Книга про бойца (“Василий Теркин”). Книга про бойца


«Василий Тёркин» – читать

Александр Твардовский

* * ** * *

На войне, в пыли походной, В летний зной и в холода, Лучше нет простой, природной — Из колодца, из пруда, Из трубы водопроводной, Из копытного следа, Из реки, какой угодно, Из ручья, из-подо льда, — Лучше нет воды холодной, Лишь вода была б – вода. На войне, в быту суровом, В трудной жизни боевой, На снегу, под хвойным кровом, На стоянке полевой, — Лучше нет простой, здоровой, Доброй пищи фронтовой. Важно только, чтобы повар Был бы повар – парень свой; Чтобы числился недаром, Чтоб подчас не спал ночей, — Лишь была б она с наваром Да была бы с пылу, с жару — Подобрей, погорячей; Чтоб идти в любую драку, Силу чувствуя в плечах, Бодрость чувствуя. Однако Дело тут не только в щах.

Жить без пищи можно сутки, Можно больше, но порой На войне одной минутки Не прожить без прибаутки, Шутки самой немудрой.

Не прожить, как без махорки, От бомбёжки до другой Без хорошей поговорки Или присказки какой, —

Без тебя, Василий Тёркин, Вася Тёркин – мой герой, А всего иного пуще Не прожить наверняка — Без чего? Без правды сущей, Правды, прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька.

Что ж ещё?.. И всё, пожалуй. Словом, книга про бойца Без начала, без конца. Почему так – без начала? Потому, что сроку мало Начинать её сначала.

Почему же без конца? Просто жалко молодца.

С первых дней годины горькой, В тяжкий час земли родной Не шутя, Василий Тёркин, Подружились мы с тобой,

Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе, Чем и где помог ты мне. Делу время, час забаве, Дорог Тёркин на войне.

Как же вдруг тебя покину? Старой дружбы верен счёт.

Словом, книгу с середины И начнём. А там пойдёт.

– Дельный, что и говорить, Был старик тот самый, Что придумал суп варить На колёсах прямо. Суп – во-первых. Во-вторых, Кашу в норме прочной. Нет, старик он был старик Чуткий – это точно.

Слышь, подкинь ещё одну Ложечку такую, Я вторую, брат, войну На веку воюю. Оцени, добавь чуток.

Покосился повар: «Ничего себе едок — Парень этот новый». Ложку лишнюю кладёт, Молвит несердито: – Вам бы, знаете, во флот С вашим аппетитом.

Тот: – Спасибо. Я как раз Не бывал во флоте. Мне бы лучше, вроде вас, Поваром в пехоте. — И, усевшись под сосной, Кашу ест, сутулясь.

«Свой?» – бойцы между собой, — «Свой!» – переглянулись.

И уже, пригревшись, спал Крепко полк усталый. В первом взводе сон пропал, Вопреки уставу. Привалясь к стволу сосны, Не щадя махорки, На войне насчёт войны Вёл беседу Тёркин.

– Вам, ребята, с серединки Начинать. А я скажу: Я не первые ботинки Без починки здесь ношу. Вот вы прибыли на место, Ружья в руки – и воюй. А кому из вас известно, Что такое сабантуй?

– Сабантуй – какой-то праздник? Или что там – сабантуй?

– Сабантуй бывает разный, А не знаешь – не толкуй, Вот под первою бомбёжкой Полежишь с охоты в лёжку, Жив остался – не горюй: Это малый сабантуй.

Отдышись, покушай плотно, Закури и в ус не дуй. Хуже, брат, как миномётный Вдруг начнётся сабантуй. Тот проймёт тебя поглубже, — Землю-матушку целуй. Но имей в виду, голубчик, Это – средний сабантуй.

Сабантуй – тебе наука, Враг лютует – сам лютуй. Но совсем иная штука Это – главный сабантуй.

Парень смолкнул на минуту, Чтоб прочистить мундштучок, Словно исподволь кому-то Подмигнул: держись, дружок…

– Вот ты вышел спозаранку, Глянул – в пот тебя и в дрожь; Прут немецких тыща танков… – Тыща танков? Ну, брат, врёшь.

– А с чего мне врать, дружище? Рассуди – какой расчёт? – Но зачем же сразу – тыща? – Хорошо. Пускай пятьсот,

– Ну, пятьсот. Скажи по чести, Не пугай, как старых баб. – Ладно. Что там триста, двести — Повстречай один хотя б…

– Что ж, в газетке лозунг точен: Не беги в кусты да в хлеб. Танк – он с виду грозен очень, А на деле глух и слеп.

– То-то слеп. Лежишь в канаве, А на сердце маета: Вдруг как сослепу задавит, — Ведь не видит ни черта.

Повторить согласен снова: Что не знаешь – не толкуй. Сабантуй – одно лишь слово — Сабантуй!.. Но сабантуй Может в голову ударить, Или попросту, в башку. Вот у нас один был парень… Дайте, что ли, табачку.

Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно. Хорошо, когда кто врёт Весело и складно.

В стороне лесной, глухой, При лихой погоде, Хорошо, как есть такой Парень на походе.

И несмело у него Просят: – Ну-ка, на ночь Расскажи ещё чего, Василий Иваныч…

Ночь глуха, земля сыра. Чуть костёр дымится.

– Нет, ребята, спать пора, Начинай стелиться.

К рукаву припав лицом, На пригретом взгорке Меж товарищей бойцов Лёг Василий Тёркин.

Тяжела, мокра шинель, Дождь работал добрый. Крыша – небо, хата – ель, Корни жмут под рёбра.

Но не видно, чтобы он Удручён был этим, Чтобы сон ему не в сон Где-нибудь на свете.

Вот он полы подтянул, Укрывая спину, Чью-то тёщу помянул, Печку и перину.

И приник к земле сырой, Одолен истомой, И лежит он, мой герой, Спит себе, как дома.

Спит – хоть голоден, хоть сыт, Хоть один, хоть в куче. Спать за прежний недосып, Спать в запас научен.

И едва ль герою снится Всякой ночью тяжкий сон: Как от западной границы Отступал к востоку он;

Как прошёл он, Вася Тёркин, Из запаса рядовой, В просолённой гимнастёрке Сотни вёрст земли родной.

До чего земля большая, Величайшая земля. И была б она чужая, Чья-нибудь, а то – своя.

Спит герой, храпит – и точка. Принимает всё, как есть. Ну, своя – так это ж точно. Ну, война – так я же здесь.

Спит, забыв о трудном лете. Сон, забота, не бунтуй. Может, завтра на рассвете Будет новый сабантуй.

Спят бойцы, как сон застал, Под сосною впо?кат, Часовые на постах Мокнут одиноко.

Зги не видно. Ночь вокруг. И бойцу взгрустнётся. Только что-то вспомнит вдруг, Вспомнит, усмехнётся.

И как будто сон пропал, Смех дрогнал зевоту.

– Хорошо, что он попал, Тёркин, в нашу роту.

* * *

Тёркин – кто же он такой? Скажем откровенно: Просто парень сам собой Он обыкновенный.

Впрочем, парень хоть куда. Парень в этом роде В каждой роте есть всегда, Да и в каждом взводе.

И чтоб знали, чем силён, Скажем откровенно: Красотою наделён Не был он отменной,

Не высок, не то чтоб мал, Но герой – героем. На Карельском воевал — За рекой Сестрою.

И не знаем почему, — Спрашивать не стали, — Почему тогда ему Не дали медали.

С этой темы повернём, Скажем для порядка: Может, в списке наградном Вышла опечатка.

Не гляди, что на груди, А гляди, что впереди!

В строй с июня, в бой с июля, Снова Тёркин на войне.

– Видно, бомба или пуля Не нашлась ещё по мне.

Был в бою задет осколком, Зажило – и столько толку. Трижды был я окружён, Трижды – вот он! – вышел вон.

И хоть было беспокойно — Оставался невредим Под огнём косым, трёхслойным, Под навесным и прямым.

И не раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян я частично, А частично истреблён…

Но, однако, Жив вояка, К кухне – с места, с места – в бой. Курит, ест и пьёт со смаком На позиции любой.

Как ни трудно, как ни худо — Не сдавай, вперёд гляди,

Это присказка покуда, Сказка будет впереди.

– Доложу хотя бы вкратце, Как пришлось нам в счёт войны С тыла к фронту пробираться С той, с немецкой стороны.

Как с немецкой, с той зарецкой Стороны, как говорят, Вслед за властью за советской, Вслед за фронтом шёл наш брат.

Шёл наш брат, худой, голодный, Потерявший связь и часть, Шёл поротно и повзводно, И компанией свободной, И один, как перст, подчас.

Полем шёл, лесною кромкой, Избегая лишних глаз, Подходил к селу в потёмках, И служил ему котомкой Боевой противогаз.

Шёл он, серый, бородатый, И, цепляясь за порог, Заходил в любую хату, Словно чем-то виноватый Перед ней. А что он мог!

И по горькой той привычке, Как в пути велела честь, Он просил сперва водички, А потом просил поесть.

Тётка – где ж она откажет? Хоть какой, а всё ж ты свой, Ничего тебе не скажет, Только всхлипнет над тобой, Только молвит, провожая: – Воротиться дай вам бог…

То была печаль большая, Как брели мы на восток.

Шли худые, шли босые В неизвестные края. Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя!

Шли, однако. Шёл и я…

Я дорогою постылой Пробирался не один. Человек нас десять было, Был у нас и командир.

Из бойцов. Мужчина дельный, Местность эту знал вокруг. Я ж, как более идейный, Был там как бы политрук.

Шли бойцы за нами следом, Покидая пленный край. Я одну политбеседу Повторял: – Не унывай.

Не зарвёмся, так прорвёмся, Будем живы – не помрём. Срок придёт, назад вернёмся, Что отдали – всё вернём.

Самого б меня спросили, Ровно столько знал и я, Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя?

Командир шагал угрюмо, Тоже, исподволь смотрю, Что-то он всё думал, думал… – Брось ты думать, – говорю.

Говорю ему душевно. Он в ответ и молвит вдруг: – По пути моя деревня. Как ты мыслишь, политрук?

Что ответить? Как я мыслю? Вижу, парень прячет взгляд, Сам поник, усы обвисли. Ну, а чем он виноват, Что деревня по дороге, Что душа заныла в нём? Тут какой бы ни был строгий, А сказал бы ты: «Зайдём…»

Встрепенулся ясный сокол, Бросил думать, начал петь. Впереди идёт далёко, Оторвался – не поспеть.

А пришли туда мы поздно, И задами, коноплёй, Осторожный и серьёзный, Вёл он всех к себе домой.

Вот как было с нашим братом, Что попал домой с войны: Заходи в родную хату, Пробираясь вдоль стены.

Знай вперёд, что толку мало От родимого угла, Что война и тут ступала, Впереди тебя прошла, Что тебе своей побывкой Не порадовать жену: Забежал, поспал урывком, Догоняй опять войну…

Вот хозяин сел, разулся, Руку правую – на стол, Будто с мельницы вернулся, С поля к ужину пришёл. Будто так, а всё иначе…

– Ну, жена, топи-ка печь, Всем довольствием горячим Мне команду обеспечь.

Дети спят, Жена хлопочет, В горький, грустный праздник свой, Как ни мало этой ночи, А и та – не ей одной.

Расторопными руками Жарит, варит поскорей, Полотенца с петухами Достаёт, как для гостей;

Напоила, накормила, Уложила на покой, Да с такой заботой милой, С доброй ласкою такой, Словно мы иной порою Завернули в этот дом, Словно были мы герои, И не малые притом.

Сам хозяин, старший воин, Что сидел среди гостей, Вряд ли был когда доволен Так хозяйкою своей.

Вряд ли всей она ухваткой Хоть когда-нибудь была, Как при этой встрече краткой, Так родна и так мила.

И болел он, парень честный, Понимал, отец семьи, На кого в плену безвестном Покидал жену с детьми…

Кончив сборы, разговоры, Улеглись бойцы в дому. Лёг хозяин. Но не скоро Подошла она к нему.

Тихо звякала посудой, Что-то шила при огне. А хозяин ждёт оттуда, Из угла. Неловко мне.

Все товарищи уснули, А меня не гнёт ко сну. Дай-ка лучше в карауле На крылечке прикорну.

Взял шинель да, по присловью, Смастерил себе постель, Что под низ, и в изголовье, И наверх, – и всё – шинель.

Эх, суконная, казённая, Военная шинель, — У костра в лесу прожжённая, Отменная шинель.

Знаменитая, пробитая В бою огнём врага Да своей рукой зашитая, — Кому не дорога!

Упадёшь ли, как подкошенный, Пораненный наш брат, На шинели той поношенной Снесут тебя в санбат.

А убьют – так тело мёртвое Твоё с другими в ряд Той шинелкою потёртою Укроют – спи, солдат!

Спи, солдат, при жизни краткой Ни в дороге, ни в дому Не пришлось поспать порядком Ни с женой, ни одному…

На крыльцо хозяин вышел. Той мне ночи не забыть.

– Ты чего? – А я дровишек Для хозяйки нарубить.

Вот не спится человеку, Словно дома – на войне. Зашагал на дровосеку, Рубит хворост при луне.

Тюк да тюк. До света рубит. Коротка солдату ночь. Знать, жену жалеет, любит, Да не знает, чем помочь.

Рубит, рубит. На рассвете Покидает дом боец.

А под свет проснулись дети, Поглядят – пришёл отец. Поглядят – бойцы чужие, Ружья разные, ремни. И ребята, как большие, Словно поняли они.

И заплакали ребята. И подумать было тут: Может, нынче в эту хату Немцы с ружьями войдут…

И доныне плач тот детский В ранний час лихого дня С той немецкой, с той зарецкой Стороны зовёт меня.

Я б мечтал не ради славы Перед утром боевым, Я б желал на берег правый, Бой пройдя, вступить живым.

И скажу я без утайки, Приведись мне там идти, Я хотел бы к той хозяйке Постучаться по пути.

Попросить воды напиться — Не затем, чтоб сесть за стол, А затем, чтоб поклониться Доброй женщине простой.

Про хозяина ли спросит, — «Полагаю – жив, здоров». Взять топор, шинелку сбросить, Нарубить хозяйке дров.

Потому – хозяин-барин Ничего нам не сказал. Может, нынче землю парит, За которую стоял…

Впрочем, что там думать, братцы, Надо немца бить спешить. Вот и всё, что Тёркин вкратце Вам имеет доложить.

Переправа, переправа! Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава, Кому тёмная вода, — Ни приметы, ни следа.

Ночью, первым из колонны, Обломав у края лёд, Погрузился на понтоны. Первый взвод. Погрузился, оттолкнулся И пошёл. Второй за ним. Приготовился, пригнулся Третий следом за вторым.

Как плоты, пошли понтоны, Громыхнул один, другой Басовым, железным тоном, Точно крыша под ногой.

И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свои ребята Сразу – будто не они,

Сразу будто не похожи На своих, на тех ребят: Как-то всё дружней и строже, Как-то всё тебе дороже И родней, чем час назад.

Поглядеть – и впрямь – ребята! Как, по правде, желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ.

Но уже идут ребята, На войне живут бойцы, Как когда-нибудь в двадцатом Их товарищи – отцы.

Тем путём идут суровым, Что и двести лет назад Проходил с ружьём кремнёвым Русский труженик-солдат.

Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минёт ли в этот раз?

Налегли, гребут, потея, Управляются с шестом. А вода ревёт правее — Под подорванным мостом.

Вот уже на середине Их относит и кружит…

А вода ревёт в теснине, Жухлый лёд в куски крошит, Меж погнутых балок фермы Бьётся в пене и в пыли…

А уж первый взвод, наверно, Достаёт шестом земли.

Позади шумит протока, И кругом – чужая ночь. И уже он так далёко, Что ни крикнуть, ни помочь.

И чернеет там зубчатый, За холодною чертой, Неподступный, непочатый Лес над чёрною водой.

Переправа, переправа! Берег правый, как стена…

Этой ночи след кровавый В море вынесла волна.

Было так: из тьмы глубокой, Огненный взметнув клинок, Луч прожектора протоку Пересёк наискосок.

И столбом поставил воду Вдруг снаряд. Понтоны – в ряд. Густо было там народу — Наших стриженых ребят…

И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди тёплые, живые Шли на дно, на дно, на дно…

Под огнём неразбериха — Где свои, где кто, где связь?

Только вскоре стало тихо, — Переправа сорвалась.

И покамест неизвестно, Кто там робкий, кто герой, Кто там парень расчудесный, А наверно, был такой.

Переправа, переправа… Темень, холод. Ночь как год.

Но вцепился в берег правый, Там остался первый взвод.

И о нём молчат ребята В боевом родном кругу, Словно чем-то виноваты, Кто на левом берегу.

Не видать конца ночлегу. За ночь грудою взялась Пополам со льдом и снегом Перемешанная грязь.

И усталая с похода, Что б там ни было, – жива, Дремлет, скорчившись, пехота, Сунув руки в рукава.

Дремлет, скорчившись, пехота, И в лесу, в ночи глухой Сапогами пахнет, потом, Мёрзлой хвоей и махрой.

Чутко дышит берег этот Вместе с теми, что на том Под обрывом ждут рассвета, Греют землю животом, — Ждут рассвета, ждут подмоги, Духом падать не хотят.

Ночь проходит, нет дороги Ни вперёд и ни назад…

А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах — Мёртвым всё равно.

Стужи, холода не слышат, Смерть за смертью не страшна, Хоть ещё паёк им пишет Первой роты старшина,

Старшина паёк им пишет, А по почте полевой Не быстрей идут, не тише Письма старые домой, Что ещё ребята сами На привале при огне Где-нибудь в лесу писали Друг у друга на спине…

Из Рязани, из Казани, Из Сибири, из Москвы — Спят бойцы. Своё сказали И уже навек правы.

И тверда, как камень, груда, Где застыли их следы…

Может – так, а может – чудо? Хоть бы знак какой оттуда, И беда б за полбеды.

Долги ночи, жёстки зори В ноябре – к зиме седой.

Два бойца сидят в дозоре Над холодною водой.

То ли снится, то ли мнится, Показалось что невесть, То ли иней на ресницах, То ли вправду что-то есть?

Видят – маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке?

– Нет, не чурка и не бочка — Просто глазу маета. – Не пловец ли одиночка? – Шутишь, брат. Вода не та! – Да, вода… Помыслить страшно. Даже рыбам холодна. – Не из наших ли вчерашних Поднялся какой со дна?..

Оба разом присмирели. И сказал один боец: – Нет, он выплыл бы в шинели, С полной выкладкой, мертвец.

Оба здорово продрогли, Как бы ни было, – впервой.

Подошёл сержант с биноклем. Присмотрелся: нет, живой. – Нет, живой. Без гимнастёрки. – А не фриц? Не к нам ли в тыл? – Нет. А может, это Тёркин? — Кто-то робко пошутил.

– Стой, ребята, не соваться, Толку нет спускать понтон. – Разрешите попытаться? – Что пытаться! – Братцы, – он!

И, у заберегов корку Ледяную обломав, Он как он, Василий Тёркин, Встал живой, – добрался вплавь.

Гладкий, голый, как из бани, Встал, шатаясь тяжело. Ни зубами, ни губами Не работает – свело.

Подхватили, обвязали, Дали валенки с ноги. Пригрозили, приказали — Можешь, нет ли, а беги.

Под горой, в штабной избушке, Парня тотчас на кровать Положили для просушки, Стали спиртом растирать.

Растирали, растирали… Вдруг он молвит, как во сне: – Доктор, доктор, а нельзя ли Изнутри погреться мне, Чтоб не всё на кожу тратить?

Дали стопку – начал жить, Приподнялся на кровати: – Разрешите доложить… Взвод на правом берегу Жив-здоров назло врагу! Лейтенант всего лишь просит Огоньку туда подбросить. А уж следом за огнём Встанем, ноги разомнём. Что там есть, перекалечим, Переправу обеспечим…

Доложил по форме, словно Тотчас плыть ему назад. – Молодец! – сказал полковник. Молодец! Спасибо, брат.

И с улыбкою неробкой Говорит тогда боец: – А ещё нельзя ли стопку, Потому как молодец?

Посмотрел полковник строго, Покосился на бойца. – Молодец, а будет много — Сразу две. – Так два ж конца…

Переправа, переправа! Пушки бьют в кромешной мгле.

Бой идёт святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле.

– Разрешите доложить Коротко и просто: Я большой охотник жить Лет до девяноста.

А война – про всё забудь И пенять не вправе. Собирался в дальний путь, Дан приказ: «Отставить!»

Грянул год, пришёл черёд, Нынче мы в ответе За Россию, за народ И за всё на свете.

От Ивана до Фомы, Мёртвые ль, живые, Все мы вместе – это мы, Тот народ, Россия.

И поскольку это мы, То скажу вам, братцы, Нам из этой кутерьмы Некуда податься.

Тут не скажешь: я – не я, Ничего не знаю, Не докажешь, что твоя Нынче хата с краю.

Не велик тебе расчёт Думать в одиночку. Бомба – дура. Попадёт Сдуру прямо в точку.

На войне себя забудь, Помни честь, однако, Рвись до дела – грудь на грудь, Драка – значит, драка.

И признать не премину, Дам свою оценку, Тут не то, что в старину, — Стенкою на стенку.

Тут не то, что на кулак: Поглядим, чей дюже, — Я сказал бы даже так: Тут гораздо хуже…

Ну, да что о том судить, — Ясно всё до точки. Надо, братцы, немца бить, Не давать отсрочки.

Раз война – про всё забудь И пенять не вправе, Собирался в долгий путь, Дан приказ: «Отставить!»

Сколько жил – на том конец, От хлопот свободен. И тогда ты – тот боец, Что для боя годен.

И пойдёшь в огонь любой, Выполнишь задачу. И глядишь – ещё живой Будешь сам в придачу.

А застигнет смертный час, Значит, номер вышел. В рифму что-нибудь про нас После нас напишут.

Пусть приврут хоть во сто крат, Мы к тому готовы, Лишь бы дети, говорят, Были бы здоровы…

На могилы, рвы, канавы, На клубки колючки ржавой, На поля, холмы – дырявой, Изувеченной земли, На болотный лес корявый, На кусты – снега легли.

И густой позёмкой белой Ветер поле заволок. Вьюга в трубах обгорелых Загудела у дорог.

И в снегах непроходимых Эти мирные края В эту памятную зиму Орудийным пахли дымом, Не людским дымком жилья.

И в лесах, на мёрзлой груде, По землянкам без огней, Возле танков и орудий И простуженных коней На войне встречали люди Долгий счёт ночей и дней.

И лихой, нещадной стужи Не бранили, как ни зла: Лишь бы немцу было хуже, О себе ли речь там шла!

И желал наш добрый парень: Пусть помёрзнет немец-барин, Немец-барин не привык, Русский стерпит – он мужик.

Шумным хлопом рукавичным, Топотнёй по целине Спозаранку день обычный Начинался на войне.

Чуть вился дымок несмелый, Оживал костёр с трудом, В закоптелый бак гремела Из ведра вода со льдом.

Утомлённые ночлегом, Шли бойцы из всех берлог Греться бегом, мыться снегом, Снегом жёстким, как песок.

А потом – гуськом по стёжке, Соблюдая свой черёд, Котелки забрав и ложки, К кухням шёл за взводом взвод.

Суп досыта, чай до пота, — Жизнь как жизнь. И опять война – работа: – Становись!

* * *

Вслед за ротой на опушку Тёркин движется с катушкой, Разворачивает снасть, — Приказали делать связь.

Рота головы пригнула. Снег чернеет от огня. Тёркин крутит; – Тула, Тула! Тула, слышишь ты меня?

Подмигнув бойцам украдкой: Мол, у нас да не пойдёт, — Дунул в трубку для порядку, Командиру подаёт.

Командиру всё в привычку, — Голос в горсточку, как спичку Трубку книзу, лёг бочком, Чтоб позёмкой не задуло. Всё в порядке. – Тула, Тула, Помогите огоньком…

Не расскажешь, не опишешь, Что? за жизнь, когда в бою За чужим огнём расслышишь Артиллерию свою.

Воздух круто завивая, С недалёкой огневой Ахнет, ахнет полковая, Запоёт над головой.

А с позиций отдалённых, Сразу будто бы не в лад, Ухнет вдруг дивизионной Доброй матушки снаряд.

И пойдёт, пойдёт на славу, Как из горна, жаром дуть, С воем, с визгом шепелявым Расчищать пехоте путь, Бить, ломать и жечь в окружку. Деревушка? – Деревушку. Дом – так дом. Блиндаж – блиндаж. Врёшь, не высидишь – отдашь!

А ещё остался кто там, Запорошенный песком? Погоди, встаёт пехота, Дай достать тебя штыком.

Вслед за ротою стрелковой Тёркин дальше тянет провод. Взвод – за валом огневым, Тёркин с ходу – вслед за взводом, Топит провод, точно в воду, Жив-здоров и невредим.

Вдруг из кустиков корявых, Взрытых, вспаханных кругом, — Чох! – снаряд за вспышкой ржавой. Тёркин тотчас в снег – ничком.

Вдался вглубь, лежит – не дышит, Сам не знает: жив, убит? Всей спиной, всей кожей слышит, Как снаряд в снегу шипит…

Хвост овечий – сердце бьётся. Расстаётся с телом дух. «Что ж он, чёрт, лежит – не рвётся, Ждать мне больше недосуг».

Приподнялся – глянул косо. Он почти у самых ног — Гладкий, круглый, тупоносый, И над ним – сырой дымок.

Сколько б душ рванул на выброс Вот такой дурак слепой Неизвестного калибра — С поросёнка на убой.

Оглянулся воровато, Подивился – смех и грех: Все кругом лежат ребята, Закопавшись носом в снег.

Тёркин встал, такой ли ухарь, Отряхнулся, принял вид: – Хватит, хлопцы, землю нюхать, Не годится, – говорит.

Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду…

Видит Тёркин погребушку — Не оттуда ль пушка бьёт? Передал бойцам катушку: – Вы – вперёд. А я – в обход.

С ходу двинул в дверь гранатой. Спрыгнул вниз, пропал в дыму. – Офицеры и солдаты, Выходи по одному!..

Тишина. Полоска света. Что там дальше – поглядим. Никого, похоже, нету. Никого. И я один.

Гул разрывов, словно в бочке, Отдаётся в глубине. Дело дрянь: другие точки Бьют по занятой. По мне.

Бьют неплохо, спору нету, Добрым словом помяни Хоть за то, что погреб этот Прочно сделали они.

Прочно сделали, надёжно — Тут не то что воевать, Тут, ребята, чай пить можно, Стенгазету выпускать.

Осмотрелся, точно в хате: Печка тёплая в углу, Вдоль стены идут полати, Банки, склянки на полу.

Непривычный, непохожий Дух обжитого жилья: Табаку, одёжи, кожи И солдатского белья.

Снова сунутся? Ну что же, В обороне нынче – я… На прицеле вход и выход, Две гранаты под рукой.

Смолк огонь. И стало тихо. И идут – один, другой…

Тёркин, стой. Дыши ровнее. Тёркин, ближе подпусти. Тёркин, целься. Бей вернее, Тёркин. Сердце, не части.

Рассказать бы вам, ребята, Хоть не верь глазам своим, Как немецкого солдата В двух шагах видал живым.

Подходил он в чем-то белом, Наклонившись от огня, И как будто дело делал: Шёл ко мне – убить меня.

В этот ровик, точно с печки, Стал спускаться на заду… Тёркин, друг, не дай осечки. Пропадёшь, – имей в виду.

За секунду до разрыва, Знать, хотел подать пример: Прямо в ровик спрыгнул живо В полушубке офицер.

И поднялся незадетый, Цельный. Ждём за косяком. Офицер – из пистолета, Тёркин – в мягкое – штыком.

Сам присел, присел тихонько. Повело его легонько. Тронул правое плечо. Ранен. Мокро. Горячо.

И рукой коснулся пола; Кровь, – чужая иль своя?

Тут как даст вблизи тяжёлый, Аж подвинулась земля!

Вслед за ним другой ударил, И темнее стало вдруг.

«Это – наши, – понял парень, — Наши бьют, – теперь каюк».

Оглушённый тяжким гулом, Тёркин никнет головой. Тула, Тула, что ж ты, Тула, Тут же свой боец живой.

Он сидит за стенкой дзота, Кровь течёт, рукав набряк. Тула, Тула, неохота Помирать ему вот так.

На полу в холодной яме Неохота нипочём Гибнуть с мокрыми ногами, Со своим больным плечом.

Жалко жизни той, приманки, Малость хочется пожить, Хоть погреться на лежанке, Хоть портянки просушить…

Тёркин сник. Тоска согнула. Тула, Тула… Что ж ты, Тула? Тула, Тула. Это ж я… Тула… Родина моя!..

* * *

А тем часом издалёка, Глухо, как из-под земли, Ровный, дружный, тяжкий рокот Надвигался, рос. С востока Танки шли.

Низкогрудый, плоскодонный, Отягчённый сам собой, С пушкой, в душу наведённой, Стращен танк, идущий в бой.

А за грохотом и громом, За бронёй стальной сидят, По местам сидят, как дома, Трое-четверо знакомых Наших стриженых ребят.

И пускай в бою впервые, Но ребята – свет пройди, Ловят в щели смотровые Кромку поля впереди.

Видят – вздыбился разбитый, Развороченный накат. Крепко бито. Цель накрыта. Ну, а вдруг как там сидят!

Может быть, притих до срока У орудия расчёт? Развернись машина боком — Бронебойным припечёт.

Или немец с автоматом, Лезть наружу не дурак, Там следит за нашим братом, Выжидает. Как не так.

Данная книга охраняется авторским правом. Отрывок представлен для ознакомления. Если Вам понравилось начало книги, то ее можно приобрести у нашего партнера.

Поделиться впечатлениями

knigosite.org

Книга про бойца |

Сочинения по литературе: Книга про бойца Ясно все до точки: Надо, братцы, немца бить, Не давать отсрочки. А. Твардовский "Василий Теркин" остается одной из самых любимых и знаемых в народе книг. И объясняется это в немалой степени именно ее созвучием нашей современности. Созвучием в самом коренном и главном — в нравственной атмосфере книги, в том общем отношении поэта к миру и к человеку, которое явно или скрыто живет в каждой ее строке.

На страницах "Книги про бойца" царит дух искренности и свободы. Эта внутренняя творческая свобода художника сказывается здесь во всем: и в удивительной, поистине пушкинской естественности стиха, и в мудрой простоте живого, точного слова, и в непринужденности доверительных обращений к другу-читателю. А самое главное, она находит выражение в бескомпромиссной правдивости и честности этой книги, знаменитой своей бодростью и юмором, но ни в чем не обошедшей, не сгладив шей тяжесть и горечь войны. Откровенно и прямо говорит поэт о горечи отступлений, о тяготах солдатского быта, о страхе смерти, о горе бойца, который спешит в только что освобожденную родную деревню и узнает, что нет у него больше ни дома, ни жены, ни сына.

Надолго западают в душу простые и потрясающие строки о том, как ...бездомный и безродный, Воротившись в батальон, Ел солдат свой суп холодный После всех, и плакал он На краю сухой канавы, С горькой, детской дрожью рта, Плакал, сидя с ложкой в правой, С хлебом в левой, — сирота. Правда, которую несет в себе поэма Твардовского, бывает подчас очень горька, но никогда не бывает холодна. Она неизменно согрета сердечным сочувствием, братской любовью автора к людям нашей армии и вообще к "нашим" — это доброе слово военного времени не раз звучит в "Книге про бойца".

Любовь и доброта присутствуют здесь не в виде каких-то специальных объяснений и заявлений — нет, они образуют стихию, которая живет решительно в каждой клеточке повествования, в самой его интонации, образном строе и словаре. Поглядеть — и впрямь — ребята! Как, по правде желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ. Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз?

Все эти ребята, не исключая и самого Теркина, — обычные люди, и показаны они чаще всего в самых что ни есть будничных, отнюдь не героических обстоятельствах: на ночлеге ("Дремлет, скорчившись, пехота, сунув руки в рукава"), в многодневном и малоуспешном бою за крошечную деревушку ("Посыпает дождик редкий, кашель злой терзает грудь. Ни клочка родной газетки — козью ножку завернуть"), в разговорах на темы совсем не "высокие" — например, о преимуществах сапога перед валенком. И заканчивают они свою "войну-работу" не под колоннами рейхстага, не на праздничном параде, а именно там, где у нас издавна заканчивалась всякая страда, — в бане. Символом народа-победителя стал в поэме Твардовского обыкновенный человек, рядовой солдат. Его жизнь и ратный труд, его переживания и думы сделал поэт понятными и близкими для нас, его скромный подвиг прославил, к нему пробудил живое чувство уважения, благодарности и любви. Этим всепроникающим и органическим демократизмом и гуманизмом, этой бестрепетной правдивостью и внутренней свободой, этим глубоко народным взглядом на войну, чуждым всякой суетности и пустого бахвальства, "Книга про бойца" была близка читателю-фронтовику. Те же самые черты в немалой степени способствуют современности и свежести ее сегодняшнего звучания. Сегодня, через много лет после войны — и каких лет! — в ней нельзя найти буквально ни одной строки, которую хотелось бы пропустить или исправить.

Далеко не каждая книга выдерживает проверку временем столь блистательно! Более того, лучшие современные книги о войне наследуют и развивают именно "теркинские" традиции демократизма, человечности и правды. Время творит над произведением искусства самый строгий и справедливый суд. Но и нынешняя наша эпоха, как и всякая другая, — не последняя инстанция в этом суде времени. Будущим поколениям читателей поэма о Теркине явится, быть может, какими-то иными своими сторонами, неожиданными на сегодняшний взгляд.

Во всяком случае, ее будут, наверное, читать долго — хотя бы потому, что временное то и дело поднимается здесь на уровень вечного, а повествование о судьбе солдата ведет к постижению таких непреходящих ценностей человеческого бытия, как хлеб и вода, Родина и любовь, добро и правда, мир и самая жизнь. (по поэме А. Т. Твардовского «Василий Теркин»)" (2) Поэму А.

Т. Твардовского «Василий Теркин» без преувеличения можно назвать лучшим произведением, написанным на фронте. Она отличается искренностью и задушевностью. Когда читаешь ее, создается впечатление, что беседуешь с лучшим другом.

Возможно, именно поэтому поэма так сильно полюбилась фронтовикам — под свистом вражеских пуль и в госпиталях она поднимала боевой дух и вселяла веру в победу над фашистами. В своем произведении А. Т. Твардовский рассказывает про суровые военные будни обычного русского солдата.

Его образ создан с таким мастерством, что кажется, будто он списан с конкретного человека. Василий Теркин соединяет в себе все лучшие качества русского народа: бесстрашие и мужество, смекалку и острый ум, верность долгу и любовь к родине. В какой бы ситуации он не оказался, оптимизм и веселое расположение духа не покидают его. Этот солдат все делает лихо, с молодецкой удалью — будь то преодоление вплавь зимней реки, чтобы наладить связь между разбросанными вражеской атакой по разным берегам взводами, или игра на гармони, чтобы повеселить бойцов. Однако в жизни Теркина есть место не только подвигам. Как и любой другой человек, он тоскует по родной стороне, мечтает о мирном времени: Вот закончили б войну, Вот бы в отпуск я приехал На родную сторону...

Простой сельский парень, Василий мастер на все руки. Для незнакомых стариков в благодарность за гостеприимство он, как бы между делом, с шутками и прибаутками, сделал разводку пиле, починил часы, на которые хозяева уже давно махнули рукой. Теркин не гонится за славой и наградами, но они сами находят этого храброго солдата: — Вот что значит — парню счастье, Глядь — и орден, как с куста! Произведение А. Т. Твардовского — это книга про бойца, в образе которого воспет подвиг многих тысяч русских воинов, поднявшихся на защиту Отечества. Я уверена, что именно благодаря таким людям, как Василий Теркин, мы сумели одержать победу над врагом в Великой Отечественной войне.

(по поэме А. Т. Твардовского «Василий Теркин»)" (1) Поэзия военных лет оставила значимый след в литературе. В военные годы было создано немало великолепных произведений, из которых мы узнаем о нелегкой доле русских солдат и об их невероятном героизме, стойкости и мужестве, проявленных в борьбе с врагом. Поэты и писатели чувствовали необходимость и значимость, быть может, неброского, но очень нужного, важного вклада в «дело далекой победы». И «вечный огонь в честь неизвестного солдата», и первые памятники павшим героям — все это появилось прежде всего в поэтических строках той далекой военной поры.

А «первой искоркой в негасимом пламени, вспыхнувшем в память воина-брата», был, по тонкому наблюдению А. Туркова, ратный подвиг Александра Твардовского, создавшего бессмертный памятник грозных лет — «Книгу про бойца». Поэт ставил перед собой цель написать книгу о «правде сущей, правде прямо в душу бьющей». Я мечтал о сущем чуде: Чтоб от выдумки моей На войне живущим людям Было, может быть, теплей, — Говорил Твардовский.

Сам он называл свое произведение «Книгой про бойца». И действительно, в образе главного героя воплотились лучшие качества русского солдата, которого можно встретить «в каждой роте»: смелость, находчивость, сила духа, готовность идти на подвиг, и при этом — исключительная скромность. Веселый балагур, Теркин в то же время глубоко задумывается о судьбах Родины и народа, негодует и скорбит вместе с ними. Ему, как любому русскому солдату, доступны все человеческие радости и страдания, надежды и разочарования. Широкому типическому обобщению «Книги про бойца» соответствует и сам жанр произведения, его необычайная выразительность и правдивость. И. Бунин, ознакомившись с «Василием Теркиным», восхитился ее свободой, меткостью, точностью и необыкновенным народным, солдатским языком — «ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого слова». Автор словно ведет доверительную, непринужденную беседу с читателем о том, чем жили люди на войне, касаясь даже мельчайших деталей фронтового быта.

historylib.net

Полное содержание Василий Теркин Твардовский А.Т. [1/9] :: Litra.RU

Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Твардовский А.Т. / Василий Теркин

    Книга про бойца     ОТ АВТОРА      На войне, в пыли походной,      В летний зной и в холода,      Лучше нет простой, природной      Из колодца, из пруда,      Из трубы водопроводной,      Из копытного следа,      Из реки, какой угодно,      Из ручья, из-подо льда, -      Лучше нет воды холодной,      Лишь вода была б - вода.      На войне, в быту суровом,      В трудной жизни боевой,      На снегу, под хвойным кровом,      На стоянке полевой, -      Лучше нет простой, здоровой,      Доброй пищи фронтовой.      Важно только, чтобы повар      Был бы повар - парень свой;      Чтобы числился недаром,      Чтоб подчас не спал ночей, -      Лишь была б она с наваром      Да была бы с пылу, с жару -      Подобрей, погорячей;      Чтоб идти в любую драку,      Силу чувствуя в плечах,      Бодрость чувствуя.      Однако      Дело тут не только в щах.      Жить без пищи можно сутки,      Можно больше, но порой      На войне одной минутки      Не прожить без прибаутки,      Шутки самой немудрой.      Не прожить, как без махорки,      От бомбежки до другой      Без хорошей поговорки      Или присказки какой -      Без тебя, Василий Теркин,      Вася Теркин - мой герой,      А всего иного пуще      Не прожить наверняка -      Без чего? Без правды сущей,      Правды, прямо в душу бьющей,      Да была б она погуще,      Как бы ни была горька.      Что ж еще?.. И все, пожалуй.      Словом, книга про бойца      Без начала, без конца.      Почему так - без начала?      Потому, что сроку мало      Начинать ее сначала.      Почему же без конца?      Просто жалко молодца.      С первых дней годины горькой,      В тяжкий час земли родной      Не шутя, Василий Теркин,      Подружились мы с тобой,      Я забыть того не вправе,      Чем твоей обязан славе,      Чем и где помог ты мне.      Делу время, час забаве,      Дорог Теркин на войне.      Как же вдруг тебя покину?      Старой дружбы верен счет.      Словом, книгу с середины      И начнем. А там пойдет.     НА ПРИВАЛЕ      - Дельный, что и говорить,      Был старик тот самый,      Что придумал суп варить      На колесах прямо.      Суп - во-первых. Во-вторых,      Кашу в норме прочной.      Нет, старик он был старик      Чуткий - это точно.      Слышь, подкинь еще одну      Ложечку такую,      Я вторую, брат, войну      На веку воюю.      Оцени, добавь чуток.      Покосился повар:      "Ничего себе едок -      Парень этот новый".      Ложку лишнюю кладет,      Молвит несердито:      - Вам бы, знаете, во флот      С вашим аппетитом.      Тот: - Спасибо. Я как раз      Не бывал во флоте.      Мне бы лучше, вроде вас,      Поваром в пехоте. -      И, усевшись под сосной,      Кашу ест, сутулясь.      "Свой?" - бойцы между собой, -      "Свой!" - переглянулись.      И уже, пригревшись, спал      Крепко полк усталый.      В первом взводе сон пропал,      Вопреки уставу.      Привалясь к стволу сосны,      Не щадя махорки,      На войне насчет войны      Вел беседу Теркин.      - Вам, ребята, с серединки      Начинать. А я скажу:      Я не первые ботинки      Без починки здесь ношу.      Вот вы прибыли на место,      Ружья в руки - и воюй.      А кому из вас известно,      Что такое сабантуй?      - Сабантуй - какой-то праздник?      Или что там - сабантуй?      - Сабантуй бывает разный,      А не знаешь - не толкуй,      Бот под первою бомбежкой      Полежишь с охоты в лежку,      Жив остался - не горюй:      - Это малый сабантуй.      Отдышись, покушай плотно,      Закури и в ус не дуй.      Хуже, брат, как минометный      Вдруг начнется сабантуй.      Тот проймет тебя поглубже, -      Землю-матушку целуй.      Но имей в виду, голубчик,      Это - средний сабантуй.      Сабантуй - тебе наука,      Браг лютует - сам лютуй.      Но совсем иная штука      Это - главный сабантуй.      Парень смолкнул на минуту,      Чтоб прочистить мундштучок,      Словно исподволь кому-то      Подмигнул: держись, дружок...      - Вот ты вышел спозаранку,      Глянул - в пот тебя и в дрожь;      Прут немецких тыща танков...      - Тыща танков? Ну, брат, врешь..      - А с чего мне врать, дружище?      Рассуди - какой расчет?      - Но зачем же сразу - тыща?      - Хорошо. Пускай пятьсот,      - Ну, пятьсот. Скажи по чести,      Не пугай, как старых баб.      - Ладно. Что там триста, двести -      Повстречай один хотя б...      - Что ж, в газетке лозунг точен;      Не беги в кусты да в хлеб.      Танк - он с виду грозен очень,      А на деле глух и слеп.      - То-то слеп. Лежишь в канаве,      А на сердце маята:      Вдруг как сослепу задавит, -      Ведь не видит ни черта.      Повторить согласен снова:      Что не знаешь - не толкуй.      Сабантуй - одно лишь слово -      Сабантуй!.. Но сабантуй      Может в голову ударить,      Или попросту, в башку.      Вот у нас один был парень...      Дайте, что ли, табачку.      Балагуру смотрят в рот,      Слово ловят жадно.      Хорошо, когда кто врет      Весело и складно.      В стороне лесной, глухой,      При лихой погоде,      Хорошо, как есть такой      Парень на походе.      И несмело у него      Просят: - Ну-ка, на ночь      Расскажи еще чего,      Василий Иваныч...      Ночь глуха, земля сыра.      Чуть костер дымится.      - Нет, ребята, спать пора,      Начинай стелиться.      К рукаву припав лицом,      На пригретом взгорке      Меж товарищей бойцов      Лег Василий Теркин.      Тяжела, мокра шинель,      Дождь работал добрый.      Крыша - небо, хата - ель,      Корни жмут под ребра.      Но не видно, чтобы он      Удручен был этим,      Чтобы сон ему не в сон      Где-нибудь на свете.      Вот он полы подтянул,      Укрывая спину,      Чью-то тещу помянул,      Печку и перину.      И приник к земле сырой,      Одолен истомой,      И лежит он, мой герой,      Спит себе, как дома.      Спит - хоть голоден, хоть сыт,      Хоть один, хоть в куче.      Спать за прежний недосып,      Спать в запас научен.      И едва ль герою снится      Всякой ночью тяжкий сон:      Как от западной границы      Отступал к востоку он;      Как прошел он, Вася Теркин,      Из запаса рядовой,      В просоленной гимнастерке      Сотни верст земли родной.      До чего земля большая,      Величайшая земля.      И была б она чужая,      Чья-нибудь, а то - своя.      Спит герой, храпит - и точка.      Принимает все, как есть.      Ну, своя - так это ж точно.      Ну, война - так я же здесь.      Спит, забыв о трудном лете.      Сон, забота, не бунтуй.      Может, завтра на рассвете      Будет новый сабантуй.      Спят бойцы, как сон застал,      Под сосною впОкат,      Часовые на постах      Мокнут одиноко.      Зги не видно. Ночь вокруг.      И бойцу взгрустнется.      Только что-то вспомнит вдруг,      Вспомнит, усмехнется.      И как будто сон пропал,      Смех дрогнал зевоту.      - Хорошо, что он попал,      Теркин, в нашу роту.     x x x      Теркин - кто же он такой?      Скажем откровенно:      Просто парень сам собой      Он обыкновенный.      Впрочем, парень хоть куда.      Парень в этом роде      В каждой роте есть всегда,      Да и в каждом взводе.      И чтоб знали, чем силен,      Скажем откровенно:      Красотою наделен      Не был он отменной,      Не высок, не то чтоб мал,      Но герой - героем.      На Карельском воевал -      За рекой Сестрою.      И не знаем почему, -      Спрашивать не стали, -      Почему тогда ему      Не дали медали.      С этой темы повернем,      Скажем для порядка:      Может, в списке наградном      Вышла опечатка.      Не гляди, что на груди,      А гляди, что впереди!      В строй с июня, в бой с июля,      Снова Теркин на войне.      - Видно, бомба или пуля      Не нашлась еще по мне.      Был в бою задет осколком,      Зажило - и столько толку.      Трижды был я окружен,      Трижды - вот он! - вышел вон.      И хоть было беспокойно -      Оставался невредим      Под огнем косым, трехслойным,      Под навесным и прямым.      И не раз в пути привычном,      У дорог, в пыли колонн,      Был рассеян я частично,      А частично истреблен...      Но, однако,      Жив вояка,      К кухне - с места, с места - в бой.      Курит, ест и пьет со смаком      На позиции любой.      Как ни трудно, как ни худо -      Не сдавай, вперед гляди,      Это присказка покуда,      Сказка будет впереди.     ПЕРЕД БОЕМ      - Доложу хотя бы вкратце,      Как пришлось нам в счет войны      С тыла к фронту пробираться      С той, с немецкой стороны.      Как с немецкой, с той зарецкой      Стороны, как говорят,      Вслед за властью за советской,      Вслед за фронтом шел наш брат.      Шел наш брат, худой, голодный,      Потерявший связь и часть,      Шел поротно и повзводно,      И компанией свободной,      И один, как перст, подчас.      Полем шел, лесною кромкой,      Избегая лишних глаз,      Подходил к селу в потемках,      И служил ему котомкой      Боевой противогаз.      Шел он, серый, бородатый,      И, цепляясь за порог,      Заходил в любую хату,      Словно чем-то виноватый      Перед ней. А что он мог!      И по горькой той привычке,      Как в пути велела честь,      Он просил сперва водички,      А потом просил поесть.      Тетка - где ж она откажет?      Хоть какой, а все ж ты свой,      Ничего тебе не скажет,      Только всхлипнет над тобой,      Только молвит, провожая:      - Воротиться дай вам бог...      То была печаль большая,      Как брели мы на восток.      Шли худые, шли босые      В неизвестные края.      Что там, где она, Россия,      По какой рубеж своя!      Шли, однако. Шел и я...      Я дорогою постылой      Пробирался не один.      Человек нас десять было,      Был у нас и командир.      Из бойцов. Мужчина дельный,      Местность эту знал вокруг.      Я ж, как более идейный,      Был там как бы политрук.      Шли бойцы за нами следом,      Покидая пленный край.      Я одну политбеседу      Повторял:      - Не унывай.      Не зарвемся, так прорвемся,      Будем живы - не помрем.      Срок придет, назад вернемся,      Что отдали - все вернем.      Самого б меня спросили,      Ровно столько знал и я,      Что там, где она, Россия,      По какой рубеж своя?      Командир шагал угрюмо,      Тоже, исподволь смотрю,      Что-то он все думал, думал ..      - Брось ты думать, - говорю.      Говорю ему душевно.      Он в ответ и молвит вдруг:      - По пути моя деревня.      Как ты мыслишь, политрук?      Что ответить? Как я мыслю?      Вижу, парень прячет взгляд,      Сам поник, усы обвисли.      Ну, а чем он виноват,      Что деревня по дороге,      Что душа заныла в нем?      Тут какой бы ни был строгий,      А сказал бы ты: "Зайдем..."      Встрепенулся ясный сокол,      Бросил думать, начал петь.      Впереди идет далеко,      Оторвался - не поспеть.      А пришли туда мы поздно,      И задами, коноплей,      Осторожный и серьезный,      Вел он всех к себе домой.      Вот как было с нашим братом,      Что попал домой с войны:      Заходи в родную хату,      Пробираясь вдоль стены.      Знай вперед, что толку мало      От родимого угла,      Что война и тут ступала,      Впереди тебя прошла,      Что тебе своей побывкой      Не порадовать жену:      Забежал, поспал урывком,      Догоняй опять войну...      Вот хозяин сел, разулся,      Руку правую - на стол,      Будто с мельницы вернулся,      С поля к ужину пришел.      Будто так, а все иначе...      - Ну, жена, топи-ка печь,      Всем довольствием горячим      Мне команду обеспечь.      Дети спят, Жена хлопочет,      В горький, грустный праздник свой,      Как ни мало этой ночи,      А и та - не ей одной.      Расторопными руками      Жарит, варит поскорей,      Полотенца с петухами      Достает, как для гостей;      Напоила, накормила,      Уложила на покой,      Да с такой заботой милой,      С доброй ласкою такой,      Словно мы иной порою      Завернули в этот дом,      Словно были мы герои,      И не малые притом.      Сам хозяин, старший воин,      Что сидел среди гостей,      Вряд ли был когда доволен      Так хозяйкою своей.      Вряд ли всей она ухваткой      Хоть когда-нибудь была,      Как при этой встрече краткой,      Так родна и так мила.      И болел он, парень честный,      Понимал, отец семьи,      На кого в плену безвестном      Покидал жену с детьми...      Кончив сборы, разговоры,      Улеглись бойцы в дому.      Лег хозяин. Но не скоро      Подошла она к нему.      Тихо звякала посудой,      Что-то шила при огне.      А хозяин ждет оттуда,      Из угла.      Неловко мне.      Все товарищи уснули,      А меня не гнет ко сну.      Дай-ка лучше в карауле      На крылечке прикорну.      Взял шинель да, по присловью,      Смастерил себе постель,      Что под низ, и в изголовье,      И наверх, - и все - шинель.      Эх, суконная, казенная,      Военная шинель, -      У костра в лесу прожженная,      Отменная шинель.      Знаменитая, пробитая      В бою огнем врага      Да своей рукой зашитая, -      Кому не дорога!      Упадешь ли, как подкошенный,      Пораненный наш брат,      На шинели той поношенной      Снесут тебя в санбат.      А убьют - так тело мертвое      Твое с другими в ряд      Той шинелкою потертою      Укроют - спи, солдат!      Спи, солдат, при жизни краткой      Ни в дороге, ни в дому      Не пришлось поспать порядком      Ни с женой, ни одному...      На крыльцо хозяин вышел.      Той мне ночи не забыть.      - Ты чего?      - А я дровишек      Для хозяйки нарубить.      Вот не спится человеку,      Словно дома - на войне.      Зашагал на дровосеку,      Рубит хворост при луне.      Тюк да тюк. До света рубит.      Коротка солдату ночь.      Знать, жену жалеет, любит,      Да не знает, чем помочь.      Рубит, рубит. На рассвете      Покидает дом боец.      А под свет проснулись дети,      Поглядят - пришел отец.      Поглядят - бойцы чужие,      Ружья разные, ремни.      И ребята, как большие,      Словно поняли они.      И заплакали ребята.      И подумать было тут:      Может, нынче в эту хату      Немцы с ружьями войдут...      И доныне плач тот детский      В ранний час лихого дня      С той немецкой, с той зарецкой      Стороны зовет меня.      Я б мечтал не ради славы      Перед утром боевым,      Я б желал на берег правый,      Бой пройдя, вступить живым.      И скажу я без утайки,      Приведись мне там идти,      Я хотел бы к той хозяйке      Постучаться по пути.      Попросить воды напиться -      Не затем, чтоб сесть за стол,      А затем, чтоб поклониться      Доброй женщине простой.      Про хозяина ли спросит,      "Полагаю - жив, здоров".      Взять топор, шинелку сбросить,      Нарубить хозяйке дров.      Потому - хозяин-барин      Ничего нам не сказал.      Может, нынче землю парит,      За которую стоял...      Впрочем, что там думать, братцы,      Надо немца бить спешить.      Вот и все, что Теркин вкратце      Вам имеет доложить.     ПЕРЕПРАВА      Переправа, переправа!      Берег левый, берег правый,      Снег шершавый, кромка льда.,      Кому память, кому слава,      Кому темная вода, -      Ни приметы, ни следа.      Ночью, первым из колонны,      Обломав у края лед,      Погрузился на понтоны.      Первый взвод.      Погрузился, оттолкнулся      И пошел. Второй за ним.      Приготовился, пригнулся      Третий следом за вторым.      Как плоты, пошли понтоны,      Громыхнул один, другой      Басовым, железным тоном,      Точно крыша под ногой.      И плывут бойцы куда-то,      Притаив штыки в тени.      И совсем свои ребята      Сразу - будто не они,      Сразу будто не похожи      На своих, на тех ребят:      Как-то все дружней и строже,      Как-то все тебе дороже      И родней, чем час назад.      Поглядеть - и впрямь - ребята!      Как, по правде, желторот,      Холостой ли он, женатый,      Этот стриженый народ.      Но уже идут ребята,      На войне живут бойцы,      Как когда-нибудь в двадцатом      Их товарищи - отцы.      Тем путем идут суровым,      Что и двести лет назад      Проходил с ружьем кремневым      Русский труженик-солдат.      Мимо их висков вихрастых,      Возле их мальчишьих глаз      Смерть в бою свистела часто      И минет ли в этот раз?      Налегли, гребут, потея,      Управляются с шестом.      А вода ревет правее -      Под подорванным мостом.      Вот уже на середине      Их относит и кружит...      А вода ревет в теснине,      Жухлый лед в куски крошит,      Меж погнутых балок фермы      Бьется в пене и в пыли...      А уж первый взвод, наверно,      Достает шестом земли.      Позади шумит протока,      И кругом - чужая ночь.      И уже он так далеко,      Что ни крикнуть, ни помочь.      И чернеет там зубчатый,      За холодною чертой,      Неподступный, непочатый      Лес над черною водой.      Переправа, переправа!      Берег правый, как стена...      Этой ночи след кровавый      В море вынесла волна.      Было так: из тьмы глубокой,      Огненный взметнув клинок,      Луч прожектора протоку      Пересек наискосок.      И столбом поставил воду      Вдруг снаряд. Понтоны - в ряд.      Густо было там народу -      Наших стриженых ребят...      И увиделось впервые,      Не забудется оно:      Люди теплые, живые      Шли на дно, на дно, на дно..      Под огнем неразбериха -      Где свои, где кто, где связь?      Только вскоре стало тихо, -      Переправа сорвалась.      И покамест неизвестно,      Кто там робкий, кто герой,      Кто там парень расчудесный,      А наверно, был такой.      Переправа, переправа...      Темень, холод. Ночь как год.      Но вцепился в берег правый,      Там остался первый взвод.      И о нем молчат ребята      В боевом родном кругу,      Словно чем-то виноваты,      Кто на левом берегу.      Не видать конца ночлегу.      За ночь грудою взялась      Пополам со льдом и снегом      Перемешанная грязь.      И усталая с похода,      Что б там ни было, - жива,      Дремлет, скорчившись, пехота,      Сунув руки в рукава.      Дремлет, скорчившись, пехота,      И в лесу, в ночи глухой      Сапогами пахнет, потом,      Мерзлой хвоей и махрой.      Чутко дышит берег этот      Вместе с теми, что на том      Под обрывом ждут рассвета,      Греют землю животом, -      Ждут рассвета, ждут подмоги,      Духом падать не хотят.      Ночь проходит, нет дороги      Ни вперед и ни назад...      А быть может, там с полночи      Порошит снежок им в очи,      И уже давно      Он не тает в их глазницах      И пыльцой лежит на лицах -      Мертвым все равно.      Стужи, холода не слышат,      Смерть за смертью не страшна,      Хоть еще паек им пишет      Первой роты старшина,      Старшина паек им пишет,      А по почте полевой      Не быстрей идут, не тише      Письма старые домой,      Что еще ребята сами      На привале при огне      Где-нибудь в лесу писали      Друг у друга на спине...      Из Рязани, из Казани,      Из Сибири, из Москвы -      Спят бойцы.      Свое сказали      И уже навек правы.      И тверда, как камень, груда,      Где застыли их следы...      Может - так, а может - чудо?      Хоть бы знак какой оттуда,      И беда б за полбеды.      Долги ночи, жестки зори

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ]

/ Полные произведения / Твардовский А.Т. / Василий Теркин

Смотрите также по произведению "Василий Теркин":

Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

www.litra.ru

Книга про бойца (“Василий Теркин”)

Ясно все до точки: Надо, братцы, немца бить, Не давать отсрочки. А. Твардовский “Василий Теркин” остается одной из самых любимых и знаемых в народе книг. И объясняется это в немалой степени именно ее созвучием нашей современности. Созвучием в самом коренном и главном – в нравственной атмосфере книги, в том общем отношении поэта к миру и к человеку, которое явно или скрыто живет в каждой ее строке. На страницах “Книги про бойца” царит дух искренности и свободы. Эта внутренняя творческая свобода художника сказывается здесь во всем: и в удивительной, поистине пушкинской естественности стиха, и в мудрой простоте живого, точного слова, и в непринужденности доверительных обращений к другу-читателю. А самое главное, она находит выражение в бескомпромиссной правдивости и честности этой книги, знаменитой своей бодростью и юмором, но ни в чем не обошедшей, не сгладив шей тяжесть и горечь войны. Откровенно и прямо говорит поэт о горечи отступлений, о тяготах солдатского быта, о страхе смерти, о горе бойца, который спешит в только что освобожденную родную деревню и узнает, что нет у него больше ни дома, ни жены, ни сына. Надолго западают в душу простые и потрясающие строки о том, как …бездомный и безродный, Воротившись в батальон, Ел солдат свой суп холодный После всех, и плакал он На краю сухой канавы, С горькой,

детской дрожью рта, Плакал, сидя с ложкой в правой, С хлебом в левой, – сирота. Правда, которую несет в себе поэма Твардовского, бывает подчас очень горька, но никогда не бывает холодна. Она неизменно согрета сердечным сочувствием, братской любовью автора к людям нашей армии и вообще к “нашим” – это доброе слово военного времени не раз звучит в “Книге про бойца”. Любовь и доброта присутствуют здесь не в виде каких-то специальных объяснений и заявлений – нет, они образуют стихию, которая живет решительно в каждой клеточке повествования, в самой его интонации, образном строе и словаре. Поглядеть – и впрямь – ребята! Как, по правде желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ. Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз? Все эти ребята, не исключая и самого Теркина, – обычные люди, и показаны они чаще всего в самых что ни есть будничных, отнюдь не героических обстоятельствах: на ночлеге (“Дремлет, скорчившись, пехота, сунув руки в рукава”), в многодневном и малоуспешном бою за крошечную деревушку (“Посыпает дождик редкий, кашель злой терзает грудь. Ни клочка родной газетки – козью ножку завернуть”), в разговорах на темы совсем не “высокие” – например, о преимуществах сапога перед валенком. И заканчивают они свою “войну-работу” не под колоннами рейхстага, не на праздничном параде, а именно там, где у нас издавна заканчивалась всякая страда, – в бане. Символом народа-победителя стал в поэме Твардовского обыкновенный человек, рядовой солдат. Его жизнь и ратный труд, его переживания и думы сделал поэт понятными и близкими для нас, его скромный подвиг прославил, к нему пробудил живое чувство уважения, благодарности и любви. Этим всепроникающим и органическим демократизмом и гуманизмом, этой бестрепетной правдивостью и внутренней свободой, этим глубоко народным взглядом на войну, чуждым всякой суетности и пустого бахвальства, “Книга про бойца” была близка читателю-фронтовику. Те же самые черты в немалой степени способствуют современности и свежести ее сегодняшнего звучания. Сегодня, через много лет после войны – и каких лет! – в ней нельзя найти буквально ни одной строки, которую хотелось бы пропустить или исправить. Далеко не каждая книга выдерживает проверку временем столь блистательно! Более того, лучшие современные книги о войне наследуют и развивают именно “теркинские” традиции демократизма, человечности и правды. Время творит над произведением искусства самый строгий и справедливый суд. Но и нынешняя наша эпоха, как и всякая другая, – не последняя инстанция в этом суде времени. Будущим поколениям читателей поэма о Теркине явится, быть может, какими-то иными своими сторонами, неожиданными на сегодняшний взгляд. Во всяком случае, ее будут, наверное, читать долго – хотя бы потому, что временное то и дело поднимается здесь на уровень вечного, а повествование о судьбе солдата ведет к постижению таких непреходящих ценностей человеческого бытия, как хлеб и вода, Родина и любовь, добро и правда, мир и самая жизнь.

rus-lit.com

Василий Теркин Книга про бойца. Василий Теркин. Стихотворения. Поэмы

– Доложу хотя бы вкратце,

Как пришлось нам в счет войны

С тыла к фронту пробираться

С той, с немецкой стороны.

Как с немецкой, с той зарецкой

Стороны, как говорят,

Вслед за властью за советской,

Вслед за фронтом шел наш брат.

Шел наш брат, худой, голодный,

Потерявший связь и часть,

Шел поротно и повзводно,

И компанией свободной,

И один, как перст, подчас.

Полем шел, лесною кромкой,

Избегая лишних глаз,

Подходил к селу в потемках,

И служил ему котомкой

Боевой противогаз.

Шел он, серый, бородатый,

И, цепляясь за порог,

Заходил в любую хату,

Словно чем-то виноватый

Перед ней. А что он мог!

И по горькой той привычке,

Как в пути велела честь,

Он просил сперва водички,

А потом просил поесть.

Тетка – где ж она откажет?

Хоть какой, а все ж ты свой,

Ничего тебе не скажет,

Только всхлипнет над тобой,

Только молвит, провожая:

– Воротиться дай вам бог…

То была печаль большая,

Как брели мы на восток.

Шли худые, шли босые

В неизвестные края.

Что там, где она, Россия,

По какой рубеж своя!

Шли, однако. Шел и я…

Я дорогою постылой

Пробирался не один.

Человек нас десять было,

Был у нас и командир.

Из бойцов. Мужчина дельный,

Местность эту знал вокруг.

Я ж, как более идейный,

Был там как бы политрук.

Шли бойцы за нами следом,

Покидая пленный край.

Я одну политбеседу

Повторял:

– Не унывай.

Не зарвемся, так прорвемся,

Будем живы – не помрем.

Срок придет, назад вернемся,

Что отдали – все вернем.

Самого б меня спросили,

Ровно столько знал и я,

Что там, где она, Россия,

По какой рубеж своя?

Командир шагал угрюмо,

Тоже, исподволь смотрю,

Что-то он все думал, думал…

– Брось ты думать, – говорю.

Говорю ему душевно.

Он в ответ и молвит вдруг:

– По пути моя деревня.

Как ты мыслишь, политрук?

Что ответить? Как я мыслю?

Вижу, парень прячет взгляд,

Сам поник, усы обвисли.

Ну, а чем он виноват,

Что деревня по дороге,

Что душа заныла в нем?

Тут какой бы ни был строгий,

А сказал бы ты: «Зайдем…»

Встрепенулся ясный сокол,

Бросил думать, начал петь.

Впереди идет далеко,

Оторвался – не поспеть.

А пришли туда мы поздно,

И задами, коноплей,

Осторожный и серьезный,

Вел он всех к себе домой.

Вот как было с нашим братом,

Что попал домой с войны:

Заходи в родную хату,

Пробираясь вдоль стены.

Знай вперед, что толку мало

От родимого угла,

Что война и тут ступала,

Впереди тебя прошла,

Что тебе своей побывкой

Не порадовать жену:

Забежал, поспал урывком,

Догоняй опять войну…

Вот хозяин сел, разулся,

Руку правую – на стол,

Будто с мельницы вернулся,

С поля к ужину пришел.

Будто так, а все иначе…

– Ну, жена, топи-ка печь,

Всем довольствием горячим

Мне команду обеспечь.

Дети спят. Жена хлопочет,

В горький, грустный праздник свой,

Как ни мало этой ночи,

А и та – не ей одной.

Расторопными руками

Жарит, варит поскорей,

Полотенце с петухами

Достает, как для гостей.

Напоила, накормила,

Уложила на покой,

Да с такой заботой милой,

С доброй ласкою такой,

Словно мы иной порою

Завернули в этот дом,

Словно были мы герои,

И не малые притом.

Сам хозяин, старший воин,

Что сидел среди гостей,

Вряд ли был когда доволен

Так хозяйкою своей.

Вряд ли всей она ухваткой

Хоть когда-нибудь была,

Как при этой встрече краткой,

Так родна и так мила.

И болел он, парень честный,

Понимал, отец семьи,

На кого в плену безвестном

Покидал жену с детьми…

Кончив сборы, разговоры,

Улеглись бойцы в дому.

Лег хозяин. Но не скоро

Подошла она к нему.

Тихо звякала посудой,

Что-то шила при огне.

А хозяин ждет оттуда,

Из угла.

      Неловко мне.

Все товарищи уснули,

А меня не гнет ко сну.

Дай-ка лучше в карауле

На крылечке прикорну.

Взял шинель да, по присловью,

Смастерил себе постель,

Что под низ, и в изголовье,

И наверх, – и все – шинель.

Эх, суконная, казенная,

      Военная шинель, —

У костра в лесу прожженная,

      Отменная шинель.

Знаменитая, пробитая

      В бою огнем врага

Да своей рукой зашитая, —

      Кому не дорога!

Упадешь ли, как подкошенный,

      Пораненный наш брат,

На шинели той поношенной

      Снесут тебя в санбат.

А убьют – так тело мертвое

      Твое с другими в ряд

Той шинелкою потертою

     Укроют – спи, солдат!

Спи, солдат, при жизни краткой

     Ни в дороге, ни в дому

Не пришлось поспать порядком

     Ни с женой, ни одному…

На крыльцо хозяин вышел.

Той мне ночи не забыть.

– Ты чего?

– А я дровишек

Для хозяйки нарубить.

Вот не спится человеку,

Словно дома – на войне.

Зашагал на дровосеку,

Рубит хворост при луне.

Тюк да тюк. До света рубит.

Коротка солдату ночь.

Знать, жену жалеет, любит,

Да не знает, чем помочь.

Рубит, рубит. На рассвете

Покидает дом боец.

А под свет проснулись дети,

Поглядят – пришел отец.

Поглядят – бойцы чужие,

Ружья разные, ремни.

И ребята, как большие,

Словно поняли они.

И заплакали ребята.

И подумать было тут:

Может, нынче в эту хату

Немцы с ружьями войдут…

И доныне плач тот детский

В ранний час лихого дня

С той немецкой, с той зарецкой

Стороны зовет меня.

Я б мечтал не ради славы

Перед утром боевым,

Я б желал на берег правый,

Бой пройдя, вступить живым.

И скажу я без утайки,

Приведись мне там идти,

Я хотел бы к той хозяйке

Постучаться по пути.

Попросить воды напиться —

Не затем, чтоб сесть за стол,

А затем, чтоб поклониться

Доброй женщине простой.

Про хозяина ли спросит,

«Полагаю – жив, здоров».

Взять топор, шинелку сбросить,

Нарубить хозяйке дров.

Потому – хозяин-барин

Ничего нам не сказал.

Может, нынче землю парит,

За которую стоял…

Впрочем, что там думать, братцы,

Надо немца бить спешить.

Вот и все, что Теркин вкратце

Вам имеет доложить.

librolife.ru

Книга про бойца (“Василий Теркин”)

Ясно все до точки:Надо, братцы, немца бить,Не давать отсрочки.А. Твардовский“Василий Теркин” остается одной из самых любимых и знаемых в народе книг. И объясняется это в немалой степени именно ее созвучием нашей современности. Созвучием в самом коренном и главном – в нравственной атмосфере книги, в том общем отношении поэта к миру и к человеку, которое явно или скрыто живет в каждой ее строке.На страницах “Книги про бойца” царит дух искренности и свободы. Эта внутренняя творческая свобода художника сказывается здесь во всем: и в удивительной, поистине пушкинской естественности стиха, и в мудрой простоте живого, точного слова, и в непринужденности доверительных обращений к другу-читателю. А самое главное, она находит выражение в бескомпромиссной правдивости и честности этой книги, знаменитой своей бодростью и юмором, но ни в чем не обошедшей, не сгладив шей тяжесть и горечь войны. Откровенно и прямо говорит поэт о горечи отступлений, о тяготах солдатского быта, о страхе смерти, о горе бойца, который спешит в только что освобожденную родную деревню и узнает, что нет у него больше ни дома, ни жены, ни сына. Надолго западают в душу простые и потрясающие строки о том, как.бездомный и безродный,Воротившись в батальон,Ел солдат свой суп холодныйПосле всех, и плакал онНа краю сухой канавы,С горькой, детской

дрожью рта,Плакал, сидя с ложкой в правой,С хлебом в левой, – сирота.Правда, которую несет в себе поэма Твардовского, бывает подчас очень горька, но никогда не бывает холодна. Она неизменно согрета сердечным сочувствием, братской любовью автора к людям нашей армии и вообще к “нашим” – это доброе слово военного времени не раз звучит в “Книге про бойца”. Любовь и доброта присутствуют здесь не в виде каких-то специальных объяснений и заявлений – нет, они образуют стихию, которая живет решительно в каждой клеточке повествования, в самой его интонации, образном строе и словаре.Поглядеть – и впрямь – ребята!Как, по правде желторот,Холостой ли он, женатый,Этот стриженый народ.Мимо их висков вихрастых,Возле их мальчишьих глазСмерть в бою свистела частоИ минет ли в этот раз?Все эти ребята, не исключая и самого Теркина, – обычные люди, и показаны они чаще всего в самых что ни есть будничных, отнюдь не героических обстоятельствах: на ночлеге (“Дремлет, скорчившись, пехота, сунув руки в рукава”), в многодневном и малоуспешном бою за крошечную деревушку (“Посыпает дождик редкий, кашель злой терзает грудь. Ни клочка родной газетки – козью ножку завернуть”), в разговорах на темы совсем не “высокие” – например, о преимуществах сапога перед валенком. И заканчивают они свою “войну-работу” не под колоннами рейхстага, не на праздничном параде, а именно там, где у нас издавна заканчивалась всякая страда, – в бане.Символом народа-победителя стал в поэме Твардовского обыкновенный человек, рядовой солдат. Его жизнь и ратный труд, его переживания и думы сделал поэт понятными и близкими для нас, его скромный подвиг прославил, к нему пробудил живое чувство уважения, благодарности и любви. Этим всепроникающим и органическим демократизмом и гуманизмом, этой бестрепетной правдивостью и внутренней свободой, этим глубоко народным взглядом на войну, чуждым всякой суетности и пустого бахвальства, “Книга про бойца” была близка читателю-фронтовику. Те же самые черты в немалой степени способствуют современности и свежести ее сегодняшнего звучания. Сегодня, через много лет после войны – и каких лет! – в ней нельзя найти буквально ни одной строки, которую хотелось бы пропустить или исправить. Далеко не каждая книга выдерживает проверку временем столь блистательно! Более того, лучшие современные книги о войне наследуют и развивают именно “теркинские” традиции демократизма, человечности и правды.Время творит над произведением искусства самый строгий и справедливый суд. Но и нынешняя наша эпоха, как и всякая другая, – не последняя инстанция в этом суде времени. Будущим поколениям читателей поэма о Теркине явится, быть может, какими-то иными своими сторонами, неожиданными на сегодняшний взгляд. Во всяком случае, ее будут, наверное, читать долго – хотя бы потому, что временное то и дело поднимается здесь на уровень вечного, а повествование о судьбе солдата ведет к постижению таких непреходящих ценностей человеческого бытия, как хлеб и вода, Родина и любовь, добро и правда, мир и самая жизнь.

.

studentguide.ru

Книга про бойца. Твардовский без глянца

Книга про бойца

Константин Михайлович Симонов:

«Во фронтовой обстановке война нас так ни разу за все четыре года и не свела. И все значение постоянной впряженности Твардовского в войну, от начала и до конца ее, сознавалось не через личные встречи с ним, а через все прибавляющиеся главы его „Василия Тёркина“. И через их прямое, и через их косвенное воздействие. Еще не законченная книга не только становилась на наших глазах частью народного духа. Больше того – через читавших, а порой и знавших ее наизусть, еще продолжавших воевать людей она делалась как бы неотъемлемой частью самой войны». [2; 366]

Александр Трифонович Твардовский. Из «Автобиографии»:

«„Книга про бойца“, каково бы ни было ее собственно литературное значение, в годы войны была для меня истинным счастьем: она дала мне ощущение очевидной полезности моего труда, чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся, непринужденной форме изложения. „Тёркин“ был для меня во взаимоотношениях поэта с его читателем – воюющим советским человеком – моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю». [8, I; 16]

Цезарь Самойлович Солодарь (1909–1992), прозаик, драматург, публицист:

«Многолетний поток писем, начавшийся в 1942 году, после появления первых глав „Книги про бойца“, побудил Александра Трифоновича дать в 1951 году „Ответ читателям «Василия Тёркина»“. В „Ответе…“ упоминается и неизменно удачливый, почти сказочный богатырь Вася Тёркин, чьи небывалые подвиги в боях с белофиннами изображались на страницах фронтовой газеты. Это были лубочного типа рисунки с веселыми и непритязательными стихотворными подписями. Поэт достоверно рассказал о некотором, хотя и отдаленном, родстве фельетонного Васи с его Василием Тёркиным – героем Великой Отечественной войны. Это он стал родоначальником династии лубочных героев военной поры – Гриши Танкина, Ивана Гвоздева, Прова Саблина и других неизменных участников четвертой полосы фронтовых газет. Их стоит помянуть добрым словом хотя бы потому, что они помогали на войне бойцам, которые не могли „прожить без прибаутки, шутки самой немудрой“.

Когда на летучке сотрудников газеты „На страже Родины“ в декабре 1939 года решили создать некую серию смешных рисунков о боевых похождениях смекалистого и хитроумного бойца, было высказано немало противоречивых суждений.

Наиболее немногословно высказался Твардовский. Я не решаюсь сейчас воспроизвести дословно высказывания Александра Трифоновича. Но мне, как и еще одному из зачинателей „Васи Тёркина“ – талантливому карикатуристу Василию Ивановичу Фомичеву, запомнилось: поэт говорил, что нужен традиционный русский лубок, пусть подвиги Васи удивят своей несбыточностью, лишь бы не были скучны. Простота, доступность, фельетонность – вот какие слова мы услышали тогда от Александра Трифоновича. Пусть читатель внимательно рассматривает рисунок, считал он, но подпись должна быть прочитана быстро, с ходу. По этому пути и пошли участники коллективной работы над иллюстрированными фельетонами о похождениях Васи. ‹…›

В середине февраля 1940 года было решено издать сборник „Вася Тёркин на фронте“ в виде иллюстрированного выпуска фронтовой библиотечки. Книжка открывалась стихотворением Твардовского, за которым следовали шестнадцать серий рисунков со стихотворными подписями разных авторов, но главным образом Николая Щербакова, который много работал в газете над этой темой. Книжку издали в полном смысле слова „молнией“, ее сдали в набор и подписали к печати в один и тот же день – 19 февраля». [2; 131–133]

Орест Георгиевич Верейский:

«Он прибыл в газету Западного фронта „Красноармейская правда“ уже известным писателем. ‹…›

Мы стояли тогда в густом лесу под Малоярославцем. Наши палатки были раскинуты под прикрытием деревьев, а неподалеку на железнодорожной ветке стоял замаскированный редакционный состав. ‹…›

В ту пору в литературном составе редакции работали писатели Вадим Кожевников, Евгений Воробьев, Морис Слободской, Цезарь Солодарь. Все они, наверное, помнят, как мы собрались однажды в полутемном от маскировки редакционном салон-вагоне и Твардовский стал читать нам первые, еще нигде не публиковавшиеся главы „Василия Тёркина“, которые он привез с собой. Он сидел у стола, и заметно было, как он волнуется. Мы же еще не знали, что нам предстоит услышать. Многие ждали веселых приключений лихого солдата, вроде того „Васи Тёркина“, что писался группой поэтов в уголке юмора газеты „На страже Родины“ во время финской кампании.

Но вот он начал читать:

На войне, в пыли походной,

В летний зной и в холода,

Лучше нет простой, природной –

Из колодца, из пруда,

Из трубы водопроводной,

Из копытного следа,

Из реки, какой угодно,

Из ручья, из-подо льда, –

Лучше нет воды холодной,

Лишь вода была б – вода.

Сейчас эти строки звучат для нас как вступление к знакомой, любимой поэме. Тогда услышали мы их впервые. И читал их Твардовский. ‹…›

Последняя, заключительная глава „От автора“ была написана или, во всяком случае, начата в памятную ночь с 9 на 10 мая 1945 года». [2; 181–182]

Александр Трифонович Твардовский. Из письма М. И. Твардовской. 8–15 августа 1942 года:

«„Тёркина“ тебе посылаю. Ты будешь, конечно, разочарована, увидев эти подновленные прошлогодние стихи и несколько новых глав без единой сюжетной рамы, без людей, судьба которых последовательно проводилась бы в книге. Я прошу прощения, что называл это (за недосугом выбрать другое жанровое обозначение) „поэмой“. Но мне плевать, поэма это или драма. Мне важно было сказать кое-что, попытаться найти форму современного занятного и правдивого по возможности повествования в стихах. Это столь свободная штука, что новые главы будут не только впереди, но и в середине, а некоторые отпадут. Я занят не книгой, а Тёркиным. Наверно, будет написано много. Лучшее будет вытеснять худшее. И если в конечном счете что-то останется из всего этого, то и хорошо. Важно только не соскочить на газетную дешевизну». [10; 116]

Лев Александрович Хахалин:

«„Тёркин“ рождался на наших глазах. Поэма публиковалась в газете по мере написания глав, и каждую главу, прежде чем отдать ее в секретариат, Твардовский читал сотрудникам. В довольно-таки монотонном и скучном фронтовом быте эти чтения превращались в подлинный поэтический праздник. Народу в салон-вагоне набиралось с избытком, и в полной тишине звучал лишь голос поэта, который со времени „Страны Муравии“ не изменил своей спокойной, неторопливой манере чтения.

Мне, как ответственному секретарю газеты, приходилось читать „Тёркина“ перед сдачей в набор, размечать шрифты, советоваться с художником Орестом Верейским относительно иллюстраций.

Иногда в тексте по сравнению с тем, что читал нам Твардовский, появлялись изменения. Цехи фронтовой типографии размещались в вагонах. Глава поэмы из секретариата шла в наборный цех, потом в корректуру, верстку и, наконец, на ротационную печатную машину. И мне не раз приходилось наблюдать, как наборщики, метранпажи, корректоры, подобно рабочим, набиравшим повести Гоголя, смеялись, набирая, верстая и корректируя „Тёркина“». [2; 174]

Александр Трифонович Твардовский. Из письма М. И. Твардовской. 15 августа 1942 года:

«‹…› В прошлом письме я как-то уж очень расхвастался своей работой, но ты уже знаешь, что такие подъемы у меня сменяются более критическим отношением к тому, что делаю. Правда, в основном я не сомневаюсь, что затеянная мною штука – дело настоящее и что я ее вытяну.

Вторая часть „Тёркина“ будет строиться примерно так, что будут идти вперемежку главы о войне и мирной жизни. Вообще в этой второй части так или иначе будет уделено большое место миру, прежней жизни героя и т. п. Думаю, что так именно нужно идти. Люди, воюющие второй год и которым предстоит еще неизвестно сколько воевать, определяют сейчас стиль и характер моего сочинительства, а они, эти люди, не единственно своим сегодняшним днем живут. Даже больше того: они больше хотят того, что позади – мирная жизнь, родные места, оставшиеся где-то семьи, работа; и быт их сегодняшний для них еще не поэзия, а поэзией станет потом, после войны, а поэзия для них то, что год-полтора назад было бытом. К тому же в поэме уже дано войны порядочно. Итак, вещь, не потеряв своего актуального военного смысла и звучания, будет сюжетно и всячески значительно расширена в сторону невоенной жизни. Вот тебе в самой общей форме мои предположения по второй части. А практически – постукивает только вступление к ней, – очень хитрое и свободное. Собственно, весь секрет композиции этой моей штуки в ее свободе, которая не есть рыхлость. Тут что-то получается особое. Может быть, это единственная такая у меня книга». [10; 134–135]

Евгений Аронович Долматовский:

«Не для того, чтобы сводить запоздалые счеты, а в интересах истины вспомню, что не всем понравились первые страницы „Книги про бойца“. Новое всегда имеет не только сторонников, но и противников, иначе какое же оно новое? Александр Фадеев, Павел Антокольский, Николай Тихонов с первых глав ощутили значимость книги, ее силу. Однако нашлись блюстители устава, которым Тёркин казался слишком вольным и даже недисциплинированным бойцом. Объявились мрачные ценители-„оптимисты“, оспаривавшие, например, повторение строк:

Бой идет святой и правый,

Смертный бой не ради славы,

Ради жизни на земле.

Возражения были и против эпитета „святой“, и против того, что „не ради славы“. А чем же подбодрить воина? А ордена на что?

Нашлись ворчуны, они признавали Тёркина, когда он был персонажем четвертой полосы красноармейской газеты, и отказывали ему в месте в большой литературе». [2; 150]

Александр Трифонович Твардовский. Из письма М. И. Твардовской. 3 апреля 1943 года:

«Сказать откровенно, мне даже нравится, что она, работа моя, идет не под сплошные аплодисменты, что она претерпевает некоторые испытания, что она может затормозиться, но не зачахнуть от этого и что все это (торможение, недооценка и пр.) только на пользу ей.

Хорошо любить работу и тогда, когда другим она кажется незадачливой, „дурной бесконечностью“, как выразился о Тёркине один оратор. Если любишь, если не на шутку затеял, то и будешь любить. Бывает, что и женятся из тщеславия. А кто по любви, тот выиграет. Я не пугаюсь того, что поворот в отношении к „Тёркину“ вызывает и у самого более пристально-критическое отношение к нему, что обнаруживается там-сям недодержка, недоработка. Я, наоборот, радуюсь этому, так как это означает, что работа продолжается… Я бодр и силен, я иду своей дорогой дела, а дело все решает. Да и что может быть больше радости самого дела? Какая награда? В награде всегда есть что-то неловкое для себя и грустное: она за прошлое, а прошлым жить можно только на старости, да и то я не хотел бы…» [10; 179]

Орест Георгиевич Верейский:

«Мы были свидетелями того, как одна за другой рождались главы „Тёркина“. Но это не следует понимать буквально. Работая, Александр Трифонович до поры ни с кем не делился, никогда не писал на людях. Сидел подолгу один в землянке или в лесу, никому не показываясь. Помню его одинокую фигуру в накинутой на плечи длинной шинели, бродящую в лесу, среди покалеченных войной стволов деревьев. Он любил писать ранним утром и всегда старался работать допоздна, часть работы, ту, что уже завязалась, отложив на завтра, чтобы, чуть забрезжит свет, снова сесть к столу (опрокинутому ящику, пню – где придется), на котором уже лежит пусть малое, но все же начало для разгона на сегодня.

Когда глава сдавалась в печать, он сразу становился общительнее, веселее, старался размяться. Он очень любил проявлять свою немалую физическую силу, то есть не показывать ее, а просто выпустить ее на волю. То он колол дрова для печурки, то рыл новую землянку, никогда не упускал случая подтолкнуть, вытащить завязшую машину, боролся с немногими охотниками помериться с ним силами, с готовностью принимал участие в застольных сборищах, на которых с охотой и старанием пел старинные народные песни.

Однако эти короткие промежутки видимой передышки после только что сданной новой главы „Василия Тёркина“ вовсе не означали полной свободы, отключения мысли, как это могло порой показаться со стороны. Его слух и зрение были в постоянном напряжении – они ловили, копили материал для продолжения поэмы.

Самый большой, бесценный материал он черпал, конечно, в частом пребывании на передовой, в воюющих частях, хотя редакционные задания, служившие поводом для таких командировок, и отвлекали его от непосредственной работы над „Тёркиным“». [2; 182]

Мария Илларионовна Твардовская:

«Мысль о „закруглении“-окончании „Книги про бойца“ появилась в авторских планах к концу лета 1944 г. И подсказали ее не одни фронтовые события, особенно явственные здесь, у границы, или, как тогда обозначали, „у самого логова врага“.

Почему же, может возникнуть у кого-то вопрос, мотив финала возник до окончания сюжетного развития поэмы и до конца самой войны? Думается, не только предчувствие близкого конца, но и желание его направляли авторские помыслы. Торопило и чувство накопившейся усталости от работы под большим напряжением, обязательной, но нередко и нежелательной – не по собственному почину затеваемой, и вообще все тяготы фронтовой или полуфронтовой жизни с ее походно-бивачной обстановкой, бомбежками, командировками на попутном транспорте и лишь в последние месяцы на редакционном виллисе. Душа хотела перемен, торопила их, мечтала о нормальной жизни.

Заметное влияние на настроение оказывало и длительное замалчивание поэмы, придержание ее до поры в издательствах и на радио. Подобная политика тогдашних руководителей литературы заставляла самого автора сомневаться в необходимости продолжения работы. К тому же не было ощутимой поддержки и от собратьев по перу. Единственное за всю войну письмо из литературной среды с одобрением поэмы пришло от К. М. Симонова». [10; 296–297]

Константин Михайлович Симонов. Из письма А. Т. Твардовскому:

«Дорогой Саша! Может быть, тебя удивит, что я тебе пишу, ибо в переписке мы с тобой никогда не были и особенной дружеской близостью не отличались. Но тем не менее (а может быть – тем более) мне непременно захотелось написать тебе несколько слов.

Сегодня я прочел в только что вышедшем номере „Знамени“ все вместе главы второй части „Василия Тёркина“. Мне как-то сейчас еще раз (хотя это думается мне и о первой части) представилось с полной ясностью, что это хорошо. Это то самое, за что ни в стихах, ни в прозе никто еще как следует, кроме тебя, не сумел и не посмел ухватиться. Еще в прозе как-то пытались, особенно в очерках, но в прозе это гораздо проще (чувствую по себе). А в стихах никто еще ничего не сделал. Я тоже вчуже болел этой темой и сделал несколько попыток, которые не увидели, к счастью, света. Но потом понял, что, видимо, то, о чем ты пишешь, – о душе солдата, – мне написать не дано, это не для меня, я не смогу и не сумею. А у тебя получилось очень хорошо. Может, какие-то частности потом уйдут, исчезнут, но самое главное – война, правдивая и в то же время и ужасная, сердце простое и в то же время великое, ум не витиеватый и в то же время мудрый – вот то, что для многих русских людей самое важное, самое их заветное, – все это втиснулось у тебя и вошло в стихи, что особенно трудно. И даже не втиснулось (это неверное слово), а как-то протекло, свободно и просто. И разговор такой, какой должен быть, свободный и подразумевающийся. А о стиле даже не думаешь: он тоже такой, какой должен быть. Словом, я с радостью это прочел.

Пока что за войну, мне кажется, это самое существенное, что я прочел о войне (в стихах-то уж во всяком случае)…» [2; 367]

Евгений Захарович Воробьев:

«Поздней осенью (1944 года. – Сост.) я попал в сортировочно-эвакуационный госпиталь № 290 в Каунасе. Спустя неделю меня проведали Твардовский, Верейский и начальник отдела партийной жизни редакции подполковник Александр Григорьевич Григоренко.

Весть о том, что в госпиталь приехал автор „Василия Тёркина“, быстро распространилась среди раненых. Начальник нейрохирургического отделения майор Александр Архипович Шлыков пригласил гостей отобедать. ‹…›

Когда гости отобедали, замполит нейрохирургического отделения обратился к Твардовскому с просьбой выступить на следующий день в госпитале. На третьем этаже пустует просторный лекционный зал мест на двести пятьдесят – триста. А сколько еще можно поставить там стульев и коек! Зал двусветный, окна большущие, и стекла не выбиты. ‹…›

Перед встречей с Твардовским на третьем и четвертом этажах царило оживление. Легкораненые, врачи, медсестры и санитарки, свободные от дежурств, задолго до начала заполнили большую аудиторию. Иные раненые приковыляли с трудом, а в отделении грудной хирургии тяжелораненые возбужденно просили, умоляли, требовали, чтобы их перенесли в зал: они тоже хотят увидеть, услышать Твардовского. ‹…›

Главная аудитория напоминала зал Политехнического музея в Москве. Скамейки из светлого дерева расположены амфитеатром в восемь рядов, а над последним рядом полукругом тянется большой балкон – оттуда выход на четвертый этаж. Помнится, пол в аудитории настлан пробковый.

Когда мы вышли к столу на помосте, зал был переполнен – сидели, стояли, лежали. Слушателей 450–500, не меньше.

Белые халаты вперемежку с серыми и пестрыми халатами раненых. Проход в центре зала, ведущий в коридор третьего этажа, заставлен носилками с тяжелоранеными. Несколько десятков коек с лежащими на них ранеными установили возле полукруглого помоста.

После моего вступительного слова (которым Твардовский, судя по нетерпеливым жестам, был не совсем доволен) он вышел к рампе и без всякого предисловия начал читать главу поэмы „От автора“. Отчетливо помню бытовые интонации, полные затаенного юмора. И только в конце авторского вступления зазвучали суровые, металлические ноты, поэт говорил о правде, „прямо в душу бьющей, да была б она погуще, как бы ни была горька».

Главу „Переправа“ Твардовский читал в чуткой тишине, но после слов: „Густо было там народу – наших стриженых ребят…“ – в зале начали чаще покашливать, подозрительно хлюпать носами.

И увиделось впервые,

Не забудется оно:

Люди теплые, живые

Шли на дно, на дно, на дно…

Едва прозвучали эти строки, в зале стали всхлипывать, послышался плач и чье-то сдержанное рыданье.

Твардовский замолк. И, как мне тогда показалось, замолк потому, что сам не сразу совладал с волнением.

После „Переправы“ прозвучали главы „Два солдата“, „Гармонь“, „Смерть и воин“ и в заключение „О любви“.

Читая „Смерть и воин“, он снова разволновался. Не был уверен в своем выборе? Читал впервые такой аудитории? Слушали в напряженной тишине, к нам доносилось сердцебиение зала. Все затаили дыхание, когда прозвучала последняя строка: „И, вздохнув, отстала смерть“.

В то утро я впервые в жизни понял смысл слов „глаголом жги сердца людей…“» [2; 164–167]

Иван Алексеевич Бунин (1870–1953), поэт, прозаик, лауреат Нобелевской премии (1933). Из письма Н. Д. Телешову. Из Парижа, 10 сентября 1947 года:

«Я только что прочел книгу А. Твардовского („Василий Тёркин“) и не могу удержаться – прошу тебя, если ты знаком и встретишься с ним, передать ему при случае, что я (читатель, как ты знаешь, придирочный и требовательный) совершенно восхищен его талантом – это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный, солдатский язык – ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, то есть литературно-пошлого слова. Возможно, что он останется автором только одной такой книги, начнет повторяться, писать хуже, но даже и это можно будет простить ему за „Тёркина“». [6; 637]

Александр Исаевич Солженицын:

«‹…› Со времён фронта я отметил „Василия Тёркина“ как удивительную удачу: задолго до появления первых правдивых книг о войне ‹…›, в потоке угарной агитационной трескотни, которая сопровождала нашу стрельбу и бомбёжку, Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязнённую – по редкому личному чувству меры, а может быть и по более общей крестьянской деликатности. (Этой деликатности под огрубелой необразованностью крестьян и в тяжком их быту я не могу перестать изумляться.) Не имея свободы сказать полную правду о войне, Твардовский останавливался, однако, перед всякой ложью на последнем миллиметре, нигде этого миллиметра не переступил, нигде! – оттого и вышло чудо». [7; 20]

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru