Читать онлайн "Расторжение брака" автора Льюис Клайв Стейплз - RuLit - Страница 1. Книга расторжение брака


Читать онлайн "Расторжение брака" автора Льюис Клайв Стейплз - RuLit

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, — я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное — времени, можно как-то совместить и то и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло и добро, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Путь нашего мира — не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Когда сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя перевести в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать «да» или «нет», третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руку. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все — благо и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете — благо и всюду — рай. «А как же земля?» — спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо, — частью рая.

Об этой небольшой книжке скажу еще две вещи. Во-первых, я благодарен писателю, имени которого не помню. Рассказ его я читал несколько лет назад в ослепительно пестром американском журнале, посвященном так называемой научной фантастике, и позаимствовал идею сверхтвердого, несокрушимого вещества. Герой посещает не рай, а прошлое, и видит там дождевые капли, которые пробили бы его, как пули, и бутерброды, которые не укусишь, — все потому, что прошлое нельзя изменить. Я с не меньшим (надеюсь) правом перенес это в вечность. Если автор того рассказа прочитает эти строки, путь знает, что я ему благодарен. И второе, прошу читателя помнить, что перед ним — выдумка. Конечно, в ней есть нравственный смысл, во всяком случае — я к этому стремился. Но сами события я придумал и ни в коей мере не выдаю их за то, что нас действительно ждет. Меньше всего на свете я пытался удовлетворить любопытство тех, кого интересуют подробности вечной жизни.

Почему-то я ждал автобуса на длинной уродливой улице. Смеркалось, шел дождь. По таким самым улицам я бродил часами, и все время начинались сумерки, а дождь не переставал. Время словно остановилось на той минуте, когда свет горит лишь в нескольких витринах, но еще не так темно, чтобы он веселил сердце. Сумерки никак не могли сгуститься в тьму, а я никак не мог добраться до мало-мальски сносных кварталов. Куда бы я ни шел, я видел грязные меблирашки, табачные ларьки, длинные заборы, с которых лохмотьями свисали афиши, и те книжные лавчонки, где продают Аристотеля. Людей я не встречал. В городе как будто не было никого, кроме тех, кто ждал автобуса. Наверно, потому я и встал в очередь.

Мне сразу повезло. Не успел я встать, как маленькая бойкая женщина прямо передо мной раздраженно сказала спутнику:

— Ах, так? А я возьму и не поеду! — и пошла куда-то.

— Не думай, — с достоинством возразил мужчина, — что мне это нужно. Ради тебя стараюсь, чтоб шуму не было. Да разве кому-нибудь до меня есть дело? Куда там…

И он ушел.

«Смотри-ка, — подумал я, — вот и меньше на два человека».

Теперь я стоял за угрюмым коротышкой, который, метнув на меня злобный взгляд, сказал соседу:

— Из-за всего этого хоть не езжай…

— Из-за чего именно? — спросил его высокий краснолицый мужчина.

— Народ черт знает какой, — пояснил коротенький. Высокий фыркнул и сказал не то ему, не то мне:

— Да плюньте вы! Нашли кого бояться.

Я не реагировал, и он обратился к коротенькому:

— Значит, плохи мы для вас?

И тут же ударил его так сильно, что тот полетел в канаву.

— Ничего, ничего, пуская полежит, — сказал он неизвестно кому, — я человек прямой, не дам себя в обиду.

Коротенький не стремился занять свое место. Он медленно заковылял куда-то, а я не без осторожности встал за высоким. Тут ушли под руку два существа в брюках. Оба визгливо хихикали (я не мог бы сказать, кто из них принадлежит к какому полу) и явно предпочитали друг друга месту в автобусе.

— Ни за что не втиснемся!.. — захныкал женский голос человека за четыре до меня.

— Уступлю местечко за пять монет, — сказал кто-то. Зазвенели деньги. Раздался визг, потом хохот. Женщина кинулась на обманщика, очередь сомкнулась, и место ее исчезло. Когда пришел автобус, народу оставалось совсем немного. Автобус был прекрасен. Он сиял золотом и чистыми, яркими красками. Шофер тоже сиял. Правил он одной рукой, а другой отгонял от лица липкий туман. Очередь взвыла:

— Ничего устроился!

— Форсу-то, форсу!

— Ух, смазал бы я его!

Шофер, на мой взгляд, не оправдывал таких эмоций, разве что твердо и хорошо вел машину. Люди долго давили друг друга в дверях, хотя там было достаточно места. Я вошел последним. Полавтобуса оказалось пустым, я сел в сторонке, не проходя вперед. Однако тут же ко мне подсел косматый человек, и автобус тронулся.

— Вы, конечно, не возражаете, — сказал косматый. — Я сразу увидел, что вы смотрите на них, как я. Не пойму, чего они едут! Им там не понравится. Сидели бы тут. Вот мы — дело другое.

— А тут им нравится? — спросил я.

— Да как везде, — отвечал он. — Кино есть, ларьки есть, всякие развлечения. Никакой интеллектуальной жизни. Но что им до того? Со мной, конечно, произошла ошибка. Надо бы мне сразу уехать, но я пытался их расшевелить. Нашел кое-кого из старых знакомых, хотел создать кружок… Ничего не вышло. Опустились. Я, правда, и раньше не очень верил в Сирила Блеллоу, писал он слабо, но он хоть разбирался в искусстве. А сейчас — одна спесь, одно самомнение. Когда я стал читать ему свои стихи… Постойте, надо бы и вам взглянуть.

Я с ужасом увидел, что он вынимает из кармана очень много исписанных листов, и начал быстро объяснять, что забыл очки, но сам себя перебил.

— Смотрите-ка, — воскликнул я, — мы летим!

Действительно, мы летели. Под нами сквозь мглу и дождь виднелись мокрые крыши, и крышам этим не было конца.

Косматый поэт недолго терзал меня, беседу нашу прервали, но узнал я о нем довольно много. Как выяснилось, ему удивительно не повезло. Родители не понимали его, ни в одной из пяти школ не разглядели и не оценили его дарований. К довершению бед, он был из тех, кому абсолютно не подходит экзаменационная система. В университете он догадался, что несправедливости эти не случайны, а вызваны нашей экономической системой. Капитализм, оказывается, не только угнетает рабочих, но и портит вкус и притупляет ум. Догадавшись об этом, он стал коммунистом, но тут Россия заключила союз с капиталистическими странами, он снова оказался не у дел и уклонился от призыва. Неприятности, связанные с этим, его вконец озлобили. Он решил ехать в Америку, но Америка вступила в войну. Тогда он понял, что новая поэзия найдет приют лишь в Швеции, но бюрократы и мещане его туда не пустили. Туго было и с деньгами. Отец, человек тупой и отсталый, давал ему гроши. И девушка его обидела. Он думал, она взрослый, современный человек, а она мещанка с моногамным комплексом. Он же, надо сказать, особенно не терпит собственничества. В общем, больше выдержать он не мог. Он бросился под поезд.

www.rulit.me

Читать книгу Расторжение брака »Льюис Клайв »Библиотека книг

Расторжение бракаКлайв Стейплз Льюис

Заглавие книги может ввести в заблуждение: на самом деле речь идет отнюдь не о разводе. Автор намекает на книгу английского художника и поэта Уильяма Блейка «Бракосочетание Неба и Ада» (1793). В ней утверждается, что Добро и Зло только две стороны единого мира, что они необходимы друг другу, что они питаются друг от друга. В форме притчи-видения Льюис полемизирует с этой точкой зрения. Он изображает Ад в виде большого города, откуда время от времени едет автобус, чтобы отвезти обитателей Преисподней в Рай. Эта «экскурсия» показывает, как нелегко преодолеть «адское» состояние духа, показывает, что брак Добра и Зла невозможен.

Клайв Льюис.

Расторжение брака

Предисловие

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное – времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Пути нашего мира – не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать «да» или «нет», третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад, или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руки. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все – благо, и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете – благо, и всюду – рай. «А как же земля?» – спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо – частью рая.

Об этой небольшой книжке скажу еще две вещи. Во-первых, я благодарен писателю, имени которого не помню. Рассказ его я читал несколько лет назад в ослепительно пестром американском журнале, посвященном так называемой научной фантастике, и позаимствовал идею сверхтвердого, несокрушимого вещества. Герой посещает не рай, а прошлое, и видит там дождевые капли, которые пробили бы его, как пули, и бутерброды, которые не укусишь – все потому, что прошлое нельзя изменить. Я с не меньшим (надеюсь) правом перенес это в вечность. Если автор того рассказа прочитает эти строки, пусть знает, что я ему благодарен. И второе, прошу читателя помнить, что перед ним – выдумка. Конечно, в ней есть нравственный смысл, во всяком случае, я к этому стремился. Но самые события я придумал, и ни в коей мере не выдаю их за то, что нас действительно ждет. Меньше всего на свете я пытался удовлетворить любопытство тех, кого интересуют подробности вечной жизни.

* * *

Почему-то я ждал автобуса на длинной уродливой улице. Смеркалось; шел дождь. По таким самым улицам я бродил часами, и всё время начинались сумерки, а дождь не переставал. Время словно остановилось на той минуте, когда свет горит лишь в нескольких витринах, но еще не так темно, чтобы он веселил сердце. Сумерки никак не могли сгуститься во тьму, а я не мог добраться до мало-мальски сносных кварталов. Куда бы я ни шел, я видел грязные меблирашки, табачные ларьки, длинные заборы, с которых лохмотьями свисали афиши, и те книжные лавочки, где продают Аристотеля. Людей я не встречал. В городе как будто не было никого, кроме тех, кто ждал автобуса. Наверно, потому я и встал в очередь.

Мне сразу повезло. Не успел я встать, как маленькая бойкая женщина прямо передо мной раздраженно сказала спутнику:

– Ах, так? А я возьму и не поеду! – и пошла куда-то.

– Не думай, – с достоинством сказал мужчина, – что мне это нужно. Ради тебя стараюсь, чтоб шуму не было. Да разве кому-нибудь до меня есть дело? Куда там...

И он ушел.

«Смотри-ка, – подумал я, – вот и меньше на два человека».

Теперь я стоял за угрюмым коротышкой, который, метнув в меня злобный взгляд, сказал соседу:

– Из-за всего этого хоть и не езжай...

– Из-за чего именно? – спросил его высокий краснолицый мужчина.

– Народ черт знает какой, – пояснил коротенький.

Высокий фыркнул и сказал не то ему, не то мне:

– Да плюньте вы! Нашли кого бояться.

Я не реагировал, и он обратился к коротенькому:

– Значит, плохи мы для вас?

И тут же ударил его так сильно, что тот полетел в канаву.

– Нечего, нечего, пускай полежит, – сказал он неизвестно кому, – я человек прямой. Не дам себя в обиду.

Коротенький не стремился занять свое прежнее место. Он медленно заковылял куда то, а я не без осторожности встал за высоким. Тут ушли под руку два существа в брюках. Оба визгливо хихикали (я не мог бы сказать, кто из них принадлежит к какому полу), и явно предпочитали друг друга месту в автобусе.

– Ни за что не втиснемся!.. – захныкал женский голос человека за четыре до меня.

– Уступлю местечко за пять монет, – сказал кто-то.

Зазвенели деньги. Раздался визг, потом хохот. Женщина кинулась на обманщика, очередь сомкнулась, и место ее исчезло. Когда пришел автобус, народу осталось совсем немного. Автобус был прекрасен. Он сиял золотом и чистыми, яркими красками. Шофер тоже сиял. Правил он одной рукой, а другой отгонял от лица липкий туман.

Очередь взвыла:

– Ничего устроился!

– Форсу-то, форсу!

– Какая безвкусица! И на что деньги тратят! лучше бы нам тут дома построили.

– Ух, смазал бы я его!

Шофер, на мой взгляд, не оправдывал таких эмоций, разве что твердо и хорошо вел машину.

Люди долго давили друг друга в дверях, хотя в автобусе было много места. Я вошел последним. Пол-автобуса осталось пустым, и я сел в стороне, не проходя вперед. Однако ко мне тут же подсел косматый человек, и автобус тронулся.

– Вы, конечно, не возражаете, – сказал косматый. – Я сразу увидел, что вы смотрите на них, как я. Не пойму, чего они едут! Им там не понравится. Сидели бы тут. Вот мы – дело другое.

– А тут им нравиться? – спросил я.

– Да как везде, – отвечал он. – Кино есть, ларьки есть, всякие развлечения. Нет никакой интеллектуальной жизни, но что им до того? Со мной, конечно, произошла ошибка. Надо было мне сразу уехать, но я попытался их расшевелить. Нашел кое-кого из старых знакомых, хотел создать кружок... Ничего не вышло. Опустились. Я, правда, и раньше не очень верил в Сирила Блеллоу, писал он слабо, но он хоть разбирался в искусстве. А сейчас – одна спесь, одно самомнение. Когда я стал читать ему свои стихи... постойте, надо бы и вам взглянуть.

Я с ужасом увидел, что он вынимает из кармана очень много покрытых машинописью листов, и начал быстро объяснять, что забыл очки, но сам себя перебил.

– Смотрите-ка, – воскликнул я, – мы летим.

Действительно, мы летели. Под нами сквозь мглу и дождь виднелись мокрые крыши, и крышам этим не было конца.

Косматый поэт недолго терзал меня, беседу нашу прервали, но узнал я о нем довольно много. Как выяснилось, ему удивительно не везло. Родители не понимали его, ни в одной из пяти школ не разглядели и не оценили его дарований. К довершению бед, он был их тех, кому абсолютно не подходит экзаменационная система. В университете он догадался, что несправедливости эти не случайны, а вызваны нашей экономической системой. Капитализм, оказывается, не только порабощает рабочих, но и портит вкус, и притупляет ум. Догадавшись об этом, он стал коммунистом, но тут Россия заключила союз с капиталистическими странами, он снова оказался не у дел, и уклонился от призыва. Неприятности, связанные с этим, его вконец озлобили. Он решил ехать в Америку, но Америка вступила в войну. Тогда он понял, что новая поэзия найдет приют лишь в Швеции, но бюрократы и мещане его туда не пустили. Туго было и с деньгами. Отец, человек тупой и отсталый, давал ему гроши. И девушка его обидела. Он думал, она взрослый, современный человек, а она оказалась мещанкой с моногамным комплексом. Он же, надо сказать, особенно не терпит собственничества. В общем, больше выдержать он не мог. Он бросился под поезд.

Я вздрогнул, но он не заметил этого.

Однако, продолжал он, ему и тут не повезло. Его направили в серый город. По ошибке, конечно. «Вот увидите, – сказал он, – обратно поедут все, кроме меня». Он-то останется. Он знает, что там его, конечно, ждет слава. А сейчас, поскольку у меня нет с собой очков, он прочитает мне отрывок, который не понял и не оценил Сирил Блеллоу...

Тут нас и прервали. По всему автобусу негромко кипели склоки, и одна, в конце концов, перекипела через край. Засверкали ножи, засвистели пули, но никто никого не ранил. Когда все утихло, я оказался цел и невредим, хотя почему-то на другом месте. И сосед у меня был другой, неглупый с виду, толстоносый, в котелке. Я выглянул в окно. Мы поднялись так высоко, что внизу всё слилось воедино. Я не различал ни рек, ни полей, ни гор, и мне показалось, что под нами, куда ни глянь – улицы серого города.

– Какой-то город дурацкий... – начал я, – Ничего не пойму! На улицах никого нет. А раньше тут было больше народу?

– Нет, – отвечал толстоносый, – Дело в том, что у нас все очень склочные. Прибудет кто-нибудь, поселится и сразу поссорится с соседом. За неделю доходит до того, что рядом жить нельзя. Места много, все уже переругались и уехали. Селится он на соседней улице, а если там тоже найдется сосед, продвигается дальше. В конце концов он строит себе на отшибе новый дом. Тут это просто – представь себе дом – и готово. Так город и растет.

– А улицы стоят пустые?

– Вот именно. И время тут другое. Эта остановка, где мы ждали, за тысячи миль от того места, куда прибывают с земли. Все, кого вы видите, живут недалеко от остановки, но добираются они до нее много столетий по нашему времени.

– А где же те, кто раньше прибыл? Ведь не они первые?

– Вот именно. Не они. Те еще дальше продвинулись, перемахнули, так сказать. Жуткая даль... Там, где я живу, есть пригорок, а один здешний житель завел телескоп. Мы разглядели огоньки. Дома друг от друга миль за тысячу. То-то и плохо. Я думал, увижу этих, исторических... А никого нет.

– Если бы они вовремя вышли, они бы успели к автобусу?

– Как вам сказать... вообще-то, да. Но они и не хотят, эти все – Тамерлан, Чингиз-хан, Генрих V...

– Не хотят?

– Вот именно. Ближе всех Наполеон. У нас двое ходили его смотреть. Они, конечно, давно вышли, до меня, а вернулись при мне. Теперь мы знаем, где его дом. Маленькое такое пятнышко, а кругом пустота, ничего нет.

– Они там были?

– Вот именно. Дом у него большой, длинный, окон много, всюду свет. От меня, конечно, не разглядишь. Так, вроде головки булавочной...

– А его самого они видели?

– Вот именно. Заглянули в окно.

– Что же он делал?

– Ходил взад-вперед. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Они целый час глядели, а он все ходит и ходит. И приговаривает: «Это Ней виноват... Это Сульт виноват... Жозефина виновата... Россия виновата... Англия...» Маленький, жирненький, усталый какой-то, ходит и ходит.

– Значит, город так и будет расти? – спросил я.

– Вот, именно, – отвечал толстоносый, – но можно принять меры.

– Какие же?

– Между нами говоря, этим я сейчас и занимаюсь. Что у нас плохо? Склочность, вы скажете? Нет. Таков человек. Он и на земле таким был. Плохо то, что здесь нет потребностей. Все у нас доступно, правда – не первый сорт, зато делать нечего не надо, только представь себе – и готово. Другими словами, у нас нет экономической базы для совместной жизни. Если бы людям был нужен настоящий магазин, они бы около него и селились. Общество зиждется на нужде. Тут-то я и вмешаюсь. Я еду не ради здоровья. Честно говоря, вряд ли мне там понравится. Но если я привезу к ним, вниз, _настоящие_ вещи, тут же возникнет спрос. Открою дальше, люди ко мне стянутся. Централизация! На них на всех двух улиц не хватит. Мне – выгода, им – польза.

– Вы думаете, если им придется жить рядом, они будут меньше ссориться?

– Как вам сказать... Поставим вопрос иначе. Их можно будет утихомирить. Заведем полицию. Вобьем в них порядок (тут он понизил голос). Всё лучше... Безопасней...

– А какая опасность? – начал я, но он толкнул меня, и я понял, что надо спросить иначе.

– Простите, – начал я снова, – если им все так доступно, зачем им настоящие вещи?

– Ну, как же! Им нужно, чтобы дом защищал их от дождя.

– А эти не защищают?

– Конечно, нет. Куда им!

– Зачем же их строить?

Он нагнулся ко мне.

– Всё ж, безопасней как-то... – прошептал он. – Вроде бы вернее... Теперь-то ничего, а вот потом... сами понимаете...

– Что? – спросил я, невольно понижая голос.

Он что-то беззвучно произнес, словно думал, что я умею читать движения губ.

– Говорите громче, – сказал я.

– Скоро стемнеет, – еле внятно пробормотал он.

– Вы хотите сказать, – уточнил я, – что ночь действительно настанет?

Он кивнул.

– А при чем тут дома? – спросил я.

– Ну... кому приятно оказаться тогда без крова...

– Почему?

Он что-то сказал так быстро и тихо, что я несколько раз попросил его повторить. Наконец, он повторил, довольно сердито (те, кто шепчет, часто сердятся), и я спросил по забывчивости громко:

– Кто это «они»? Чего вы боитесь? Почему они выйдут, когда стемнеет? Чем защитит воображаемый дом?

– Эт-то что такое? – Крикнул высокий пассажир. – Разболтались! Шепчутся, видите ли! Слухи распускают! Эй, Айки, заткнись! Кому говорю!

www.libtxt.ru

Читать онлайн книгу «Расторжение брака» бесплатно — Страница 1

Клайв Льюис.

Расторжение брака

Предисловие

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное – времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Пути нашего мира – не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать «да» или «нет», третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад, или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руки. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все – благо, и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете – благо, и всюду – рай. «А как же земля?» – спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо – частью рая.

Об этой небольшой книжке скажу еще две вещи. Во-первых, я благодарен писателю, имени которого не помню. Рассказ его я читал несколько лет назад в ослепительно пестром американском журнале, посвященном так называемой научной фантастике, и позаимствовал идею сверхтвердого, несокрушимого вещества. Герой посещает не рай, а прошлое, и видит там дождевые капли, которые пробили бы его, как пули, и бутерброды, которые не укусишь – все потому, что прошлое нельзя изменить. Я с не меньшим (надеюсь) правом перенес это в вечность. Если автор того рассказа прочитает эти строки, пусть знает, что я ему благодарен. И второе, прошу читателя помнить, что перед ним – выдумка. Конечно, в ней есть нравственный смысл, во всяком случае, я к этому стремился. Но самые события я придумал, и ни в коей мере не выдаю их за то, что нас действительно ждет. Меньше всего на свете я пытался удовлетворить любопытство тех, кого интересуют подробности вечной жизни.

* * *

Почему-то я ждал автобуса на длинной уродливой улице. Смеркалось; шел дождь. По таким самым улицам я бродил часами, и всё время начинались сумерки, а дождь не переставал. Время словно остановилось на той минуте, когда свет горит лишь в нескольких витринах, но еще не так темно, чтобы он веселил сердце. Сумерки никак не могли сгуститься во тьму, а я не мог добраться до мало-мальски сносных кварталов. Куда бы я ни шел, я видел грязные меблирашки, табачные ларьки, длинные заборы, с которых лохмотьями свисали афиши, и те книжные лавочки, где продают Аристотеля. Людей я не встречал. В городе как будто не было никого, кроме тех, кто ждал автобуса. Наверно, потому я и встал в очередь.

Мне сразу повезло. Не успел я встать, как маленькая бойкая женщина прямо передо мной раздраженно сказала спутнику:

– Ах, так? А я возьму и не поеду! – и пошла куда-то.

– Не думай, – с достоинством сказал мужчина, – что мне это нужно. Ради тебя стараюсь, чтоб шуму не было. Да разве кому-нибудь до меня есть дело? Куда там...

И он ушел.

«Смотри-ка, – подумал я, – вот и меньше на два человека».

Теперь я стоял за угрюмым коротышкой, который, метнув в меня злобный взгляд, сказал соседу:

– Из-за всего этого хоть и не езжай...

– Из-за чего именно? – спросил его высокий краснолицый мужчина.

– Народ черт знает какой, – пояснил коротенький.

Высокий фыркнул и сказал не то ему, не то мне:

– Да плюньте вы! Нашли кого бояться.

Я не реагировал, и он обратился к коротенькому:

– Значит, плохи мы для вас?

И тут же ударил его так сильно, что тот полетел в канаву.

– Нечего, нечего, пускай полежит, – сказал он неизвестно кому, – я человек прямой. Не дам себя в обиду.

Коротенький не стремился занять свое прежнее место. Он медленно заковылял куда то, а я не без осторожности встал за высоким. Тут ушли под руку два существа в брюках. Оба визгливо хихикали (я не мог бы сказать, кто из них принадлежит к какому полу), и явно предпочитали друг друга месту в автобусе.

– Ни за что не втиснемся!.. – захныкал женский голос человека за четыре до меня.

– Уступлю местечко за пять монет, – сказал кто-то.

Зазвенели деньги. Раздался визг, потом хохот. Женщина кинулась на обманщика, очередь сомкнулась, и место ее исчезло. Когда пришел автобус, народу осталось совсем немного. Автобус был прекрасен. Он сиял золотом и чистыми, яркими красками. Шофер тоже сиял. Правил он одной рукой, а другой отгонял от лица липкий туман.

Очередь взвыла:

– Ничего устроился!

– Форсу-то, форсу!

– Какая безвкусица! И на что деньги тратят! лучше бы нам тут дома построили.

– Ух, смазал бы я его!

Шофер, на мой взгляд, не оправдывал таких эмоций, разве что твердо и хорошо вел машину.

Люди долго давили друг друга в дверях, хотя в автобусе было много места. Я вошел последним. Пол-автобуса осталось пустым, и я сел в стороне, не проходя вперед. Однако ко мне тут же подсел косматый человек, и автобус тронулся.

– Вы, конечно, не возражаете, – сказал косматый. – Я сразу увидел, что вы смотрите на них, как я. Не пойму, чего они едут! Им там не понравится. Сидели бы тут. Вот мы – дело другое.

– А тут им нравиться? – спросил я.

– Да как везде, – отвечал он. – Кино есть, ларьки есть, всякие развлечения. Нет никакой интеллектуальной жизни, но что им до того? Со мной, конечно, произошла ошибка. Надо было мне сразу уехать, но я попытался их расшевелить. Нашел кое-кого из старых знакомых, хотел создать кружок... Ничего не вышло. Опустились. Я, правда, и раньше не очень верил в Сирила Блеллоу, писал он слабо, но он хоть разбирался в искусстве. А сейчас – одна спесь, одно самомнение. Когда я стал читать ему свои стихи... постойте, надо бы и вам взглянуть.

Я с ужасом увидел, что он вынимает из кармана очень много покрытых машинописью листов, и начал быстро объяснять, что забыл очки, но сам себя перебил.

– Смотрите-ка, – воскликнул я, – мы летим.

Действительно, мы летели. Под нами сквозь мглу и дождь виднелись мокрые крыши, и крышам этим не было конца.

Косматый поэт недолго терзал меня, беседу нашу прервали, но узнал я о нем довольно много. Как выяснилось, ему удивительно не везло. Родители не понимали его, ни в одной из пяти школ не разглядели и не оценили его дарований. К довершению бед, он был их тех, кому абсолютно не подходит экзаменационная система. В университете он догадался, что несправедливости эти не случайны, а вызваны нашей экономической системой. Капитализм, оказывается, не только порабощает рабочих, но и портит вкус, и притупляет ум. Догадавшись об этом, он стал коммунистом, но тут Россия заключила союз с капиталистическими странами, он снова оказался не у дел, и уклонился от призыва. Неприятности, связанные с этим, его вконец озлобили. Он решил ехать в Америку, но Америка вступила в войну. Тогда он понял, что новая поэзия найдет приют лишь в Швеции, но бюрократы и мещане его туда не пустили. Туго было и с деньгами. Отец, человек тупой и отсталый, давал ему гроши. И девушка его обидела. Он думал, она взрослый, современный человек, а она оказалась мещанкой с моногамным комплексом. Он же, надо сказать, особенно не терпит собственничества. В общем, больше выдержать он не мог. Он бросился под поезд.

Я вздрогнул, но он не заметил этого.

Однако, продолжал он, ему и тут не повезло. Его направили в серый город. По ошибке, конечно. «Вот увидите, – сказал он, – обратно поедут все, кроме меня». Он-то останется. Он знает, что там его, конечно, ждет слава. А сейчас, поскольку у меня нет с собой очков, он прочитает мне отрывок, который не понял и не оценил Сирил Блеллоу...

Тут нас и прервали. По всему автобусу негромко кипели склоки, и одна, в конце концов, перекипела через край. Засверкали ножи, засвистели пули, но никто никого не ранил. Когда все утихло, я оказался цел и невредим, хотя почему-то на другом месте. И сосед у меня был другой, неглупый с виду, толстоносый, в котелке. Я выглянул в окно. Мы поднялись так высоко, что внизу всё слилось воедино. Я не различал ни рек, ни полей, ни гор, и мне показалось, что под нами, куда ни глянь – улицы серого города.

– Какой-то город дурацкий... – начал я, – Ничего не пойму! На улицах никого нет. А раньше тут было больше народу?

– Нет, – отвечал толстоносый, – Дело в том, что у нас все очень склочные. Прибудет кто-нибудь, поселится и сразу поссорится с соседом. За неделю доходит до того, что рядом жить нельзя. Места много, все уже переругались и уехали. Селится он на соседней улице, а если там тоже найдется сосед, продвигается дальше. В конце концов он строит себе на отшибе новый дом. Тут это просто – представь себе дом – и готово. Так город и растет.

– А улицы стоят пустые?

– Вот именно. И время тут другое. Эта остановка, где мы ждали, за тысячи миль от того места, куда прибывают с земли. Все, кого вы видите, живут недалеко от остановки, но добираются они до нее много столетий по нашему времени.

– А где же те, кто раньше прибыл? Ведь не они первые?

– Вот именно. Не они. Те еще дальше продвинулись, перемахнули, так сказать. Жуткая даль... Там, где я живу, есть пригорок, а один здешний житель завел телескоп. Мы разглядели огоньки. Дома друг от друга миль за тысячу. То-то и плохо. Я думал, увижу этих, исторических... А никого нет.

– Если бы они вовремя вышли, они бы успели к автобусу?

– Как вам сказать... вообще-то, да. Но они и не хотят, эти все – Тамерлан, Чингиз-хан, Генрих V...

– Не хотят?

– Вот именно. Ближе всех Наполеон. У нас двое ходили его смотреть. Они, конечно, давно вышли, до меня, а вернулись при мне. Теперь мы знаем, где его дом. Маленькое такое пятнышко, а кругом пустота, ничего нет.

– Они там были?

– Вот именно. Дом у него большой, длинный, окон много, всюду свет. От меня, конечно, не разглядишь. Так, вроде головки булавочной...

– А его самого они видели?

– Вот именно. Заглянули в окно.

– Что же он делал?

– Ходил взад-вперед. Туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Они целый час глядели, а он все ходит и ходит. И приговаривает: «Это Ней виноват... Это Сульт виноват... Жозефина виновата... Россия виновата... Англия...» Маленький, жирненький, усталый какой-то, ходит и ходит.

– Значит, город так и будет расти? – спросил я.

– Вот, именно, – отвечал толстоносый, – но можно принять меры.

– Какие же?

– Между нами говоря, этим я сейчас и занимаюсь. Что у нас плохо? Склочность, вы скажете? Нет. Таков человек. Он и на земле таким был. Плохо то, что здесь нет потребностей. Все у нас доступно, правда – не первый сорт, зато делать нечего не надо, только представь себе – и готово. Другими словами, у нас нет экономической базы для совместной жизни. Если бы людям был нужен настоящий магазин, они бы около него и селились. Общество зиждется на нужде. Тут-то я и вмешаюсь. Я еду не ради здоровья. Честно говоря, вряд ли мне там понравится. Но если я привезу к ним, вниз, настоящие вещи, тут же возникнет спрос. Открою дальше, люди ко мне стянутся. Централизация! На них на всех двух улиц не хватит. Мне – выгода, им – польза.

– Вы думаете, если им придется жить рядом, они будут меньше ссориться?

– Как вам сказать... Поставим вопрос иначе. Их можно будет утихомирить. Заведем полицию. Вобьем в них порядок (тут он понизил голос). Всё лучше... Безопасней...

– А какая опасность? – начал я, но он толкнул меня, и я понял, что надо спросить иначе.

– Простите, – начал я снова, – если им все так доступно, зачем им настоящие вещи?

– Ну, как же! Им нужно, чтобы дом защищал их от дождя.

– А эти не защищают?

– Конечно, нет. Куда им!

– Зачем же их строить?

Он нагнулся ко мне.

– Всё ж, безопасней как-то... – прошептал он. – Вроде бы вернее... Теперь-то ничего, а вот потом... сами понимаете...

– Что? – спросил я, невольно понижая голос.

Он что-то беззвучно произнес, словно думал, что я умею читать движения губ.

– Говорите громче, – сказал я.

– Скоро стемнеет, – еле внятно пробормотал он.

– Вы хотите сказать, – уточнил я, – что ночь действительно настанет?

Он кивнул.

– А при чем тут дома? – спросил я.

– Ну... кому приятно оказаться тогда без крова...

– Почему?

Он что-то сказал так быстро и тихо, что я несколько раз попросил его повторить. Наконец, он повторил, довольно сердито (те, кто шепчет, часто сердятся), и я спросил по забывчивости громко:

– Кто это «они»? Чего вы боитесь? Почему они выйдут, когда стемнеет? Чем защитит воображаемый дом?

– Эт-то что такое? – Крикнул высокий пассажир. – Разболтались! Шепчутся, видите ли! Слухи распускают! Эй, Айки, заткнись! Кому говорю!

«Так его!», «Черт-те что!», «Управы на них нет!» «И кто их пустил!» «Так его!» – закричали пассажиры.

Толстый, чисто выбритый человек, сидевший перед нами, обернулся ко мне.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я поневоле услышал часть вашей беседы. И откуда только берутся эти темные предрассудки! Простите? Ну, конечно, чистая выдумка! Нет ни малейших оснований полагать, что сумерки сменятся тьмой. В образованных кругах на это смотрят иначе. Странно, что вы не слышали... Теперь мы считаем, что этот слабый, мягкий свет сменится зарей. Понемногу, конечно, постепенно. А что до страсти к «настоящим вещам», о которой говорил наш друг, это грубый материализм. Что с них взять? Отсталые люди, привязаны к земному... Для нас этот истинно-духовный город (да, при всех его недостатках, он духовен) – как бы детская, где творческий человек, освобожденный от уз материи, пробует крылья. Возвышенная мысль!

Пока шли все эти разговоры, в автобусе понемногу становилось светлее. Грязно-серое пространство за окнами стало жемчужным, потом бледно-голубым, потом ярко-синим. Нигде не было ни пейзажей, ни солнца, ни звезд, только сияющая бездна. Я опустил стекло, вздохнув благоуханный и прохладный воздух, но тут мой культурный собеседник страшно заорал: «Какого черта?!», навалился на меня и резко поднял стекло:

– Вы что?!

Я огляделся. Автобус был залит ясным светом, и светом жестоким. Увидев лица моих спутников, я содрогнулся. Одни были иссохшие, другие распухшие, одни – по-идиотски злобные, другие – совершенно пустые, но все какие-то линялые перекошенные. Казалось, если свет станет ярче, они развалятся на куски. В автобусе было зеркало, и я увидал вдруг свое лицо.

А свет всё разгорался.

Над нами нависла скала. Она шла отвесно и вверх и вниз, дна я не различал, а поверхность ее была темной и мшистой. Мы поднимались вверх. Наконец, мы увидели вверху ярко-зеленую тонкую черточку, ровную, как струна. Вскоре мы достигли ее и заскользили над поросшей травой равниной, по которой текла большая река. Мы явно спускались – верхушки высоких деревьев были всё ближе. Вдруг автобус встал. Мы подпрыгнули на сиденьях. Спутники мои ринулись гурьбой к выходу, толкаясь и бранясь на все лады. Я остался один и услышал, как за открытой дверью, в ясной тишине, поет жаворонок.

Вышел и я. Было светло и прохладно, как летним утром, минуты за две до восхода солнца; но само пространство показалось мне иным, незнакомым, каким-то особенно большим, словно и небо здесь дальше, и поляны просторней, чем на маленьком шарике Земли. Я как бы вышел наружу, и даже солнечная система была теперь домашней, почти игрушечной. Мне стало свободно и страшновато, и от обоих этих чувств я не отделался до конца изложенных ниже событий. Описать эти чувства я не могу и вряд ли добьюсь того, что вы, читая мой отчет, будете о них помнить; у меня просто руки опускаются – как же передать, как выразить толком, что я видел и слышал.

Сперва я, разумеется, взглянул на своих спутников, еще стоявших у автобуса, хотя кое-кто и сделал два-три неуверенных шага. Взглянул и обомлел. Теперь, на свету, они казались прозрачными – совсем прозрачными, когда стояли между мной и светом, и мутноватыми, когда стояли в тени. Говоря строго, они были призраками. Их можно было видеть и не видеть, как грязь на оконном стекле. Трава под их ногами не сминалась, даже капли росы не осыпались на землю.

Потом я увидел всё иначе. То ли в уме, то ли в глазах моих что-то сдвинулось, и люди стали обычными, а трава и деревья очень плотными и весомыми, так что по сравнению с ними люди казались призрачными. Догадка мелькнула в моем мозгу, я наклонился и попробовал сорвать ромашку. Стебель рваться не стал. Он даже не откручивался, вообще не двигался, хотя я ободрал об него руки и весь вспотел. Ромашка была твердой не как дерево и не как железо, а как алмаз. Рядом с ней лежал маленький листок. Я попытался его поднять, сердце чуть не разорвалось, но немножко этот листок я приподнял. Однако, тут же выронил – он был тяжелее мешка с углем. Я стоял, тяжело дышал и глядел на ромашку, как вдруг заметил, что вижу траву сквозь свои ступни. Значит, и я – призрак. Мне стало до тошноты страшно. «Вот это да! – подумал я. – Попался!...»

– Не хочу, не хочу! – закричал кто-то. – Нервы не выдержат!

Мимо меня к автобусу пронесся призрак женского пола. Больше я его не видел.

Прочие топтались на месте.

– Эй, как вас! – сказал шоферу высокий. – Когда обратно поедем?

– Можете и совсем не ехать, – отвечал шофер. – Сколько хотите, столько здесь и будьте!

«Просто смешно!» – прошептал кто-то мне на ухо. Ко мне подобрался боком один из самых тихих и приличных призраков. «Путаница какая-то. Зачем этому сброду тут торчать? Нет, вы посмотрите на них. Их ничто не радует. Им дома лучше. Они даже не знают, что делать».

– Я и сам не знаю, – сказал я. – А вы?

– Я? Меня сейчас встретят. Меня ждут. Мне-то беспокоиться не о чем. Но, знаете, не так уж приятно, когда они тут кишат. Да я затем и ехал, чтобы от них избавиться!

Он отошел от меня. Я осмотрелся. Никто не кишел, наоборот, было на удивление пусто, так пусто, что я едва различал кучку призраков, за которой мирно сияла зеленая равнина. Правда, где-то вдали виднелись не то облака, не то высокие горы. Порой мне удавалось разглядеть какие-то леса, глубокие долины и даже города на горных склонах, порой всё это исчезало. Горы были невообразимо высоки, я не мог охватить их взглядом. За ними брезжил свет, на земле лежали длинные тени. Но солнце не появлялось.

Время шло, и, наконец, я увидел, что к нам идут люди. Они так сверкали, что я различил их издалека и сперва не понял, люди ли это. Они приближались, земля дрожала под их тяжелыми шагами. Ступали они по мокрой траве, она сминалась под их ногами, роса осыпалась на землю, и снизу поднимался запах свежести. Одни были одеты, другие обнажены. Но обнаженные были нарядны, а одежды не скрывали прекрасных очертаний тела. Меня поразило, что ни про кого нельзя было сказать, сколько ему лет. У нас на земле мы видим иногда мудрость на лице младенца или веселую простоту старика. Здесь каждый был и стар и молод. Люди приближались, и я ощутил смутную тревогу. Два призрака заорали и кинулись к автобусу. Остальные сгрудились плотнее.

Сверкающие люди подошли близко, и я понял, что каждый идет к кому-то из нас. «Сейчас навидаемся трогательных сцен, – подумал я. – А может, неделикатно на них смотреть». И я отошел, словно хотел исследовать местность. Справа росли большие красивые кедры. Я направился к ним. Идти было трудно. Твердая трава с непривычки резала ноги, и я ступал, как русалочка Андерсена. Пролетела птица, я ей позавидовал. Она была здешняя, настоящая, как трава. Под ее весом согнулся бы стебель, и роса посыпалась на землю.

За мной пошел высокий человек, вернее, высокий призрак; а за ним – один из сияющих людей или сияющих духов.

– Ты что, не узнал меня? – крикнул он призраку, и я поневоле обернулся. Сияющий дух был одет, а лицо у него светилось такой радостью, что я чуть не заплясал на месте.

– Черт меня дери! – сказал Призрак. – Увидишь – не поверишь. Нет, Лем, это уж черт знает что. А как же Джек? Ты вот расплылся до ушей, а Джек, Джек-то как?

– Он здесь, – отвечал Дух. – Ты его скоро увидишь, если останешься.

– Да ты же его убил!

– Верно, убил. А теперь всё в порядке.

– В порядке, значит? Это для тебя, что ли? А он, бедняга, мертвый лежит...

– Не лежит он! Говорю тебе, ты его увидишь. Он тебе кланялся.

– Интересно узнать, – не унимался Призрак, – почему это всякие убийцы тут прохлаждаются, а я столько лет живи в каком-то хлеву?...

– Это сразу не понять. Ничего, теперь всё кончилось. Всё хорошо. Ты больше не беспокойся.

– Не беспокоиться, значит? А тебе не стыдно на себя глядеть?

– Нет. То есть не в том смысле. Я на себя не гляжу. Я перестал с собой носиться. Понимаешь, не до того мне было после убийства. Так всё и началось.

– Я лично, – сказал Призрак с неуместной значительностью, – я лично считаю, что мне место здесь, а тебе – там. Такое мое мнение.

– Ты, наверно, тут и будешь, – отвечал Дух. – Ты только не думай, где кому место.

– Погляди на меня! – Призрак ударил себя в грудь (но звука не было), – погляди на меня. Я человек порядочный. Конечно, недостатки у меня были, у кого их нет, но я жил честно. Такой уж я человек. Чужого не просил. Хотел выпить – платил деньги, хотел заработать – вкалывал. Да. Я человек такой.

– Сейчас бы лучше на этом не настаивать.

– Это кто настаивает? Я что, спорю? Я тебе просто и ясно говорю, какой я человек. Мне чужого не нужно, своего требую. Думаешь, ты лучше меня, если разрядился, как на ярмарку (да, у меня вы так не ходили!), а я человек бедный? Нечего! У меня такие же самые права, как у тебя.

– Ну, что ты! У меня нет никаких прав. Если бы мне дали то, что мне по праву следует, я бы здесь не был. И тебе не дадут. Будет гораздо лучше. Ты не бойся.

– Я и говорю. Мне не дали того, что мне по праву следует. А я человек порядочный, делал, что мог, зла не творил. Нет, вы мне скажите, почему надо мной распоряжается какой-то убийца?

– Я не распоряжаюсь. Ты только пойди со мной, и всё будет хорошо.

– Чего ты пристал? Я милостыни не прошу.

– А ты попроси. Попроси милости. Тут можно только просить, купить ничего нельзя.

– А тебе того и надо! Ясное дело. Тут у вас принимают всяких убийц, если они расхныкаются. Что же, вам виднее. А мне это не годится, понятно? Мне милостыня не нужна. Я жил, как надо.

Дух покачал головой.

– У тебя ничего не выйдет, – сказал он. – Ты не сможешь ступать по траве, ноги не окрепнут. Мы и до гор не дойдем. Да ты и вообще неправ.

– Это в чем же? – мрачно спросил Призрак.

– Ты не жил, как надо, и не делал всё, что мог. Никто из нас не делал.

– Вот это да! – возмутился Призрак. – Ты мне объясняешь, как надо жить!

– Конечно. Стоит ли разбираться?! Лучше я тебе вот что скажу: когда я убил бедного Джека, это было не самое худшее. Я себя не помнил, и всё кончилось в одну минуту. А тебя я убивал годами. Я лежал по ночам и думал, что бы я с тобой сделал, если бы мог. Потому меня к тебе и послали – чтобы я просил у тебя прощения и служил тебе, пока тебе нужно. Из всех, кто у тебя работал, я самый худший. Но все мы так чувствовали. Понимаешь, нам нелегко приходилось. И жене твоей, и детям...

– Тебе-то что? – прервал его Призрак. – Это дела частные, понятно?

– Частных дел нет, – сказал Дух.

– И вот еще что, – продолжал Призрак, – иди-ка ты отсюда. Не лезь ко мне, понятно? Я, конечно, человек маленький, но убийцы мне не компания. Нелегко вам было, да? Вернулся бы ты ко мне, я бы тебе показал, как работают!

– Покажи сейчас, – сказал Дух. – Идти к горам весело, но это и труд немалый.

– Ты что, думаешь, я с тобой пойду?

– Не отказывайся. Одному тебе не дойти. А меня к тебе послали.

– Ясно... – горько проговорил Призрак, но в голосе его звучало торжество. – Чего от вас и ждать? Вы все тут в сговоре. Не пойду, так и передай. Если я им без тебя плох, и не надо. Я своего требую, понятно? Нечего мне няньку подсовывать. – Он просто радовался, что может угрожать. – Вернусь домой. Я вам не собака. Домой пойду, понятно? А ну вас всех...

И он направился к автобусу, что-то ворча и пошатываясь от боли. Ноги его не привыкли к алмазной траве.

Минуту-другую под кедрами стояла тишина, потом послышались какие-то глухие звуки. Два льва, мягко ступая, вышли на поляну, взглянули друг на друга, встали на задние лапы, словно геральдические львы, и стали играть. Гривы у них были мокрые – наверно, они выкупались в реке, шумевшей неподалеку. Я испугался и пошел посмотреть, где же она. Река оказалась за стеною цветущих кустов, стоявших у самой воды. Текла она тише Темзы, но быстро, как горный поток. Там, где отражались деревья, вода была бледно-розовая, и сквозь нее виднелись все камешки на дне. Еще один дух беседовал с еще одним призраком, – тем, кто так культурно выговаривал слова и носил гетры.

– Дорогой мой! – воскликнул Призрак. – Как я тебе рад!

Дух, стоявший перед ним, сверкал нестерпимой белизной.

– Вчера я виделся с твоим несчастным отцом, – продолжал Призрак. – Мы всё гадали, где же ты.

– Ты его не привез? – спросил Дух.

– Н-нет. Он живет далеко от остановки... и, честно говоря, он стал немного странным. Трудным, я бы сказал. Не тот, не тот... Сам знаешь, силой он не отличался. Помнишь, когда мы с тобой начинали беседу, он уходил спать. Ах, Дик, никогда не забуду наших бесед! Правда, к концу жизни ты стал... как бы это выразить... узким. Надеюсь, твои взгляды с тех пор изменились.

– В каком смысле?

– Ну, сам видишь, ты был неправ. Ты верил в настоящие, буквальные, так сказать, небо и ад.

– Чем же я неправ?

– Я понимаю, в духовном плане всё так. Я и сейчас в них верю. И сейчас, так сказать, взыскую Царствия. Но все эти суеверия, мифы...

– Прости, а где же ты был, по-твоему?

– А, вон оно что! Ты хочешь сказать, что серый город, где с минуты на минуту рассветет – это, в сущности, Небо. Прекрасная мысль!..

– Ничего я не хочу сказать. Неужели ты не знаешь, где ты был?

– Сейчас, когда мы об этом заговорили, я припоминаю, что мы никак не называли этот город. А вы его как называете?

– Адом.

– Ну, зачем же так грубо!.. Быть может, в твоем смысле слова, я не очень правоверен. Но о некоторых вещах я привык говорить почтительно.

– Это об аде почтительно говорить? Я не шучу. Ты был в преисподней. Но если ты останешься здесь, можешь называть ее чистилищем.

– Прекрасно, дорогой, прекрасно! Ты всё тот же. А не скажешь ли ты мне, за что я попал в ад? Не бойся, я не обижусь.

– Как за что? За то, что ты отступник.

– Ты это серьезно?

– Совершенно серьезно.

– Признаюсь, не ожидал! Неужели ты и впрямь считаешь, что людей карают за их взгляды, даже если мы допустим, для пользы рассуждения, что взгляды эти ошибочны?

– Неужели ты и впрямь считаешь, что нет грехов разума?

– Есть, как не быть. Суеверие, отсталость, умственный застой... Но честно исповедовать свои взгляды – не грех.

– Да, я помню, мы так говорили. Я сам так говорил, пока не стал узким. Тут всё дело в том, честно ли ты исповедовал эти взгляды.

– Я? Не то, что честно – смело! Я не боялся ничего. Когда разум, данный мне Богом, не мог больше соглашаться с доктриной Воскресения, я открыто от нее отрекся. Я сказал мою прославленную проповедь. Я рисковал всем.

1 2 3 4

www.litlib.net

Расторжение брака читать онлайн, Льюис Клайв Стейплз

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Пути нашего мира не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать "да" или "нет", третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад, или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руки. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все благо, и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете благо, и всюду рай. "А как же земля?" спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо частью рая.

Об этой небольшой книжке скажу еще две вещи. Во-первых, я благодарен писателю, имени которого не помню. Рассказ его я читал несколько лет назад в ослепительно пестром американском журнале, посвященном так называемой научной фантастике, и позаимствовал идею сверхтвердого, несокрушимого вещества. Герой посещает не рай, а прошлое, и видит там дождевые капли, которые пробили бы его, как пули, и бутерброды, которые не укусишь все потому, что прошлое нельзя изменить. Я с не меньшим (надеюсь) правом перенес это в вечность. Если автор того рассказа прочитает эти строки, пусть знает, что я ему благодарен. И второе, прошу читателя помнить, что перед ним выдумка. Конечно, в ней есть нравственный смысл, во всяком случае, я к этому стремился. Но самые события я придумал, и ни в коей мере не выдаю их за то, что нас действительно ждет. Меньше всего на свете я пытался удовлетворить любопытство тех, кого интересуют подробности вечной жизни.

* * *

Почему-то я ждал автобуса на длинной уродливой улице. Смеркалось; шел дождь. По таким самым улицам я бродил часами, и всё время начинались сумерки, а дождь не переставал. Время словно остановилось на той минуте, когда свет горит лишь в нескольких витринах, но еще не так темно, чтобы он веселил сердце. Сумерки никак не могли сгуститься во тьму, а я не мог добраться до мало-мальски сносных кварталов. Куда бы я ни шел, я видел грязные меблирашки, табачные ларьки, длинные заборы, с которых лохмотьями свисали афиши, и те книжные лавочки, где продают Аристотеля. Людей я не встречал. В городе как будто не было никого, кроме тех, кто ждал автобуса. Наверно, потому я и встал в очередь.

Мне сразу повезло. Не успел я встать, как маленькая бойкая женщина прямо передо мной раздраженно сказала спутнику:

Ах, так? А я возьму и не поеду! и пошла куда-то.

Не думай, с достоинством сказал мужчина, что мне это нужно. Ради тебя стараюсь, чтоб шуму не было. Да разве кому-нибудь до меня есть дело? Куда там...

И он ушел.

"Смотри-ка, подумал я, вот и меньше на два человека".

Теперь я стоял за угрюмым коротышкой, который, метнув в меня злобный взгляд, сказал соседу:

Из-за всего этого хоть и не езжай...

Из-за чего именно? спросил его высокий краснолицый мужчина.

Народ черт знает какой, пояснил коротенький.

Высокий фыркнул и сказал не то ему, не то мне:

Да плюньте вы! Нашли кого бояться.

Я не реагировал, и он обратился к коротенькому:

Значит, плохи мы для вас?

И тут же ударил его так сильно, что тот полетел в канаву.

Нечего, нечего, пускай полежит, сказал он неизвестно кому, я человек прямой. Не дам себя в обиду.

Коротенький не стремился занять свое прежнее место. Он медленно заковылял куда то, а я не без осторожности встал за высоким. Тут ушли под руку два существа в брюках. Оба визгливо хихикали (я не мог бы сказать, кто из них принадлежит к какому полу), и явно предпочитали друг друга месту в автобусе.

Ни за что не втиснемся!.. захныкал женский голос человека за четыре до меня.

Уступлю местечко за пять монет, сказал кто-то.

Зазвенели деньги. Раздался визг, потом хохот. Женщина кинулась на обманщика, очередь сомкнулась, и место ее исчезло. Когда пришел автобус, народу осталось совсем немного. Автобус был прекрасен. Он сиял золотом и чистыми, яркими красками. Шофер тоже сиял. Правил он одной рукой, а другой отгонял от лица липкий туман.

Очередь взвыла:

Ничего устроился!

Форсу-то, форсу!

Какая безвкусица! И на что деньги тратят! лучше бы нам тут дома построили.

Ух, смазал бы я его!

Шофер, на мой взгляд, не оправдывал таких эмоций, разве что твердо и хорошо вел машину.

Люди долго давили друг друга в дверях, хотя в автобусе было много места. Я вошел последним. Пол-автобуса осталось пустым, и я сел в стороне, не проходя вперед. Однако ко мне тут же подсел косматый человек, и автобус тронулся.

Вы, конечно, не возражаете, сказал косматый. Я сразу увидел, что вы смотрите на них, как я. Не пойму, чего они едут! Им там не понравится. Сидели бы тут. Вот мы дело другое.

А тут им нравиться? спросил я.

Да как везде, отвечал он. Кино есть, ларьки есть, всякие развлечения. Нет никакой интеллектуальной жизни, но что им до того? Со мной, конечно, произошла ошибка. Надо было мне сразу уехать, но я попытался их расшевелить. Нашел кое-кого из старых знакомых, хотел создать кружок... Ничего не вышло. Опустились. Я, правда, и раньше не очень верил в Сирила Блеллоу, писал он слабо, но он хоть разбирался в искусстве. А сейчас одна спесь, одно самомнение. Когда я стал читать ему свои стихи... постойте, надо бы и вам взглянуть.

Я с ужасом увидел, что он вынимает из кармана очень много покрытых машинописью листов, и начал быстро объяснять, что забыл очки, но сам себя перебил.

Смотрите-ка, воскликнул я, мы летим.

Действительно, мы летели. Под нами сквозь мглу и дождь виднелись мокрые крыши, и крышам этим не было конца.

Косматый поэт недолго терзал меня, беседу нашу прервали, но узнал я о нем довольно много. Как выяснилось, ему удивительно не везло. Родители не понимали его, ни в одной из пяти школ не разглядели и не оценили его дарований. К довершению бед, он был их тех, кому абсолютно не подходит экзаменационная система. В университете он догадался, что несправедливости эти не случайны, а вызваны нашей экономической системой. Капитализм, оказывается, не только порабощает рабочих, но и портит вкус, и притупляет ум. Догадавшись об этом, он стал коммунистом, но тут Россия заключила союз с капиталистическими странами, он снова оказался не у дел, и уклонился от призыва. Неприятности, связанные с этим, его вконец озлобили. Он решил ехать в Америку, но Америка вступила в войну. Тогда он понял, что новая поэзия найдет приют лишь в Швеции, но бюрократы и мещане его туда не пустили. Туго было и с деньгами. Отец, человек тупой и отсталый, давал ему гроши. И девушка его обидела. Он думал, она взрослый, современный человек, а она оказалась мещанкой с моногамным комплексом. Он же, надо сказать, особенно не терпит собственничества. В общем, больше выдержать он не мог. Он бросился под поезд.

Я вздрогнул, но он не заметил этого.

Однако, продолжал он, ему и тут не повезло. Его направили в серый город. По ошибке, конечно. "Вот увидите, сказал он, обратно поедут все, кроме меня". Он-то останется. Он знает, что там его, конечно, ждет слава. А сейчас, поскольку у меня нет с собой очков, он прочитает мне отрывок, который не понял и не оценил Сирил Блеллоу...

Тут нас и прервали. По всему автобусу негромко кипели склоки, и одна, в конце концов, перекипела через край. Засверкали ножи, засвистели пули, но никто никого не ранил. Когда все утихло, я оказался цел и невредим, хотя почему-то на другом месте. И сосед у меня был другой, неглупый с виду, толстоносый, в котелке. Я выглянул в окно. Мы поднялись так высоко, что внизу всё слилось воедино. Я не различал ни рек, ни полей, ни гор, и мне показалось, что под нами, куда ни глянь улицы серого города.

Какой-то город дурацкий... начал я, Ничего не пойму! На улицах никого нет. А раньше тут было больше народу?

Нет, отвечал толстоносый, Дело в том, что у нас все очень склочные. Прибудет кто-нибудь, поселится и сразу поссорится с соседом. За неделю доходит до того, что рядом жить нельзя. Места много, все уже пере ...

knigogid.ru

Читать книгу Расторжение брака

- 1 - Клайв Льюис. Расторжение брака Предисловие

Блейк писал о браке Неба и Ада. Я пишу о расторжении этого брака не потому, что считаю себя вправе спорить с гением, я даже не знаю толком, что он имел в виду. Но, так или иначе, люди постоянно тщатся сочетать небо и ад. Они считают, что на самом деле нет неизбежного выбора и, если хватит ума, терпения, а главное – времени, можно как-то совместить и то, и это, приладить их друг к другу, развить или истончить зло в добре, ничего не отбрасывая. Мне кажется, что это тяжкая ошибка. Нельзя взять в путь все, что у тебя есть, иногда приходится даже оставить глаз или руку. Пути нашего мира – не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор. Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо все сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.

Я не считаю, что всякий, выбравший неверно, погибнет, он спасется, но лишь в том случае, если снова выйдет (или будет выведен) на правильный путь. Если сумма неверна, мы исправим ее, если вернемся вспять, найдем ошибку, подсчитаем снова, и не исправим, если просто будем считать дальше. Зло можно исправить, но нельзя переводить в добро. Время его не врачует. Мы должны сказать «да» или «нет», третьего не дано. Если мы не хотим отвергнуть ад, или даже мир сей, нам не увидеть рая. Если мы выберем рай, нам не сохранить ни капли, ни частицы ада. Там, в раю, мы узнаем, что все при нас, мы ничего не потеряли, даже если отсекли себе руки. В этом смысле те, кто достойно совершил странствие, вправе сказать, что все – благо, и что рай всюду. Но пока мы здесь, мы не вправе так говорить. Нас подстерегает страшная ошибка: мы можем решить, что все на свете – благо, и всюду – рай. «А как же земля?» – спросите вы. Мне кажется, для тех, кто предпочтет ее небу, она станет частью ада, для тех, кто предпочтет ей небо – частью рая.

- 1 -

www.bookol.ru

Книга "Расторжение брака" автора Льюис Клайв Стейплз

онлайн

То, чего она хочет [ЛП]

 Коротко не всегда в плюс. Хотя из этого сюжета вряд ли можно вытянуть неплохой роман. Присутствуют сцены лёгкого БДСМ.

Ради тебя (СИ)

сюжет учительница и ученик ...по возрасту и поведению, ни как не соответствие из-за этого не воспринимается для чтения книга...не понравилась!!!

Никому я тебя не отдам (СИ)

мне не понравилась книга не соответствие возрастов 18 летний парень рассуждает и ведёт себя, как взрослый, умудрённый  опытом мужчина, а учительница 23 летняя, как девочка 16 лет.. 

онлайн

онлайн

Милашка

 Незамысловатая история с развитем событий в традициях автора.

Меня звали Миа Сатори...(СИ)

Очень понравилась история. Гг адекватные, интересный мир. Понравилась так же становления главной героини. Браво автору! 

www.rulit.me

Расторжение брака (книга)

КС Льюис Жанр: Оригинальная версия Название: Язык: Издательство: Год издания: Русская версия Переводчик: Издательство: Год издания: Страниц: ISBN:

Расторжение брака — книга британского писателя и богослова К С Льюиса, в которой он описывает своё видение христианской концепции рая и ада

Рабочее название книги было «Кто идет домой», но окончательная его версия была изменена по настоянию издателя Название отсылает нас к поэме Уильяма Блейка «Бракосочетание рая и ада» «Расторжение брака» было впервые издано в 1944 и 1945 годах в английской газете «The Guardian» как серийное издание Позже, в форме книги

Содержание

  • 1 Источники
  • 2 Сюжет
  • 3 Театральные постановки
  • 4 Кинокартина
  • 5 Примечания

Источникиправить

Льюис использовал в качестве источников работы Св Августина, Данте Алигьери, Джона Мильтона, Джона Баньяна, Эммануила Сведенборга, Льюиса Кэрролла, а также книга американского фантаста, чье имя Льюис забыл, но кого он, тем не менее, упоминает в предисловии Hall, Charles F, The Man Who Lived Backwards1 В в девятой главе книги также упоминаются Джоржд Макдональд, которого Льюис использует как одного из персонажей истории, Данте, Пруденций и Джереми Тейлор

Сюжетправить

Рассказчик необъяснимым образом попадает в угрюмый, безрадостный город, который одновременно может быть адом и чистилищем в зависимости от того, сколько времени там находиться Через какое-то время он находит автобус для тех, кто желает отправиться на экскурсию в некое место которое в итоге оказывается предгорьем рая Он садится в автобус и там беседует с пассажирами, которые едут вместе с ним Когда автобус достигает пункта своего назначения, все пассажиры автобуса, включая рассказчика, оказываются призраками Хотя место, в которое они прибыли, прекрасней всего, что они видели, каждая деталь окружающей природы включая брызги воды и травинки невероятно тверда по сравнению с ними: из-за этого им больно гулять по траве Даже маленький листик оказывается настолько тяжелым, что его едва можно поднять

К ним приближаются сияющие фигуры — мужчины и женщины, которых они знали на земле, для того, чтобы встретить их и убедить их покаяться и войти непосредственно в рай Они обещают, что призраки, продвигаясь дальше и выше, станут более плотными и их нынешние ощущение дискомфорта исчезнет Эти фигуры, которые называют себя «духами» разделяются между призраками, чтобы помочь им достичь гор и увидеть восход солнца

Почти все призраки выбирают возвращение в серый город, выдумывая различные оправдания и причины отказа Художник отказывается, аргументируя это тем, что должен сохранить репутацию его школы рисования; циник утверждает, что небеса это всего лишь трюк; задира «бугай» оскорблен, что здесь есть люди, которых он считает хуже себя; ноющая жена злится из-за того, что ей не разрешают взять опеку над мужем, который уже на небесах

Рассказчик, которого встречает писатель Джордж Макдональд, уподобляется Данте, встретившему Вергилия в «Божественной комедии» Макдональд становится его наставником и путеводителем в его путешествии, как Вергилий стал для Данте По словам Макдональда пока есть возможность покинуть ад и войти в рай, можно обратиться покаяться;или, как говорит об этом Льюис, принять непрестанную радость

Отвечая на вопрос рассказчика Макдональд подтверждает, что все происходящее — сон Использование образа шахмат а также соответствие элементов сна, а также деталей путешествия рассказчика отсылает нас к книгам «Приключения Алисы в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье»

Рассказчик обнаруживает, что угнетающий серый город и его призрачные обитатели чрезвычайно малы и практически невидимы по сравнению с реальностью и безграничностью небес Ближе к концу он описывает ужас и агонию призраков в момент восхода солнца, сравнивая солнечные лучи с тяжелыми камнями, которые уничтожают его призрачное тело в этот момент его будят упавшие на него книги Это параллель с персонажем книги Джона Баньяна «Путешествие Пилигрима» — человеком, который видит во сне судный день Конец книги, в котором рассказчик просыпается и оказывается в неприветливой реальности войны в Британии, намеренно имитирует последнее предложение «Путешествия Пилигрима»: «И я проснулся, и вот, все это было одно сновидение»

Театральные постановкиправить

Оригинальная постановка «Расторжения брака» филадельфийского драматурга и актера Энтони Лоутон была несколько раз поставлена Lantern Theater Company, включая недельную премьеру в феврале 2012 года Повесть также была адаптирована Робертом Смитом в Lamb’s Players Theatre в Сан-Диего, Калифорния, в 2004 году, и была включена в их театральный сезон этого же года Изначально Смит адаптировал её для конференции К С Льюиса в Оксфорде и Кембридже, Англия, перед тем как получить разрешение на включение её в свой театральный сезон

В 2007 театр Magis представил свою постановку в off-Broadway run at Theatre 315 в Theatre District с музыкой композитора Элизабет Свадос, отмеченной наградами, и куклами Ральфа Ли2 Высоко оценивший её в «Нью-Йорк Таймс» за фантазию, театральное мастерство, ловкость и смелость, театральный критик Нил назвал идею постановки провоцирующей на «глубокие размышления о духовных вещах» В последующие годы этот театр тесно сотрудничал с наследием К С Льюиса и создал постановки более чем для дюжины театральных коллективов, начиная от Эквадора и заканчивая Канадой The Taproot Theatre в Сиэтле выбрал постановку Magis для открытия нового сезон в 2010 году и по многочисленным просьбам продлил её показ3 Театр Pacific представил постановку Magis в своем театральном сезоне 2010—2011 годов4

В конце 2012 года, Движение за исполнительское искусство5 получило разрешение на создание сценической версии «Расторжения брака» Премьера постановки состоялась в Phoenix 14 декабря 2013 года, и продолжила гастроли по всей территории Соединенных Штатов в 2014 и 2015 годах6

Кинокартинаправить

Было объявлено, что компании Mpower Pictures и Beloved Pictures, в данный момент работают над экранизацией «Расторжения брака» Стивен Макивити будет руководить постановочной группой, а Н Д Уилсон напишет сценарий7 Изначально премьера планировалась в 2013 году8

Примечанияправить

  1. ↑ Douglas A Anderson Tales Before Narnia: The Roots of Modern Fantasy and Science Fiction — 2008 — ISBN 978-0-345-49890-8
  2. ↑ Magis Theatre Company - The Great Divorce Gallery magistheatreorg Проверено 21 февраля 2016
  3. ↑ Great Divorce added performance Tap root theatre 2010
  4. ↑ Pacific Theatre — The Great Divorce pacifictheatreorg Проверено 21 февраля 2016
  5. ↑ Fellowship for Performing Arts wwwscrewtapeonstagecom Проверено 21 февраля 2016
  6. ↑ Fellowship for Performing Arts greatdivorceonstagecom Проверено 21 февраля 2016
  7. ↑ Dave McNary Producers wed for 'Divorce' fantasy en-US Variety Проверено 21 февраля 2016
  8. ↑ The Great Divorce 1 января 2000 Проверено 21 февраля 2016

Расторжение брака (книга) Информацию О

Расторжение брака (книга) Комментарии

Расторжение брака (книга)Расторжение брака (книга) Расторжение брака (книга) Вы просматриваете субъект

Расторжение брака (книга) что, Расторжение брака (книга) кто, Расторжение брака (книга) описание

There are excerpts from wikipedia on this article and video

религиозный, христианский

The Great Divorce

английский

Geoffrey Bles UK

1945

Н Трауберг

Эксмо

2011

160 мягкая обложка

978-5-699-51339-0

www.turkaramamotoru.com