30 книг, способных лишить сна. Книга сноб


30 книг, способных лишить сна – Литература – Материалы сайта – Сноб

1. «1986» Владимира Козлова2. «Свобода» Владимира Козлова

Квазидетектив «1986» и реквием по 1990-м «Свобода» — два романа одного автора за один год; оба выдающиеся.

3. «Черный город» Бориса Акунина4. «Аристономия» Акунина-Чхартишвили5. «Беллона» Анатолия Брусникина

Три книги Григория Чхартишвили, лауреата премии «Сноб» «Сделано в России» в номинации «Литература», за один год. Первая — продолжение фандорианы, время действия — 1914-й. Вторая позиционируется автором как первый «серьезный» роман. Но тоже исторический, правда, акцент не на действии, а на идеях. Третья — целых два романа под одной обложкой, в них история России, опять же, начала XX века, встречается с мифологической богиней войны.

6. «Перевал Дятлова» Алана Бейкера

Гибель группы Игоря Дятлова в феврале 1959-го до сих пор навевает ужас: тайна смерти девяти студентов — альпинистов-любителей — до сих пор не разгадана. Разочарование, наступающее после последней страницы, неизбежно, но не оценить мастерство и остроумие британского беллетриста невозможно. Один из героев — журналист, сыщик и безумец — носит фамилию Стругацкий — как тут не вспомнить братьев Стругацких с их романом «Отель “У погибшего альпиниста”».

7. «Страна вина» Мо Яня

А вот почти детектив о 1990-х годах в Китае — детектив Дин Гоуэр расследует леденящую историю о том, как партийные чиновники поедали маленьких детей. Антиреалист Мо Янь, заставивший вспомнить кафкианские фантасмагории и галлюцинации, отхватил в 2012-м Нобелевскую по литературе.

8. «Лавр» Евгения Водолазкина

Житие святого Арсения — не религиозная, но постмодернистская проза высокой пробы. Сравнения Водолазкина с Умберто Эко уже стали общим местом.

9. «Чечня. Год третий» Джонатана Литтелла

Увлекательный опус заморского гостя — американца Литтелла — о России, ее самой буйной и опасной части. Жаль, что никто из отечественных не то что писателей, но даже и журналистов не смог (или не отважился) на столь же объемный, беспристрастный и блистательно написанный очерк о Чечне времен президента Кадырова.

10. «Лимонов» Эммануэля Каррера

Лихо написанная французским писателем и кинорежиссером биография самого Эдуарда Вениаминовича!

11. «В сырах» Эдуарда Лимонова

Впрочем, ни один самый мастерский биограф не сравнится с самим Лимоновым, на сей раз посвятившим поэтическую хронику этапу сразу после выхода из тюрьмы.

12. «Предчувствие конца» Джулиана Барнса

Редкий случай, когда обложечный ярлык «интеллектуальный бестселлер» справедлив на все сто. И прошлогодний «Букер» (настоящий, не «Русский») тому документальное подтверждение.

13. «Дом странных детей» Рэнсома Риггза

Достойное пополнение «коллекции ужасов» — почти готический триллер, выросший из нетрадиционного хобби автора, собирающего фото «странных» людей.

14. «Обреченное начало» Себастьяна Жапризо

Первый роман будущего гения детектива. Написан, когда Жапризо было 17 лет, — про любовь еще более раннюю, между 14-летним школьником и юной монахиней. Щемящая вещь.

15. «Франсуаза, или Путь к леднику» Сергея Носова

Роман о любви к межпозвоночной грыже — не столь странный, как может заочно показаться.

16. «Терешкова летит на Марс» Игоря Савельева

Молодежная проза нового образца.

17. «Радуга тяготения» Томаса Пинчона

Первый русский перевод одного из важнейших текстов ХХ века.

18. «Джозеф Антон» Салмана Рушди

Автобиография создателя «Сатанинских стихов», беглеца от исламских фанатиков, лысеющего плейбоя и вообще человека, как сказали бы рецензенты старой школы, интересной и сложной судьбы.

19. «Вечером во ржи» Джона Дэвида Калифорния

Наконец-то изданное на русском продолжение «Над пропастью во ржи». Холден Колфилд бежит из дома престарелых! Отрывок был опубликован в «Снобе» три года назад.

20. «Свободное место» Джоан Роулинг

Русского издания первого романа для взрослых  от мамы Гарри Поттера придется ждать до февраля 2013-го. Впрочем, самым любопытным рекомендуем не тянуть и взяться за оригинал: черная комедия проглатывается очень легко.

21. «Убыр» Наиля Измайлова

Глубокий мистический роман, лишь прикидывающийся русской страшилкой для старшего школьного возраста.

22. «Немцы» Александра Терехова

Лауреат премии «Национальный бестселлер» соответствует всем стереотипам большого русского романа.

23. «Кто все расскажет» Чака Паланика

Фирменно циничный текст о человеческой природе, приманивающий читателя на голливудский манок.

24. «Город заката» Александра Иличевского

Изысканный роман про Иерусалим.

25. «Женщины Лазаря» Марины Степновой

Семейная сага; размах позволяет смириться с мелодраматизмом и прочими особенностями дамской прозы.

26. «Подснежники» Э. Д. Миллера

Московский корреспондент The Economist выдал развесистую — и очень аппетитную — клюкву о приключениях нечестного, но совестливого финансового консультанта в Москве. Эндрю, дичь!

27. «Музыка ножей» Дэвида Карноя

Медицинский детектив, построенный на природном страхе перед докторами и природном же стремлении к запретному плоду (в данном случае — сексу с 16-летними девушками).

28. «Крестьянин и тинейджер» Андрея Дмитриева

В данном случае сна может лишить не сам текст, но мысль, спровоцированная внешними обстоятельствами: «И за это дают “Русского Букера”?» Довольно схематичное повествование о представителях двух, скажем так, параллельных миров.

29. «Тысяча невестьсот восемьдесят четыре» Харуки Мураками

Многотомная ярмарка писательского тщеславия. Впрочем, пройти мимо невозможно (как бы, возможно, ни хотелось).

30. «Русский садизм» Владимира Лидского

Исторический шокер — если на предыдущих книгах из списка еще можно задремать (в случае смертельной усталости), то эта книга действует на физиологическом уровне.

snob.ru

«Книга снобов» и Теккерей (Честертон/Ливергант) — Wikilivres.ru

«Книга снобов» и Теккерей

Предисловие к «Книге снобов» У. М. Теккерея (1911)

«Книга снобов», как хорошо известно, первоначально печаталась в «Панче»[1]. В самой фабуле книги, задуманной как тонкая и остроумная пародия на помпезный стиль научных изысканий, скрывается злая ирония. Художественное воплощение — под стать изобретательному замыслу: его отличает подчас поразительная точность и артистизм. И вместе с тем всякий, кому довелось работать в газете, не ошибется, сказав, что в «Книге снобов» безошибочно угадываются литературные навыки профессионального газетчика. Сразу же бросаются в глаза, например, напыщенные риторические концовки некоторых глав, наподобие той, в которой описывается мрачный дворец и гнусное ложе опустившегося Лорда Карабаса[2], в связи с чем автор принимается расточать неуемные похвалы самому себе; мол, нам, представителям среднего класса, несвойственны невиданная заносчивость и неимоверная скаредность, которые уживаются в этом гадком несчастном старике. Бывает, впрочем, и так, что глава кончается, словно уличная потасовка, разящим выпадом кинжала, молниеносной и меткой эскападой. Вот, например, Теккерей мимоходом сообщает читателю, что восковая фигура Георга IV в королевской мантии выставлена для всеобщего обозрения; цена за вход — один шиллинг, для детей и лакеев — шесть пенсов. «Смотрите — всего шесть пенсов!»[3] Иногда же глава обрывается внезапно каким-нибудь незначащим замечанием: это Теккерея-журналиста что-то отвлекло, и он, стремясь поскорее закончить главу, обрывает себя на полуслове. Тем самым «Книга снобов» представляет собой очередной пример того странного парадокса, который впервые проявился в заимствованных сюжетах и наскоро написанных пьесах Шекспира: книга, которую читатель не выпускает из рук, по-видимому, писалась ее автором на скорую руку; то, что читателю доставляет несказанное удовольствие, приводило писателя в крайнее раздражение. Книга Теккерея лишний раз подтверждает, что недолговечная журналистика может жить веками.

У «Панча» есть все основания гордиться этой великолепной работой, равно как и другими, например «Песней о рубашке»[4] или блестящими карандашными рисунками Кина, которыми пестрят страницы журнала. Вместе с тем само по себе упоминание, что некое произведение впервые появилось в «Панче», может — поразительным образом — сбить с толку современного читателя. Такая основополагающая черта английского характера, как неистребимая предубежденность, более всего проявляется в прекраснодушной верности внешним атрибутам вещей, между тем как сами вещи совершенно изменились или исчезли вовсе. У всех у нас есть кузен или тетушка, которые упрямо продолжают ходить в рыбную лавку Рибса или в обувной магазин Туффля только потому, что Рибс и Туффль издавна почитаются деловыми и надежными предпринимателями. Им даже не приходит в голову, что бедного Туффля нет в живых уже лет сто, а лавчонка Рибса давно уже входит в огромный рыбный трест, который принадлежит юному коммерсанту из-за океана. Все мы знаем, что детей продолжают упрямо записывать в старые школы, хотя в них давно уже заправляют новые учителя, а какой-нибудь торговец чаем из Бромптона и по сей день неизменно открывает по утрам свежий номер «Таймс», как если бы редакция этой газеты не претерпела за эти годы чудовищные изменения. Находясь под воздействием той же предубежденности, многие из нас забывают, что современный «Панч» не имеет ничего общего с тем «Панчем», в котором сотрудничал Теккерей. Во многих своих проявлениях современный «Панч» — это не столько «Книга снобов», сколько журнал для снобов. Даже оставив в стороне великодержавные замашки журнала, приходится констатировать, что современный «Панч» — в целом консервативный орган, выражающий большей частью интересы благополучных слоев общества. Именно поэтому современному читателю бывает так трудно понять, что во времена Теккерея «Панч» был чуть ли не революционным журналом.

Впрочем, такое определение не следует понимать буквально. Разумеется, «Панч» не был революционным журналом в том смысле, в каком считаются революционными журналы французские или итальянские. Английский радикализм всегда был скорее позой, нежели убеждением, — будь он убеждением, он мог бы одержать победу. Отличие старого «Панча» от современного более всего проявляется в юмористической тематике. Современный английский юмор во многих отношениях даже превосходит юмор старого «Панча»: он более изощрен, более изыскан. При этом большинство талантливых современных юмористов избирают предметом для осмеяния быт простых людей. Бывает, что эти юмористы шутят умно и проницательно, как мистер Барри Пейн, гуманно, как мистер Петт Ридж, добродушно, как мистер Зэнгвилл, разухабисто и бесшабашно, как мистер Джейкобс, — но все они высмеивают исключительно жизнь простых людей. Для них нет более комических персонажей, чем пьяница, идущий за пивом, или прачка, которая развешивает белье во дворе. Однако такой юмор существовал и в девятнадцатом веке: им пользовался Диккенс, когда писал о карманных ворах; им пользовался Теккерей, когда писал о лакеях. Вместе с тем великие викторианцы в отличие от современных юмористов были твердо убеждены, что великие мира сего не менее комичны, чем простые люди. В номерах старого «Панча» император, олдермен, епископ, судья представали перед читателями в гротескном изображении. Так, совершенно естественными и привычными для того времени были слова Теккерея из «Книги снобов» о том, что офицер в парадном мундире видится ему «таким же нелепым и напыщенным монстром», как какой-нибудь туземный царек с кольцом в носу и в начищенном до блеска цилиндре на макушке[5]. Епископ не казался викторианцам величественным старцем, облаченным в ризу, с митрой на убеленной сединами голове; для них он был всего лишь забавным старикашкой в гетрах и фартуке. Баронет не был для викторианцев титулованным дворянином — для них он был попросту грубым, тупым существом с тяжелой рукой и неповоротливыми мозгами. Таким образом, определенно преуспев в творческом освоении классического наследия, мы столь же определенно утратили присущую этой традиции широту взглядов, слепо подчинившись выхолощенным представлениям и расхожей моде. Довольно будет сказать, что для Теккерея и его друзей социальное чванство и снобизм были проявлением идолопоклонства; они ни минуты не сомневались, что идолов следует низвергать, причем не только потому, что идолопоклонство свидетельствует о невежественности и безнравственности, но потому, что оно (на взгляд Теккерея) смехотворно в своей тупой и жестокой дикости.

В этом смысле «Книга снобов» — продукт своего века, во всяком случае, продукт некоторых его тенденций и течений. Сейчас нам кажется невероятным, что в «Панче» печатался автор, который открыто обвинял коронованную особу в снобизме. …Между тем подобные чувства и высказывания были вполне привычным явлением в то время и в тех кругах. По сравнению с добродушной неуемностью Диккенса или с безжалостной сдержанностью Дугласа Джерролда филиппики Теккерея могут показаться даже чересчур умеренными. Теккерею удалось создать не один емкий и точный образ сноба, чванство которого более всего проявляется в нелепых аристократических замашках. И в этом бессмертие Теккерея, ибо высшее писательское мастерство заключается как раз в том, что уникальный в своем роде персонаж оказывается — парадоксальным образом — универсальным.

Мы считаем Теккерея сатириком, однако в некотором смысле многие антиснобы его времени были не в пример более резкими, чем он. Диккенс умел быть беспощадным к своим героям. Можно даже сказать, что Диккенс беспощаден ко всем, кроме тех, к кому особенно расположен. Микобер и Урия Хип, в сущности, стоят друг друга, оба они жулики и прощелыги. А между тем самому Диккенсу столь же мил первый, как отвратителен второй. Отличительное свойство Теккерея, напротив, — проникаться слабостью всякой плоти. Если он издевается, так над самим собой; если кого упрекает — так в первую очередь самого себя; в тех же случаях, когда он бывает снисходительным, он снисходителен прежде всего к самому себе. Этим определяется его относительная слабость в обличении зла. Этим же определяется и преимущество его этической программы. Теккерей предпочитает вникать, а не обличать. Виртуозно издеваясь над майором Бэгстоком, Диккенс отнюдь не призывает читателя сочувствовать своему персонажу, войти в его положение[6]. Напротив, когда Теккерей издевается над майором Понто, мы сразу же проникаемся симпатией к этому жалкому, суетному человечку, мы чувствуем, что он близок нам, не исключено даже, что он упрятан в каждом из нас[7]. Замысел «Книги снобов» мог бы с тем же успехом принадлежать Диккенсу или Джерролду, да и многим другим современникам Теккерея. Однако только одному Теккерею мог прийти в голову поразительно трогательный подзаголовок: «Написана одним из них».

Примечания

  1. ↑ «Книга снобов» печаталась в 1846—1847 гг. в «Панче» под заглавием «Снобы Англии. Книга, написанная одним из них». Отдельно издана в 1848 г. «Панч» — юмористический журнал, основанный в 1841 г. Первоначально носил радикальный характер. Позднее постепенно превратился в консервативное издание.
  2. ↑ Дворец… лорда Карабаса описан в гл. 35 «Книги снобов»
  3. ↑ Ср.: «Посмотрите на Горгия в его подлинной королевской мантии в Музее восковых фигур. За вход один шиллинг. С детей и лакеев шесть пенсов. Ступайте и заплатите шесть пенсов». («Книга снобов», гл. 2.)
  4. ↑ «Песня о рубашке» — стихотворение Т. Гуда. Опубликованное в 1843 г в «Панче», оно стало гимном чартистов.
  5. ↑ Заключительные слова гл. 36 «Книги снобов».
  6. ↑ Микобер, Урия Хип — персонажи романа Диккенса «Дэвид Копперфилда (1850). Бэгсток — персонаж его романа «Домби и сын» (1848)
  7. ↑ Понто — провинциальный сноб. («Книга снобов», гл. 31—36.)

wikilivres.ru

Красная книга улицы Мира — Сноб

Рассказ о том, как сохранить всех людей на земле

Олеська

Разница между нами была простая. Мой отец, шахтер и пьяница, ударил меня ровно один раз за все детство. Ко мне медсестра тогда пришла — уколы делать от воспаления легких. Я заныл, в шкафу от нее спрятался, и папа вытащил меня оттуда и дал с размаху по жопе.

Олеськин отец, шахтер и пьяница, бил их каждый месяц. Олеську бил, Вику бил (ее сестру старшую). Мелкого Дрюшу не бил, пока тот не дорос до старшей группы садика. Зато потом, особенно с первого класса, порол его чаще всех, потому что «пацана» надо было из Дрюши сделать.

Тетю Лену, жену, он, само собой, тоже бил, в том числе по спине молотком для отбивания мяса, но это обстоятельство на роль водораздела не годится. Жен у нас на улице Мира так или иначе били все папы, включая моего. Радикальная мысль о том, что поднимать на жену руку вообще нельзя, даже по пьяни, никому не приходила в голову.

Поэтому демаркационную линию проще всего провести по детям. Одних не били, шлепали разве что слегка. Других бил отец, третьих мать, четвертых колотили оба родителя. Был еще вариант, когда порола бабушка, потому что папа уже успел под лаву попасть или за плохо изолированные провода взяться в забое, или утонуть спьяну, а мама тоже спилась — ну, или сбежала с улицы Мира в какой-нибудь Петрозаводск, чтобы с ума не сойти раньше времени. Но у Олеськи была, как говорили, благополучная, полная семья с типовым распределением обязанностей. Крепкие шахтерские руки ко всем прикладывал отец.

Как-то все это кошмарно выглядит, когда написано черным по белому на гладеньком экране. Вероятно, потому что было кошмаром и на улице Мира, когда происходило.

Надо только не забыть, что мы такими категориями не думали. Олеська мне завидовала, конечно, что меня одна мама лупит, причем рукой, редко тапком, и потом конфеты сует и варит какао в приступе раскаяния. А я Олеське завидовал, что у нее фломастеры двадцати четырех цветов и больше программ по телевизору. И все мы завидовали Юльке Соловьевой, потому что отчим ей личную комнату из кладовки сделал и потому что они на Черное море один раз ездили. Но Юльку зато мама стегала за двойки скакалкой. Однажды разогнала гостей прямо с Юлькиного дня рождения в наказание за не помню что. Одним в одном везет, другим в другом. Как-то так мы думали.

Подлинное равенство, впрочем, было только в одном месте — в садике номер пять на Тополиной аллее. Туда вся улица Мира ходила. И все, даже самые небитые, огребали тапком или свернутым журналом от воспиталки Ирины Робертовны. Она нас ненавидела за то, что муж когда-то заставил ее из Риги переехать. Иногда давала по башке, если ее имя выговорить не можешь (а почти никто не мог). Но чаще всего била во время тихого часа. Шепнешь два слова соседней раскладушке — и сразу бум-бум-бум гремят шаги в твоем направлении. Одеяло рывком в сторону, одна огромная рука вжимает твое тельце в матрас, другая, которая с журналом, наотмашь бьет по жопе: ррраз, два, три. В этот момент главное было не заорать. Если заорешь — отхлещет по полной и родителям еще скажет, что хулиганил во время сна.

В школе равенство кончалось. Там учительницы были разные. Моему классу досталась Жанна Юрьевна, про которую не скажешь особо ни плохого ничего, ни хорошего. Орала много, рамы заставляла мыть (третьеклашек, на втором этаже, без какой-либо страховки). Отправляла к врачу, если «ручку неправильно держишь». Но не била никого. Аню Терентьеву очень жалела. Та регулярно с синяками приходила в школу, иногда сидеть не могла нормально. Один раз, помню, Жанна Юрьевна расплакалась, пока Аня ее обнимала, прижимая к вязаной учительской кофте лицо с кровоподтеком.

Юльке Соловьевой не повезло. Их класс взяла Туранчокс (настоящего имени честно не помню). Нетрудно догадаться, что Туранчокс была небольшого роста, с жидковатыми черными волосами, стянутыми в коровий блин на затылке. У нее, наверное, была какая-нибудь дурацкая судьба несложившаяся, но Юльку и Юлькиных одноклассников эта судьба не интересовала совершенно. Их интересовало, кого Туранчокс бьет линейкой и ставит лицом к стене сбоку от доски, а кого не бьет и не ставит.

В отличие от воспиталки Ирины Робертовны, которая ненавидела и стебала всех одинаково, Туранчокс определяла себе любимчиков — примерно четверть класса, причем по каким-то мутным критериям, не очень связанным с успеваемостью. Любимчики не знали, как жжется удар линейки, и никогда не считали бугорки в зеленой краске на стене. Туранчокс на них даже не орала почти. Юлька Соловьева угодила в любимчики и гордилась этим весь первый класс, но во втором классе стало ясно, что быть любимчиком Туранчокс хуже, чем не быть, потому что три четверти одноклассников тебя ненавидели. После уроков оттягивались на тебе, как могли.

А Олеське повезло. Она попала к Нине Маратовне и всю начальную школу проучилась в советской киносказке про мудрую, спокойную как танк учительницу, которая все понимает и никогда не повышает голос. Ну, почти никогда. Нина Маратовна тоже была маленькая, вряд ли сильно выше Туранчокс, и тоже собирала свои негустые волосы в бесформенный пучок на затылке, только волосы были седые, не черные. Вместо вязаных кофт Нина Маратовна носила мешковатые платья, бордовое и темно-серое. Зимой набрасывала на платья синий жакет, который на меня даже тогда нагонял смутную тоску, а сейчас, когда вспоминаю, за горло берет.

Остальные компоненты Нины Маратовны тоску, наоборот, разгоняли. Особенно ее добрая улыбка с металлическим зубом и ее речь — мягкая, текучая, прозрачная какая-то. О чем бы Нина Маратовна ни говорила, всегда было впечатление, что она тебе хорошую новость сообщает, которой ты ждал много недель. 

Может, я сгущаю розовые краски, потому что в тот месяц, когда Нина Маратовна подменяла у нас Жанну Юрьевну, заболевшую в середине первого класса, она действительно хорошую новость объявила. Все мальчишки той зимой хотели набор для строительства деревянной крепости с пушечками, и шахта №3, которая над нами шефствовала, вдруг привезла в школу сразу десять таких наборов, чтобы первоклашки играли на переменах. Все были в экстазе, кроме сына директрисы, которому этот набор уже достали по блату.

Но я не думаю, что сильно сгущаю. Эйфория от пушечек длилась всего пару дней, наборы утратили статус мечты, и мы их тут же раздербанили и потеряли к ним интерес. А голос Нины Маратовны действовал на нас по-прежнему. Отчетливо помню, как наши девчонки стали выстраиваться у ее стола на переменах, и даже некоторые мальчишки, начиная с меня, не убегали играть и драться, а мялись в кабинете, ждали своего шанса рассказать ей что-нибудь:

— Нин Маратна, Нин Маратна, а я, а у меня, а со мной, а я тоже!

Олеськин класс ужасно ее ревновал в тот месяц. Их девчонки, когда могли, вообще не отступали от Нины Маратовны ни на шаг. Она перемещалась по коридору, как гусыня во главе выводка черно-коричневых гусят в желтых и серых колготках. В последний день третьего класса, когда кончилась начальная школа и наступило лето, после которого, перепрыгнув фиктивный четвертый класс, надо было ходить в корпус для больших, у Олеськи в кабинете стоял безутешный рев: 

— Нин Маратна, мы вас будем навещать! Нин Маратна, мы вас не забудем никогда! Нин Маратна, почему вы т-т-только в на-на-начальных классах ве-ве-ведете... 

Из-за этой близости государственно-волшебная сила первый раз в жизни показалась Олеське управляемой. Эта сила, подумала Олеська, была примерно как электрический ток, служивший признаком двадцатого века

Помню, как Олеська пришла на остановку с красными глазищами, мучительно икая. В автобусе ее трясло в два раза сильней, чем обычно трясло на дырявом асфальте, который изображал дорогу от нашей школы до второй остановки (по требованию) на улице Мира. Я стоял с Олеськой на задней площадке и вел себя как настоящий мужчина, то есть бубнил, что все фигня и ничего страшного, вместо того чтобы заткнуться.

Но это случилось через целую вечность после Красной книги. Это случилось в конце мая, а май — самый далекий месяц от сентября, потому что с одной стороны между ним и сентябрем лето, а с другой — учебный год, и они в равной степени бесконечны. 

Отмотав бесконечность назад, мы попадаем в сентябрь третьего класса. Это был красивый сентябрь (некрасивых не бывает). В разбухших канавах вдоль улицы Мира плавали желтые листья. Солнце временно садилось прямо за вагонетку, которая вытряхивала пустую породу на левый бок Нового терриконика. Без пятнадцати восемь утра на остановке пахло ранними заморозками. Круглые сутки пахло поздними яблоками. Тяжелые ветви яблонь свисали через забор, и бабушки посылали девочек с ведрами собрать с них весь урожай, пока не пообрывали «цыганята», которых никто никогда не видел. 

Где-то в эти дни Нина Маратовна рассказала Олеськиному классу про Красную книгу. На природоведении, скорее всего, хотя кто скажет наверняка — у Нины Маратовны на любых уроках стихийно царила интегрированная модель обучения. 

На Земле, рассказала Нина Маратовна, все больше людей и все меньше животных. Вот у нас в районе, например, когда-то водились медведи, волки, лисы, лоси, а теперь наш город вырос, люди построили шахты, заводы. Животные ушли, остались только нервные белки в парке за колесом обозрения. Вот Леша Беззубенко один раз ежика нашел в кустах у спортклуба — помните, как мы все Леше завидовали? (Все посмотрели на Лешку Беззубенко и засмеялись, а он покраснел от гордости и счастья, всплывшего из памяти.) 

Без животных, продолжила Нина Маратовна, без медведей и ежиков наша страна, весь мир наш был бы совсем другим. Представьте: целый мир — и в нем ни одного больше медведя! Ни одного ежика! Нигде! Картинки одни остались в учебнике природоведения. (Класс ахнул. Олеська схватилась руками за щеки.) Какой бедный, какой скучный это был бы мир, по сравнению с нашим. А ведь даже в нашем мире столько животных уже исчезло. Морская корова, такая большая, такая добрая, больше не плавает в океане. (У девочек на передних партах заблестели слезы в глазах.) Птица дронт — очень смешная, очень неуклюжая, совершенно безобидная птица, она на острове жила между Индией и Африкой — эта птица осталась только в сказке, только у Алисы в Стране чудес, потому что в настоящем мире люди ее съели.

К счастью, поспешила успокоить класс Нина Маратовна, ежиков и бурых медведей еще много за пределами нашего района. Но их все равно надо беречь, и еще больше надо беречь других прекрасных животных, которых совсем мало. Поэтому ученые ходят в экспедиции, следят внимательно, сколько разных животных где осталось, не исчезают ли они. И чтобы люди знали, чтобы каждый из нас знал, каких животных надо беречь больше всего, в нашей стране издают специальную книгу — Красную книгу.

На этих словах Нина Маратовна показала классу первый том второго издания «Красной книги СССР» из школьной библиотеки. Она заговорила о том, как на животных, занесенных в Кра

snob.ru

Сноб — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Сноб (англ. snob) — человек, восхищающийся высшим обществом и тщательно подражающий его манерам и вкусам, ищущий возможность попасть в такое общество[1][2][3]. Так же называют человека, претендующего на высокую интеллектуальность, изысканный вкус или авторитетность в какой-то области, и при этом надменно относящегося к тем, кто, по его мнению, лишён этих достоинств[4][1][3]. Слово вошло во многие языки мира. От него произошло понятие сноби́зм, означающее характерные для сноба образ мыслей и манеру поведения[5].

Происхождение

Точное происхождение слова неизвестно, существует несколько версий.

Впервые слово обнаруживается в 1775—1785 годах как обозначение сапожника или подмастерья сапожника[2]. По одной из версий, это слово позднее стало обозначать простолюдина в широком смысле, а ещё позже простолюдина, подражающего манерам аристократа[2].

По другой версии предполагается, что слово более старое и происходит от латинского сокращения «s. nob.» (от лат. sine nobilitate — неблагородного происхождения).

Народная этимология выдвигает ещё несколько версий происхождения этого слова. Одна из них состоит в том, что «сноб» — сленговое название студентов Итонского университета в начале XIX века, где «нобы» (ученики благородного происхождения, вероятно от слова англ. noble — дворянин) противопоставлялись «снобам» (неблагородным).

Снобы в литературе

«Они подозревали в нём сноба. И не без оснований. Конечно, он [Эллиот Темплтон] был сноб и даже не стыдился этого. Он готов был претерпеть любой афронт, снести любую насмешку, проглотить любую грубость, лишь бы получить приглашение на раут, куда жаждал попасть, или быть представленным какой-нибудь сварливой старой аристократке. Он был неутомим».

Сомерсет Моэм. «Остриё бритвы».

См. также

Напишите отзыв о статье "Сноб"

Примечания

  1. ↑ 1 2 [http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc3p/275422 Большой Энциклопедический словарь. 2000.]
  2. ↑ 1 2 3 [http://dictionary.reference.com/browse/snob Random House Dictionary]
  3. ↑ 1 2 [http://www.merriam-webster.com/dictionary/snob Merriam-Webster Dictionary]
  4. ↑ [http://vocabulary.ru/dictionary/975/word/snobizm Давлетчина С. Б. Словарь по конфликтологии (ВСГТУ, 2005)]
  5. ↑ Снобизм // Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. Н. Ушакова. — М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1940. — Т. 4.

Отрывок, характеризующий Сноб

– А разве это одинаковая вина – убивать по желанию или по необходимости? – спросила я. – Иногда люди не имеют выбора, не так ли? Например: когда им приходится защищаться или защищать других. Я всегда восхищалась героями – воинами, рыцарями. Последних я вообще всегда обожала... Разве можно сравнивать с ними простых убийц? Он долго и грустно на меня смотрел, а потом также тихо ответил: – Не знаю, милая... То, что я нахожусь здесь, говорит, что вина одинаковая... Но по тому, как я эту вину чувствую в моём сердце, то – нет... Я никогда не желал убивать, я просто защищал свою землю, я был там героем... А здесь оказалось, что я просто убивал... Разве это правильно? Думаю – нет... – Значит, вы были воином? – с надеждой спросила я. – Но тогда, это ведь большая разница – вы защищали свой дом, свою семью, своих детей! Да и не похожи вы на убийцу!.. – Ну, мы все не похожи на тех, какими нас видят другие... Потому, что они видят лишь то, что хотят видеть... или лишь то, что мы хотим им показать... А насчёт войны – я тоже сперва так же, как ты думал, гордился даже... А здесь оказалось, что гордиться-то нечем было. Убийство – оно убийство и есть, и совсем не важно, как оно совершилось. – Но это не правильно!.. – возмутилась я. – Что же тогда получается – маньяк-убийца получается таким же, как герой?!.. Этого просто не может быть, такого быть не должно! Во мне всё бушевало от возмущения! А человек грустно смотрел на меня своими печальными, серыми глазами, в которых читалось понимание... – Герой и убийца точно так же отнимают жизнь. Только, наверное, существуют «смягчающие вину обстоятельства», так как защищающий кого-то человек, даже если и отнимает жизнь, то по светлой и праведной причине. Но, так или иначе, им обоим приходится за это платить... И платить очень горько, ты уж поверь мне... – А можно вас спросить – как давно вы жили? – немного смутившись, спросила я. – О, достаточно давно... Это уже второй раз я здесь... Почему-то две мои жизни были похожими – в обоих я за кого-то воевал... Ну, а потом платил... И всегда так же горько... – незнакомец надолго умолк, как будто не желая больше об этом говорить, но потом всё же тихо продолжил. – Есть люди, которые любят воевать. Я же всегда это ненавидел. Но почему-то жизнь второй уже раз возвращает меня на тот же самый круг, как будто меня замкнули на этом, не позволяя освободиться... Когда я жил, все народы у нас воевали между собой... Одни захватывали чужие земли – другие те же земли защищали. Сыновья свергали отцов, братья убивали братьев... Всякое было. Кто-то свершал немыслимые подвиги, кто-то кого-то предавал, а кто-то оказывался просто трусом. Но никто из них даже не подозревал, какой горькой окажется плата за всё содеянное ими в той жизни... – А у вас там была семья? – чтобы изменить тему, спросила я. – Были дети?

o-ili-v.ru

Сноб - это... Что такое Сноб?

Сноб (англ. snob) — слово, в конце XVIII века обозначавшее сапожника или его подмастерье, а к середине XIX века характеризовавшее людей неблагородного происхождения (обычно термин употреблялся в аристократической среде), стремящихся «пролезть» в высшее общество. Snob — слово, вошедшее во многие языки мира.

«Они подозревали в нём сноба. И не без оснований. Конечно, он /Эллиот Темплтон/ был сноб и даже не стыдился этого. Он готов был претерпеть любой афронт, снести любую насмешку, проглотить любую грубость, лишь бы получить приглашение на раут, куда жаждал попасть, или быть представленным какой-нибудь сварливой старой аристократке. Он был неутомим».

Сомерсет Моэм. «Острие бритвы».

Сейчас так говорят о человеке, тщательно подражающем аристократическим манерам, изысканности, надменности, претендующем на изысканно-утончённый вкус, на исключительный круг занятий, интересов. Снобы особо тщательно следуют правилам высшего света и пренебрегают всем, что выходит за эти правила. Отсюда возникло понятие снобизм (с)"БОЛЬШОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ".

Народная этимология выдвигает несколько версий происхождения этого слова. Одна из них состоит в том, что «сноб» — сленговое название студентов Итонского университета в начале XIX века, где «нобы» (ученики благородного происхождения, вероятно от слова англ. noble — дворянин) противопоставлялись «снобам» (неблагородным). Но иногда утверждают, что слово происходит от сокращения «s. nob.» (от лат. sine nobilitate — неблагородного происхождения).

Сноби́зм — поведенческая модель или стиль жизни, заключающийся в подражании аристократическим манерам, вкусам, поведению высшего общества; претензия человека на принадлежность к высшим социальным слоям. Также словом снобизм могут обозначать конкретный поступок или высказывание, характеризующееся подобным поведением. Человек, отличающийся снобизмом, называется снобом. Существует определение понятия «сноб» — «пустой ограниченный человек, увлекающийся внешним лоском»[1].

Снобизм — характерное поведение, образ мыслей, манеры индивида, претендующего на элитарность, заключающееся в восхищении всем первоклассным, начиная произведениями искусства, заканчивая одеждой, тем, что должно характеризовать интеллектуального и образованного видавшего виды человека — одного из немногих.

Снобизм заключается именно в том, что сноб ценит предметы и явления не за их качества, а только за то, что эти предметы и явления ценят представители элиты, к коим сноб хочет быть причастным. Снобизм отличается от лицемерия тем, что сноб, до конца не отдавая себе отчета, искренне считает себя интеллектуалом, в чем его убеждают манеры и вкусы сноба.

Литература о снобах

См. также

Примечания

  1. ↑ См. определение из Большого толкового словаря, http://www.gramota.ru/slovari/dic/?word=%F1%ED%EE%E1&all=x

dikc.academic.ru

Александр Невзоров – Блог – Сноб

12:55 / 20.11.17 / блог Колонки

Александр Невзоров

Понимать что-нибудь в домогательствах или абортах монах может ровно столько, сколько штукатур — в квантовой теории Дальше 14:47 / 9.01.17 / блог Как жить

Александр Косован

Минздрав разработал новую антитабачную программу. Она предполагает полный запрет на продажу табака людям, которые родились после 2014 года. Александр Невзоров рассказал «Снобу», как Россия нарушает его права курильщика, врач-нарколог Сергей Полятыкин — про правильные способы борьбы с табаком, а депутат Госдумы Геннадий Онищенко — об эффективности антитабачной программы Дальше 16:23 / 2.11.16 / блог Дорогая редакция

Евгений Бабушкин

10:28 / 17.10.16 / блог Колонки

Александр Невзоров

Соблазн большой войны понятен и простителен. Сегодня внешняя война — лишь универсальный «разводной ключ» для починки барахлящей государственности Дальше 11:24 / 14.09.16 / блог Колонки

Александр Невзоров

Великие цирковые уроды вымерли, но старая страсть homo никуда не делась Дальше 11:16 / 12.09.16 / блог Колонки

Александр Невзоров

13:02 / 5.09.16

Александр Невзоров

К началу учебного года Александр Невзоров составил список книг, оказавших на него влияние Дальше 18:02 / 30.08.16

Александр Невзоров

26 августа Сергей Шнуров выложил фрагмент нового клипа, снятого на песню «Маленькие сиськи», в Instagram… Дальше 08:30 / 18.08.16 / блог ХХ век

Юлия Гусарова

Августовскому путчу, начавшемуся ровно 25 лет назад, будет посвящен ежегодный фестиваль издания Colta «Остров-1991», который пройдет в парке «Музеон» в эту субботу. В годовщину попытки государственного переворота Николай Сванидзе, Александр Невзоров, Ирина Прохорова и другие рассуждают о том, был ли народ готов к смене политического режима, почему и Горбачев, и путчисты потерпели неудачу и как августовские события перекликаются с современностью Дальше 09:28 / 17.08.16 / блог Колонки

Станислав Белковский

Важнейший инструмент поддержания атеистического духа в России — Русская Православная Церковь Московского Патриархата Дальше

snob.ru