Текст книги "Последний камикадзе". Книга последний камикадзе


Читать книгу Последний камикадзе

Пожилой шофер искусно вел такси по тесным переулкам, по широким магистралям, где под сенью небоскребов и высотных домов, в удушающем смоге, рычали моторами и визжали тормозами нескончаемые автомобильные стада.

У водителя чуткие руки, движения артистичны, казалось, ведя машину, он наслаждается своей работой и умением. Но отрешенный вид, резкие морщины у сжатого рта говорили, что это не наслаждение, а давно обретенное мастерство, украшенное великолепной реакцией. Рефлексы пожилого водителя были коротки, как вспышка молнии, и пришлись бы впору двадцатилетнему боксеру. Он довольно часто обгонял попутные машины. Но на это его толкала не лихость, а так же давно обретенный расчет и стремление к экономии времени.

Взглянув внимательно на водителя, можно было определить: он из тех, чьи предки поколениями жили в метрополии, не смешивая кровь с иноземцами, не принимая чужих, привычек и традиций. Лицо шофера по европейским стандартам даже красиво. Чуть косой разрез глаз придает ему сосредоточенный, суровый вид, подбородок крепкий, волевой. Лоб крутой и высокий. Одет подчеркнуто опрятно; не ему позволять небрежность — привилегию миллионеров и бесноватых юнцов — хиппи. Почти седая голова водителя заставляла думать, что он немало пережил. Замкнутый вид его не располагал к разговору: на все вопросы — короткие или односложные ответы — и снова молчание.

Вздумайте расспросить о нем его товарищей по работе, узнаете очень мало. «Такахиро-сан? Кажется, воевал. Кажется, одинок. Извините… он так неразговорчив. Но он свой. Работать умеет. Всегда придет на помощь товарищу. Вместе со всеми участвует в демонстрациях и забастовках».

Вот и все, что можно услышать о шофере Такахиро, человеке пятидесяти, а может быть, и более лет. Сложно определить возраст мужчины, если он здоров, мышцы его крепки и морщины залегли только у переносицы да в уголках рта.

При въезде на Гиндзу Такахиро резко затормозил: на огромном кинорекламном щите огненные, словно налитые кровью, иероглифы высвечивали:

«Так сражались сыны Ниппон!»[1]

Над иероглифами — молодой парень в очкастом пилотском шлеме. На его широких плечах — саван. Твердые скулы, широкие брови, сросшиеся на переносице, взлетали к вискам. Взгляд подавляюще жесток. «Итихара Хисаси…» — узнал Такахиро летчика с рекламы.

Припарковав машину к платной стоянке, преодолевая волнение, он зашагал вдруг отяжелевшими ногами к билетной кассе, словно загипнотизированный взглядом парня. Сел в кресло и, глядя на неосвещенный еще экран, подумал: «Неужели это он?»

Весной сорок пятого года в отряд, в котором служил Такахиро, приезжали кинорепортеры, что-то снимавшие своими громоздкими аппаратами. Ему так и не удалось тогда посмотреть отснятые кадры. Из каких же архивов извлекли этот фильм и пустили в прокат, чтобы через многие годы воскресить кошмары прошлого?

На экране отряд «Конго», вооруженный подводными лодками, носителями человекоторпед. Полным составом он выходит из базы в Куре к далеким берегам Гуама. Огромная флотилия катеров и лодок с провожающими заполнила всю акваторию порта. Они шлют восторженные улыбки и крики в адрес водителей человекоторпед, идущих в рейс, из которого не возвращаются. Виновники торжества восседают в самоходных гробах, воинственно потрясая саблями. Их головы обвязаны белыми повязками смертников. На лицах решимость: «Умрем за императора!» На стеньгах подлодок вместе с военно-морскими флагами реют вымпелы «Неотвратимая кайтэн».

Такахиро оглянулся — молодые парни, сверстники тех, чьи ожившие тени метались по экрану, смотрели фильм, лениво пережевывая резиновую жвачку. Но он, обычно невозмутимый Такахиро, сегодня не мог быть бесстрастным.

…На экране возник строй неправдоподобно юных пилотов, совсем мальчишек. Занялось столь же юное, раннее утро. На фоне рождающегося дня замерли тупоносые самолеты, разрисованные драконами и лепестками цветущей сакуры. Летчики из отряда смертников «Горная вишня» получают предполетный инструктаж. Перед строем — молодой капитан-лейтенант с усталыми глазами зрелого мужчины. Правильные черты лица, высокий лоб — истинно благородный самурай, капитан-лейтенант Ясудзиро Хаттори! На нем белый шарф. Грудь украшает орден Золотого коршуна — награда за высокую летную доблесть. В руке — фляга с рисовой водкой. Он подходит к пилоту, стоящему на правом фланге. Погребальный костюм пилота выделяет его из строя офицеров, одетых в обычную форму. Это заместитель Ясудзиро Хаттори лейтенант Итихара, тот самый Итихара Хисаси, чье мужественное лицо с подавляющим, жестоким взглядом высится сейчас на фасаде кинотеатра.

Лейтенант облизал пересохшие губы, отрешенно взглянул куда-то мимо командира, с трудом изобразил улыбку и с поклоном принял последнюю чашку сакэ. Ему, молодому, сильному, полному кипучей энергии, остается жить не более сорока минут. Прощальная церемония заканчивается. Ясудзиро Хаттори подает команду, и летчики, стремительно разбегаясь, занимают кабины своих самолетов. Сначала медленно, затем бешено вращаются винты. Капитан-лейтенант отбрасывает пустую флягу и выхватывает саблю:

— Банзай! За императора! — Сверкающая сабля показывает направление взлета.

Очередная группа камикадзе[2] уходит в последний полет, чтобы таранными ударами топить корабли американского флота, вошедшие в воды метрополии…

Такахиро, как во сне, вышел из зала и медленно побрел к своему автомобилю, придавленный тяжким грузом воспоминаний. Он мчался через город, затем крутил по серпантину спускающейся к морю автострады. Остановив машину у прибрежных камней, сошел к самой кромке прибоя и опустился на песок. Прошлое, от которого он бежал столько лет, настигло его властно и неотвратимо. Память понесла его против течения времени…

А в те же дни, по другую сторону океана, побывал на просмотре японо-американского фильма «Тора-Тора-Тора!»[3] Чарлз Мэллори, «розовый» журналист, изгнанный из солидных журналов за причастие к движению борцов за мир и прекращение войны во Вьетнаме. И фильм вызвал у него не меньшую, чем у японца, бурю воспоминаний.

Американский, журналист ничего не слышал о токийском шофере. Но тесен мир… И волею судеб, а если быть точнее, по воле «сильных мира сего» пути Чарлза и Такахиро скрещивались неоднократно. Не один раз они смотрели друг на друга через остекление коллиматорных прицелов, нажимая на гашетку управления огнем. Только необычное везение помогло им сохранить жизнь, и только чистая случайность помешала низвергнуть друг друга с сияющих небес в темную океанскую бездну…

Часть  первая Триумф адмирала Ямамото

Глава первая

1

Пятнадцатый год Сёва[4] близился к концу. В ноябре состоялся выпуск Йокосукской авиашколы, готовившей пилотов для японского флота. Переполненные радостью и гордостью выпускники, в новых, с иголочки, парадных мундирах, выстроились в актовом зале. Начальник авиашколы капитан 1 ранга Мотомура, ас, стяжавший славу безжалостного разрушителя китайских городов, сказал им свое напутственное слово:

— Счастлив поздравить вас в этот радостный день, когда вы стали офицерами императорского военно-морского флота. Сейчас империи, как никогда, нужны умелые и беззаветно храбрые воины. Гнев вызывает политика англосаксов: вчера они растоптали договор девяти держав о предоставлении Стране восходящего солнца равных возможностей в Китае, а сегодня американцы рвут японо-американские торговые соглашения. Но они будут наказаны! Барометр отношений Японии и США падает все ниже, предвещая грозную бурю в бассейне Тихого океана. Совсем близки великие свершения, в которых мы будем обязаны проявить все величие японского духа. Банзай императору! Банзай нашим молодым офицерам, рыцарям океанского неба!

Слушая Мотомура, Ясудзиро испытал захватывающее чувство, словно перед парашютным прыжком.

Когда закончил речь, выпускники зычно рявкнули: «Банзай!» Их глаза сверкали отвагой.

Немного успокоившись, молодые офицеры и высокие гости, приглашенные на церемонию, дружно подхватили торжественную и протяжную мелодию «Хотару-но хикари» («Мерцание светляка») — самурайскую песню, исполняющуюся в особо торжественных случаях. Затем начался праздничный банкет. Подогретые воинственными речами своих начальников и праздничным сакэ, лейтенанты не могли молчать. Отовсюду слышались тосты и крики «банзай». В дальнем углу кто-то нестройно затянул «Уми Юкаба» — песню верноподданных:

Выйди на море — трупы в волнах, В горы пойдешь — трупы в кустах. Все умрем за государя! Без оглядки примем смерть.

Слова песни звали на подвиг, на смерть. И это так импонировало их сегодняшнему настроению! Вскоре песню подхватил весь зал, и «Уми Юкаба» зазвучала с грозной силой.

К закату солнца, покачиваясь и бренча никелированными ножнами палашей, выпускники Йокосукской авиашколы с превеликой радостью покинули ее стены, не ставшие родными из-за жестокой муштры и строгой, ничего не прощающей дисциплины.

2

Электричка в считанные минуты донесла Ясудзиро и его приятелей Кэндзи Такаси и Хоюро Осада к новому месту службы. Оно находилось так близко от авиашколы, что лишило летчиков права на получение подъемных денег, на которые, кстати сказать, возлагалось так много приятных надежд. «А впрочем, — подумал Ясудзиро, — красотка О-Хару-сан подождет долг до первой офицерской получки».

Сойдя с электрички, летчики поставили на перрон чемоданы (все свое движимое и недвижимое имущество) и огляделись.

— Эй, матрос! — окликнул Хоюро четко отдавшего им честь парня. — Как пройти к казармам морского авиаотряда?

Идти оказалось недалеко.

Отряд морской авиации разместился в Оппама, на берегу Токийского залива, в довольно живописном месте. За широкой прибрежной равниной, постепенно переходящей в предгорья, возвышался снежный конус Фудзиямы. До священного вулкана, воспетого многими поэтами и художниками, казалось, рукой подать, хотя расстояние, замеренное по карте, равнялось семидесяти километрам,

— Не пойму, — сказал Кэндзи, — почему старые поэты про эти места писали:

На широкой долине Мусаси Совсем нет холмов, Где могла бы отдохнуть луна, Когда она плывет над морем травы.

— Это сочинялось давно, когда вместо Токио и Иокогамы зеленела травка, — улыбнулся Ясудзиро.

— И видимость в день, когда поэт сочинял стихи, была не больше десяти километров, а то бы он рассмотрел вон те сопки.

— Вы говорите справедливые слова. Но поэтам нужно верить, — нравоучительным тоном произнес Хоюро, состроив на своем лукавом лице строгое выражение, как у бывшего преподавателя тактики подполковника Итикава. Получилось так похоже, что все рассмеялись.

Хотя невзрачные казармы отряда как две капли воды походили на все ранее видимые, летчики немного заволновались, мысленно задавая себе вопрос: «А что ждет здесь, на новом месте?»

В кабинет командира отряда капитана 3 ранга Сасада летчики входили по одному. Первым вошел Ясудзиро.

— Лейтенант Ясудзиро Хаттори, назначен в ваше распоряжение.

— Здравствуй, здравствуй! Садись сюда, поближе. Ну, с чего начнем? — Сасада вежливо улыбнулся, показав прокуренные зубы. — Семья есть?

— Никак нет. Холост.

— Молодец! Правильно делаешь. В нашем деле спешить обзаводиться семьей не нужно. Ну а где твои родители живут? Помогаешь им деньгами?

— Мои родители, господин капитан 3 ранга, живут в Хиросиме. С ними проживают и старшие братья. Отец — Анахито Хаттори, отставной полковник, — служит в правлении банка «Сумитомо». Он состоятельный человек и в моей материальной поддержке не нуждается.

— Хай![5] На каких самолетах летаешь?

— Летную школу, господин капитан 3 ранга, я закончил на истребителе И-96.

— Неплохая машина, но здесь тебе придется летать на другом аппарате. На днях в отряд прибыли с завода новейшие палубные торпедоносцы «Мицубиси-97». Слыхал о таком?

— Нет, господин капитан 3 ранга.

— Грозная машина! Ее не сравнить со стрекозой, на которой ты летал в школе. Два мощнейших мотора. Скорость — больше четырехсот. За ней не всякий истребитель угонится. А какое вооружение! Две тонны торпед, а пять пулеметов дают такой шквал огня, что ни Иван, ни Джонни к тебе не подойдут. Словом, лейтенант, считай, что тебе повезло. Назначаю всех молодых пилотов в звено капитан-лейтенанта Моримото. Это отличный командир и великолепный летчик. Он успел понюхать пороху в небе Китая и над Халхин-Голом. Уверяю, он быстро сделает из вас настоящих самураев. Счастливой службы!

Ясудзиро поднялся и, переломившись в поясе, замер в поклоне. Затем, отдав честь, вышел из кабинета и направился на самолетную стоянку представляться командиру звена.

Нашел его под крылом сверкающего заводским лаком двухмоторного самолета. Моримото был коренаст, плотен. У него рваное ухо и следы ожога на лице. Фуражка и сетчатый шлемофон лежали на траве. В жестком ежике волос командира молодой летчик увидел седину.

Выслушав доклад, Моримото не проявил к молодому лейтенанту никакого интереса. Отшвырнув потушенный о землю окурок сигареты и прихватив свои летные доспехи, забрался в кабину «97». Запустил моторы и порулил к взлетной полосе.

Обескураженный таким приемом, Ясудзиро не знал, что ему делать дальше. Восхищение сменилось злостью. «Истукан с пустыми глазами», — подумал он, чем тайно согрешил против правил кодекса бусидо, предписывавшего уважать и почитать старших.

Появился матрос-писарь и передал молодому офицеру приглашение зайти к начальнику штаба отряда. Упитанный капитан-лейтенант в очках с толстыми линзами был краток:

— Лейтенант Хаттори, вы заступаете в наряд помощником дежурного по отряду. Заодно познакомитесь с нашим распорядком дня, личным составом и его размещением.

Лейтенанта проводили в выделенную для него квартиру и дали возможность подремать перед разводом караула. Итак, служба молодых офицеров началась, к их огорчению, не с полетов, а с дежурств по отряду и хождения в стартовый наряд.

3

Неделю спустя после прибытия молодых офицеров в Оппама произошло незначительное на первый взгляд событие, которое, однако, помогло Ясудзиро быстрее войти в строй боевых летчиков. Из-за низкой облачности, которую натянуло с океана, дали отбой полетам. Летчики ворча снимали комбинезоны и облачались в униформу. Моримото посмотрел на Ясудзиро, как будто увидел его впервые, и неожиданно пригласил с собой в спортивный зал.

— Как ваши успехи, лейтенант, в фехтовании на мечах?

— Меня этому немного учили в авиашколе, ― скромно ответил Ясудзиро, радуясь, что сможет показать себя в лучшем свете. В авиашколе он был одним из первых в фехтовании, борьбе дзюдо и хорошо освоил приемы боевого каратэ.

В зале для фехтования уже собралась добрая половина летчиков из отряда. Они оживленно болели за своих фаворитов. Чувствовалось, что занятия спортом занимают не последнее место в жизни летчиков из Иокосукского отряда. Моримото и Ясудзиро переоделись в черные хаори[6] и вооружились деревянными мечами. Ясудзиро, зная себя как отличного фехтовальщика, рассчитывал одержать быструю победу над грузноватым Моримото. Но с первых ударов понял, что в лице капитан-лейтенанта встретил серьезного противника. Моримото действовал очень напористо и рубил мечом всерьез. Ясудзиро едва успевал отражать серию горизонтальных и косых ударов сверху, но потом захватил инициативу и сам перешел в контратаку, пытаясь нанести свой излюбленный удар по вертикали сверху вниз.

Глухие удары скрещивающихся мечей и громкие выкрики фехтовальщиков привлекли к ним внимание зрителей. Летчики болели за чемпиона отряда Моримото, подбадривали его одобрительными возгласами и давали советы, которых он не слышал, всецело отдавшись суровой богатырской игре.

«А ничего фехтует мальчик! — подумал капитан-лейтенант, — Только я по его лицу вижу, что он хочет сделать… Сейчас будет «полет ласточки»!.» Отразив этот горизонтальный удар, Моримото перешел в атаку, тесня Ясудзиро в угол зала, где не было простора для фехтования. Сильным боковым ударом он чуть было не выбил меч из рук Ясудзиро и, на какую-то долю секунды опередив лейтенанта, провел прием «удар сокола».

Победу завоевал Моримото. Летчики встретили ее громкими криками в честь своего аса. Но она ему досталась нелегко. Сплевывая кровь, высосанную из разрубленного ударом Ясудзиро пальца, капитан-лейтенант с истинно японской вежливостью поблагодарил молодого нилота за доставленное удовольствие.

На следующий день Моримото предложил ему слетать в паре на знакомом по школе И-96.

— Задание на первый раз будет простое. Взлетаем. Выдерживаешь интервал и дистанцию тридцать на тридцать метров. Пойдем над Саламийским заливом, повиражим над Фудзи, а затем выполним пилотаж в паре. Комплекс фигур следующий: вираж вправо, переворот влево, петля и боевой разворот. Если будешь хорошо держаться, то по моей команде выйдешь вперед и я тебе покажу атаку. Можешь маневрировать как угодно. Только смотри за высотой. Усвоил?

— Хай!

— По самолетам!

Ясудзиро стремился выполнить полет как можно лучше. Взлет и групповой полет ему удались, а при выполнении вертикальных фигур он приотстал и оказался в хвосте Моримото на увеличенной дистанции. Моримото не ожидал от новичка лучшего и в общем-то остался доволен.

— Выходи вперед, — услышал Ясудзиро в наушниках летного шлема. Он добавил газ и ввел машину в глубокий вираж. Моримото дал ему фору — позволил провернуться градусов на сорок, а затем пошел в атаку.

Ясудзиро тянул на предельно допустимой, перегрузке. С плоскостей срывались белые струи видимого глазом влажного воздуха, спрессованного и закрученного скоростным потоком, огибающим профиль крыла, Тяжесть многократно возросшего веса тела вдавила его в сиденье. И-96 подрагивал и качался, предупреждая о предштопорном режиме. Ясудзиро казалось, что он выжал все из своего старенького истребителя с неубирающимся шасси, но, оглянувшись назад, увидел самолет Моримото, который мертвой хваткой вцепился в его хвост и, по-видимому, лупил его из фотопулемета.

«Бой» закончился плачевно для молодого летчика.

«Какой же я еще щенок! — грустно подумал Ясудзиро. — Прав командир отряда — у Моримото есть чему поучиться».

После посадки Ясудзиро направился к самолету, у которого стоял Моримото и что-то говорил почтительно кланяющемуся технику. Моримото, как всегда, был непроницаем. По выражению его лица невозможно было судить об оценке полета. Бесстрастным голосом командир разобрал ошибки молодого летчика:

— При вводе в вертикаль запаздываешь с дачей газа, поэтому и отстаешь. При выходе из-под атаки тянешь очень сильно. Самолет теряет скорость и трясется, как в лихорадке. Я даже в прицел видел, как его швыряло с крыла на крыло. Так, лейтенант, не выходят из-под удара, а срываются в штопор. Если уходить виражом, то его нужно выполнять на грани тряски и со снижением. Тогда сохранятся и перегрузка и скорость. Завтра попробуешь отработать такой вираж в зоне. А сейчас — в спортзал!

В этот раз Моримото решил проверить, на что способен Ясудзиро в борьбе дзюдо и чему научен в каратэ.

Они переоделись в борцовские костюмы, состоящие из широких холщовых курток, стянутых поясом, и коротких брюк. Мягко ступая босыми ногами по татами,[7] Моримото прошел в угол борцовского зала к груде коротко напиленных досок. Выбрав одну, толщиной в полтора сантиметра, он положил ее краями на два камня и, сильно размахнувшись на приседании, хватил ребром ладони поперек доски. Доска разлетелась пополам.

— Позвольте мне попытаться повторить ваш великолепный удар, — попросил Ясудзиро. Моримото кивнул.

Ясудзиро выбрал точно такую же доску и столь же искусным ударом развалил ее на две части. Моримото был доволен:

— Хорошо, лейтенант!

Затем они сошлись на ковре. Ясудзиро был выше противника и имел более длинные руки. Но мускулистый стремительный Моримото, казалось, не придал этому никакого значения. Он пошел в атаку без всякой разведки. Захваты, подсечки…

— На каждый прием, проводимый Моримото, у Ясудзиро находился контрприем. Несколько минут борьба, шла без преимущества кого-либо из борцов. Наконец Ясудзиро удалось провести прием. Схваченный им за ногу, Моримото летел плашмя, готовый припечататься на лопатки. Вслед за ним, уже предвкушая победу, метнулся Ясудзиро. Но Моримото как кошка вывернулся из проигрышного положения. Он упал на татами на четвереньки и, оттолкнувшись, молниеносно взлетел в воздух, словно легендарный Сансиро.

Ясудзиро увидел его бесстрастное, как маска, лицо над своей головой, попытался рывком уйти в сторону. Но здесь он почувствовал едва ощутимое прикосновение железной пятки противника к своей ключице. Будь эта схватка всерьез — его ключица была бы сломана, вырвана вместе с мышцами.

А сейчас великодушный партнер погладил ошеломленному внезапным поражением Ясудзиро плечо, подул на него, словно стряхивая пыль, впервые за все время улыбнувшись, сказал:

— Вы хороший борец, Хаттори-сан. И мне снова было приятно поработать с вами.

Ясудзиро испытал в этот момент сложное чувство. Его огорчало поражение, и в то же время было радостно услышать такое обращение из уст Моримото; этим командир как бы допускал молодого лейтенанта к себе, делая его достойным своего общества.

4

Насту

www.bookol.ru

Читать книгу Последний камикадзе Анатолия Иванкина : онлайн чтение

Глава семнадцатая

Вопреки заверениям японской пропаганды, утверждающей, что весь народ полон решимости сражаться до конца, никто не хватался за бамбуковые копья, никто не стремился к претворению в жизнь стратегии «дождевого червя»[63] и плана «Яшма вдребезги». Измученный войной японский народ очнулся от пьяного угара шовинизма и с покорностью ожидал дальнейшей развязки событий.

Остатки разгромленной советскими войсками Квантунской армии неудержимо катились на юг, теряя оружие, тысячи солдат и технику. Япония оказалась без сухопутной армии, без сил, способных защищать землю даже от сравнительно малочисленных десантов американцев.

Бронированные эскадры американских кораблей бороздили прибрежные воды Японии, отрезав империю от всех источников снабжения сырьем. Стаи американских самолетов почти безнаказанно висели в небе.

Здравомыслящим людям было ясно, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Продолжали сражаться одни фанатики, выполняя кодекс бусидо: «Самурай должен или победить, или умереть на поле сражения».

Такие, как Ясудзиро, поняли, что им осталось только второе «или». Остатки японского флота и авиации оказались без топлива. Сложные механизмы кораблей и самолетов обратились в бесполезные груды металла.

Подземные ангары авиаотряда «Горная вишня» были заполнены самолетами «ока», полученными уже после гибели третьего набора отряда. Эти «летающие гробы» так и не дождались своих командиров. Летные школы, лишившись бензина, перестали функционировать. Они теперь были не в состоянии выдать даже той сырой, полуобученной продукции, «начинки для летающих гробов», за счет которой пополнялись авиационные отряды смертников.

18 августа Ясудзиро отправил в полет, из которого не возвращаются, последнюю группу – четырех камикадзе. С гибелью этих юнцов-недоучек, пожелавших обрести бессмертие, отряд «Горная вишня» практически прекратил существование. В живых остались один Ясудзиро и несколько летчиков из числа экипажей самолетов-носителей. Пожелав приятной смерти последним своим подчиненным, Ясудзиро подумал о том, что наступил и его час проявления высшей воинской доблести. Долг самурая повелевал ему идти туда, куда ушли все летчики «Горной вишни», а гибель близких призывала к мести.

Он решил умереть завтра.

Ясудзиро лично проверил подвеску своего «крылатого гроба», наполовину упрятанного в бомболюках четырехмоторного «мицубиси». Механики Тахара и Хаяси, как всегда, были аккуратны, все подготовили на совесть.

Можно было подумать и о похоронной церемонии. Пройдя мимо стоянки осиротевших тренировочных самолетов, Ясудзиро достал неначатую пачку сигарет и с грустью подумал о том, что теперь ее хватит до конца жизни. И все-таки трудно было смириться с мыслью о том, что через несколько часов он прекратит свое земное существование и от его сильного тела ничего не останется. Оно исчезнет в оглушительном грохоте взрыва, сокрушающего броню американского корабля. Его крепкий организм, полный энергии и желаний, мгновенно распылится на ничтожные молекулы, даже ничего не успев ощутить. Он умрет завтра, но умереть постарается не зря. Ясудзиро еще не знал, какую цель он выберет. По меньшей мере – крейсер или транспорт, набитый солдатами янки. Пусть они содрогнутся от ужаса близкой смерти! Их не спрячут от возмездия за Хиросиму ни толстая броня, ни жерла зенитных автоматов. Завтра дух его вознесется на небо, а имя его засверкает золотом, написанное на священных таблицах в храме Ясукуни.

Мало осталось тех, кого он мог пригласить на свои похороны. Родители и все близкие сгорели в ужасном облаке, накрывшем Хиросиму. Из друзей – одни покоились на дне Индийского и Тихого океанов, другие навсегда заснули под коралловыми песками изумрудных лагун, третьи обратились в огненные смерчи от таранных ударов. И все они ушли в далекий мир справедливости, куда готовится уйти и Ясудзиро.

Несмотря на отсутствие близких, Ясудзиро захотелось выполнить похоронный ритуал, чтобы уйти из жизни пристойно. Отдав все имеющиеся у него деньги лейтенанту Нагаоко, командиру носителя «мицубиси», он попросил его быть распорядителем на похоронах. Все оставшиеся в живых знакомые были приглашены на 7 часов вечера в маленький буддийский храм, стоявший неподалеку от аэродрома.

Приглашенные с японской вежливостью прибыли без опозданий. У дверей храма гостей, встречал Нагаоко, одетый в белое кимоно, и вручал ароматические палочки и порошки с благовониями.

Ясудзиро, облаченный в погребальную одежду, был уже здесь. Он замер, склонившись перед алтарем, на котором стоял его портрет, увитый белыми траурными лентами. Бритоголовые монахи, получавшие немалый доход за счет камикадзе из «Горной вишни», запели «Сутру», аккомпанируя себе ритмическими ударами ног по большому деревянному колоколу, стоявшему посреди храма. Колокол издавал печальный звон, западавший в душу собравшихся.

С каждым ударом колокола мысли Ясудзиро удалялись все дальше и дальше от земных дел и забот. К концу богослужения он был полностью подготовлен к подвигу и к смерти. Коленопреклоненный Ясудзиро не видел, а скорее чувствовал, как к алтарю один за другим подходили люди, облаченные в траурные одежды. Они кланялись его портрету, втыкали ароматические палочки в душистую смолу и, поджигая их, посыпали благовониями. Ароматный дым заклубился в храме, поднимаясь ввысь и растворяясь под его сводами.

Наконец церемония поминовения усопшего закончилась. Служители расстелили среди храма циновки, накрыли их ковром и начали подносить сакэ и яства. На самое почетное место Нагаоко усадил того, с кем они пришли проститься, и пригласил присутствующих наполнить бокалы, чтобы почтить память храброго воина Ясудзиро Хаттори, павшего в грозном бою.

Ясудзиро, взявший себе загробное имя Такахиро, поднял бокал вместе с другими. Начался пир, последний пир в его жизни.

Пили много. Не отставал от других и юридический мертвец. Мрачное пиршество продолжалось всю ночь. Его не смог прервать даже сильный налет американской авиации. Бомбы падали близко от пагоды, но люди, привычные к смерти, не отрывались от сакэ. Сквозь узкие окна храма проникали отблески пожара. На стенах, словно черные крылья драконов, метались тени слуг, едва успевавших наполнять бокалы гостей подогретым сакэ. Ядовитый запах сгоревшей взрывчатки смешался с запахами благовоний, горевших в курильницах, и дымом сигарет.

Когда небо на востоке стало алым, Ясудзиро низко поклонился гостям и, стараясь держаться прямо, покинул храм, гудевший пьяными голосами. Его уход был замечен немногими. Пир, расходы на который были оплачены заранее, продолжался и без него. Но он на это и не думал обижаться.

Его уже не было в живых. Его похоронили и помянули. И вместо Ясудзиро Хаттори сейчас идет некто Такахиро. Рядом с ним к аэродрому шли, покачиваясь, и летчики из экипажа «мицубиси», который сейчас доставит «Вишню» на дальность видимости американской эскадры.

Путь к аэродрому лежал мимо дымящихся руин домов, уничтоженных ночной бомбежкой. И чем дальше они шли, чем ближе подходили к аэродрому, тем менее знакомой была им местность.

Вместо аэродрома перед ними открылось перепаханное взрывами поле, а вместо самолетов торчали обтлоданные пламенем остовы машин. В том месте, где с вечера стоял «мицубиси» с подвешенным «ока», зияла огромная воронка, выбитая взрывом тонны тринитроанизола. Судьба последний раз посмеялась над летчиком, пощадив совсем не нужную ему жизнь. Но он сам не имел права щадить себя. Его отпели. Его нет.

Сопровождавшие с почтительным пониманием остановились, позволяя Ясудзиро, нареченному минувшей ночью Такахиро, удалиться туда, за обожженный бомбежкой перелесок, что щетинился на краю аэродрома. Он вышел на присыпанную пеплом поляну, где из пепла выглядывали зазубренные осколки – зловещий посев войны. Ясудзиро снял пояс и, раздвинув саван, обнажил живот; живот вздрогнул, втянулся, но бывший летчик этого не заметил. Будто живот его был отдельно существующей частью тела. Ясудзиро извлек из ножен нож с косым срезом на конце лезвия, машинально попробовал пальцем острие: упади на него волос – посекся бы.

Прощально обвел взглядом окрестность. За изломом сопок синел конус вулкана. В пепельном от пожарищ небе плыли неторопливые облака. Но не это увидел Ясудзиро.

…Перед первым и последним своим взлетом из кабины самолета вымученно улыбался Хоюро. А потом его неудержимый срыв с палубы под неумолимо-беспощадный форштевень громадного корабля и едва уловимый хруст металла и человеческих костей.

И еще триста жертв. В страшной игре в войну. А в самой войне? Гибель, гибель сотен, тысяч летчиков. Умелых, натренированных, фанатично бесстрашных. И других: неумелых, наспех обученных, затравленных, загнанных в угол в дни крушения империи.

Гибель уже совсем непричастных к войне тысяч и тысяч детей и мирных жителей Хиросимы, Нагасаки. Гибель близких ему, Ясудзиро, бесконечно дорогих, по-настоящему родных людей. Это их пепел затмевает небо Японии. И не виден за ним лик богини солнца Аматерасу Омиками. И стыдливо скрылся жутко нашкодивший бог войны Хатиман…

Ясудзиро не почувствовал, как разжались его пальцы, державшие витую рукоять ножа; звякнув лезвием об осколок бомбы, нож зарылся в пепел. Бывший летчик, начисто опустошенный, отрешившийся от мира и самого себя, зашагал к недалеким сопкам, не зная будущего, не думая о нем. Да и что мог думать о своем будущем Ясудзиро, когда он был мертв, а по пеплу, так похожему на пепел Хиросимы, брел некий Такахиро, тень бывшего летчика, прославленного «морского орла».

В его отравленном мозгу в то время не могла еще высветлиться мысль, что человек рожден, чтобы жить, чтобы оставлять добрый след на земле, сеять радость, любовь, счастье, а не страх и смерть, на которые был щедр мертвец при жизни Ясудзиро.

iknigi.net

Читать книгу Последний камикадзе Анатолия Иванкина : онлайн чтение

– Вам, Нагосава, сейчас можно выступать в театре Кабуки. Ни одна маска не сравнится с фантастической раскраской вашего лица. Демоны, которых они представляют в масках, просто какие-то котята по сравнению с вами. Вы похожи на того, кто идет самым первым во время очищения в Сумиёси[29].

Нагосава молчал, устремив взгляд в полетную карту. Только желваки на скулах говорили, что он слышит насмешки командира.

– Вы знаете, мичман, – продолжал Ясудзиро, – всякий уважающий себя самурай после такого бесчестья сделал бы себе харакири. Но вы будете жить долго. Для вас позорная жизнь гораздо дороже чести воина.

Фугу продолжал молчать. Но если бы кто знал, как он ненавидел в эту минуту своего недавнего спасителя!

Ясудзиро привязался ремнями и, осмотрев кабину, приготовился к запуску. Работая с рычагами кабины, он перехватил скользнувший по нему ненавидящий взгляд штурмана. Ясудзиро понял, что отныне он приобрел в лице Фугу самого злейшего врага. Но это его не слишком огорчило, и он решил опробовать на Фугу приемы из его же арсенала.

– Господин Нагосава, – продолжал летчик, – мы люди, деловые, и я предлагаю вам сделку. Вы мне вручите три бутылки сакэ «Белый журавль» в знак благодарности за сохранение мужского естества и за спасение вашей драгоценной жизни, а я всем говорю, что ваше побитое лицо и все прочие места – след ударов при вынужденной посадке. Тогда ваши синяки и шрамы будут вызывать уважение у собратьев по оружию.

Штурман молчал.

– Не жадничайте, штурман, соглашайтесь, пока я не повысил ставку и обещаю хранить вашу тайну всего лишь за три бутылки сакэ.

– Согласен, командир, – с трудом выдавил из себя Нагосава и снова склонился над полетной картой, рассчитывая поправку на боковой ветер.

Тщательно опробовав замененный мотор, Ясудзиро приветливо махнул рукой провожающим и, вырулив на старт, дал полный газ. Под крылом машины проплыли вершины пальм, и впереди заблестела голубая гладь моря.

Вечером Ясудзиро встретился с Кэндзи Такаси в приморском кабачке. Кэндзи рассказал последние новости, происшедшие в его отсутствие на «Акаги». Из боевых вылетов не вернулись двое, да и самому Кэндзи крепко досталось над Баликпапаном. Высаженные на Целебес десанты прекрасно обходятся без авиационной поддержки.

– Выпьем, Тора, за новые маршруты. Здесь нам уже делать нечего. Наша охота на бомбардировщиках за мелкими группами голландцев стала смахивать на стрельбу по воробьям из главного калибра.

Друзья выпили за будущие успехи… За разговором незаметно опустели три бутылки – щедрый дар жадного Фугу.

Глава одиннадцатая

– Привет, маэстро! Вы не видели Боба Харриса?

Итальянец-портье, что-то писавший за стойкой, поднял голову и перестал мурлыкать песенку герцога из «Риголетто».

– … Салют, лейтенант! Мистер Харрис куда-то уехал, часа полтора назад. Возьмите ключ.

Чарлз Мэллори поднялся в свой номер. После визита японских авианосцев к Гавайскому архипелагу они с Бобом остались без жилья. Их коттедж сгорел во время бомбардировки аэродрома Уилер. Сгорело и все имущество. Уцелел только, автомобиль Боба, бывший в ремонте.

За двадцать дней, прошедших со времени японского налета, жизнь на Гавайях начала входить в колею. Военные и гражданские пришли в себя от шока, вызванного массированным ударом японской авиации. Похоронили мертвых. Раскопали руины. Отремонтировали взлетные дорожки на аэродроме. Нашлась работа и для летчиков. На военном транспорте прибыли из Штатов несколько десятков самолетных ящиков. Из деревянной тары вылупились новенькие морские «лайтнинги», окрашенные в голубую краску. И в эскадрилье, где служили Боб и Чарлз, на самолетной стоянке появилось полдюжины шикарных красавиц машин, загримированных под цвет морской волны. Они стояли, нахально задрав свои носы, среди обшарпанных и подлатанных подруг, переживших, трагедию Пёрл-Харбора.

Теперь на аэродромах было введено боевое дежурство. Получив тяжелый урок, все стали бдительнее. Антенны радиолокаторов вращались круглые сутки, ощупывая воздушное пространство над океаном. Вдали от Оаху бороздили море сторожевые суда. Летающие лодки – «Каталины» круглосуточно висели в воздухе, разведывая японские суда на удалении до семисот миль от Гавайских островов.

Чарлз Мэллори не был единственным счастливчиком, кому удалось подняться в воздух во время налета и вернуться живым. Роберту Харрису тоже пришлось подраться. Налет японцев застал его у Кэт. Эта храбрая женщина доставила его на аэродром Уилер. Когда Роберт добрался до стоянки, первая волна японских самолетов прекратила свою работу. Во время короткого затишья Бобу удалось разыскать среди разбитого и сгоревшего хлама исправный «лайтнинг» и поднять его в воздух.

Вынырнув из дыма, затянувшего небо над островом, Роберт неожиданно оказался в самой гуще японских машин второй ударной волны. Впечатление было потрясающим. По словам Боба, он предпочел бы встречу с тигром-людоедом, имея оружием бейсбольную биту. В этом вылете Роберт Харрис был сбит. Но прежде чем ему пришлось покинуть с парашютом изрешеченный японскими пулями «лайтнинг», он успел свалить в море пикировщик «99». Боб приводнился с парашютом милях в двух от береговой черты. Его вместе с экипажем сбитого японского самолета подобрал спасательный катер.

Плавающие в океане японцы и Роберт Харрис вели себя мирно, хотя их разделяло не более трехсот ярдов. Но, очутившись на борту катера в обществе сбитых японцев, Боб не захотел сдерживать своей злости. Он сразу же набросился с кулаками на низкорослых противников. Японцы, чудом избежавшие гибели, даже не думали сопротивляться. Двумя молниеносными ударами в челюсть Харрис свалил одного, послал в нокаут другого.

– Лейтенант, прекратите, – пытался удержать его кто-то из моряков. – Это же пленные…

– Пленные?! – истерично крикнул летчик. – Ты посмотри, парень, что наделали эти мерзавцы! – Он кивнул в сторону бухты, затянутой дымом. – Ты знаешь, сколько они сегодня побили наших? На меня одного, – он с ненавистью посмотрел на пытающегося подняться на ноги японца, – налетело не меньше десятка «нулей». Из «лайтнинга» сделали решето, а когда я выпрыгнул, пытались расстрелять меня в воздухе.

Трясущимися руками Роберт взял предложенную ему сигарету и, сделав несколько жадных затяжек, стал переодеваться в сухую матросскую робу.

Японцы, придя в себя, что-то залопотали на ломаном английском языке.

– Что им нужно? – поинтересовался Боб, успевший проглотить стакан виски для согрева после купания. Теперь летчик совсем пришел в себя.

– Они заявляют протест против грубого обращения с офицерами императорского флота.

Боб показал им неприличный жест и посоветовал:

– Молчите, крысы, пока не выкинул вас за борт.

Но японцы не реагировали на его слова: повернувшись спиной, казалось, забыли обо всем. Они смотрели на пылающую бухту, и в узких их глазах светилось торжество.

Очень немногим пилотам и зенитчикам удалось открыть свой боевой счет в небе Пёрл-Харбора. Зато кому повезло – стали знамениты на всю Америку. О них кричала пресса. Их фотографии заполняли страницы газет и журналов. Херст и другие газетные магнаты, славя героев Пёрл-Харбора, пытались сгладить остроту национального позора и бесчестья.

Сегодня знакомый штаб-сержант по секрету сказал Чарлзу чрезвычайно приятную новость, которой ему не терпелось поделиться с приятелем.

Боб появился в гостинице почти вслед за Чарлзом. Швырнув в угол темно-синюю пилотку, что у него было признаком плохого настроения, он сел в кресло и потянулся за сигарой.

– Привет, старина! Откуда у тебя такой изумленно-растерянный вид, словно у монахини, затяжелевшей от прохожего пилигрима? Ты чем-то расстроен?

– Был сейчас у Кэт…

– Об этом можно и не говорить. От тебя за милю разит ее духами. А что рано вернулся?

– В Гонолулу пришел «Йорктаун», а вместе с ним и ее красавчик Генри Хьюз. Ты посмотрел бы на нее, когда мы пришли к ней в одно время. Кэт извивалась, как гремучая змея. И ты знаешь, она, стерва, так повела себя, что я вскоре почувствовал: мне там делать нечего. Чтобы позолотить пилюлю, она перехватила меня у порога, и я опасался, что задушит в своих объятиях. А затем выставила за дверь. Словом, на правах хозяина у нее остался Генри. Хочется рвать и кусаться…

– Стоит ли из-за этого так переживать?

– Чак, пойми меня, старый бандит. Я к ней снова успел привязаться. Она здорово скрасила мою жизнь в эти проклятые дни, что прошли после японского налета. А потом ты видишь, что она весьма оригинальная женщина. Красива. Неглупа…

– Ну коль ты начал ее хвалить, то, видно, дело и вправду серьезно. Но учти, Боб, Кэт не только умна и красива, она своенравна и ядовита. И берегись, как бы в одно время от ее ласк ты не завалился в плоский штопор.

– Чарлз, я говорю серьезно. У этой женщины кроме всего прочего есть кое-что и на счету в банке.

– Мой дружеский совет – плюнь на нее. Найди другую, и через неделю-две из твоей памяти выветрится эта шикарная мисс. А сейчас я сообщу тебе прекрасную новость: в штабе лежит телеграмма – нам с тобой президент подкинул по кресту «За летные заслуги».

– Ты не шутишь?

– Штаб-сержант Горрис поклялся, что читал телеграмму своими глазами. Говорит, что завтра об этом объявят официально.

– Ура! – воскликнул Боб и, оторвав Чарлза от пола, закружил в воздухе. – Чак, дорогой, ты вернул мне интерес к жизни!

– Но это еще не все, Робби. Нас с тобой повысили в званиях. Теперь я – первый[30], а ты – капитан.

– Чарли! Какого же дьявола мы сидим здесь! Почему мы еще не в кабаке? Пошли в машину! – заторопил он приятеля.

Не доезжая до ресторана, Роберт остановил «форд» у газетного киоска:

– Чак, прихвати газету, может, там что есть о нашем награждении.

– Не можешь потерпеть до завтра?

– Ей-богу, не верится, что нас наградили, хотя знаю – кресты дадут не зря. Мы их честно заслужили.

Чарлз вышел из автомобиля и через минуту вернулся с журналом «Лук». С яркой обложки его смотрело худощавое лицо пожилого адмирала. В темных глазах этого почтенного джентльмена, читалась пугающая непреклонность, привычка повелевать и распоряжаться судьбами тысяч.

– Кто это такой? – поинтересовался Роберт, взглянув мельком на портрет.

– Сейчас посмотрим, – отозвался Чарлз, листая журнал в том месте, где помещали списки награжденных. Ему и самому не меньше, чем Бобу, хотелось убедиться в правдивости слов штаб-сержанта. – В этом номере о нас еще нет, – сказал с легким разочарованием и тут же подпустил шпильку: – Конечно, нам было бы приятнее, если бы «Лук» поместил на обложке знаменитого аса Боба Харриса…

– Но, увы, – парировал Роберт, – его редактор предпочитает давать портреты адмиралов.

– Это новый главнокомандующий военно-морским флотом США адмирал Эрнест Кинг.

– Ого! – с уважением воскликнул Боб. – Беру свои слова назад. Это действительно не просто адмирал. Значит, его предшественнику Киммелю за Пёрл-Харбор дали пинка в зад? Поделом!

– Ну, теперь держитесь, «чарли»![31] Этот Кинг – мужчина серьезный. Слушай, что о нем пишут: «Адмирал за сорок один год своей службы прошел через все офицерские должности, проявив на каждом посту незаурядные способности. Он весьма одаренный человек с недюжинным умом. Не терпит глупцов и слабовольных людей. Однако подчиненные его больше боятся, чем любят…»

Роберт взял на секунду журнал из рук Чарлза и взглянул на портрет Кинга.

– Для дела, вероятно, этот адмирал хорош, однако я не завидую его подчиненным. Не дай бог служить под началом такого сухаря, будь он хоть трижды одаренный! Посмотри, какой у него испепеляющий взгляд. По-моему, он разучился улыбаться еще в детстве.

Чарлз решил заступиться за адмирала:

– Не помню, где я читал, что для командования на войне и в мирное время требуются разные качества. Воевать должны решительные люди, твердые и безжалостные. В мирное время они окажутся не нужны со своим непокладистым характером. У них будет слишком много недоброжелателей и завистников.

Через четверть часа офицеры были на «Горе». Из ресторана отлично просматривалась вся бухта Пёрл-Харбор. Жуткие следы налета были заметны даже с такого расстояния.

– Кстати, мистер Мэллори, – продолжал Боб разговор, происходивший в автомобиле, – вам не приходила в голову мысль, что нам тогда чертовски повезло? Причем так крупно повезло, как ни разу в жизни даже при игре в трик-трак.

– Да, Роберт, это верно. Большое везение – большое счастье…

– Посмотри, – Роберт кивнул на бухту, – что наделали эти «чарли». Мне хочется крепко вздуть их за это. И надеюсь, что нам скоро предоставят такую возможпасть. Эй, мистер Негатив! – окликнул он официанта-негра, – Задерни штору, чтоб меня не стошнило от этого пейзажа!

– А кто виноват? – спросил Чарли, следя за негром, который ловко закрыл окно.

– Кто?.. Возможно, и мы с тобой. На нас натянули мундиры не для того, чтобы мы жрали виски с девками. Если бы нас вовремя подняли, и не двоих, а все двести истребителей, на «кобрах», «лайтнингах» и «брюстерах», разве такое бы случилось? Да бомберы стукнули бы по авианосцам до подхода к Гавайям, и было бы совсем ол райт!

– Все так, Боб, но кто-то же виноват в этой трагедии?! Скажешь: сейчас их ищут. Пожалуй, даже нашли – не зря же флотом стал командовать другой. А где же наша былая мощь на Тихом океане? Вон она кверху килем плывет.

– Ничего, Дядюшка Сэм богатый джентльмен. Всего понастроит. А вот парней, что погибли, не воскресишь…

– На русских тоже внезапно напали. Войны сейчас не объявляются. Все делается по-бандитски…

– Да кто из нас думал, что эти желтые прилетят сюда?

– Ладно, Боб, переменим тему. Давай-ка лучше выпьем за наши награды, которые нам нелегко достались.

Глава двенадцатая

1

В походе участвовало четыре авианосца. Стрелки их компасов плясали на южных румбах. Впереди, за морем Бенда, лежала Австралия – континент, никогда не знавший войны. Обойдя острова Флорес и Тимор, еще занятые гарнизонами противника, авианосцы вышли на оперативный простор. Целью их набега был Дарвин – крупный порт на северо-западном побережье Австралии, служивший главной базой флота союзников на этом театре военных действий. Хотя о Пёрл-Харборе трубили всюду, появление японских самолетов над целью снова оказалось внезапным. Немногочисленные американские и австралийские истребители, прикрывающие порт, были застигнуты на земле.

Отряд Моримото входил в состав первой волны. Она захлестнула причалы порта и обрушилась страшной тяжестью торпедных ударов на стоявшие под разгрузкой боеприпасов транспорты «Зеландия» и «Нептун».

Звено Ясудзиро атаковало «Зеландию» с высоты 30 метров. Выдерживая машину на боевом курсе, летчики отчетливо видели и светлые надстройки корабля, и штабели боеприпасов в зеленых ящиках упаковки, сложенные на пирсе, и убегающие в стороны жалкие фигурки обреченных людей.

Первые нити зенитных трасс потянулись к самолетам после того, как торпеды были сброшены. Близкий разрыв снаряда на какую-то долю секунды затмил солнечный свет в кабине и резко встряхнул машину. Ясудзиро показалось, что он услышал, как пробарабанили осколки по обшивке фюзеляжа. Пробормотав проклятие, он осуществил противозенитный маневр – развернулся в противоположную сторону с набором высоты. Проходя в стороне от «Зеландии», он увидел результат торпедометания. Подорванный транспорт оседал на один борт. На торпедированном «Нептуне» рвались боеприпасы.

Вторая волна японских самолетов состояла из пикировщиков «99». Пилотам, сидящим за их штурвалами, казалось, были чужды чувства жалости и страха. В атаках они не щадили ни противника, ни себя. От взрыва их бомб сдетонировали боеприпасы на причалах. Порт превратился в преисподнюю. Ударная волна от взорвавшихся боеприпасов настигла торпедоносцы Ясудзиро на выходе с акватории порта. Она так встряхнула машины, что показалось, они потеряли управляемость. Летчики подумали о тех, чьи самолеты в момент взрыва находились над причалами.

– Сегодня не все вернутся домой, – прервал молчание Фугу, сверкнув золотыми зубами, вставленными на место выбитых в Кендари. Они шли домой, и к штурману стало возвращаться присутствие духа.

«Что-то хорошее мне сказали перед вылетом. А что? – вспоминал Ясудзиро. – Да, вернулся из госпиталя штурман Судзуки. Завтра мы расстанемся с Фугу. Какое счастье не видеть больше его физиономию!»

В воздухе истребителей противника не было. И немудрено: Дарвин с каждой минутой все больше походил на ад кромешный. Пикировщики атаковали суда торгового флота, стоящие на внешнем рейде, сам город и аэродром, с которого не смог взлететь ни один самолет. Японские летчики более двух часов висели над ним. Блокирование аэродрома было выполнено но всем правилам военного искусства. Одна группа приходила на смену другой, и каждая из них стремилась уничтожить бомбами и пулеметно-пушечным огнем все, что имело хотя бы какую-нибудь ценность в военном отношении. В этом налете японцы уже в который раз продемонстрировали картину полного господства в воздухе сынов Страны восходящего солнца.

На аэродроме Дарвин витала смерть. Беспомощные, застигнутые врасплох на земле пилоты, забившись в ненадежные укрытия, пережили много кошмарных минут. Лишенные возможности действовать и сражаться, они, замерев от ужаса, молили небо, чтобы в них не угодила бомба. В состоянии полушока прислушивались они к леденящему вою бомб и пикирующих самолетов, к близким разрывам, осыпавшим землю на их головы.

Наконец налет, показавшийся им вечностью, прекратился. Полуоглушенные, засыпанные землей люди выползали из щелей, не веря, что японцы уже улетели. Их окружала страшная картина разрушений. От аэродрома остались руины ангаров, дымящиеся останки самолетов и исковерканная взрывами взлетно-посадочная полоса. Черное облако дыма стояло над портом и городом. Горели корабли и жилые дома. Люди, избежавшие смерти, смотрели ошалевшими глазами на перепаханную стальным смерчем землю, на изуродованные трупы, над которыми жужжали зеленые мухи.

Война лишь мимоходом заглянула в Австралию и, показав людям свой отвратительный лик, исчезла за лазурью горизонта.

2

Самолеты отряда Ясудзиро приближались к авианосцам. Радиопеленги, полученные с борта «Акаги», совпадали с направлением полета. Сегодня Фугу ликовал: экипаж давно не укладывал так удачно торпеды. Но Ясудзиро с каждой минутой становился все мрачнее. Через каждые десять-пятнадцать секунд он смотрел на бензиномер. Остаток топлива сокращался с катастрофической быстротой. По-видимому, бензин давал утечку. Летчик вспомнил о близком разрыве зенитного снаряда. Наверное, какой-нибудь осколок задел бензопровод, и топлива не хватит, чтобы дотянуть до палубы «Акаги». И еще в памяти Ясудзиро промелькнула «девятка» Сацу Акацуки с развороченной консолью и белым следом выливающегося бензина.

– Эй, стрелок! – крикнул Ясудзиро по переговорному устройству. – Как там за хвостом, есть от нас след?

Но стрелок молчал.

Тогда Ясудзиро запросил ведомых, видят ли они след от его машины. Те ответили утвердительно. Сомнение в неисправности бензиномера исчезло, а вместе с ним исчезла и надежда на благополучный исход полета. Нужно было тянуть поближе к эскадре. Только там были шансы на то, что терпящих бедствие подберут эсминцы.

Но давно замечено, что беда не ходит одна. Левый мотор дал несколько перебоев, и из-под капота вырвались языки пламени. Краска на капоте сразу же потемнела и вздулась пузырями. Фугу усиленно застучал ключом, передавая сигнал бедствия и свои координаты. Но до эскадры было слишком далеко, чтобы рассчитывать на быструю помощь эсминцев. Под самолетом катились волны Тиморского моря. Ясудзиро выключил горящий двигатель и, поставив винт во флюгерное положение, попытался тянуть на одном моторе. Но пожар не погас. Не помогли и огнетушители. Огонь, выбиваясь из-под капота, разгорался все сильнее и лизал плоскость.

Фугу, с отвалившейся челюстью, дрожащими руками проверял надежность крепления подвесной системы своего парашюта. Даже в такой момент Ясудзиро не смог удержаться от шутки:

– Итаро-сан, вы куда-то собрались прыгать? Хотя вам хорошо: вы же рыба, Фугу!

Медлить дальше было нельзя. Ясудзиро решил садиться на воду. Передал по радио: «Иду на вынужденную посадку, уточните мои координаты и присылайте помощь». Он развернул машину вдоль волн и перешел на снижение. Ведомые «97» встали в круг, наблюдая за результатом вынужденной посадки.

Закусив губу, летчик выровнял самолет над пенящимся валом. Садиться на такую неспокойную водную поверхность рискованно. Но выбора не было. Левая плоскость пылала вовсю, грозя отвалиться в любую секунду.

Все ближе и ближе волны, вот уже пенная шапка лизнула горящую плоскость и ушла, подставляя самолету вместо себя глубокую впадину между холмами воды. Перед самым приводнением мотор заглох. «Кончилось горючее», – понял Ясудзиро, выбирая на себя штурвал. Побелевший как мел Фугу уперся ногами и руками в приборную доску, ожидая приводнения. Ударившись о гребень волны, самолет отделился, взмыл на несколько метров и без скорости тяжело рухнул в воду. Его подхватила вторая волна, и торпедоносец запрыгал, как поплавок.

Посадка получилась на редкость удачной. Но дырявый фюзеляж пропускал воду. Нужно было торопиться, пока самолет сохранял плавучесть. Освободившись от привязных ремней, Ясудзиро и Фугу извлекли из аварийного отсека надувную лодку с запасом воды и продовольствия. Пока штурман надувал лодку с помощью воздушного баллончика, смонтированного на корпусе лодки, Ясудзиро заглянул в кабину стрелка-радиста. Тот не дышал, на груди комбинезона расплылось большое кровавое пятно.

– Скорее, скорее, командир! – торопил Фугу. – Нам некогда возиться с покойником.

Кабина более чем наполовину заполнилась водой. Самолет вот-вот должен погрузиться в воду. Ясудзиро и Фугу перебрались на лодку, сложили аварийный запас в корму. Затем Ясудзиро сел на весла-гребки. Фугу ножом отрубил тросик, который, как пуповина, связывал их с торпедоносцем. И это было сделано вовремя. Едва Ясудзиро отплыл от машины, как набежал пенистый вал и захлестнул ее. На какую-то секунду из воды вынырнул киль с красным кругом опознавательного знака, и от торпедоносца осталось только радужное масляное пятно, расплывшееся по воде.

Самолеты покружились над местом посадки, пока не убедились, что пилот и штурман живы, и взяли курс к эскадре. Ясудзиро и Фугу остались одни в пустынном море.

– Хорошо, что нет стрелка, – первым нарушил молчание штурман, – никто не знает, сколько нам дней плавать. А еды совсем мало. Я сегодня почти не завтракал. Почему-то перед боевым вылетом аппетита нет. И еще говорят, что от ранения в живот выживают только те, кто ранен был натощак. Вот теперь бы я пообедал!

Ясудзиро ничего не ответил, но, глядя на хищное лицо Фугу, подумал: «А ведь он и от меня захочет избавиться, лишь бы сэкономить аварийный запас».

Когда после скромного обеда штурман захрапел на корме, Ясудзиро осторожно извлек его пистолет из кобуры и выбросил в море. За пистолетом последовал и морской нож Фугу. Свой кольт летчик переложил в боковой внутренний карман комбинезона.

Проснувшись, штурман удивленно посмотрел на опустевшую кобуру и понял, что его обезоружили.

– А где мой пистолет?

– В море, там же, где и нож.

– Командир, почему вы это сделали? Ведь «намбу» казенное имущество.

– Чтобы вас не тревожила мысль, что аварийного запаса для одного человека хватит на две недели. Эта арифметика читается на вашем лице, господин Нагосава. Я – капитан на этой резиновой посудине, и мои действия не подлежат обсуждению.

Фугу обиженно промычал что-то, накрылся курткой и, свернувшись на дне лодки, притворился спящим. Он сейчас просто не мог смотреть на Ясудзиро. В нем клокотала ярость, он не мог простить себе своей опрометчивости. А какой великолепный шанс был у него отомстить за все свои прежние обиды… И в самом деле, этот аварийный паек он смог бы растянуть на полмесяца. А что теперь? Ясудзиро сильнее его физически, великолепно владеет каратэ и вооружен кольтом. Голыми руками его не взять. Эх! Хотя бы остался нож с великолепным лезвием длиной в шесть дюймов…

3

Прошли три тягостных дня наедине с омерзительным человеком, рядом с которым ощущаешь физическую, моральную, биологическую и черт знает какую еще несовместимость. Запасы воды и продовольствия, несмотря на экономию, заметно сократились. А эсминцы даже не появлялись. Почему их не ищут? Ведь с самолетов видели, что приводнились они благополучно. Не хотят рисковать эсминцем, посылая его на поиски двух человек, или, быть может, эскадра ведет бой и не до них? Эти мысли и подобные им роились в голове Ясудзиро. А Фугу совсем впал в отчаяние. Однажды, чтобы избавиться от невеселых размышлений и ободрить штурмана, Ясудзиро попытался поговорить с ним, расспросить о прошлом. Ведь он почти ничего не знал об этом человеке, с которым судьба свела его сначала в один экипаж, а теперь в одну лодку. Но Фугу был явно не настроен изливать свою душу. С каждым часом он все сильнее впадал в отчаяние. И было понятно, что ради сохранения своей жизни он пойдет на все. Он почти все время молчал и угрюмо смотрел вдаль. Временами ему что-то мерещилось, видимо корабли, и тогда он вставал, махал курткой и звал на помощь. Убедившись, что никого нет, сникал, бессильно опускался на свое место и продолжал глядеть на пустынный горизонт.

Однажды рядом с лодкой взлетела стайка летучих рыб, вспугнутая каким-то морским хищником. Пара рыбешек шлепнулась в лодку. Фугу как тигр бросился на добычу, закрывая ее своим телом от Ясудзиро. Через мгновение трепещущие рыбки хрустели на его искусственных, зубах. Ясудзиро брезгливо отвернулся от него…

Ели один раз в сутки, точно в полдень, который фиксировался по хронометру. Дележка пищи происходила под строгим контролем Фугу, боявшегося, что его могут обделить хотя бы на каплю воды или крупинку риса. Мгновенно заглотав свою скудную порцию, штурман каким-то диким взглядом провожал каждый кусочек пищи и каждый глоток воды, проглоченные Ясудзиро. Казалось, что он вот-вот бросится и на летчика, вопьется ему в горло.

Прошли еще три дня. Вода и продукты кончались. Особенно остро мучила жажда. А на небе ни тучки, и море было по-прежнему пустынно. Фугу, не выдержав, напился морской воды и был жестоко наказан. У него начались боли в животе и рвота. При всей трагичности положения Ясудзиро не мог не улыбнуться, глядя, как Фугу восседал со спущенными штанами на корме. Несколько корабельных дымков, замеченных перед закатом солнца, не принесли им желанного избавления от призрака смерти. Корабли прошли где-то там, за горизонтом, даже не показав мачт. Отчаявшись и потеряв надежду на спасение, Фугу совершенно утратил контроль над собой. У него начали все чаще повторяться приступы истерии. Он то с громкими рыданиями бился головой об упругие борта надувной лодки, размазывая слезы по заросшему щетиной лицу, то начинал громко хохотать и рассказывать Ясудзиро, каким образом он убьет его ночью.

К мукам жажды и голода добавилась еще пытка бессонницы. Фугу, одержимый манией убийства, стерег каждое движение Ясудзиро. Временами у летчика возникало сильное желание пустить пулю в лоб своему невменяемому спутнику, превратившемуся в опасное животное.

На седьмой день после гибели самолета Ясудзиро не выдержал. Ослабев от жажды, голода и недосыпания, он как-то внезапно отключился и уснул, привалившись к борту. Скрещенными руками он инстинктивно продолжал прикрывать свое горло и спрятанный на груди пистолет. Ему приснилась Тиэко, угощавшая его дымящимися блюдами скияки и чаем, разлитым одновременно в десять чашек.

Фугу, увидев спящего Ясудзиро, вышел из состояния апатии. Он не мог упустить такого удобного случая, медленно и бесшумно пополз к спящему летчику. Под тяжестью двух тел нос лодки сильно погрузился в воду, и волна чуть не плескала через борт. Фугу выждал удобный момент, когда недалеко от лодки появился спинной плавник большой акулы, и резким толчком выбросил летчика из лодки.

Захлебнувшись соленой водой, Ясудзиро несколько мгновений не мог осознать, что с ним произошло, пока не вынырнул на гребень и не увидел оранжевую надувную лодку с лихорадочно гребущим веслами Нагосавой. Однако короткие ручки весел не позволяли развить большой скорости, и лодка удалялась довольно медленно. Зато с противоположной стороны на Ясудзиро быстро надвигался, разрезая воду, плавник голубой акулы. Это был конец, заставивший его похолодеть в теплой, тридцатиградусной воде. Но умирать не хотелось, и Ясудзиро схватился за шершавую рукоятку тяжелого кольта. Три выстрела, сделанные почти в упор в голову, заставили хищницу уйти на глубину. Ясудзиро оглянулся на лодку. Она за это время удалилась от него метров на тридцать. Летчик не стал стрелять в Фугу, боясь, что промахнется и продырявит лодку.

Бешенство и ежесекундное ожидание нового нападения акулы влили в организм Ясудзиро приток сил. На каком-то втором дыхании он рванулся в стремительном кроле за оранжевым пятном уплывающей лодки. Расстояние между ними сокращалось медленно. Задыхаясь от напряжения, Ясудзиро чувствовал, как его сердце бьется о рукоятку кольта, снова запрятанного в нагрудный карман. Вот когда ему пригодились ежедневные тренировочные заплывы в бассейне Йокосукской школы и на пляже Суноура!

Только десять метров отделяли его от лодки…

«Лишь бы не сдать, лишь бы выдержать этот темп еще с полминуты! Ну еще!.. Еще чуть-чуть!..»

Оставалась узкая полоска воды между Ясудзиро и оранжевой кормой.

Нагосава тоже выдохся. Лодка уже почти не двигалась. Ясудзиро догнал ее и бессильно повис, ухватившись за корму лодки. Он не влез бы в нее, даже если бы снова накинулась акула.

Передохнуть удалось лишь секунду. Почувствовав, что лодка вздрогнула, Фугу выпустил весла. Лицо его исказилось от бешенства, и он бросился на летчика, схватил его обеими руками за горло. Но слишком мало осталось сил, чтобы переломить горловые хрящи. Тогда Фугу потянулся к горлу зубами. Уже теряя сознание, Ясудзиро ткнул пальцами в глаза Нагосавы. Этот жестокий боевой прием каратэ спас ему жизнь. Фугу рухнул на дно лодки. Сделав несколько освежающих вздохов полной грудью, Ясудзиро стал приходить в себя. Фугу сидел на корме, закрыв лицо руками.

Ясудзиро теперь твердо знал, что одному из них места в лодке нет. Фугу стал опасен, как взбесившийся пес. Отсюда уплывет только один… Ясудзиро извлек кольт и прицелился. Обессилевшую руку он положил на борт лодки. И все равно рука дрожала. Мушка плясала на круглой голове Нагосавы, словно на яблоке спортивной мишени. Опустив мушку чуть ниже, летчик заставил себя нажать на спуск.

Нагосава дернулся, осел на дно лодки и затих. Кое-как перевалив за борт свое непослушное тело, Ясудзиро несколько минут лежал без движения рядом со своим бывшим штурманом. Фугу был мертв. Тяжелая пуля, пробив грудь, вышла на спине, вырвав большой клок комбинезона. На дне лодки хлюпала кровь, смешанная с морской водой.

iknigi.net

Читать онлайн "Последний камикадзе" автора Иванкин Анатолий Васильевич - RuLit

Часть  первая Триумф адмирала Ямамото

1

Пятнадцатый год Сёва[4] близился к концу. В ноябре состоялся выпуск Йокосукской авиашколы, готовившей пилотов для японского флота. Переполненные радостью и гордостью выпускники, в новых, с иголочки, парадных мундирах, выстроились в актовом зале. Начальник авиашколы капитан 1 ранга Мотомура, ас, стяжавший славу безжалостного разрушителя китайских городов, сказал им свое напутственное слово:

— Счастлив поздравить вас в этот радостный день, когда вы стали офицерами императорского военно-морского флота. Сейчас империи, как никогда, нужны умелые и беззаветно храбрые воины. Гнев вызывает политика англосаксов: вчера они растоптали договор девяти держав о предоставлении Стране восходящего солнца равных возможностей в Китае, а сегодня американцы рвут японо-американские торговые соглашения. Но они будут наказаны! Барометр отношений Японии и США падает все ниже, предвещая грозную бурю в бассейне Тихого океана. Совсем близки великие свершения, в которых мы будем обязаны проявить все величие японского духа. Банзай императору! Банзай нашим молодым офицерам, рыцарям океанского неба!

Слушая Мотомура, Ясудзиро испытал захватывающее чувство, словно перед парашютным прыжком.

Когда закончил речь, выпускники зычно рявкнули: «Банзай!» Их глаза сверкали отвагой.

Немного успокоившись, молодые офицеры и высокие гости, приглашенные на церемонию, дружно подхватили торжественную и протяжную мелодию «Хотару-но хикари» («Мерцание светляка») — самурайскую песню, исполняющуюся в особо торжественных случаях. Затем начался праздничный банкет. Подогретые воинственными речами своих начальников и праздничным сакэ, лейтенанты не могли молчать. Отовсюду слышались тосты и крики «банзай». В дальнем углу кто-то нестройно затянул «Уми Юкаба» — песню верноподданных:

Выйди на море — трупы в волнах, В горы пойдешь — трупы в кустах. Все умрем за государя! Без оглядки примем смерть.

Слова песни звали на подвиг, на смерть. И это так импонировало их сегодняшнему настроению! Вскоре песню подхватил весь зал, и «Уми Юкаба» зазвучала с грозной силой.

К закату солнца, покачиваясь и бренча никелированными ножнами палашей, выпускники Йокосукской авиашколы с превеликой радостью покинули ее стены, не ставшие родными из-за жестокой муштры и строгой, ничего не прощающей дисциплины.

2

Электричка в считанные минуты донесла Ясудзиро и его приятелей Кэндзи Такаси и Хоюро Осада к новому месту службы. Оно находилось так близко от авиашколы, что лишило летчиков права на получение подъемных денег, на которые, кстати сказать, возлагалось так много приятных надежд. «А впрочем, — подумал Ясудзиро, — красотка О-Хару-сан подождет долг до первой офицерской получки».

Сойдя с электрички, летчики поставили на перрон чемоданы (все свое движимое и недвижимое имущество) и огляделись.

— Эй, матрос! — окликнул Хоюро четко отдавшего им честь парня. — Как пройти к казармам морского авиаотряда?

Идти оказалось недалеко.

Отряд морской авиации разместился в Оппама, на берегу Токийского залива, в довольно живописном месте. За широкой прибрежной равниной, постепенно переходящей в предгорья, возвышался снежный конус Фудзиямы. До священного вулкана, воспетого многими поэтами и художниками, казалось, рукой подать, хотя расстояние, замеренное по карте, равнялось семидесяти километрам,

— Не пойму, — сказал Кэндзи, — почему старые поэты про эти места писали:

На широкой долине Мусаси Совсем нет холмов, Где могла бы отдохнуть луна, Когда она плывет над морем травы.

— Это сочинялось давно, когда вместо Токио и Иокогамы зеленела травка, — улыбнулся Ясудзиро.

— И видимость в день, когда поэт сочинял стихи, была не больше десяти километров, а то бы он рассмотрел вон те сопки.

— Вы говорите справедливые слова. Но поэтам нужно верить, — нравоучительным тоном произнес Хоюро, состроив на своем лукавом лице строгое выражение, как у бывшего преподавателя тактики подполковника Итикава. Получилось так похоже, что все рассмеялись.

Хотя невзрачные казармы отряда как две капли воды походили на все ранее видимые, летчики немного заволновались, мысленно задавая себе вопрос: «А что ждет здесь, на новом месте?»

В кабинет командира отряда капитана 3 ранга Сасада летчики входили по одному. Первым вошел Ясудзиро.

— Лейтенант Ясудзиро Хаттори, назначен в ваше распоряжение.

— Здравствуй, здравствуй! Садись сюда, поближе. Ну, с чего начнем? — Сасада вежливо улыбнулся, показав прокуренные зубы. — Семья есть?

www.rulit.me

Читать книгу Последний камикадзе Анатолия Иванкина : онлайн чтение

Глава четвертая

1

Ясудзиро открыл глаза и увидел у изголовья фарфоровую кошку, которая, подняв лапку, призывала благословение богов на своих владельцев. Левое ухо ее было слегка отбито – след детских проказ Ясудзиро.

– Здравствуй, Киска, – сказал он ей слова, которые говорил в детстве. Высвободив руку из-под одеяла, он погладил кошку по голове; воспоминание о юных годах своей жизни наполнило грудь радостью. Давненько он не был дома. Здесь почти ничего не изменилось, но все как-то стало меньше и миниатюрнее. Вероятно, сам Ясудзиро вырос из привычных масштабов. Повернувшись на спину, он сбросил с себя шелковое одеяло, которым его заботливо укрыла мать. От хибати[15] тянуло жаром. Душный воздух комнаты был насыщен ароматическими запахами. По-видимому, за ширмой, перегораживающей комнату, отец жег свечи перед домашним алтарем, вознося хвалу доброй и милосердной богине Каннон, сохранившей им младшего сына и вернувшей его хоть ненадолго в родной дом.

Ясудзиро взглянул на часы. Было начало восьмого. «Рано», – подумал он и попытался снова уснуть. Голова его еще не вполне проветрилась от выпитого накануне спиртного. Полчаса сна помогли бы ему вернуться в свое обычное бодрое состояние. Но заснуть ему больше не удалось. Настойчиво вспоминались подробности вчерашнего праздничного вечера.

Кроме родственников на торжество по случаю приезда сына отец пригласил и своего старого друга Киёси Морисава, богатого торговца шелком-сырцом. Киёси Морисава был отцом четырех дочерей, в числе которых была и младшая, любимая дочь Тиэко. Старого Морисава долго огорчало отсутствие сыновей, продолжателей рода. «Мал мешок, а вмещает много; невелика дочь, а расходы огромны», – любил повторять он старую японскую пословицу. Но с поры, как к нему вошел в дом на правах сына муж второй дочери, принявший фамилию Морисава, старик успокоился, а вскоре совсем забыл, что сын ему не родной.

Было опустошено несколько бутылок с ядовито-желтыми этикетками. Когда сакэ согрело желудки и сердца присутствующих, вожди кланов Хаттори и Морисава решили породниться. Мысль женить Ясудзиро на Тиэко, как говорилось выше, была не нова, но теперь это решалось официально, окончательно и бесповоротно. Согласия молодых для этого не требовалось. Из века в век дети в японских семьях женились по выбору родителей. Так делалось и сейчас.

Решение родителей отнюдь не повергло Ясудзиро в уныние. Мысль о женитьбе на Тиэко была приятна. Срок свадьбы – через пять дней (у солдата нет времени затягивать эту процедуру) – показался ему даже слишком длинным. Ясудзиро очень хотелось увидеть Тиэко, но он знал, что это невозможно. Теперь ее не покажут до самой свадьбы, которую было решено справить по древнему ритуалу.

«Какая она стала?» – эта мысль не давала покоя лейтенанту. Ведь они почти не знали друг друга, хотя раннее детство проводили вместе, играя на улице, Ясудзиро был старше на три года и всегда снисходительно относился к шустрой девчонке с озорными глазами.

Позже кадет Ясудзиро узнал, что Тиэко-сан училась в Токио. У него даже оказался номер ее телефона, И он разведал, где она живет. Но встретиться им не пришлось. Во-первых, мешали нормы японского приличия, а во-вторых, редкие часы увольнений кадет Ясудзиро привык проводить с такими же, как и он, шалопаями, в обществе более зрелых и доступных женщин, чем какое-то невинное создание, носящее имя Тиэко…

Раздались мягкие шаги, и Ясудзиро очнулся от грез. В комнату заглянула мать и пригласила его к завтраку. Набросив легкое кимоно, лейтенант поспешил в ванную комнату. Его отец, как истинный японец, был страшным консерватором во многих вещах. Он не захотел устанавливать в своем доме ванну. Старик предпочитал мыться по древнему японскому обычаю в большой деревянной бочке, горячая вода в которую поступала из ультрасовременного газового нагревателя. Главе семьи никто не перечил, хотя большинство домочадцев предпочитали бы мыться не в бочке, а в обычной ванне.

Посмеиваясь над причудами отца, Ясудзиро погрузился по шею в горячую воду, в которой уже успели посидеть сегодня его родители и братья. Мужчины Хаттори спешили на службу. Банк Сумитомо открывался ровно в девять. Управляющий гордился порядком и точностью, царившими в подчиненном ему финансовом храме, и очень строго следил за пунктуальностью служащих, к какому бы рангу они ни принадлежали. Поэтому, когда освеженный купанием Ясудзиро вошел в комнату, завтрак был в полном разгаре. Мужчины, сидя на подушках перед низеньким столиком, ели сукияки из курицы. Поклонившись отцу и братьям и извинившись за опоздание к завтраку, Ясудзиро взял палочки для еды.

Сегодня с утра он был озабочен мыслью о свадебном подарке для Тиэко. После чая отец закурил сигарету и, словно читая мысли младшего сына, указал на сверток, лежавший в нише под Какэмоно – бумажным свитком с красиво нарисованными иероглифами.

– Как тебе нравится юи-но?[16]

Развернув сверток, Ясудзиро обнаружил в нем тяжелое парчовое кимоно, расшитое, причудливыми золотыми узорами, сплетенными из драконов, аистов, цветов лотоса и хризантем.

– О! – воскликнул Ясудзиро. – Ведь это княжеский подарок! Спасибо, мой дорогой, щедрый и великодушный отец! Я всегда буду молить небо о вашем здоровье и счастье.

Подарок был отправлен невесте с серебряной статуэткой, изображающей трех обезьянок, закрывающих глаза, уши и рот. Эта веселенькая на первый взгляд скульптура служила печальным символом женского смирения и послушания: «мидзару» – учила одна: закрой глаза и ничего не замечай; «кикадзару» – вторила ей другая, зажимающая уши: ничего не слушай; «ивадзару» – заключала третья: закрой рот и ничего не говори. Смирись, не ревнуй, не перечь – вот она, мудрость, веками тяготевшая над японской женщиной. Так было сотни лет назад, и на пятнадцатом году летосчисления Сёва не было нужды изменять существующий порядок, тем более что владыкам мира – мужчинам этот порядок был по душе. Он избавлял японских мужчин, на зависть мужчинам других народов, от сварливых, непокорных и блудливых жен. В семьях царила благопристойность. Даже самые плюгавые мужичишки в глазах жен и домочадцев были патриархами, чье слово и желание были непререкаемы.

2

На следующий день после вручения подарка невесте в дом Ясудзиро были доставлены постель и приданое «ханайоме» – «дочери цветка», входящей в семью Хаттори.

А затем время словно остановилось. Ясудзиро не мог заняться ничем серьёзным. Два дня для жениха тянулись как неделя. И наконец наступил день свадьбы.

К вечеру все приготовления для брачной церемонии были закончены. Ясудзиро с все возрастающим нетерпением смотрел на улицу, докуривая вторую пачку сигарет.

Свадебная процессия появилась перед закатом солнца. Невеста шла в сопровождении сватов, родителей и родственников. Сзади всех шли мальчики, торжественно несущие в лакированных шкатулках подарки для жениха.

Ясудзиро ие отрывал глаз от приближающейся невесты. Она была прекрасна даже в глубокой печали, вызванной мыслями о том, что навсегда покидает свою семью и отчий дом. От нее навсегда отошли в прошлое и не оконченный университет, и вся прежняя девичья жизнь. На голове Тиэко был белый головной убор, скрывающий воображаемые «рожки ревности». Несколько кимоно, надетых на невесту, выглядывали одно из-под другого. Из-за множества одежд невеста казалась немного полнее и солиднее, а высокие золотые гота делали девушку выше и взрослее. Наряд Тиэко завершал широкий, шитый золотом пояс оби, завязанный сзади огромным бантом, напоминающим по форме гигантскую бабочку. Хозяева и гости встретились с низкими поклонами, вежливо и долго желали друг другу всяких благ и долголетия.

Наконец, утомленные взаимной почтительностью, они вспомнили о женихе и представили ему невесту. Два года столичной жизни не прошли для Тиэко даром. Жениху бросилось в глаза ее умение держаться непринужденно, изящно. Она подошла к нему, поклонилась и, подняв свое слегка набеленное, все еще по-детски милое лицо, поглядела в упор черными, чуть-чуть раскосыми глазами, не скрывая любопытства.

Ясудзиро, плененный красотой своей невесты, улыбнулся и, склонившись в низком поклоне, произнес стандартную, отшлифованную веками фразу, которую говорили своим нареченным еще далекие предки:

– В первый раз я прикован к вашим благородным глазам!

И это было похоже на правду. Детские годы в счет не шли. Перед Ясудзиро стояла совершенно иная девушка. Ему все нравилось в ней: и певучий голос, и легкая, почти воздушная, походка, и овальные черты типично японского лица.

Церемония представления невесты жениху закончилась, и праздничный кортеж направился к синтоистскому храму, проваливаясь в мелкий щебень, насыпанный на дороге[17]. Наступили «счастливые осенние дни», и у синтоистского храма было оживленно. Остановившись у тория[18], все дружно похлопали в ладоши, привлекая богов синто, и начали обмахивать новобрачных зелеными ветвями.

Гостей, вернувшихся из храма, пригласили в большую, на двадцать пять татами, комнату, откуда были вынесены разделяющие ее ширмы. Праздничные столы ломились от множества яств и бутылок с подогретым праздничным сакэ. Гости разместились за столом, и около домашнего синтоистского алтаря началась церемония сан-сан-кудо. Семилетние мальчики и девочки наполнили бокалы для жениха и невесты. Ясудзиро и Тиэко трижды выпили по глотку сакэ из трижды сменяемых бокалов и дали друг другу обет верности.

Затем начали пить родственники, и тоже по три глотка из трех различных бокалов. После этого дети, разливавшие сакэ, были одарены сладостями и отпущены домой. Вместе с ними ушла и невеста, чтобы сбросить с себя многочисленные одежды, стеснявшие движения, и вернуться в кимоно, подаренном женихом. Тиэко успела в короткое время сделать прическу «марумагэ», которую носят замужние женщины. Единственное, чем она погрешила против древних традиций, – это не выкрасила зубы в черный цвет.

Возвращение невесты послужило сигналом для открытия праздника. Все наполнили бокалы и, осушив их, принялись за еду. Заставили выпить и молодых, а чтобы были счастливы – закусить комбой – тушеными водорослями, которые, по японским поверьям, приносят счастье.

Когда отяжелевшие от вина и яств гости утратили интерес к содержимому бутылок и фарфоровых блюд, появились музыканты, Раздались мелодичные звуки кото, бива и флейт. Гости запели свои любимые песни.

Веселье достигло разгара, и Ясудзиро понял, что присутствующие забыли о молодых. Он потихоньку окликнул Тиэко, сидевшую неподалеку, рядом с родителями.

Тиэко по движению губ догадалась, о чем просит Ясудзиро, и потихоньку выскользнула за дверь. Вслед за ней из-за стола поднялся и Ясудзиро…

Пир продолжался три дня, но упоенные любовью молодожены почти не замечали, что творится вокруг. Они не слышали ни тостов, произносимых в их честь, ни звуков сямисэнов, ни песен охмелевших гостей.

Всему бывает конец. Сначала закончилась свадьба, а еще через четыре дня подошел конец отпуска, пролетевшего как сон. Мысль о долгой разлуке с Тиэко терзала душу, но долг офицера императорского флота повелевал ему отправиться на авианосец.

Наступил день отъезда. Низко поклонившись родителям и жене, Ясудзиро вошел в вагон токийского экспресса. Хриплый гудок возвестил об отправлении. Плавный рывок – и хиросимский перрон с провожающими поплыл от летчика. А в ушах все еще продолжали звучать голос матери, просившей беречь себя, и шепот Тиэко, обещавшей подарить ему сына.

Равнодушный к людским судьбам, экспресс набирал скорость и уносил Ясудзиро все дальше и дальше от людей, которых он любил и которые любили его.

Глава пятая

1

Взлетев на гребень волны, Чарлз Мэллори оглянулся. Пляж был так далеко, что людей на нем пилот не различал. Подумал: «Пожалуй, пора возвращаться». Но его командир Роберт Харрис, держась за доску, продолжал плыть в сторону открытого океана. Чарлз наигранно бодро спросил:

– Боб, Фудзияму еще не видно?

Голова в голубой резиновой шапочке повернулась.

– Сейчас пойдем назад. Дождемся порядочной волны.

Через несколько минут подошел огромный вал с белопенным гребнем.

– Давай! – крикнул Роберт.

Приготовив доски, они развернулись лицом к берегу, ожидая приближения «девятого вала». Он подкрался, чуть слышно шипя пеной на гребне. Подхваченная валом доска едва не вырвалась из рук Чарлза. Изловчившись, он взобрался на нее и, балансируя, понесся к пляжу. Неподалеку, словно горнолыжник на дистанции слалома, скользил на доске Роберт.

– Ого-го-го! – закричал Чарли, приходя в неистовый восторг.

– Чудесно! – откликнулся Боб Харрис. – Жаль только, что берег подходит быстро.

Действительно, берег приближался куда быстрее, чем удалялся, когда они заплывали в океан. Уже слышался шум прибоя. При подходе к берегу приятели рассмотрели, какое чудовище оседлали они. Это был действительно девятый вал – исполин среди других волн, набегавших на Уайкики – фешенебельный пляж на Гавайских островах. Чарлз внезапно ощутил напряженность с долей страха – такое ему приходилось преодолевать на парашютных прыжках, перед тем как шагнуть за борт самолета. Он изготовился и, когда вал, подойдя к отмели, замедлил бег, а вершина его стала закручиваться, оттолкнулся от доски и нырнул в сторону. Вал обрушился на летчика многотонной глыбой и тут же завертел его, закружил, увлек в свое чрево. Чарлз не мог потом вспомнить, сколько времени продолжалось ошеломительное кувыркание в ревущем потоке. Когда его ударило спиной о песчаное дно, он изловчился, оттолкнулся изо всех сил ногами и вынырнул на поверхность. Но едва глотнул воздуха, как тело его подхватил откатывающийся от берега поток и увлек назад, на глубину, где закручивался очередной вал, к счастью меньших размеров.

Задыхаясь от напряжения, Чарлз пытался вырваться из объятий пучины. Но что значила его сила против энергии океанского прибоя? Пилота швырнуло, как былинку, накрыло кипящей пеной и снова закувыркало в нескольких метрах от берега…

Когда наконец Чарлз выбрался на сушу, ноги его дрожали и сердце работало, как перегретый мотор, на предельных оборотах – вот-вот захлебнётся. Подняв выброшенную морем доску, он направился к растянувшемуся на горячем песке Роберту. У приятеля вид был куда бодрее. С деланной небрежностью он поинтересовался:

– Как впечатление?

– Боялся, не выберусь: закрутило. – Но откровенничать не стал, продолжил весело: – А в общем, купание на Гавайях – удовольствие ни с чем не сравнимое. И главное, здесь этим спортом можно заниматься круглый год. Жаль только, отпуска остается всего три дня.

Слова Чарлза заглушила «аэрокобра». Она пронеслась над пляжем на малой высоте и, накрутив серию восходящих бочек, растворилась в синеве.

Роберт проводил самолет взглядом.

– Знаете, сэр, а мне полетать захотелось…

– Разве у тебя бывает настроение, когда не хочется летать?

– Иногда бывает… Когда несколько летных смен подряд высидишь в кабине.

– А мне кажется, никогда не налетаюсь. Когда я впервые поднялся в небо, то сразу понял, в чем мое призвание. И занятия в университете стали проформой, лишь бы родителей не злить.

– И переходил бы сразу в военное училище.

– Не так-то просто было это сделать. У родителей не нашлось знакомых президентов и сенаторов, чтобы получить для меня рекомендации. Да и не особенно одобряли они мой выбор…

Солнце пригревало. Роберт перевернулся на спину.

– Как бы нам не подгореть…

Рядом послышался женский смех. Чарлз приподнялся. Мимо, направляясь к воде, шли две молодые женщины. Одна – худенькая, с веснушками на лице, другая – упитанная, смуглая и большеглазая, как индианка. На женщин с вожделением заглядывались бездельники, усыпавшие пляж.

– Послушай, Боб, ты не знаешь эту мисс? – Чарлз кивнул на красотку.

Роберт взглянул и ловким, кошачьим движением распрямился.

– Хелло, Кэт! Идите загорать к нам.

– Боб? Сто лет тебя не видела! Позагораем. Но сначала мы искупаемся.

– Сегодня сильная волна.

– А я люблю такое море.

– Кэт, возьмите меня с собой. Вам нельзя в море без охраны. – Все тихоокеанские акулы сбегутся на такой лакомый кусочек.

– Ты по-прежнему несносный, Боб, – погрозила Кэт, одновременно постреливая глазами в сторону Чарлза. – Это твой приятель? Познакомь его с Мэри. – Она дотронулась до руки худенькой подружки. – Кстати, ты, Боб, тоже с ней незнаком. Прошу любить и жаловать. Это Мэри Честер, моя кузина из Хьюстона.

– Роберт Харрис, летчик-истребитель. Родился в Ок-Хилле, Восточная Вирджиния.

– Как официально! – Мэри улыбнулась и, отступив на шаг, сделала книксен.

– Чарли, подойди сюда, – позвал Роберт лейтенанта. – Этот джентльмен. – мой друг и ведомый летчик. Он не просто пилот, как мы грешные, а еще и магистр каких-то изящных наук, журналист и будущий писатель к тому же.

– Приятно познакомиться с такой знаменитостью! – воскликнула Кэт. – До скорой встречи! – Она упрятала, волосы под резиновую шапочку и нырнула в накатывающую волну. Мэри не рискнула зайти в воду глубже чем по колено. Море показалось ей слишком бурным.

– Кто эта Кэт? – спросил Чарлз у Роберта.

– Моя старинная любовь. Я за ней ухаживал одновременно с Юджином Теккером, летчиком из корпуса морской пехоты. Вроде бы шансы у нас были равными, но она предпочла Юджина. Я долго не мог простить ей. Год назад она овдовела. А недавно заявила, что никогда больше не выйдет замуж за летчика. Сейчас вокруг нее увивается какой-то Генри Хьюз, морячок с авианосца «Йорктаун». И черт его знает, на каких он правах, то ли жених, то ли любовник. Словом, я сегодня постараюсь это выяснить.

Вскоре Кэт вышла из моря. Чарли выразил свое восхищение ее смелостью и искусством, пловчихи. Мужчины расположились вокруг шезлонга, на котором, как королева на троне, воссела Кэт. Она повелела:

– Чак, поухаживайте за моей подругой! Мэри – скромная и славная девушка.

«Мисс указала мне мое место, – подумал Чарлз. – Ну что же, выступим и на вторых ролях. На какую жертву не пойдешь ради дружбы!»

«Скромная девушка» Мэри, чувствуя, что все внимание мужчин сфокусировано на ее яркой подружке, задымила сигаретой и, водрузив на нос огромные очки, уткнулась в детектив, на обложке которого гангстер в маске отстреливался из двух кольтов. Приятели развлекали Кэт свежими анекдотами, вывезенными с континента, до тех пор, пока Мэри, о присутствии которой мужчины забыли, не напомнила о своем существовании:

– Джентльмены, сходите кто-нибудь вон к той серой машине, покопайтесь в ее багажнике. Я умираю от трех зол: скуки, жажды и желания напиться.

Роберт распорядился:

– Профессор, вам, как младшему и самому обязательному джентльмену, придется прогуляться по поручению Мэри. Считайте, что сразу совершаете два добрых дела: выполняете каприз дамы и делаете приятное начальнику.

Чарлз поднялся и неохотно побрел к серому «крейслеру», стоявшему у входа на пляж. Пить ему совершенно не хотелось. Да он еще и не умел это делать так лихо, как Роберт и другие пилоты из их эскадрильи, пропустившие через свой организм не один галлон всяких алкогольных смесей.

2

Чарли проснулся поздно вечером. Повернув тяжелую, как пушечное ядро, голову, осмотрелся, пытаясь решить вопрос, где он и кто это так чудовищно храпит неподалеку.

В душной темноте, насыщенной запахом табачного дыма, плыли, раздваиваясь, смутные очертания незнакомой мебели. Некто, храпевший неподалеку, смолк, скрипнул зубами и пошевелился. Второй, неподвижный, едва обозначался в углу. Нащупав выключатель, Чарлз зажег верхний свет. Его глазам предстала замусоренная после попойки комната с задрапированными китайским шелком стенами. Некто, сидящий в углу, оказался деревянным Буддой. На стене над головой Будды висела коллекция японских вееров. Стоявший посреди комнаты стол был заставлен пустыми бутылками, бокалами, грязной посудой. Поперек тахты у противоположной стены лежал Роберт Харрис в мятой форме. Яркий свет, ударивший в глаза, пробудил его. Боб недовольно помычал, пожмурился и открыл веки. Лицо его выражало страдание. Он сел на тахту, потер ладонями лоб и спросил:

– Ты не спишь, Чак?

– Проснулся, но не могу сообразить, где мы.

– Да, братец, ты вчера под конец совсем отключился. Хотя это и немудрено. Мы весь день пили, как ковбои с Дикого Запада. Сначала на пляже, потом в японском ресторане «Суте-Ро», а затем в доме у Кэт Теккер.

– Теперь что-то смутно припоминаю. По-моему, мы с тобой устроили родео на газоне у дома Кэтти. Я изображал корову, жевал траву, мычал и бодался. – А ты был ковбоем и все пытался набросить на меня лассо из своих подтяжек.

– Да, что-то было в этом роде.

– Слушай, надо смываться, пока не проснулись хозяйки. Иначе сгорим со стыда за свои деяния.

– Успокойся, малыш. Хозяйки сами были на приличном взводе и по достоинству оценили наш юмор.

– Нет, я должен ехать домой. Какое у нас сегодня число?

– Седьмое было с утра.

– Так у нас, Роберт, кончился отпуск.

– Не кончился – сегодня воскресенье.

– Все равно я не могу здесь оставаться больше! Где у них телефон?

– Посмотри в соседней комнате.

Чарлз набрал номер дежурного по авиабазе.

– Алло! Это ты, Стеф? Беспокоит Чарлз Мэллори. Помоги мне, старик, добраться до своей берлоги.

Дежурных офицеров давно перестали удивлять ночные звонки подгулявших пилотов. Уточнив адрес, он направил за вторым лейтенантом «виллис».

iknigi.net

Читать книгу Последний камикадзе Анатолия Иванкина : онлайн чтение

Из короткого оцепенения его вывел гул японских самолетов. Нужно было торопиться, пока на стоянку не спикировала очередная группа «нулей». Стараясь не смотреть на убитого, но чувствуя за спиной его близкое присутствие, Чарлз торопливо обошел вокруг самолета. Внешне «лайтнинг» был исправен. Только в гаргроте левой фюзеляжной балки зияли две осколочные пробоины.

Сорвав пломбу, он забрался в кабину. На его счастье, парашют и летный гарнитур были вместе. Быстро пристегнувшись (первый раз он обходился без помощи техника), Чарлз запустил моторы. Летчик, прибежавший с ним, действовал еще энергичнее. Когда Чарлз стал закрывать фонарь кабины, тот уже пошел на взлет с рулёжной дорожки.

Из группы «нулей», барражирующих над аэродромом, вышла четверка истребителей и спикировала на взлетающий «лайтнинг».

Чарлз услышал лающую скороговорку крупнокалиберных пулеметов, проклюнувшуюся через грохот авиационных моторов. Едва успевший оторваться от земли истребитель перевернулся через крыло и врезался в землю. Ко многим дымам в районе аэродрома прибавился еще один дымный столб.

Объятый злостью и негодованием за все происходящее, Чарлз Мэллори рвался ввысь.

«Нули» продолжали барражировать над аэродромом, хищно поблескивая на солнце остеклением фонарей. Они только и ждали, чтобы на аэродроме зашевелился какой-нибудь собравшийся взлететь самолет.

Чарлз был атакован «нулями», когда успел убрать шасси и истребитель его уже набрал скорость, обеспечивающую маневрирование. Крутым боевым разворотом в сторону солнца он оторвался от ослепленных противников и, набрав высоту, осмотрелся.

Сердце его тоскливо сжалось при взгляде на бухту и на то, что осталось от Тихоокеанского флота. Дым и гарь заволокли все небо над Оаху. Выше этого дыма японские самолеты мелкими группами уходили от бухты. Используя высокие скоростные характеристики «лайтнинга», Чарлз сблизился с тройкой «97». Задний торпедоносец, оставляя белый шлейф распыленного топлива, заметно приотстал от своей группы.

«Начну с этого», – решил Чарлз и, довернув истребитель, устремился в атаку.

5

Бухта Пёрл-Харбор осталась позади. Кабина проветрилась от гари пожарищ и сладковатого запаха сгоревшей взрывчатки. «Кажется, вырвались!» – подумал Ясудзиро и, обернувшись, встретился с тревожным взглядом командира правого ведомого торпедоносца Сацу Акацуки, подошедшего на своей «девятке» почти вплотную к его машине. У него отказало радио, и он жестом указал Ясудзиро на левую плоскость своего самолета. Дюралевая обшивка ее в том месте, где находился консольный бензобак, была разворочена снарядными осколками. Вытекающее топливо, распыляясь, оставляло белый след за самолетом. Тревога Акацуки мгновенно передалась Ясудзиро. «Черт возьми! Не хотелось бы мне сейчас оказаться в твоей шкуре». Что же делать? До эскадры лететь еще далеко, целый час, и наверняка не хватит топлива, дотянуть до «Акаги». А что, если увеличить скорость полета, чтобы сократить время пребывания в воздухе и тем самым сократить время на вытекание бензина? Ясудзиро прибавил газ. Избитая «девятка» стала отставать. Пришлось снова уменьшить скорость.

Когда торпедоносцы пересекли береговую черту острова и зависли в синеве между небом и водой, Ясудзиро услышал в наушниках голос стрелка-радиста:

– Сзади, выше, одиночный «лайтнинг»!

– Только этого не хватало! Подтянитесь поближе. Приготовиться к отражению атаки истребителя! – Ясудзиро чуть не свернул шею, пытаясь рассмотреть, что происходит сзади, и, только сделав отворот, увидел двухфюзеляжный самолет, атакующий приотставшую «девятку». Ясудзиро пытался предупредить Акацуки: – «Девятка»! «Девятка»! Тебя атакует янки!

Но тот продолжал идти по прямой, теряя остатки бензина.

Как назло, в самый нужный момент вблизи не оказалось ни одного своего истребителя, способного защитить подбитый торпедоносец. «Девятка» отстала' слишком далеко от своих, и американец находился вне зоны эффективного огня пулеметов с других машин звена. Стрелок с «девятки» не подавал признаков жизни. Все следили за обреченной машиной, не в силах помочь ей чем-либо.

«Лайтнинг» подошел к «девятке» почти вплотную. В носовой гондоле вспыхнуло неяркое пламя пушечных очередей. «Девятка» накренилась на подбитое крыло и рухнула вниз. Видевшие гибель торпедоносца не успели помолиться за души воинов, ушедших в другой мир. Пилот «лайтнинга», окрыленный победой, заходил в атаку на них. Не ожидая, пока «летающая рама»[21] сблизится на дистанцию действительного огня, стрелки с обоих «97» нажали на гашетки пулеметов. Красные жгуты трасс понеслись в лоб американцу, но тот не свернул. Его пули пробарабанили по хвостовой части самолета Ясудзиро. Охнул раненный в руку стрелок. По-видимому, и «лайтнинг» получил повреждение. Крутым виражом он вышел из боя и повернул в сторону острова.

На встречном курсе появились многочисленные точки, которые, быстро приближаясь, обретали очертания «97» и «99». Это шли к Пёрл-Харбору самолеты второй волны. Около двухсот машин летели компактным строем, чтобы растерзать остатки Тихоокеанской эскадры. Величественное зрелище воздушной мощи императорского флота вытеснило у Ясудзиро тоскливый осадок, оставшийся от гибели экипажа Сацу Акацуки.

Впереди по курсу показались корабли авианосного соединения. Теперь перед посадкой на палубу нужно было сосредоточиться и взять себя в руки. А сегодня это сделать было не просто: слишком много острых впечатлений, вынесенных из боя, взбудоражили психику и вывели из душевного равновесия даже получившего суровую закалку Ясудзиро.

6

Чарлз Мэллори приник к коллиматору прицела. Светящиеся нити перекрестья легли на кабину японского пилота. Кормовой стрелок «97» был, вероятно, убит, во всяком случае по Чарлзу еще не было сделано ни одного выстрела. Из левой плоскости японца хлестал бензин.

«Самолет обречен, – подумал лейтенант, – едва ли он улетит далеко. Нужно ли его сбивать, если он и так мчится навстречу своей гибели? Нужно! – решил Чарлз. – Пусть это будет маленьким уроком для его приятелей, которые сейчас во все глаза смотрят на ожидаемое представление». После того, что японцы наделали на Гавайях, после того ужаса, который он пережил в грязной канаве, Чарлз ожесточился. Тщательно прицелившись, летчик нажал на гашетку. «Лайтнинг» вздрогнул от отдачи пушки и четырех крупнокалиберных пулеметов. Атакованный японец накренился на левую плоскость и исчез в синем пространстве. Чарлзу не составило труда сблизиться с оставшейся парой «97», идущих в сомкнутом строю. Но такой важный для истребителя фактор, как внезапность, был утерян. Его атаку ожидали. Японские стрелки открыли бешеный огонь с большой дистанции. Первые секунды Чарлз пытался не обращать внимания на огненные пунктиры, тянущиеся к его фонарю, внушая себе мысль, что этот неприцельный огонь не эффективен. Но когда трассы стали проноситься над самым козырьком кабины и на плоскостях появились пулевые пробоины, летчик понял, что эта воздушная дуэль становится слишком опасной. Лучше поискать другую цель. А этим утром их над Оаху было сколько угодно. Для очистки совести Чарлз издали послал пулеметные очереди и вышел из атаки.

На развороте он внезапно влетел в большую группу японских истребителей, которые шли на встречно-пересекающихся курсах. «Все, конец!» – единственное, что успел подумать Чарлз. – Но японцы, которые не могли не видеть «лайтнинг», прошедший через их строй, не стали его преследовать. По-видимому, они шли без горючего, а может быть, расстреляли весь боекомплект.

При подходе к своему аэродрому Чарлз увидел девятку огромных самолетов, вокруг которых, как мухи, вились атакующие «нули». Присмотревшись внимательно, Чарлз опознал в них тяжелые бомбардировщики Б-17 – «летающие крепости», которые он раньше видел только на фотографиях. Он не знал о том, что они прилетели сюда из Сан-Франциско и, провисев над океаном четырнадцать часов, угодили под массированный налет японских самолетов. Для облегчения с Б-17 перед перелетом было снято оборонительное вооружение. Ужасно было видеть дикие сцены, когда японцы хладнокровно расстреливали беззащитные «крепости». Одна за другой они превращались в братские могилы. Пока Чарлз сближался с «нулями», еще один обреченный бомбардировщик упал на подходе к аэродрому Уилер. Из него не выпрыгнул ни один человек. По-видимому, застигнутые врасплох члены экипажа не успели пристегнуть снятые в длительном полете парашюты.

Чарлз поставил на кон свою голову в третий раз за один вылет. Он стремительно атаковал группу «нулей», увлеченных стрельбой. Японцы были настолько уверены в своей безнаказанности, что проявили полную беспечность. И когда один «нуль» вспыхнул, а другой завращался в штопоре, сраженный очередями неизвестно откуда свалившегося «лайтнинга», японцы вышли из боя и исчезли на северо-востоке.

Чарлз сблизился с «летающей крепостью», решив рассмотреть поближе громадную машину. Из пилотской кабины ему приветливо махнули рукой. Ожило радио, молчавшее весь вылет, и Чарли услышал взволнованный баритон:

– Спасибо, парень, ты нас отбил у бандитов!

– Не стоит благодарности, это наша работа, – поскромничал он, чувствуя радость от слов незнакомого летчика.

– Назови нам себя. Мы хотим знать, кто вернул нас с того света.

– Чарлз Мэллори из 31-й авиагруппы.

– Ол райт, Чак! Считай, что мы познакомились. Если мы сегодня благополучно приземлим свой «омнибус», то найдем тебя хоть в преисподней.

На какое-то время небо над Оаху опустело. Первая волна японских самолетов, сделав свое дело, возвращалась на авианосцы.

Взлетно-посадочные полосы на всех аэродромах были выведены из строя. На светлых бетонных плитах темнели рваные воронки, валялись глыбы бетона и чернели остовы сгоревших машин. Перед Чарлзом встала во весь рост проблема посадки. Он трижды прошелся бреющим полетом над аэродромом Уилер, пока не выбрал для себя подходящий кусок грунта, засеянного травой.

Уже на пробеге он услышал в наушниках знакомый баритон:

– Чак, ты жив?

– В норме, приятель, заруливаю!

– А мы угодили правой тележкой шасси в воронку. Слава богу, все живы, хотя «дилижанс» ремонту не подлежит. Сегодня жди гостей. И пусть дьявол взыграет на нашей могиле, если мы не отметим достойно наше сегодняшнее воскрешение из мертвых!

Глава восьмая

1

Как могли японцы безнаказанно осуществить столь дерзкую операцию, как рейд их авианосцев к Гавайям? Почему, учинив чудовищное побоище, они не захватили Гавайские острова, воспользовавшись глубоким нокдауном, в который попал Тихоокеанский флот США? И почему на Америку обрушился «День позора», как назвал Пёрл-Харбор Франклин Д. Рузвельт? Подобные вопросы мучили многих, начиная со второго лейтенанта Чарлза Мэллори и кончая президентом Соединенных Штатов. Эти вопросы станут предметом дискуссий на многие годы не только в Америке, но и за ее рубежом.

А причин на то было великое множество, и не обо всех напишут позже историки и исследователи пёрл-харборской трагедии.

Очень узок был круг людей, допущенных к подготовке операции, задуманной адмиралом Ямамото и столь блестяще осуществлённой вице-адмиралом Нагумо Тюити. Она готовилась столь секретно, что сотни американских специалистов, которые тщательно расшифровывали всю японскую секретную переписку, попадавшую в Штаты, в продолжение двух лет не обнаружили в ней ни малейшего намека на Пёрл-Харбор[22].

Столь же секретно операция и проводилась. О начале рейда премьер-министр Японии Тодзио узнал лишь тогда, когда авианосцы были на полпути к Гавайям, а императора и его двор поставили в известность уже после атаки Пёря-Харбора.

Американо-японские переговоры, происходившие в Вашингтоне, зашли в тупик. Это не могло не насторожить президента и американское командование. В конце ноября 1941 года атмосфера накалилась настолько, что комитет начальников штабов предупредил командование на Гавайях о том, что будущее поведение Японии предсказать нельзя и что в любой момент возможны с ее стороны враждебные действия. Командующий Тихоокеанским флотом адмирал Киммель, получив это предупреждение, ограничился мерами предосторожности против возможных диверсий. На Гавайях в то время проживало 160 тысяч японцев, почти столько же, как и американских военнослужащих. Японцы, работая в сфере обслуживания, просачивались на все военные объекты, плавали в качестве стюардов на военных кораблях, работали вольнонаемными на аэродромах и батареях. Словом, японская разведка не испытывала затруднений в получении интересующих ее сведений.

Распорядившись выделить дополнительный наряд сторожевых кораблей у входа в бухту Пёрл-Харбор и поставить рассредоточенные на аэродромах самолеты в компактные, тщательно охраняемые группы, адмирал успокоился. Он, как и президент Рузвельт, не верил, что Япония нападет на Штаты, ибо время, о котором говорил премьер Тодзио, приближалось. Германские войска били тараном в ворота Москвы. Адмирал считал, что дни Советской России сочтены и она, «как спелая хурма, готова упасть на землю». Наступал наивыгоднейший момент для вторжения армии микадо, поддержанной объединенным флотом, в Сибирь и на Дальний Восток.

Кроме того, адмирал Киммель был проинформирован своим начальником разведки о чрезвычайно странном поведении китайского коммунистического лидера Мао Цзэдуна. В ответ на просьбу Москвы начать наступление против японцев с целью помешать им вступить в войну против СССР Мао Цзэдун прекратил все боевые действия. Глубокое затишье установилось на гоминьдановских фронтах и фронтах, где раньше сражалась китайская Красная армия. Было похоже, что китайский Бонапартик подло предал своего союзника в самый трудный для него момент. Но это предательство не вызвало в душе Киммеля. чувства, гадливости. Адмирал никогда не любил «красных». Ему были по сердцу слова известного антисоветчика генерала Койсо: «Осуществляя движение на юг против волков, надо опасаться тигра с северных ворот». Словом, адмирал Киммель сделал вывод: «Скоро, очень скоро Япония развяжет боевые действия на севере. У нее может быть только один путь – Россия».

Благодушное настроение начальников, словно катар верхних дыхательных путей, быстро передается подчиненным. Поэтому немудрено, что, когда солдаты, обслуживающие радар, доложили, что видят большое количество воздушных целей, приближающихся с севера, им ответили из информационного центра:

– Это подходит из Штатов группа «летающих крепостей».

Командование не насторожило и сообщение с борта эсминца, что он потопил неопознанную подводную лодку у входа в бухту.

И только когда колокольный перезвон церквей, призывающих прихожан на воскресное богослужение, заглушил тяжелый рокот сотен авиационных моторов и грохот взрывающихся бомб, олимпийское спокойствие адмирала Киммеля сменилось шоком. Появление над Оаху японской авиации оглушило командующего, словно удар обухом по голове. Он долго не мог собраться с мыслями и взять себя в руки, предоставив возможность подчиненным принимать решения на свой страх и риск.

Когда налет закончился и поступили первые сведения о потерях флота, адмирал понял, что его звезда закатилась.

2

Во время атаки Пёрл-Харбора адмирала Нагумо больше всего беспокоило отсутствие в бухте трех американских авианосцев. «Где они, «Энтерпрайз», «Лексингтон» и «Йорктаун»? Может быть, американские торпедоносцы уже подходят к кораблям ударного соединения?»

После взлета самолетов первой волны он привел все оставшиеся истребители в готовность к немедленному взлету. Над авианосцами барражировали поднятые «нули».

Доклад командира первой волны Футида, вернувшегося на авианосец после атаки Пёрл-Харбора, не уменьшил беспокойства адмирала. «Результаты удара великолепны, – думал он, – но куда подевался Хэллси-буйвол со своими авианосцами?»

– Разрешите, ваше превосходительство, повторить удар? – просил Футида. – Мы выдерем оставшиеся перья из хвоста американского орла.

– Нет! – прорычал Нагумо, так сверкнув глазами, что бесстрашный Футида попятился из рубки, отвешивая низкие поклоны. С просьбой о повторном вылете к нему сегодня обращались в третий раз.

Нагумо еле дождался, когда последний самолет зацепится тормозным крюком за аэрофинишеры.

– Полный вперед! – передал он командиру «Акаги», – Курс 290 градусов!

Ударная группа, уйдя с ветра[23], на предельной скорости устремилась на северо-запад.

Опасения адмирала Нагумо были небезосновательны. Успех операции был настолько проблематичен и зависел от стольких факторов, что даже у автора операции адмирала Ямамото было немало сомнений в успехе рейда. Они-то и помешали включить в состав соединения транспорты с войсками для захвата Гавайских островов.

Лишь вечером, когда расплющенное солнце, похожее на раздавленный апельсин, утонуло в океане, Нагумо вздохнул спокойно. Ночью их едва ли найдут самолеты с американских авианосцев. От разбитого Пёрл-Харбора, чадящего дымом пожаров, их отделяло четыреста миль океанского простора.

Приказав разбудить его немедленно в случае появления кораблей противника или его авиации, Нагумо отправился, в свою каюту. Он сегодня устал, словно вол, проработавший весь день на рисовом поле.

3

Великолепное утро 7 декабря вице-адмирал Хэллси встретил на капитанском мостике «Энтерпрайза». Гавайи были по курсу следования в двухстах милях, но уже казалось, что теплый ветер доносит благоухание цветущих островов. По установившейся традиции с борта «Энтерпрайза» стартовала группа из трех десятков самолетов, чтобы оповестить острова о скором приближении авианосца на якорную стоянку.

Улетевшие чувствовали себя отпускниками. Собравшись в компактный парадный строй, группа прошла над «Энтерпрайзом» и направилась на аэродром Форд. Оставшиеся моряки и летчики тоже готовились к скорой встрече с семьями и подружками. Даже старый морской волк Хэллси и тот сегодня был настроен добродушно. Адмирал отпустил несколько соленых шуток в адрес молодых офицеров, находящихся на мостике, и уже собирался спуститься на завтрак, когда появился встревоженный лейтенант-радист с пачкой радиограмм.

– Сэр, – сказал он, отдавая честь адмиралу, – там творится что-то невероятное, если только они не сошли с ума…

Хэллси надел очки и, взяв радиограммы, пробежал глазами по тексту.

«Нас атакует тысяча японских самолетов», – гласила одна.

«Японские авианосцы в тридцати милях от мыса Барбары», – сообщала другая. «На аэродром Уилер выброшен парашютный десант». «Транспорты с морской пехотой противника на траверзе Канала».

– Сто дьяволов им в глотку! – выругался Хэллси. – Есть ли связь с взлетевшей группой?

– Нет, сэр, – ответил флаг-офицер, – по времени они уже должны сидеть на Форде.

Флаг-офицер ошибся. Шедшие на Оаху в парадном строю «скайрейдеры» неожиданно были атакованы «нулями». Шесть машин рухнуло в море. А еще десять «скайрейдеров» было сбито своими очумевшими зенитчиками, яростно расстреливавшими все, что появилось в воздухе на дистанции действенного огня их установок.

– Поднимите одну эскадрилью и направьте ее к югу от мыса Барбара, другую эскадрилью – на поиски японских линкоров севернее Оаху, третью – для атаки транспортов на траверзе Канала.

Хэллси был верен себе… Его трудно было ошеломить даже такими необычными новостями.

Весь день самолеты авиагруппы «Энтерпрайза» тщетно утюжили заданные квадраты моря. Внизу катились пустынные волны. Японских транспортов и авианосцев не было и в помине.

Разбитые взлетные полосы аэродромов на Оаху исключали посадку бомбардировщиков и торпедоносцев. Презрев все меры безопасности, они на исходе горючего «падали» на палубу «Энтерпрайза» с подвешенными бомбами и снарядами, чего им никогда бы не позволили сделать еще вчера[24]. И только ночью огромный «Энтерпрайз» протиснулся в узкий канал, соединяющий бухту с океаном, и стал у причальной стенки, озаряемый пламенем догорающего линкора «Аризона».

4

Утром 8 декабря вице-адмирал Нагумо Тюити проснулся бодрым, хорошо отдохнувшим после крепкого сна. Победное завершение операции оказалось лучшим лекарством для его печени, разыгравшейся накануне атаки Пёрл-Харбора.

Он справился по телефону у вахтенного начальника о местонахождении эскадры. Услышав координаты, удовлетворенно хмыкнул. Авианосное соединение удалилось достаточно далеко от Гавайских островов, чтобы можно было опасаться каких-то ответных действий американцев.

Приняв ванну, он с аппетитом позавтракал, а затем пригласил на доклад флаг-офицера.

– Принесите документы! – распорядился он, любуясь резьбой на ручке старинного меча, лежавшего на письменном столе. Меч, принадлежавший сегуну из династии Токугава[25], был приобретен в Киото незадолго до ухода в рейд. Искусный резчик по слоновой кости изобразил несколько сцен рукопашной схватки. Крошечные самураи в распахнутых хаори наносили и отбивали удары мечами. Кое-где лежали фигурки павших, а один из побежденных самураев, лишившись чести, вспарывал себе живот кинжалом.

Глядя на кэн[26], адмирал испытывал двойственное чувство. Украшение оружия резьбой – это было отходом от понятия ваби, прочно сидящего в каждом японце. Налицо было отсутствие красоты естественности. Острое, хорошо закаленное лезвие и удобная рукоятка, сделанные умелыми мастерами, были великолепны сами по себе, без всяких украшений. Резьба же по кости рукоятки носила отпечаток вычурности, что по строгим японским канонам было безвкусно, вульгарно; в то же время глаз пленяли и талант резчика, и печать времени, лежавшая на оружии.

Почтительный стук в дверь салона оторвал адмирала от созерцания гибрида орудия убийства с шедевром изобразительного искусства. Это прибыл флаг-офицер с документами.

Первой адмирал прочитал телеграмму с поздравлением императора. Такой высокой чести он удостаивался впервые в жизни, хотя прослужил микадо много лет. В душе Нагумо Тюити шевельнулась радость. Ему выпало счастье вписать в летопись Японии такую победную страницу, какой еще не знала история.

Остальные поздравления – от адмирала Ямамото, Кайчуксё и сухопутного генштаба – он отложил в сторону. Его сейчас больше интересовала расшифрованная депеша, составленная на основе докладов агентов из Гонолулу, о потерях флота США в бухте Пёрл-Харбор. Цифры, приведенные в шифровке, были несколько ниже тех, которые доложили вернувшиеся из боя ведущие групп, но все равно они были чрезвычайно высокими: потоплено четыре линкора и крейсер, большое количество эсминцев, сторожевых кораблей и вспомогательных судов, выведены из строя все авиабазы – на их стоянках сгорело около двухсот пятидесяти боевых самолетов; четыре линкора получили настолько серьезные повреждения, что не смогут покинуть бухту Пёрл-Харбор в течение многих месяцев…

Отпустив флаг-офицера, Нагумо порылся в нотах и, отбросив крышку рояля, сел за инструмент. Из-под его утративших былую гибкость пальцев полились звуки бетховенского «Эгмонта». Сначала были сбои. Нагумо недовольно морщился и встряхивал головой, а затем постепенно разыгрался. Он любил думать под Бетховена и Баха. Вот и сейчас он думал о том, что, пожалуй, Исороку Ямамото преувеличил опасность затяжной войны с Америкой. Штаты не скоро оправятся от учиненного им разгрома. Сейчас, когда добрая половина кораблей их Тихоокеанского флота зарылась в ил на дне бухты Пёрл-Харбор, перед Японией открываются великолепные военные перспективы. Он одним ударом обеспечил империи господство на Тихом океане.

Затем мысли вернулись к поздравлению императора.

Интересно, чем отметят его за беспрецедентный рейд на Гавайи? Из высших японских орденов у него не было только ордена Хризантемы, но им награждались лишь члены императорской династии и коронованные особы. Может, ему дадут очередной чин и сделают членом императорского совета – Гэнро?

– Мало вероятно! – сказал он вслух и, захлопнул крышку рояля.

– Постройте личный состав «Акаги» на летной палубе, – распорядился он по телефону. Ему захотелось поздравить участников рейда.

5

Когда Нагумо Тюити, поздравив подчиненных с победой, покинул летную палубу, сопровождаемый дружными возгласами «банзай», мало кому удалось сохранить невозмутимость. Только у Моримото да еще у нескольких старослужащих пилотов на лицах было написано, что все произошло именно так, как и должно было произойти, и что они ничуть не сомневались в результатах рейда к Гавайям. Зато молодежь восторженно ликовала, не стесняясь высказанных чувств.

– Еще два-три таких рейда – и мы поставим англосаксов на колени! – ораторствовал в кругу приятелей лейтенант Микимота Комура, тот самый летчик, который потерпел аварию во время тренировок у Сиоку.

– Кто больше болтает, тот меньше делает, – заметил в его адрес Кэндзи Такаси. – Я знаю точно, что торпеды Комура прошли вчера мимо цели.

– Бывает, что и не повезет, – возразил Ясудзиро и, посмотрев на семейство пролетевших фрегатов, вздохнул: – Жаль, дорогой Кэндзи, что мы поспешили осушить ту бутылку «Белого журавля». Как бы она была сейчас уместна…

Выручил всемогущий волшебник Моримото, с таинственным видом пригласивший приятелей в свою каюту. Там они выпили за победу и покровительство бога Хатимана целую бутылку французского коньяка, добытую из погребка вице-адмирала Нагумо. Непьющий адмирал хранил запасы спиртного на случай приема высоких гостей. Стюард командующего, пройдоха с невинными глазами, сделал на бутылке запретного зелья неплохой бизнес.

– Потери авианосной авиации в этом рейде составили всего лишь двадцать девять экипажей – жалкая цена за американский флот. – Моримото, разогретый коньяком, сбросил самурайскую маску невозмутимой отрешенности и говорил с воодушевлением. – Наши потери над Гавайями в десять раз меньше, чем у острова Сиоку. Значит, жертвы, принесенные там, оказались не напрасными, как это думали некоторые… Вы помните, Ясудзиро-сан, мои слова, что Сиоку будет ситом, в котором отсеются все лишние?

– О да, сэнсей, – поклонился Ясудзиро, – вы были правы.

6

В это время на Гавайях, над которыми пронесся сокрушительный тайфун японского налета, Чарлз Мэллори и Роберт Харрис испивали до дна горечь поражения.

– Эти желтолицые нам так начистили морду, что лучше не сделал бы Джо Луис[27] начинающему боксеру, – ворчал Боб, лежа на жестких нарах бомбоубежища. Вот уже второй день оно служило жильем для летчиков 332-й эскадрильи. «Погорельцы» перенесли сюда спасенные вещи и даже чудом уцелевший радиоприемник.

Чарлз, еще не пришедший в себя после выпивки с экипажем спасенной им «крепости», молча крутил ручку настройки приемника. Сквозь звуки блюза вдруг прорвался голос популярного обозревателя Фуллера, комментирующего итоги японского нападения на Гавайи:

– Пёрл-Харбор произвел удручающее впечатление на все слои населения США. Американцы, подобно Адаму и Ёве, обнаружили, что они голые…

Чарлз, не заметив подошедшего сзади капеллана, который хотел послушать Фуллера, – выругался и выключил приемник.

– Что мы будем делать, если японцы повторят нападение?

– Отсидимся в убежище, – ядовито ответил Роберт. – А на двух оставшихся «лайтнингах» слетают Пол и Адамс.

– А что, если они высадят десант на Оаху? – продолжал приставать ко всем Чарлз.

– Сохрани нас от этого всевышний, – произнес капеллан, подняв глаза к потолку убежища.

– Тогда они возьмут нас голыми руками, – подал голос Роберт.

Все замолчали.

– Война только начинается, – заговорил капеллан. – Не забывайте, что у Америки еще много кораблей в Атлантике. Да и Британия, наша союзница, имеет сильный флот в Сингапуре. Президент Рузвельт не оставит Гавайи в беде.

– Спасибо, святой отец, за утешение, – сказал кто-то из темного угла. – Правда, было бы лучше, если бы мы их сюда не допустили. Как все могло так получиться? Как?

Вопрос повис в воздухе.

7

Пёрл-Харбор был только началом серии нокаутирующих ударов, нанесенных флотом Японии по флотам англо-американских союзников. Вечером 10 декабря 1941 года «Акаги» и другие корабли ударного авианосного соединения раскрасились цветными флагами. На стеньге флагманского корабля снова был поднят флаг с броненосца «Микаса». Было получено радостное известие о новей победе японского оружия в западной части Тихого океана. И хотя Ясудзиро не принимал участия в той битве, он хорошо знал соотношение сил, место действия и даже многих участников события и достаточно зримо мог представить себе случившееся за много тысяч миль от Гавайских островов.

iknigi.net

Читать книгу Последний камикадзе Анатолия Иванкина : онлайн чтение

Глава пятнадцатая

Отряд «Горная вишня» работал, словно хорошо отлаженный конвейер смерти. Почти каждый день Ясудзиро Хаттори по заявке штаба флотилии отправлял на задание заранее намеченные и подготовленные группы летчиков-самоубийц. Ритуал предполетного прощания, который так волновал его раньше, стал скучным и будничным делом. Ему в сотый раз приходилось повторять одни и те же слова. Когда-то они шли от самого сердца, поддерживая в уходящих веру в глубокий смысл их жертвенности. Но постепенно они стали какими-то казенно-официальными, и он произносил их, не задумываясь и не переживая, словно буддийский монах во время похоронного богослужения.

Примелькались и стали неприятны своим косвенным соучастием в гибели летчиков лица юных красавиц, облаченных в белые кимоно, которые каждое утро вручали на аэродроме хризантемы уходящим воинам. Стал тяготить и сам обряд «последней чашки сакэ», во время которого ему, остающемуся на земле, приходилось встречаться с отрешенными взглядами юношей, смотреть на их лица, отмеченные печатью преждевременной смерти. Не легко и не просто было командовать «Горной вишней». Голова двадцатишестилетнего капитана 3 ранга Хаттори покрылась инеем седины. Первые серебристые нити ее сверкнули после потопления «Акаги». А после гибели родителей, Тиэко и дочери волосы на его голове стали походить на травы острова Хоккайдо, прихваченные первыми осенними заморозками. Хиросиму он посетил сразу после того, как узнал, что город уничтожен какой-то дьявольской бомбой. Что он мог узнать о близких у руин и развалин, у обезумевших от страха, чудом оставшихся людей? Десятки тысяч обожженных, раненых, пораженных излучением мужчин и женщин, стариков и детей спешно эвакуировали на ближайшие острова Внутреннего моря и в окрестные населенные пункты. Войска и спецкоманды не справлялись с тушением бушующих пожаров и уборкой трупов. Обожженные тела погибших густо плавали в реке Ота. Там, где недавно стоял дом семьи Хаттори, простирался обширный пустырь, покрытый пеплом, над которым возвышался обглоданный взрывом железобетонный костяк Дворца промышленности.

Ясудзиро вернулся в отряд подавленный горем и потрясенный увиденным. Ему захотелось умереть на палубе американского корабля, не ожидая своей очереди. Он попросил разрешение на вылет, но командующий флотилией приказал воздержаться. Еще не все камикадзе сошли с конвейера смерти. «Горной вишне» был нужен командир, а не обычный смертник.

Чтобы уснуть в эту ночь, Ясудзиро пытался заставить Себя отвлечься от мысли о гибели близких. Но как это сделать, если он каждую минуту, каждый миг помнил родителей, Тиэко, крошку Сатико?

В руки ему попал сборник стихов японских поэтов. Это были любимые им прежде хайку Тиё, Бусона, Иссё.

И зачем он только раскрыл эту книгу? Каждое хайку перекликалось своим подтекстом с его горем, заставляя снова переживать тяжесть утраты…

Холод до сердца проник:На гребень жены покойнойВ спальне я наступил.

Ничего не осталось от Тиэко – ни гребня, ни самой спальни. Жену, дочь и всех близких заживо кремировали американцы, не оставив даже пепла, вознесенного в небо чудовищным столбом пламени и дыма… Теперь он обречен на полное одиночество.

Даже дятел не постучитВ мою дверь…

Хорошо, что это одиночество не затянется надолго. Нужно крепиться. Он еще не сказал свое последнее слово…

О мой ловец стрекоз!Куда в неведомой странеТы нынче забежал?

Память Ясудзиро воскресила то солнечное утро, когда Сатико гонялась за стрекозами в их маленьком садике. Страшная тоска сдавила сердце.

Больше некому сталоДелать дырки в бумаге окон,Но как холодно в доме…

Ясудзиро не выдержал. Отшвырнув книгу, он зажал зубами угол подушки и уткнулся в нее лицом. Из глаз лились слезы. Его захлестнул приступ слабости и безволия. Все стало абсолютно безразличным.

Хорошо, что он был один и никто не видел, как бесстрашный самурай плакал, как ребенок. Так, без сна, он пролежал всю ночь.

Будущее его было предельно ясно.

Теперь единственное, во что он верил, – это то, что он и его камикадзе, приносящие в жертву юные жизни, являются спасителями империи. И если у него были ранее сомнения на этот счет, теперь они исчезли. Враг безжалостен. Его нужно уничтожать даже ценой собственной жизни…

Откуда было знать Ясудзиро Хаттори, что дни его империи уже сочтены и что судьба ее будет решаться не здесь, на юге острова Хонсю, а на полях Маньчжурии и Северной Кореи?

И эти дни приближались стремительно…

9 августа Ясудзиро узнал о том, что Советский Союз объявил войну Стране восходящего солнца. Но он был так переполнен личным горем, не успев отойти от глубокого потрясения, что эта новость не произвела на него впечатления.

Безучастен он остался и к обращению военного министра Анами:

«Довести до конца священную войну в защиту земли богов, сражаться непоколебимо, даже если придется грызть землю, есть траву и спать на голой земле. В смерти заключена жизнь – этому учит нас дух великого Нанко[62], который семь раз погибал, но каждый раз возрождался, чтобы служить родине».

Эти слова, наверное, нужны были для других. Ясудзиро же знал, что надо делать, без них. Смерть, ставшая будничным делом, совсем не страшила его. Он просто перестал о ней думать.

Глава шестнадцатая

1

Вдоль границы из земли огромными грибами выперли железобетонные колпаки долговременных огневых точек – дотов. Тысячи внимательных глаз настороженно смотрят из их амбразур в сторону Советского Забайкалья, откуда в любое время могут появиться русские полки. Их ждут в полной уверенности, что все они полягут здесь, под струями кинжального перекрестного огня. Ведь на отдельных участках укрепрайона на километре фронта натыкано до двенадцати дотов. Чем это не линия Маннергейма? Всю ночь мечутся бледно-фиолетовые лезвия прожекторов, высвечивая пустынную местность перед укрепрайоном. Всю ночь рысьи глаза солдат Квантунской армии всматриваются в темноту, стремясь не упустить момент начала атаки русских. Иногда нервы пулеметчиков сдают. Им мерещится какое-то движение. Тогда в подозрительное место несутся жгуты трассирующих пуль. Затем стрельба затихает. Тревога оказалась ложной. Получив фельдфебельский тычок в зубы за ненужный расход патронов, пулеметчик снова смотрит в темноту. Наступает рассвет, но на русской стороне по-прежнему все тихо.

А в это время далеко в тылу укрепрайонов первый эшелон Забайкальского фронта – 6-я гвардейская танковая армия прорывалась через неприступный Большой Хинганский хребет. Лязгая исцарапанными о камни траками гусениц, кашляя обессилевшими в разреженном воздухе моторами, танки, как альпинисты в связках, шли на штурм высот. И те, кому удалось перевалить через гребень хребта, спускаясь вниз, тянули на стальных канатах задних, что карабкались вверх. Нечеловечески тяжелыми были первые триста километров, что прошли гвардейцы-танкисты, перед тем как вырваться на простор Большой Маньчжурской равнины.

По приказанию командира корпуса на самом трудном перевале в заоблачной выси был установлен танк – памятник мужеству советского солдата. Там, в краю горных орлов, где с трудом пробирались лишь вьючные караваны, застыла пришедшая своим ходом боевая машина с гордой надписью, выжженной автогеном: «Здесь прошли советские танкисты в августе 1945 года».

Командующий Квантунской группировкой генерал Ямада считал, что через Хинганские хребты могут прорваться лишь отдельные обессилевшие группы русских, с которыми легко справятся резервные войска, размещенные на Маньчжурской равнине.

Когда же через Хинган прорвалась мощная танковая группировка, генерала Ямаду охватила растерянность, но тут он вспомнил о 138-й спецбригаде.

– Передайте приказание генералу Набутакэ, чтобы он немедленно выдвигался вот к этому перекрестку дорог. – Карандаш в руке Ямады указал точку на карте, на которую нацелилась красная стрела русского танкового клина.

– Хай! – откликнулся начальник штаба и бешено завращал ручку зуммера, вызывая на связь бригаду «тэйсинтай».

Первым к назначенному месту вышел батальон штабс-капитана Хаттори. Обессилевшие от форсированного марша солдаты повалились на землю. Отодзиро поднялся на невысокий курган с геодезическим знаком и осмотрелся. Курган господствовал над плоской, иссушенной долиной без единого кустика и деревца. Местность была словно специально предназначена для танковых боев. «Как тут укрыться, на этой земле, голой, словно плешивый череп? Здесь любой табарган и суслик просматриваются за полкилометра».

Отодзиро приказал отрыть окопы и замаскировать их ковылем и полынью.

– Установите на мой наблюдательный пункт пулемет, – приказал он ординарцу.

Солдаты принесли «гочкис», закрепленный на треногом станке, и подсоединили ленту.

– Болваны! – возмутился Отодзиро. – Что же вы поставили его на открытое место? Замаскируйте «гочкис» за тем камнем!.

Русских еще не было видно, но в той части горизонта, откуда они должны появиться, возникло облачко пыли.

Батальон не успел закончить окапывание, как с северо-запада послышался нарастающий гул многих моторов и лязг гусениц. Облако пыли, поднятое танками, гнало ветром впереди них.

Отодзиро стало ясно, что русские движутся прямо на батальон. Вместе с рокотом танковых моторов на «тэйсинтай» накатывалась роковая неизбежность «проявления высшей доблести». Чтобы взбодриться, Отодзиро отпил из фляги несколько глотков сакэ. В последние оставшиеся до боя минуты в памяти Отодзиро промелькнули образы близких, дом, где он вырос, изогнутые стволы декоративных сосен, выращенных отцом, порог его комнаты, у которого никогда не будет стоять его обувь.

– Мацухара! – окликнул он ординарца. Написав в полевой книжке несколько иероглифов, он передал ему вместе с кошельком. – Скачи на станцию и отправь телеграммы и перевод.

Ординарец, поклонившись, вскочил в седло и умчался в тыл.

«Все!» – сказал себе Отодзиро и допил водку. Пыльное облако прикрыло, словно зонтом, воинов микадо, изготовившихся к смерти. Солнце просматривалось сквозь серую пелену глазом дракона, налившимся кровью. Из пыльной мглы вынырнул передний танк Т-34, густо облепленный автоматчиками.

Отодзиро, оттолкнув солдата, сам схватился за рукоятку пулемета и, прицелившись, нажал спусковую скобу. «Гочкис» выплюнул длинную очередь трассирующих пуль и тут же захлебнулся в грохоте взрыва. Головной танк ударил из пушки прямой наводкой и, не останавливаясь, двинулся в сторону кургана.

Оглушенный взрывом, Отодзиро не видел, как чья-то небольшая сгорбленная фигурка исчезла под гусеницами танка. Подброшенная взрывом тридцатьчетверка стала на дыбы, разбросав в стороны разорванные гусеницы. Танки, идущие следом, развернулись фронтом и открыли интенсивный огонь по плохо окопавшимся смертникам. Десантники-автоматчики, сидевшие на танках, спрыгнули на землю и, ведя непрерывную стрельбу, охватили батальон с флангов.

Когда Отодзиро очнулся и сквозь радужные круги увидел красное солнце, он понял, что еще жив. Выбравшись из-под свалившегося на него пулемета, он выплюнул сгусток крови и посмотрел по сторонам. Кроме тонкого, комариного звона он ничего не услышал. Но, судя по вспышкам из танковых стволов и разрывам снарядов, бой продолжался. Собственно, это уже был не бой, а агония его батальона. Большинство «тэйсинтай» были убиты. Жалкие остатки их, потрясенные случившимся и забыв о своем высоком предназначении, поднимали руки. Но он, Отодзиро Хаттори, офицер и самурай, не собирался сдаваться. Сняв с убитого пулеметчика взрывное снаряжение, он бросил лямки на свои плечи. «Взрывжилет» был тесен, затруднял дыхание. «Ничего, – успокоил себя Отодзиро – это терпеть недолго».

Он видел, что к кургану приближается группа автоматчиков в светлых, выгоревших гимнастерках.

Отодзиро сел, скрестив ноги, и выбрал слабину' у взрывного шнура. «Хоть бы они не выстрелили из автомата», – думал он, настороженно глядя в черные отверстия стволов. Вот уже солдаты подошли почти вплотную, о чем-то спрашивая на непонятном языке.

«Кажется, ко мне вернулся слух», – понял Отодзиро, но это не вызвало радости. Он поднял голову и увидел светлые волосы, выбившиеся из-под пилотки с красной звездочкой, и голубые глаза русского парня, задавшего ему вопрос.

Скрипнув зубами, он всю оставшуюся силу вложил в рывок взрывного шнура.

2

Южнее танкового клина 6-й гвардейской армии, форсировав пограничную речушку Халхин-Гол, на территорию Маньчжурии вступила конница маршала Чойболсана, наносящая вспомогательный удар в направлении городов Калган и Лифын. В пыли мчались стремительные всадники на низкорослых мохнатых лошадках. Грохотали колеса артиллерийских упряжек. Где-то в удалении слышались пулеметная стрельба и взрывы гранат. Важно вышагивали караваны верблюдов, навьюченных минометами и различными припасами. Горбатые «корабли пустыни» смотрели свысока на плененных японских солдат, бредущих навстречу под охраной монгольских цириков. На верблюжьих мордах было написано столько высокомерия, будто это они вершили судьбы войны и мира.

Одновременно с Забайкальским двинулись вперед и оба Дальневосточных фронта, нанося главный удар по сходящимся направлениям на город Харбин, рассекая Квантунскую группировку на несколько частей.

При прорыве укрепрайонов наступление замедлилось. Каждое железобетонное сооружение, за толстыми стенами которого искали спасения японские солдаты, приходилось блокировать, отсекать от других дотов, нарушать систему огня. Русские саперы под пулеметным огнем подползали почти вплотную к ним, а затем подкладывали взрывчатку и поднимали их в воздух. На помощь пехоте пришла авиация. По укрепрайонам нанесли сосредоточенный удар сотни бомбардировщиков. Тяжелые фугасные и бетонобойные бомбы обрушились на доты. Когда окончилась авиационная подготовка, вместо многих из них дымились развороченные страшной силой глубокие ямы, обрамленные искореженной металлической арматурой и глыбами бетона.

Пехота поднималась и шла дальше, давя сопротивление врага,

Иной раз, несмотря на напряжение боя и чувство опасности, бойцы не могли удержаться от хохота.

– Иван, ты куда его тянешь? – кричал земляк здоровенному солдату, который, взяв за воротник белого хаори снайпера-смертника, тащил его в плен.

– Сукин сын, так лягался и кусался, что пришлось его скрутить. А потом все свой ножичек просил. Пупок разрезать собирался. Ну а я думаю, пускай, дурак, поживет. Может, поумнеет. У него, чай, и баба с пацанами есть.

– А чего он в исподнем ходит? – пересмеивались солдаты. На немцев и их союзников они нагляделись, а японцы были непривычны.

– Так это не исподнее, а вроде савана, ихняя форма самурайская, – со знанием дела пояснял Иван.

Смертник с закрытыми глазами тяжело дышал. Его охватило презрение к себе и безразличие ко всему окружающему. Он потерял свое лицо. Не таким позорно-комическим мнился гордому самураю финал своего последнего боя. И смерть ему сейчас казалась приятнее русского солдатского смеха.

Войска 1-го Дальневосточного фронта, преодолевая бездорожье и девственную тайгу, стальной лавиной катились на Харбин и города Гирин и Чхончшин. Трещали и валились, как на лесоразработке, стволы деревьев под таранными ударами лобовой брони KB и тридцатьчетверок, прокладывавших путь войскам по нехоженым дебрям. Порой танки садились в грязь чуть ли не по самую башню. Тогда подходили сцепки из нескольких тягачей и, надрываясь от натуги, выволакивали из болотного плена стальную машину. В ужасе разбегались медведи и уссурийские тигры от громыхающих чудовищ, неведомо откуда ворвавшихся в тайгу, провонявших все пади и распадки запахом отработанного соляра.

Трещала по швам Квантунская армия, вспоротая на всю глубину обороны стальными клиньями советских танков. На глазах гибла наиболее боеспособная группировка японских войск, на которую возлагалось так много надежд. Ведь совсем недавно японский премьер-министр Судзуки во всеуслышание заявил о том, что если «белые варвары» (имелись в виду американцы) посмеют высадиться на острова, то императорская ставка уйдет на материк, в Маньчжоу-Го, и будет там обороняться хоть целое столетие.

Все чаще и чаще японские солдаты, даже не успев отвязать со спины прикрепленные для маскировки пучки гаоляна, поднимали белые флаги и складывали на землю свои винтовки с длинными кинжалоподобными штыками. Понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, многие части Квантунской армии капитулировали в полном составе, во главе со своими командирами. На пунктах сдачи громоздились штабеля из винтовок, горы боеприпасов и воинского снаряжения. Впритык друг к другу устанавливали танки, пулеметы и орудия. (Вскоре это трофейное оружие будет передано в дар китайской Народно-освободительной армии.) Хваленый самурайский дух, столкнувшись с могучим духом советских воинов, оказался сломленным. Только отдельные подразделения самураев из ударных отрядов смертников «тэйсинтай» оказывали яростное сопротивление, несмотря на приказы непосредственных командиров о капитуляции. Этим они выносили сами себе смертный приговор. Очаги сопротивления уничтожались мощным огнем артиллерии и ударами авиации. Но таких случаев было не так уж много. Японцы охотнее капитулировали. 6-я гвардейская танковая армия, пройдя за свой рейд 1100 километров – от Забайкалья до Тихого океана, – пленила при этом 125 000 человек, в том числе и 27 генералов, не захотевших «обрести бессмертие» с помощью ритуальных кинжалов.

Корабли Тихоокеанского флота высадили несколько десантов, захватив порты Маньчжурии и Северной Кореи, чем лишили возможности эвакуировать остатки японских войск с материка в метрополию. Красные флаги затрепетали над Порт-Артуром и портом Дальним.

Советская авиация безраздельно господствовала в небе Маньчжурии и Северной Кореи. Истребители «лавочкины» и «яковлевы» значительно превосходили по скорости и вооружению японские И-97 и «00», а «петляковы», и «туполевы» – бомбардировщики СБ-96 и СБ-97. Понеся значительные потери в авиации после удара по их аэродромам, японское командование пыталось перебазировать почти все уцелевшие самолеты в метрополию. Но это ему не удалось. В качестве трофеев было захвачено более 800 исправных самолетов.

В ходе кампании по разгрому Квантунской армии нашим войскам тоже пришлось встретиться с летчиками-камикадзе. Правда, действовали они эпизодически и, как правило, одиночками. Но передовой отряд 5-го гвардейского танкового корпуса на подходе к городу Чжаньу подвергся атаке отряда камикадзе в составе 6 самолетов. Энергично маневрируя, танкисты сумели уклониться от таранных ударов японских летчиков, и лишь один танк сгорел, накрытый прямым попаданием наиболее искусного из пилотов.

Советская военно-транспортная авиация несла огромную нагрузку. На нее было возложено снабжение передовых танковых отрядов горючим и боеприпасами. Экипажи вылетали на задание в любую погоду. Позже на транспортников возложили и другую, не менее важную задачу – высадку тактических десантов в японские тылы. Десант из 225 человек под командой майора Челышева захватил мукденский аэродром и город Мукден, приняв капитуляцию многочисленного японского гарнизона.

На аэродроме был захвачен самолет и пленен экипаж вместе с важными пассажирами. Один из них, высокий круглолицый мужчина в очках, узкоплечий и широкобедрый, в полувоенной форме хаки, оказался императором марионеточного государства Маньчжоу-Го Генри Пу И. В составе свиты, собиравшейся вылетать в Японию, был задержан и главный советник, фактический правитель Маньчжурии, японский генерал-лейтенант Иосиока.

Русские танкисты, вышедшие к аэродрому Шиньян, стали свидетелями нелепой трагической смерти. Увидев русские танки на окраине своего аэродрома, из дежурного звена взлетела тройка истребителей И-97. В четком сомкнутом строю они прошли бреющим полетом над аэродромом, затем, выполнив групповую петлю, все три машины врезались на пикировании в центр взлетной полосы.

– Что они этим хотели доказать? – задумчиво спросил усатый десантник, восседавший на броне тридцатьчетверки, обращаясь к башенному стрелку, тоже наблюдавшему из раскрытого люка сцену группового самоубийства. Стрелок в черном танкистском шлеме тщательно заплевал окурок самокрутки, отшвырнул его щелчком подальше от танка и сказал равнодушно:

– Так то ж самураи. Им их микадо запретил сдаваться в плен. А они по своей темноте его за бога считают.

3

Командир танкового батальона, прорвавшегося к аэродрому Шиньян, достал из кармана черного комбинезона носовой платок и вытер вспотевшее лицо.

– Доложи командиру бригады, что задание выполнено, – сказал он радисту. – Спроси, какие будут дальнейшие указания. – Комбат поднес бинокль к глазам и посмотрел в центр взлетной полосы, где еще не развеялся дым от взрыва японских самолетов, столкнувшихся с землей. – Ничего не осталось, все разнесло, – сказал он, передавая бинокль замполиту. – Вот это зрелище! Даже в цирке такого не увидишь. Что думаешь, комиссар, это геройство или бронебойная глупость?

Капитан-танкист с двумя рядами орденских планок на щегольской габардиновой гимнастерке вернул ему бинокль и задумался.

– Думаю, командир, что это не то и не другое. Этот вопрос нужно рассматривать глубже. Чтобы решиться на такое, нужно иметь или большое мужество, или великую душевную травму. В данном случае я вижу второе. То есть душевную депрессию плюс религиозный фанатизм…

Услышав интересный разговор, к машине комбата подошли командиры рот и уселись в тени под танком.

Худощавый лейтенант в кирзовых сапогах с широкими голенищами достал из кармана расшитый кисет с махоркой и пустил по кругу.

– Угощайтесь, перед самым началом японской войны из дома прислали.

– А мне брат говорил, что смертники у японцев были еще на Халхин-Голе, – включился в разговор второй командир роты.

– А там что, разве не самураи воевали? – спросил замполит. – Только за что отдают свою жизнь японские смертники? За императора? За спасение империи? Не очень-то много находится таких. А чтобы закрыли своей грудью амбразуры дотов, как Александр Матросов, Василий Колесник, Александр Фирсов, во всей японской армии не отмечено. – Замполит загасил козью пояску. – Крепковат табачок.

– Слабого не держим.

– Товарищ майор! – окликнул комбата радист, выглянувший из люка. – Вас вызывает на связь ноль первый. Будет ставить новую задачу.

Комбат, надев на голову танковый шлем, ловко забрался внутрь тридцатьчетверки.

Офицеры, расстегнув планшеты, зашуршали картами. Они были готовы идти дальше.

4

После 20 августа японцы почти повсеместно прекратили военные действия. За две недели войсками Красной Армии была разгромлена главная группировка сухопутных войск Японии и освобождена территория, равная площади тридцати таких островов, как Гуадалканал, за который американцы сражались полгода.

В результате разгрома Квантунской армии Япония лишилась реальных сил и возможностей для продолжения войны.

iknigi.net