По ту сторону баррикад: жизнь глазами нейрохирургов. Книга про нейрохирурга


книга нейрохирурга Генри Марша «Призвание» :: Впечатления :: РБК.Стиль

«Когда-то давно я думал, что нейрохирургия — занятие для гениев, которые способны мастерски орудовать и руками, и мозгом, совмещая науку и искусство. Я был убежден, что нейрохирурги — раз уж они имеют дело с мозгом, в котором рождаются человеческие мысли и чувства, — необычайно мудрые люди, что уж им-то наверняка удалось постичь глубочайший смысл жизни. В молодости я просто принял к сведению, что физическое вещество нашего мозга производит на свет нематериальные мысли и чувства. И я верил, будто работу мозга можно объяснить и понять. Однако, став старше, я пришел к выводу, что мы не имеем ни малейшего представления о том, как именно в физической материи зарождается неосязаемое сознание. Этот факт все больше и больше подпитывал мое любопытство и восхищение, но одновременно меня тревожило понимание того, что мой мозг — подобно всем остальным органам моего тела — стареет, что стареет мое "я" и мне никак не узнать, что конкретно во мне могло измениться».

Когда человек мудрый, опытный и сомневающийся начинает искренне рассказывать о своей профессии, это неизбежно привлекает внимание тех, кто с этой профессией связан. Выпуская первую книгу Генри Марша «Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии», издатели ориентировались, в основном, на студентов-медиков и делали ставку на всемирно известное в медицинских кругах имя Марша. Однако книга о буднях нейрохирурга мгновенно стала бестселлером, возглавила рейтинг The New York Times и была переведена на 17 языков. Предельная откровенность, с которой Генри Марш размышляет о том, каково это — быть ответственным за жизнь и здоровье другого человека, подкупает, удивительные истории из практики завораживают, любовь к профессии и человеколюбие восхищают. Генри Марш ворчлив, непреклонен и порой высокомерен, но его дар хирурга и талант рассказчика превращают врачебные дневники в настоящую литературу.

Генри Марш пришел в медицину поздно, уже после тридцати (до этого изучал в Оксфорде экономику в угоду отцу), но именно он первым провел операцию на головном мозге под местной анестезией, стал лучшим английским нейрохирургом и командором Британской империи (в фильме «Английский хирург», получившем «Эмми» в 2007 году, можно увидеть, как оперирует Генри Марш, и послушать его размышления о сложной природе головного мозга и тайнах сознания). За сорок лет в профессии он провел тысячи успешных операций и вырастил не одно поколение опытных хирургов. Он спасал людей, побеждал и допускал ошибки, служил своему призванию, боролся с бюрократией в медицине и размышлял о жизни, смерти и надежде.

«Мои познания в нейронауке лишают меня утешительной надежды на какую бы то ни было жизнь после смерти и на повторное обретение всего, что было утеряно за долгие годы усыхания мозга. Я слыхал, что некоторым нейрохирургам их профессия не мешает верить в существование души и загробной жизни, но для меня это такой же когнитивный диссонанс, как и тот, с которым сталкиваются умирающие люди, все еще лелеющие надежду на дальнейшую жизнь».

Когда нейрохирург оперирует, в руках врача оказывается не только мозг пациента, но и его личность, интеллект, способность мыслить и творить, грустить и радоваться. Как помочь и не навредить? Где эта хрупкая грань и как ее нащупать? В книге «Призвание. О выборе, долге и нейроxирургии» Генри Марш продолжает размышлять о тайнах мозга и рассказывает о тех переживаниях, которые волновали его самого в самом конце карьеры, перед выходом на пенсию.

«РБК Стиль» первым прочел новую книгу Генри Марша, которая выходит в конце августа в издательстве «Эксмо», и публикует отрывок из главы о признании ошибок. Ведь «среди врачей нет героев, есть просто люди, ежедневно бросающие вызов сами себе».

Отрывок из книги «Призвание. О выборе, долге и нейроxирургии». Глава «Извинения»:

В воскресенье я, как обычно, отправился в больницу. В предыдущие недели работа нагоняла на меня тоску, и, крутя педали в темноте, я решил, что пришла пора мыслить более позитивно. Некоторые из моих пациентов — так я себе говорил — действительно плохо кончили, но у большинства все сложилось хорошо; надо сосредоточиться на успехах, вместо того чтобы зацикливаться на неудачах. Незадолго до этого я прочитал статью, где утверждалось, что стресс и тревога повышают вероятность развития болезни Альцгеймера и что позитивное мышление полезно для иммунитета. Таким образом, тем воскресным вечером я приехал в больницу преисполненный самых добрый намерений.

Меня ожидали четыре пациента — все с опухолями мозга. Я довольно долго проговорил с первыми тремя, поэтому начал заметно отставать от графика, когда очередь дошла до четвертого. Последним пациентом оказалась азиатка на несколько лет моложе меня, страдающая диабетом. За две недели до того родственники привели ее ко мне на первый прием. Ее английский был весьма скудным, и родные рассказали, что последние два года она ведет себя все более странно, а затем начала жаловаться на апатию и сонливость. От самой пациентки мне почти ничего не удалось добиться, так что я обсуждал диагноз и возможные варианты лечения с родственниками. Томограмма выявила небольшую доброкачественную менингиому в лобной доле мозга, вызвавшую отек мозга, который и послужил причиной наблюдаемых симптомов. Операция почти наверняка исцелила бы пациентку, и она снова стала бы прежней. В противном случае отек мозга чрезмерно усилится, а ее характер бесповоротно изменится. Отек мозга порой становится существенной проблемой, когда оперируешь пациента с опухолью мозга, и стандартной практикой является назначение стероидов непосредственно перед операцией, чтобы уменьшить отечность. В самых серьезных случаях, как с этой женщиной, я назначаю стероиды за неделю до операции. Соответственно, я написал ее терапевту с просьбой обо всем позаботиться, не забыв предупредить, что от стероидов симптомы диабета усугубятся.

Было уже десять вечера, когда я зашел к ней в палату и обнаружил, что она спит. Чувствуя некоторую неловкость, я слегка потряс ее за плечо. Она быстро открыла глаза и в растерянности посмотрела на меня.

— Это мистер Марш, — сказал я. — Все в порядке?

— Очень сонно, — пробормотала она и отвернулась к стене.

— Так в вами все хорошо? — настаивал я.

— Да, — ответила она и снова уснула.

Рядом со мной стоял дежурный ординатор, и я повернулся к нему.

— Я видел ее две недели назад: уже тогда она выглядела потерянной из-за отека мозга, — я пожал плечами. — К тому же довольно поздно, так что лучше оставим ее в покое. Семья в курсе.

Тревога — штука заразная. Врачи не любят обеспокоенных пациентов, потому что сами начинают волноваться. Но уверенность тоже заразна — покидая больницу, я ощущал прилив вдохновения, ведь три первых пациента выразили глубочайшую уверенность во мне.

Из-за этого я пренебрег чрезмерной сонливостью последней пациентки. Я чувствовал себя капитаном корабля: все расставлено по местам, все подготовлено, а палуба расчищена для дальнейших действий — для запланированных на завтра операций. Забавляясь жизнерадостными морскими аналогиями, я поехал домой.

Следующий день начался неплохо. Я хорошо выспался, благодаря чему испытывал больше энтузиазма и меньше тревоги, чем обычно по утрам в понедельник. Утреннее собрание прошло прекрасно: было несколько любопытных случаев, заслуживающих обсуждения, и я отвесил пару удачных шуток о пациентах — коллеги рассмеялись. Операции шли одна за другой, и с первыми тремя опухолями я справился идеально.

Я заглянул в операционную, где ординатор уже разместил четвертую пациентку на операционном столе. Анестезиолог посмотрела на меня одновременно виновато и осуждающе. В руках она держала распечатку результатов газового анализа крови, который принято проводить, когда пациент засыпает.

— А вы знаете, что у нее уровень сахара в крови сорок?

— Что за черт!

— Уровень калия семь; pH семь целых две десятые. И плюс ко всему, видимо, сильное обезвоживание. Диабет совершенно вышел из-под контроля.

— Должно быть, все дело в стероидах. А какой уровень сахара был у нее вчера вечером?

— Судя по всему, те, кто дежурил ночью, не взяли кровь на анализ. Последние три дня уровень сахара был лишь слегка повышенным.

— Но вчера его в любом случае должны были проверить, раз все знали, что у пациентки диабет!

— Да, должны были. Сегодня утром мне показалось, что она слишком медлительна, но я все списала на опухоль, хотя сейчас и понимаю, что это начиналась диабетическая кома…

— Вчера вечером я допустил ту же ошибку, — сказал я с сожалением. — Но я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Полагаю, придется отменить операцию?

— Боюсь, что придется.

— Что за черт…

— Мы вернем ее в отделение интенсивной терапии и разберемся с диабетом — на это уйдет несколько дней. Нужно восстановить водный баланс. Сейчас проводить операцию крайне опасно.

— Ну, опухоль мы не удалили, зато сделали обалденную прическу под общей анестезией, — сказал я ординатору, когда мы извлекли голову пациентки из фиксатора и полюбовались тем, как тщательно он выбрил несколько сантиметров в области лба.

— В медицине сплошь и рядом что-то идет не так, — подала голос анестезиолог с другой стороны операционного стола. — Слишком много разных мелочей… Если бы она лучше говорила по-английски и не вела себя странно из-за опухоли, мы бы все поняли, что с ней что-то не так. И то, что при поступлении у нее забыли проверить уровень сахара, было бы уже не столь серьезным промахом… И если бы за насколько дней до операции ее не осмотрели в кабинете предварительной госпитализации, а вместо этого вязли все анализы при поступлении к нам, как раньше…

— Руководство открыло кабинет предварительной госпитализации, чтобы повысить эффективность работы, — заметил я.

— Угу. Из-за нехватки кроватей и повышения рабочей нагрузки. Пациентов принимали все позже и позже в день перед операцией, и на то, чтобы оформить их по всем правилам, не хватало времени.

— И что нам теперь делать?

— Думаю, это скорее ОНП, чем СНИ.

— Что-что?

— Отчет о неблагоприятном происшествии, а не серьезный неблагоприятный инцидент.

— А какая разница?

— Отчет о неблагоприятном происшествии составляется анонимно и где-то потом хранится.

— Но куда его посылают?

— Да куда-то в центральный офис.

— А не лучше ли просто пойти и поговорить с медсестрами? Нам же не нужно, чтобы чертовы менеджеры потом отчитывали их?

— Ну, можно сделать и так. Но есть вероятность, что у нее уже развилась НКГО-кома и что она умрет.

— Что еще за НКГО?

— Некетогенная гиперосмолярная диабетическая кома.

— Вот как, — это все, что я смог ответить, понимая, что мои медицинские знания устаревают с каждым днем.

Итак, я пошел на поиски медсестер. Старшая медсестра очень расстроилась: одна из самых добросовестных сотрудниц отделения, она постоянно выглядит озабоченной.

— Я поговорю с теми, кто дежурил вчера вечером, — произнесла она со скорбным видом (я переживал, как бы она не расплакалась). — Они должны были проверить уровень глюкозы.

— Не расстраивайтесь, — попытался я подбодрить ее. — Такое случается. Да и пациентке пока не был причинен какой-либо вред. Просто поговорите с ночными дежурными. Ошибки случаются. Людям такое свойственно. Знаете, я сам как-то начал операцию не с той стороны… Главное — не наступать дважды на одни и те же грабли.

Это произошло много лет назад, когда никаких контрольных списков еще не было. Я оперировал мужчину с защемлением нерва в руке. Для этого хирург делает на шее пациента срединный разрез, после чего рассекает позвоночник с одной стороны, чтобы высвободить защемленный нерв.​

Несколькими часами позже я шел по коридору операционной, и что-то упорно не давало мне покоя. У меня сердце ушло в пятки, когда я внезапно осознал, что провел операцию не с той стороны.

Я запросто мог скрыть ошибку: разрез был срединным, а послеоперационные снимки не позволяют понять, какое конкретно место подверглось хирургическому вмешательству. Операция не всегда избавляет от боли, и через несколько недель я мог сказать пациенту, не вдаваясь в лишние подробности, что ему понадобится еще одна операция. Мне известно множество случаев, когда хирурги врали пациентам при схожих обстоятельствах. Но вместо этого я решил поговорить с пациентом начистоту. Дело было в старой больнице; он лежал в одной из немногочисленных одиночных палат с видом на сад. Стояла весна, и нарциссы уже успели взойти. Я посадил их в дни, когда переживал из-за страстного — правда, только с моей стороны — любовного романа, повлекшего за собой супружескую измену. Интрижка быстро сошла на нет, но именно она послужила первой трещиной в отношениях между мной и моей первой женой, и через три года наш брак потерпел крах.

Я присел у кровати пациента.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости. Он одарил меня озадаченным взглядом. — Что случилось, мистер Марш?

— Мне ужасно жаль, но я провел операцию не с той стороны. Он снова посмотрел на меня и немного помолчал.

— Могу вас понять, — наконец сказал он.

— Я занимаюсь установкой встроенных кухонь, и однажды поставил гарнитур задом наперед. Такое бывает. Просто пообещайте, что как можно скорее прооперируете меня с той стороны.

Недаром я всегда твержу младшим врачам: прежде чем совершить нелепую ошибку, тщательно выбирайте пациента.  

style.rbc.ru

По ту сторону баррикад: жизнь глазами нейрохирургов

Экология жизни. Люди: Их называют богами медицины, ведь они ежедневно имеют дело с тончайшей структурой человеческого тела — мозгом и нервной системой. Их работа так же непроста, как и работа любого хирурга другой специализации, но именно их отрасль требует деликатнейшего и умелого вмешательства в это сложное сплетение нервов. А иногда — наоборот, бездействия, что ещё труднее.

Жизнь глазами нейрохирургов

 

Их называют богами медицины, ведь они ежедневно имеют дело с тончайшей структурой человеческого тела — мозгом и нервной системой. 

Их работа так же непроста, как и работа любого хирурга другой специализации, но именно их отрасль требует деликатнейшего и умелого вмешательства в это сложное сплетение нервов. А иногда — наоборот, бездействия, что ещё труднее.

 

Недавно полки московских книжных пополнились трудами как минимум двух известных нейрохирургов, приоткрывших завесу между врачом и пациентом. Это книги британского нейрохирурга Генри Марша «Не навреди» и «Призвание», а также американского врача-нейрохирурга индийского происхождения Пола Каланити «Когда дыхание растворяется в воздухе». Если вы ещё не решились их прочесть, хотя тематика вам интересна, рекомендую не медлить и взяться за дело — равнодушными вас эта литература точно не оставит.

 

 15 лет ежедневной тяжёлой работы, чтобы стать среднего уровня нейрохирургом. Чтобы стать высококлассным, пожалуй, вдвое больше. 

Генри Томас Марш, британский нейрохирург

 

 

Мы немало слышали о трудностях работы хирургом: огромная ответственность, море навыков, которыми надо владеть в совершенстве, постоянная нехватка свободного времени. Но ведь какое благородное призвание, правда? Спасать жизни людей, быть профессионалом, разбираться в такой сложной структуре, как головной мозг, в сплетениях нервов и кровеносных сосудов! И как награда — здоровые, счастливые люди, которые могут наслаждаться жизнью именно благодаря работе хирурга.

Но если жизнь спасти не удаётся? Если ошибка ведёт к необратимым изменениям в теле пациента, в его жизни, в разуме и совести самого хирурга? 

Генри Марш за свою практику успел повидать многое: от успеха и счастливого выздоровления до искалеченных людей, ставших настоящим грузом для своей семьи, или смерти после многолетней, изнурительной борьбы с болезнью. Самое сложное в работе нейрохирурга — вовсе не технический аспект проведения операции, а аспект эмоциональный. Как сообщить людям, что у них неоперабельная опухоль мозга? Или, того хуже, что исход операции вообще непредсказуем: полное выздоровление или паралич всего тела? 

В ходе операции на головном или спинном мозге всегда есть риск задеть какой-либо нерв, вену или, того хуже, артерию, что может либо покалечить пациента, либо привести к моментальной смерти, особенно в случае бездействия и неустранения образовавшегося кровотечения. От нейрохирурга требуются решительность и сноровка, чтобы спасти жизнь пациенту. А ещё немалая доля удачи, потому что во время операции нередко возникают ситуации, которые по снимкам предсказать было просто невозможно. Да и в целом каждый конкретный случай индивидуален, ведь расположение и особенности опухолей, аневризм и прочие источники «проблем» у каждого пациента всегда разные.

 

 

Генри Марш, нейрохирург:

Я вспомнил, как, став нейрохирургом, оперировал маленькую девочку с громадной опухолью в мозге. Опухоль, как иногда бывает, представляла собой клубок кровеносных сосудов, и во время операции я безуспешно пытался остановить кровотечение. Операция превратилась в страшное соревнование на скорость между кровью, лившейся из головы девочки, и моим бедным анестезиологом Джудит, вливавшей кровь обратно через внутривенные капельницы, пока я пытался – в итоге тщетно – положить кровотечению конец.

Пациентка – очень красивая девочка с длинными рыжими волосами – истекла кровью до смерти. Она умерла прямо на столе – невероятно редкое событие в современной хирургии. Пока я завершал неудавшуюся операцию, пришивая на место скальп теперь уже мертвого ребенка, в операционной стояла абсолютная тишина.

Привычные для этого места звуки: разговоры персонала, шипение прибора для искусственной вентиляции легких, писк оборудования, применяемого анестезиологом, чтобы следить за состоянием больного, – внезапно и разом заглохли. Все избегали смотреть друг другу в глаза: мы потерпели полную неудачу, и вокруг нас витала смерть. Я же, зашивая голову несчастной девочки, думал о том, что сказать ее семье.

 

ЭМОЦИИ

Одной из пациенток Генри Марша была молодая девушка с эпендимомой, злокачественной опухолью в правой височной доле мозга. Эпендимома давала о себе знать снова и снова и с каждым разом становилась всё агрессивнее и злокачественнее. Генри Марш оперировал девушку трижды. Прежде чем попасть в больницу с очередным рецидивом в качестве пациента в терминальной стадии, она прошла и другие возможные варианты лечения: лучевую терапию и химиотерапию.

Семью этой девушки, да и саму пациентку, врачи обнадёживали как только могли. Из больницы, куда она попала, Генри Марш получил письмо с предложением прооперировать пациентку, чтобы можно было приступить к фотодинамической терапии, которая на самом деле результатов бы не принесла. Однако такое предложение заставило родных пациентки верить до последнего, что борьбу с болезнью можно продолжать бесконечно.

Генри Марш всё же согласился провести операцию, хотя было очевидно, что результатом было бы продление жизни пациентки даже не на неделю, а в лучшем случае на считаные дни. После операции ему предстоял трудный разговор с близкими девушки, которых необходимо было избавить от ложных надежд и объяснить, что жизнь рано или поздно заканчивается, и нельзя цепляться за неё вечно.

Видеть слезы тех, кто теряет своих родных, друзей, видеть их переживания, а порой и гнев за несправедливую судьбу, не иметь возможности отстраниться от чужого горя — тоже работа хирурга. Хирург должен быть честным и фактически исполнять роль дипломата, чтобы прикрыть горькую правду и утешить пациентов и их близких.

 

 

Если приходится сообщать плохие новости, я никогда не могу определить, удалось ли мне их правильно преподнести или нет. Пациенты не звонят после этого со словами «Мистер Марш, мне очень понравилось то, как вы рассказали мне, что я скоро умру» или «Мистер Марш, это был полный отстой». Остается только надеяться, что я наломал не слишком много дров.

Генри Марш, нейрохирург

 

Предполагается, что нейрохирург — человек с твёрдой рукой, железными нервами и рациональным мышлением. Но это лишь вера пациентов, которым, конечно, комфортнее думать об их враче как о сверхчеловеке, который никогда не ошибается. 

С другой стороны, те же пациенты ждут человеческого сострадания и сожаления от врача. Пол Каланити, также нейрохирург по профессии, осознал это, к несчастью, оказавшись в шкуре пациента: его настиг рак. Но Пол начал с ним самую настоящую войну, работая и излечивая своих пациентов, превозмогая слабость, не поддаваясь на пессимистичные настроения и печальные прогнозы относительно собственного здоровья. В сложный период болезни они с супругой даже завели ребенка. 

Пол Каланити, его супруга Люси и дочь Элизабет Акадия

 

Узнав о своем диагнозе, Пол Каланити принял решение написать книгу о том, что ему удалось увидеть и пережить за время работы нейрохирургом. Эта книга — откровение, на которое решится не каждый.

 

Пол Каланити, нейрохирург:

Я просмотрел снимки из компьютерного томографа. Диагноз очевиден: легкие усыпаны бесчисленным количеством опухолей, позвоночник деформирован, целая доля печени разрушена. Широко распространившийся по телу рак. Как резидент нейрохирургического отделения на последнем году обучения, я видел миллион таких снимков за последние шесть лет.

В подобных случаях не оставалось практически никакой надежды на спасение пациента. Однако этот снимок отличался от остальных: он был моим собственным. Из хирургической формы и белого халата меня переодели в халат пациента. Несмотря на капельницу в руке, я включил компьютер, оставленный медсестрой в моей палате, и снова просмотрел каждый снимок: легкие, кости, печень; сверху вниз, слева направо, спереди назад, так, как меня учили это делать.

Я словно пытался найти что-то, что изменило бы мой диагноз. Моя жена Люси, терапевт, была рядом. Мы легли на больничную койку. – Как думаешь, это может быть что-то другое? – тихо спросила Люси, словно читая строчку из сценария. – Нет, – ответил я. Мы тесно прижались друг к другу, как молодые влюбленные. В последний год мы оба догадывались, что изнутри меня пожирает рак, но боялись это признать.  

 

ВЫБОР И РИСК

Работа хирурга всегда предполагает выбор. Удалить опухоль полностью и рискнуть полноценной жизнью пациента или оставить часть опухоли, которая может вновь разрастись и в будущем привести к летальному исходу? Говорить пациенту голую правду, чтобы затем не быть обвинённым в случае неуспеха операции или ухудшающегося состояния пациента, или всё же утешить, чтобы не терзаться потом излишней сухостью в обсуждении таких деликатных вопросов?

Во время операции тоже приходится выбирать: начиная с самого простого (какой инструмент взять при конкретном действии, чтобы всё прошло успешно), до сложного (захватить кусок этой опухоли и рискнуть «отхватить лишнее» или оставить в покое) и невероятно сложного (а вдруг это не тот тип опухоли, который мы определили ранее на снимке?). Времени размышлять и тщательно обдумывать решения нет. Сложнейший выбор порой приходится делать за доли секунды.

 

Пол Каланити, нейрохирург:

Однажды поздно ночью мы с еще одним нейрохирургом проводили субокципитальную краниотомию пациенту с опухолью ствола мозга. Это одна из самых сложных операций: попасть в нужный участок очень трудно даже самому опытному хирургу. Но в ту ночь я был расслаблен: инструменты словно служили продолжениями моих пальцев, а кожа, мышцы и кость как будто расходились самостоятельно.

И вот моему взору открылась желтая блестящая выпуклость – опухоль в глубине ствола мозга. Внезапно напарник сказал мне: – Пол, что произойдет, если ты вот здесь сделаешь надрез на два миллиметра глубже? В моей голове стали всплывать иллюстрации из нейроанатомического атласа. – Диплопия?– Нет, – ответил он, – синдром запертого человека. Еще два миллиметра, и пациент будет полностью парализован, сохранив лишь способность моргать. Не поднимая глаз от микроскопа, напарник сказал: – Я знаю это, потому что во время моей третьей подобной операции именно так и произошло.

 

УСПЕХ И БЛАГОДАРНОСТЬ

 

Величайшее достижение хирурга – выздоровевшие пациенты, которые напрочь о нем забывают. После успешной операции любой человек поначалу испытывает по отношению к хирургу неподдельную благодарность. Но если со временем она никуда не девается, это, как правило, означает, что проблема не была решена и человек опасается, что когда-нибудь ему вновь понадобятся наши услуги. Такие бывшие пациенты считают, что нас нужно всячески задабривать, словно мы злые божества или по меньшей мере непредсказуемые повелители чужих судеб. Они приносят нам подарки и посылают открытки. Они называют нас героями, а иногда и богами. Вместе с тем самый крупный успех для нас – это когда пациенты возвращаются домой, к прежней жизни, и больше никогда с нами не видятся.

Генри Томас Марш, британский нейрохирург

 

Пациенты склонны видеть во враче всемогущего профессионала, который не имеет права на сомнения, ошибки и слабости. Но ведь он тоже человек.

Мы говорим о сострадании к заболевшим, но не всегда помним о сострадании к лечащим. Если среди врачей и есть «безэмоциональные сухари», уверена, таких очень и очень мало. 

Хирурги тоже ошибаются, как и все люди. Однако успешно проведённые операции и выздоровевшие пациенты, пожалуй, лучшая похвала и награда для каждого, чьё призвание — медицина. Порой врачам даже не нужна благодарность, потому что они знают: если пациент о них не вспоминает по прошествии лет, значит, у него, скорее всего, всё в порядке.

О непростой работе нейрохирургов был снят документальный фильм с участием Генри Марша, который стоит посмотреть любому, кто интересуется медициной и нейрохирургией в частности.

 

Трейлер к документальному фильму "Английский хирург", язык - англ.

 

Таково призвание врача и призвание нейрохирурга. Люди, которые выбирают эту профессию, ежедневно сталкиваются со множеством трудностей, и нужна огромная сила духа, чтобы эти трудности преодолеть и выполнить свою работу на высшем уровне.

В завершение хотим пожелать вам, читателям, заглядывать в этот мир только извне, через книги, через рассказы или фильмы, и никогда не выступать в роли пациентов. Будьте здоровы!опубликовано econet.ru. Если у вас возникли вопросы по этой теме, задайте их специалистам и читателям нашего проекта здесь.

P.S. И помните, всего лишь изменяя свое потребление - мы вместе изменяем мир! © econet

econet.ru

книга Генри Марша «Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии»

Операция ожидаемо вызвала всеобщее волнение, и в коридоре перед операционной собралась небольшая армия акушерок, педиатров и медсестер с реанимационными наборами для новорожденных. Врачи и медсестры получают удовольствие от подобных драматических случаев, и утро было наполнено атмосферой праздника. Более того, сама мысль о том, что в мрачной нейрохирургической операционной на свет появится новая жизнь, казалась восхитительной, и вся наша бригада с нетерпением ждала этого события. Единственное, о чем следовало переживать — в основном только мне и Мелани с мужем, — так это о том, удастся ли сохранить ей зрение или же она навсегда останется слепой.

Мелани доставили в операционную на каталке, муж шел рядом, а ее живот гордо возвышался под больничной простыней, словно небольшая гора. Муж, с трудом сдерживая слезы, поцеловал Мелани перед входом в кабинет для анестезии, после чего одна из медсестер вывела его из операционной. Когда Джудит закончила с общей анестезией, Мелани перевернули набок, после чего Джудит сделала поясничную пункцию с помощью огромной иголки, на которую затем насадила тонкий белый катетер, предназначенный для того, чтобы откачать из головы пациентки всю спинномозговую жидкость. Это позволяет освободить в черепной коробке немного места — пространство шириной в несколько миллиметров, — в котором я мог бы провести операцию.

Ученые и сейчас не до конца понимают, какую роль играет правая лобная доля мозга в жизни человека. И действительно, при ее умеренном повреждении люди порой ничуть не страдают, хотя значительное повреждение приводит к ряду нарушений поведения, объединяемых под общим названием «изменение личности». Нечто подобное могло произойти и с Мелани, но вероятность этого была невелика — с гораздо большей вероятностью мы наградили бы пациентку неизлечимой эпилепсией, если бы повредили поверхность мозга, приподнимая правую лобную долю на несколько миллиметров, чтобы добраться до опухоли. Хорошим знаком было то, что мозг Мелани после поясничного дренажа и шлифования дна черепной коробки выглядел, как говорят нейрохирурги, «провисшим», — и для дальнейшей работы у нас с Патриком имелось предостаточно свободного пространства под поверхностью мозга.

— Условия для операции выглядят прекрасными! — крикнул я Джудит, сидевшей по другую сторону операционного стола перед рядом мониторов, приборов, а также переплетением трубок и проводов, подсоединенных к Мелани. Все, что видят анестезиологи во время операции, — это ступни пациента. Джудит, однако, в данном случае отвечала за жизнь не только Мелани, но и нерожденного малыша, который был под тем же общим наркозом, что и его мать.

— Отлично, — ответила она.

— Принесите микроскоп и дайте Патрику ретрактор, — сказал я.

После того как тяжелый микроскоп был установлен возле головы пациентки, а Патрик уселся в операционное кресло, Мария протянула целую горсть нейрохирургических ретракторов, выставив их веером, словно игральные карты, и он выбрал один из них. Я стоял сбоку, нервно наблюдая через дублирующее плечо микроскопа.

Я сказал Патрику, чтобы он аккуратно разместил ретрактор под лобной долей, одновременно убирая с помощью вакуумного отсоса излишки спинномозговой жидкости. Он медленно приподнял мозг на несколько миллиметров.

Затем я сказал, чтобы он нашел малое крыло клиновидной кости, после чего двигался вдоль него, пока не доберется до переднего клиновидного отростка — это очень важные костные элементы, которые помогают хирургам ориентироваться при выполнении операции под головным мозгом. Патрик осторожно потянул мозг Мелани вверх.

— Это тот самый нерв? — спросил Патрик.

Определенно это был он, причем выглядел нерв ужасно растянутым. Была отчетливо видна массивная зернистая красная опухоль, над которой проходил сильно перекошенный зрительный нерв — бледно-белая полоска шириной в несколько миллиметров.

— Думаю, теперь за дело лучше взяться мне, — произнес я. — Прости, но из-за ребенка и серьезных проблем со зрением эта пациентка явно не годится для тренировок.

— Разумеется, — покорно ответил Патрик и поднялся с операционного кресла, а я сел на его место.

eksmo.ru