову мать всеми демонами Междумирья…

– Да, дела… – растерянно сказал Маркус. – Ну, если так дело обстоит… Ло, выходи за меня? Я, конечно, не подарок, но…

Ло покачала головой.

– Нет, Маркус, тебе я жизнь портить не буду. Король такого не простит ни мне, ни будущему мужу. Да мне-то все равно… Только замуж придется выходить в храме Странника – больше никто без разрешения не обвенчает.

– Не горячи коней, Ло, – все так же задумчиво посоветовал Маркус. – Не завтра же тебя потащат под венец? А годного мужа в лавке не купишь и на улице не найдешь. Есть у меня пара знакомых… Напишу им сегодня же вечером, годится? А пока остановишься у меня. И не спорь! Выдумала тоже – жить в гостинице!

– Ох, Маркус, – благодарно сказала Ло, наконец-то отпустив страшное напряжение внутри себя. – Как скажешь, драгоценный. Но обещай, что сегодня мы все-таки выпьем? Я так устала…

Вместо ответа Маркус пересел к ней на сиденье, обнял, и Ло уткнулась ему в плечо, уговаривая себя, что хоть один вечер можно побыть слабой. Она так давно не позволяла себе подобной роскоши.

ГЛАВА 2. Три стервятника – к беде

Примету насчет стервятников Эйнар узнал еще в юности. Он тогда ходил под началом тана Дольфира в его личной Волчьей Сотне и по той же юной дурости кичился, что не боится ни живых врагов, ни нежити. Зато старые вояки-Волки, завидев над лагерем или отрядом тройку падальщиков, мрачнели, сплевывали и делали знак, отвращающий зло, – смотря кто в какого бога верил. Эйнар сначала ухмылялся, а потом понял: и верно, появление трех стервятников – непременно к нехорошим покойникам. Одна гнусная птичка – это понятно, выглядывает, что пожрать. Две – тоже ничего страшного, надо же и им пароваться да гнезда вить. А вот трое – к беде, тут и к ведьме не ходи.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

www.litlib.net

Красная книга: подснежник плосколистный белоснежный

Красная книга: цветы подснежники

Подснежник — это первый весенний цветок, который спешит к солнцу после долгой, холодной зимы. Подснежник Красная книга взяла под свою охрану довольно давно. Все мы приходим в восторг при виде маленького цветочка, который считается весточкой весны. Несмотря на то что растение находится под защитой, многих людей это не останавливает, и они безжалостно срывают цветы. Кто просто поставит в вазочку, а кто, не доходя до дома, может даже выбросить. Но вряд ли кто-то думает, что наносит большой урон природе, которая нас окружает. Массовый срыв цветов приводит к уменьшению их количества в дикой природе. Надо постоянно информировать население (в особенности детей) о бережном отношении к природе.

Торговля разрешена только теми цветами, которые выращены на садовых и приусадебных участках.

Существует красивая легенда, что когда Еву изгнали из рая, падал белый снег. Она шла, проливая слезы, от которых снег таял и на месте проталин вырастали подснежники. Они символизировали надежду о прощении. Галантус («молочный цветок», подснежник) относится к роду многолетних трав семейства Амариллисовые. Существует 18 видов этого растения. Место распространения — это Кавказ, Крымский полуостров, Южная и Средняя Европа. Самая большая разновидность подснежников произрастает на Кавказе.

Общее описание подснежников

Подснежники являются самыми ранними цветами. Они имеют округлую луковичку около 3 см с чешуйками прошедших лет. Цветы имеют 2-3 продолговатых, линейных, матовых или блестящих листика. Рост листиков и цветка происходит одновременно. С внешней стороны лепестки имеют белый цвет до 30 мм длиной, внутренние поверхности очерчены зеленоватым ободком.

Галантус у разных видов имеет различную форму и цвет. Очень необычный подснежник имеет название Эльвис. Он шаровидной формы. Цветы махровых сортов отличаются нежным незабываемым ароматом.

Характеристика подснежника белоснежного и плосколистного

Прекрасным представителем семейства Амараллисовых является подснежник белоснежный. Описание подснежника заставляет убедиться в этом.

Листья у этого цветка отличаются от других видов. Их цвет варьирует от светлых до темно-зеленых тонов полосатой расцветки. Цветок может быть разной формы и оттенка, в зависимости от места произрастания. Растение, растущее в Европе, имеет темно-зеленый цвет листа, на Кавказе — светло-салатовые листья в количестве 3 штук.

Подснежники

Подснежниики

Цветок был назван «белоснежным» естествоиспытателем Карлом Линнеем в 1735 году. В каждой европейской стране ему присваивали свое название: в Германии — «белоснежный колокольчик», в Испании — «белая снежинка», в Англии — «снежная сережка».

В Красной книге подснежник плосколистный имеет категорию статуса 3, так как представляет собой редко встречающийся вид, которому грозит исчезновение.

Этот представитель флоры имеет высоту до 20 см. Луковицы 5 см длиной и до 3 см в диаметре. Растение имеет насыщенно зеленые, плоской формы, гладкие и блестящие листья. Их ширина около 3 см. Когда подснежник зацветает, листья дорастают до 15 см в длину и 1,5 см в ширину. По окончании цветения достигают длины 25 см, а ширины до 3,5 см. Место произрастания — Кавказ.

Выращивание подснежника белоснежного

За нежность и красоту весенние цветы подснежники стали выращивать на дачных и загородных участках. Посадку рекомендуется проводить, когда растение не начало свое пробуждение после зимы, или после полного отцветания и отмирания листиков. Благоприятный период длится с середины лета до начала осени.

Выращенные подснежники

Выращенные подснежники

Рекомендации по выращиванию и уходу:

  1. Посадку производить надо луковицами, которые не должны быть пересушены. До посадки находиться вне земли могут не более одного месяца.
  2. Заранее приобретенные саженцы хранят в темном прохладном месте, чтобы сохранилась влага.
  3. Растение высаживается на глубину 6-7 см.
  4. Цветы, посаженные семенами, порадуют цветением не раньше, как через три года.
  5. Для хорошего роста и цветения подснежнику необходимо менять место посадки через каждые 5 лет.
  6. Растению рекомендуется обильный полив.

Опасные и полезные свойства подснежника

Несмотря на свою привлекательность и нежность растение обладает ядовитыми свойствами. Луковицы галантуса ядовиты, поэтому животные обходят его стороной, и не один грызун не будет его употреблять в пищу.

Проведенные опыты на животных выявили, что алкалоиды могут вызвать раздражение, кровоизлияние в слизистую оболочку органов пищеварения. При отравлении уменьшается количество сердечных сокращений, начинается головокружение, повышенное образование слюны. Для детей они могут таить даже смертельную опасность!

Однако в медицинской промышленности это растение нашло свое применение. Луковицы подснежника Воронова, собранные во время цветения, обладают целебными свойствами. Препараты являются также ядовитыми и применяются строго по назначению и рецепту врача. С помощью этих лекарств успешно лечат миопатию, миастению, атонию кишечника и мочевого пузыря. Но галантус требует к себе осторожного и бережного отношения.

sadovod.guru

Подснежник. Красная книга России: подснежник

Очаровательные и нежные, удивительно беззащитные и бесконечно выносливые – это всё подснежники, самыми первыми появляющиеся каждую весну на едва оттаявших проталинах. подснежник красная книгаУдивительный аромат и не менее удивительный хрупкий вид этого прекрасного цветка, к сожалению, обернулись против него – предприимчивые торговцы практически выкашивают весенние лужайки, покрытые галантусом, ставя под угрозу само существование этой изящной красоты. С 1981 года подснежник занесен в Красную книгу.

Нежный первоцвет

Ботаническое название подснежника – галантус, благозвучное и элегантное, как и сам представитель семейства амариллисовых, полтора десятка видов которого пока еще встречаются на европейских лесных просторах Кабардино-Балкарии, Северной Осетии, Чечни и Дагестана, а также на востоке Грузии и северо-западе Азербайджана. Галантус – первоцвет, на охране которого стоит Красная книга России.красная книга россии подснежник

Подснежник - это многолетнее и самое раннецветущее луковичное растение, пробивающееся из земли с первыми теплыми лучами, как только начинается сход снега. Каждая луковица выбрасывает только одну прямую цветоножку. Темно-зеленые блестящие листья появляются одновременно с цветком, по форме схожим с колокольчиком. Цветки белоснежные с зеленой окантовкой, имеют три внутренних лепестка, окруженных тремя более крупными. Это необычное строение делает их неповторимыми и изящными. В высоту растение достигает 15-18 см, обильное цветение начинается в начале апреля.

Красная книга России: подснежник

К сожалению, сборы галантуса на букеты или для торговли – не единственная причина, влияющая на значительное уменьшение количества и представителей этого растения. Факторами, приводящими к неприятным последствиям, заставляющим исчезать подснежник, Красная книга считает:

• выкапывание луковиц садоводами-любителями,

• вырубки леса, уменьшающие площади, на которых ранее росли подснежники;

• вытаптывание или уничтожение лесной подстилки;

• экологические проблемы региона.

Например, в Дагестане под угрозой исчезновения находятся все виды произрастающего на территории республики растения подснежник. Красная книга России присвоила галантусу третью категорию, характеризующую его как редкий вид, которому на сегодняшний день пока не грозит исчезновение, но, так как встречается он уже в небольшом количестве и на достаточно ограниченных территориях, при негативном изменении среды обитания, спровоцированном какими-либо природными или антропогенными факторами, скоро он вполне может исчезнуть.

Подснежник: описание. Красная книга и охрана растений

Красной книгой предусмотрена ответственность страны, на территории которой произрастают исчезающие виды, поэтому проведение охранных мероприятий, таких как запреты на продажу редких растений, создание заказников и заповедников, а также их культивирование, должно принести результаты.красная книга россии растения подснежник

Хочется верить, что сохранить популяцию галантуса удастся, ведь его защитой занимается Красная книга России. Растения, подснежник в том числе, находящиеся под охраной, нельзя срывать, продавать и т. п. Селекционные изыскания по культивированию многих редких видов осуществляются постоянно, и в среде цветоводов приветствуется культурное разведение подснежников. Для размножения галантуса на собственном дачном участке следует знать о его предпочтениях и особенностях развития.

Агротехника выращивания

Подснежник неприхотлив. Растущий под пологом лесных деревьев и кустарников, он давно приспособился превосходно переносить полутень, но и на открытых пространствах чувствует себя не хуже. Великолепная зимостойкость и выносливость к перепадам весенних температур дают возможность цветоводам высаживать его на различных участках сада. Только надо знать, что расти он будет лучше на рыхлой и хорошо дренированной, удобренной перегноем или компостом почве. В тяжелые глинистые грунты стоит добавить песка. А вот застой грунтовых вод не даст подснежнику успешно прижиться.подснежник занесен в красную книгу

Садовое размножение приветствует Красная книга России. Растения – подснежник, крокус и другие луковичные - сажают по общему правилу: на глубину, соответствующую двум луковицам. Обычно подснежники регулируют глубину посадки сами. Если их слишком заглубить, то они образуют новую луковку на идущем вверх цветоносе уже на нужном расстоянии от поверхности почвы. При мелком расположении в почве луковицы мельчают, но быстро образуются детки.

О выборе посадочного материала

Покупать луковицы лучше в июле-сентябре, а высаживать осенью. В это время растение пребывает в покое. При покупке необходимо обратить внимание на состояние посадочного материала. Луковицы должны быть плотными на ощупь, с сохранными оболочками, без механических повреждений и гнилостных проявлений. Если у них присутствуют отросшие корни и стебли, то это потребует скорейшей посадки. Допустимы небольшие (засохшие и непораженные плесенью) порезы на чешуях луковицы, но повреждения донца быть не должно. Жизнеспособным считают посадочный материал со срезанной верхушкой, но не поврежденным донцем. Приобретать битые или мятые луковицы не стоит – они могут иметь внутренние повреждения или очаги загнивания. Из подобного посадочного материала невозможно вырастить хороший подснежник. Красная книга не дает рекомендаций по выращиванию видов, только определяет статус и территорию произрастания. Наиболее благоприятными будут условия для разведения именно там, где находится природный ареал.подснежник описание красная книга

Луковицы галантуса не выносят продолжительного высушивания. Не надо держать их на открытом воздухе больше месяца. Если время посадки еще не наступило, то луковицы необходимо, пересыпав опилками или мелкой стружкой, убрать в хлопчатобумажный мешочек или перфорированный полиэтиленовый пакет. Срок хранения продлится на 2-3 месяца.

Подкормки

Пока подснежник активно растет, ему необходимы жидкие подкормки неорганических калийно-фосфатных удобрений без содержания азота, который может вызвать излишний рост листьев. Калий нужен для формирования здоровых зимостойких луковиц, а фосфор необходим для цветения. Активный рост требует много воды. Обычно ранней весной поливы не нужны, но если вдруг весна засушливая, то обеспечивать растение влагой придется цветоводу. Полив мелколуковичных не обременителен - они весьма устойчивы к засухе и не погибнут, но будут невысокими. После цветения подснежникам до конца сезона уход не нужен.красная книга подснежник

Итак, необременительные заботы по уходу за неприхотливым и редким цветком доставят радость садоводам и сохранят подснежник. Красная книга нужна как документ, контролирующий его охрану.

fb.ru