Читать бесплатно книгу Вещи - Лоуренс Дэвид. Книга вещь


The One Thing - Одна вещь • Zagruzov.NET

the one thing одна вещь

Книга, которая рассказывает о необходимости фокуса в жизни. У книги почти 1000 обзоров на Амазоне, из которых 80% пятизвёздочные.

Я сначала кратко расскажу о самой книге и приведу цитаты, а потом расскажу о своём личном мнении.

Идея книги

В мире перегруженности информацией и попытках выполнить всё возложенное на себя в многозадачном порыве, эта книга содержит в себе одну простую идею: офигительные результаты приходят только при 100% фокусе на одной задаче. И никак иначе.

Некоторые моменты, которые меня особо зацепили:

  • Маленькие кости домино могут сбить большие, если их правильно расставить;
  • Отдых так же важен, как и работа;
  • Если ты неаккуратно расходуешь собственную энергию, то ты сам свой злейший враг в плане продуктивности;

И самое важное:

  • Твоё окружение должно поддерживать твои цели. Иначе — абзац.

Самые полезные идеи книги, на мой взгляд:

  • Будь хирургом и избегай отвлекающих факторов, как огня. Учи других уважать свою работу и своё рабочее время;
  • Задавай правильные вопросы;
  • После того, как ты выбрал свою ОДНУ ВЕЩЬ, сделай всё возможное, чтобы защитить время, которое ты будешь использовать для её совершенствования;

Интересные цитаты из книги:

Будь как почтовая марка — пока ты не доберёшься до точки назначения, держись конвертаДжош Биллингс (чуть не написал Бэггинс :D)

Вещи, которые значат больше, не должны приноситься в жертву вещам, которые значат меньше.Гёте

И цитата, которую я никак не могу перевести на русский язык так, чтобы сохранился смысл и лаконичность. Поэтому я приведу её на языке оригинала:

Efficiency is doing the thing right. Effectiveness is doing the right thing.Peter Drucker

В любом случае, книга о другом: о том, как пахать концентрации. И хотя некоторые мысли кажутся спорными, в общем и целом мне книга понравилась.

На этом можно было бы и остановиться. Потому что вы наверняка сами почувствовали, что всё это вы уже слышали и читали, и вы будете совершенно правы. Всё вышеприведённое мной уже было в «Думай и богатей» Хилла, «Богатом и бедном Папе» Кийосаяки, и прочем, прочем, прочем.

И можно было бы посчитать, что эта книга такая же, как и многие другие. Но. В книге приводятся интересные примеры того, к чему приводит концентрация на одном деле или сфере деятельности.

Майкл Фелпс выбрал в качестве своей одной вещи плаванье, и практиковался по 6 часов каждый день. Он стал самым успешным пловцом и был награждён 22-мя медалями Олимпийских игр.

Стивен Джобс. Меньше продуктов. Выше качество. Остальную историю вы знаете.

Я мог бы привести ещё несколько примеров из жизни, к чему приводит столь мощный фокус. Но скорее всего, вы и сами знаете таких историй не меньше меня, поэтому лучше расскажите свои истории в комментариях 🙂

У книги есть собственный сайт и анимированная видеопрезентация:

Книга не столько о (или для) мотивации… Хотя кому я вру. Она мотивирует, да. Но не на то, чтобы пойти в бой, и рвать рубашку на груди, а не торопясь и вдумчиво перечитать её ещё раз через несколько дней. С ручкой и блокнотом.

К сожалению, книгу ещё не перевели на русский. Надеюсь, когда-нибудь переведут. Хотелось бы верить. Возможно, ей заинтересуется издание МИФ. Было бы здорово.

А пока оставлю ссылку на неё на Amazon: The One Thing.

Обновление:Оказывается, книгу на русский всё-таки перевели. Просто из-за того, что её неслабо переименовали, я её не нашёл в переводе. Начни с главного! 1 удивительно простой закон феноменального успеха

www.zagruzov.net

Читать книгу Вещь Анны Драницыной : онлайн чтение

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Анна ДраницынаВещь

© Драницына А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава первая
Кассета 1

– Кассета номер один, 15 сентября, 2010 год. Несси. Тебе удобно? Подвинуть кресло ближе к столу?

– Нет, спасибо. Так хорошо.

– Попробуем начать (мужчина шелестит страницами блокнота). Хочешь, я буду задавать вопросы, либо ты сама рассказывай…

– Курить тут можно?

– Дыми сколько душе угодно. А я завистливо подышу. Бросил год назад, поклялся на Библии.

– Неплохие условия для сумасшедшей.

– Несси, давай договоримся на берегу. Никто не считает тебя сумасшедшей. Окружающие воспринимают твою выходку как этакий эпатаж, вызов нашему материальному обществу. Скажу тебе по секрету: твои друзья уже потратили кучу денег, чтобы откупиться от тех, кого ты обокрала. И если бы ты с самого начала подтвердила теорию «личного бунта», то загорала бы сейчас где-нибудь на Мальдивах. А так мы боимся рецидива. Говорю тебе честно – никто не знает, что дальше взбредет тебе в голову. Даже ты сама. Поэтому придется провести в клинике несколько дней. Я буду постоянно рядом. Принес вот пижаму, чтобы ночевать в соседнем кабинете.

– Ты, доктор, самый обычный человек, поэтому не понимаешь, во что ввязался. Мальдивы-рецидивы. Я бы на твоем месте бегом бежала отсюда. Пока не поздно. Они все равно вытащат меня – не помогут ни железные двери, ни решетки на окнах. А когда Марат узнает, что я пропала, он убьет тебя.

Женщина молча курит, неподвижно глядя в точку перед собой. Доктор откашливается.

– Я немного поиграю в следователя. Начнем еще раз. Ты украла в гостях наручные часы, чтобы привлечь к себе внимание? Так?

– Типа того. Однако боюсь, что объяснять все это слишком долго и скучно.

– Ясно. Ты не доверяешь мне. Я бы и сам не доверился человеку с небритой рожей. Но твой муж вытащил меня из постели. Я еле зубы успел почистить. Сказал, что тут вопрос жизни и смерти.

– Врет. Исключительно вопрос смерти.

– И все-таки. Мне хотелось бы услышать от тебя подробную историю произошедшего, чтобы составить себе хотя бы приблизительную картину твоего заболевания, нервного срыва, психоза… Назови это как хочешь. Пока что мы блуждаем в темном лесу твоего подсознания со свечкой в руках. И, увы, Неша, мы не выйдем из него до тех пор, пока ты не расскажешь мне все в мельчайших подробностях. Не важно, сколько это займет времени. Я готов ждать ближайшие сто пятьдесят лет.

– Ты, может, и готов, но не Марат. Его время заканчивается, и он очень, очень торопится. – Женщина делает глубокий вдох. – Ок. Пиши – пациентка намеренно украла часы. Но не для того, чтобы получить вещь в собственность, а для того, чтобы оказаться тут, в палате с зарешеченными окнами и воняющим хлоркой туалетом.

– Уже интересно. Зачем тебе это понадобилось?

– Я хочу прекратить свой путь. Пришло время остановиться. Необходимо, чтобы ты понял, что кража дурацких часов не была экстремальной выходкой в духе Вайноны Райдер. Ей предшествовала странная и страшная жизнь в мире вещей. В мире, который отобрал у меня все. И если у тебя действительно есть время, то перед уходом я расскажу эту историю от начала и до конца. Внимай же каждому слову, чтобы передать потом эти записи Марату. Это последнее, что ему надо от меня. В ином случае мое самое лучшее фото давно бы красовалось на кладбищенском монументе. Марат даже показывал эскизы – все в мраморе, а сверху сидит белый лев.

– Лев? Почему не ангел?

– Это его тотемное животное. Его и прочих богатеньких идиотов, которые мечтают о такой могиле всю жизнь. Но тебе она не светит.

– Почему?

– Ты бесхребетный. Ни рыба ни мясо.

– В смысле?

– Топчешься на границе между принципами, как безработный на коврике будущего начальника. Из тех, кто всегда завидуют подлецам, но сами стать подлецами не могут. Кишка тонка. И мамино хорошее воспитание мешает. Поэтому ты, прикрываясь мнимой добродетелью, трешься около таких монстров, как Марат. Это твоя жена?

(Пациентка берет со стола фотографию в рамке.)

– Да.

– Красивая. Но она скоро бросит тебя. Именно потому, что ты – унылый слизень. С утра до ночи она станет выедать твой спинной мозг. Точить его маленькими остренькими зубками, как куница. Кричать о том, что выходила замуж «за подающего надежды». Посмотри же кругом, милый! Все богатые мучаются совестью, а в церковь не ходят – страшно. Боженька за такие дела по головке не погладит. А психиатр за денежки погладит тебя везде, где только пожелаешь. В самых труднодоступных местах. И вот теперь ты дошел до того, что трясешься, как облезлая болонка, перед Маратом. Потому что твоя жена этого хочет. Она и эйдосы.

– Жестко. Положи, пожалуйста, фото на место.

(Доктор пьет воду, переставляет камеру.)

– Так что с кражами? Это такая игра, насколько я понял?

– В смысле?

– Я говорю об играх, которые будоражат сексуальную фантазию. Например, в фильме «Автокатастрофа» герои любили заниматься сексом после аварии. И специально создавали для этого на дороге катастрофы. У вас не так?

– Нет, секс в моей истории идет как побочное явление. Как способ поделиться энергией вещей, если она переполняет тебя. Но такие вещи редко попадаются, чтобы хотелось делиться ими. И потом, чем больше поглощаешь, тем ненасытнее становишься. А чем ненасытнее, тем жаднее. Так что делить мне с Маратом особо было нечего. Хотя вещей мы сожрали вместе и по отдельности – мама не горюй. Можешь сразу пометить себе, что эти часы, кража которых так взбудоражила общественность, были уже тысячными в длинном списке моих (или чужих?) вещей. Я давно перестала их считать.

– Уверен, ты вспомнишь самые первые.

– О да, пожалуй. Это как первые десять мужчин. Они запоминаются довольно ярко, тогда как остальные смешиваются в общем потоке слов, алкоголя и голых тел. Но что ты хочешь услышать конкретно?

– Вспомни, с чего все началось? Вспомни себя в тот момент. Что ты делала, о чем думала, какое время года было…

(Женщина задумчиво курит, потом гасит сигарету и закуривает еще одну.)

– Давай вытащим из тебя файл под названием «первая кража». Сядь спокойно, облокотись и вспоминай. Какой это был день недели?

– Кажется, среда… Я всегда по средам сдаю отчеты в банке.

– Какая была погода, что ты делала в тот день, о чем думала? Закрой глаза и перенеси себя туда.

– Погода в тот день выдалась на редкость ужасная. Над бедными горожанами с утра до ночи кружили бешеные бури, а диктор по радио не уставал талдычить про «штормовое предупреждение, опасное для жизни». Я помню, что была у себя дома, еще в старой квартире на седьмом этаже, и смотрела из окна на то, как с крыши срываются и с диким грохотом падают вниз пласты железа. Я думала о том, что будет, если я выйду на улицу. В такой ситуации, говорят, надо расслабиться и позволить ветру подхватить тело, чтобы в свободном полете пронестись над землей. Тогда ничего страшного с тобой не случится. Знаешь, это как катание на волнах. Ты любишь волны? Кто-то расслабляется, и волны качают его вверх-вниз, словно в колыбели, а другой купальщик орет от страха, как резаный петух, и волны обдирают его до крови лицом о колючую гальку. Я помню, как решила начать свой полет с детской горки. Она стоит у нас во дворе, в самом центре небольшого колодца из сталинских домов. Старая советская горка с деревянной крышей, этакий большой скворечник для детей. На ней давно уже никто не катается, отовсюду торчат ржавые гвозди, а нижняя часть сгнила и выпирает угрожающим ржавым остовом. В основном там проводят время подростки, дымящие дешевыми сигаретами, или местные алкаши. Но в тот день никого из них и близко не было. Ветер крушил все подряд, и попадаться ему на пути было небезопасно. Как только я заберусь на крышу облезлого деревянного домика, ураган подхватит меня как пушинку и унесет на небо. А затем, покружив в диком танце с грозами и дождями, вернет на землю. Новую. В ином качестве и состоянии. По крайне мере уж точно без раздробленного на миллион кусочков сердца.

– Ты хотела умереть?

– Умереть? Ну уж нет. Мне нужно было встряхнуться. Сбросить старую кожу. Я была уверена, что, случись со мной что-то необыкновенное, я бы начала новую жизнь, прекратила бы эту безумную гонку за деньгами и навсегда забыла бы паскуду Корецкого. Была вот такая дурочка по имени Несси и однажды исчезла, улетела с птицами в теплые страны.

– Несси – это прозвище? Мне очень нравится.

– Полное имя Агнесса. Но я ненавижу его, пьяный бред моего папаши-поэта.

– Марат сказал, ты выросла в деревне? Расскажи про свою семью.

– Доктор Фрейд пытается найти комплексы, зарытые в детстве. Ничего не выйдет. Я была там вполне счастлива. Воспитана, как и многие, в нищете и строгости советского времени.

– Давно грызешь ногти?

– Мне в начальной школе иногда по утрам мама мазала пальцы йодом, чтобы я их не обгрызала на контрольных работах. Все бесполезно. Особенно в сложные минуты жизни. Конечно, я стараюсь делать это как можно реже, чтобы не портить пальцы, но сейчас надо столько всего вспомнить, что я не удержалась. Прости.

– Можешь сгрызть хоть весь маникюр сразу, меня это не смутит. А кто были твои родители?

– Мама приехала из Таганрога и поступила в Питере на иняз. Работала переводчиком, обожала литературу. А папа был непризнанный гений, поэт. Они познакомились на каком-то зачуханном слете поэтов и писателей. Когда я родилась, они жили за городом. Папу наняли сторожить там чью-то дачу, поэтому он целыми днями ничего не делал, писал свои стишата. Нищета была страшная, как сейчас помню. Бутылка молока на весь день – вот и все мое пропитание. А бедная мамочка моталась каждый день в город в стылой электричке, работала в школе и брала частных учеников, чтобы хоть как-то прокормить нас. Потом им дали комнату в общежитии, но папашка вскоре ушел к другой музе. Мать к тому времени уже изрядно поистрепалась и остервенела. Она ненавидела мир, который загнал ее в такую жизнь. Ненавидела и меня заодно, потому что я была дополнительной обузой и ответственностью. А мать была гиперответственным человеком. Я заметила одну любопытную вещь. Когда женщину насильно ставят вперед паровоза и заставляют толкать весь состав в одиночку, она превращается в такой мощный локомотив, который потом черта с два остановишь. Но при этом внутри у нее сгорает что-то очень важное. Я бы даже сказала, жизненно необходимое для счастья. Папашка спился и умер. А маман резко пошла по партийной и социальной лестнице вверх, стала заведующей кафедрой английского языка в университете. А потом дослужилась и до ректора. Я там даже училась пару лет, а потом перешла в другой институт, чтобы не позориться. Студенты ее боялись, как огня. Они замирали в коридоре, словно сурикаты, когда мать королевской походкой шла мимо, неся на голове свой царственный, тщательно залаченный кок. Она умерла от рака 10 лет назад. Мы почти не общались последние годы, она была уверена, что я занимаюсь ерундой. Ее раздражала моя молодость и красота, богатые мужчины вокруг. Она говорила, что вырастила куртизанку. Мама не понимала законов современного мира. Возможно, она и правда хотела, чтобы моя жизнь была легче, чем ее, чтобы я вышла замуж за достойного человека, родила кучу ребятишек и ни в чем не нуждалась. Мне же хотелось одного – скрутить этот мужской мир в бараний рог.

– Но мужской мир, судя по всему, оказался крепок?

– Крепкий мужской мир? Не смеши меня. Все настоящие мужики погибли в Великую Отечественную войну или сгнили в лагерях. А то, что мы имеем теперь, – это чахлые потомки тех, кто отсиделся в кустах и тылах. Внуки и правнуки тех, кто предал и поэтому выжил. А женщины в войну превратились, как моя мать, в локомотивы и на своих плечах вытащили мир из говна. Теперь это суровый женский мир, товарищ доктор. Смирись с этим и слушайся дальше свою жену.

Лохнесское чудовище – так называли меня конкуренты, которых я всегда обходила на повороте, не гнушаясь никакими средствами. В делах мне было неведомо чувство страха или стыда, во имя бизнеса мне ничего не стоило переспать с кем нужно или перекупить ценных работников. Секс был для меня вполне привычным способом продвижения по социальной лестнице и нисколько не мешал моему чувству внутреннего комфорта. Попросту говоря, зачастую это было такой же необходимой рабочей рутиной, как подписание нужных бумаг или подсовывание умело замаскированной взятки нужной персоне. Я любила близких людей и железным тесаком отсекала далеких. И если бы Корецкий – мерзкий червяк, не надкусил мое сердце, а потом не выкинул бы его столь безжалостно из нашего райского садика, я бы до сих пор уверенно перла вперед, не задумываясь о нюансах бытия. Но кровь под длинными ногтями впиталась в кожу, а оттуда – в мозг, и я заразилась неуверенностью этого вологодского прохиндея.

– То есть железная леди задумалась о смерти? Тогда, в ураган.

– Смерть смерти рознь. Я прекрасно понимала, что меня ждет, если я попрусь в такую непогоду на улицу. Один порыв ветра, и хрясь – как козявку меня раздавит гигантский билборд с тупой рекламой пылесоса «Филипс» «Сосу за копейки». А фото моих ног, торчащих из-под него, как куриные лапы из кастрюльки с супом, обойдет весь мир. Похожая история случилась с моим другом М. Однажды он почил с миром, пробив головой бачок собственного унитаза.

– Какой ужас. Как это произошло?

– Это случилось еще до того, как со мной стали происходить странные вещи. Один раз с утра я прочитала в Интернете некролог: некогда хорошо известный в деловых кругах предприниматель М. во время налетевшего с Балтики урагана умер в собственной загородной вилле, сидя на унитазе. И хотя название «вилла» – итальянское и звучит довольно помпезно для наших широт, сделана она была, так или иначе, в России. Типичное made in Russia. Сделано из дешевых материалов, выпилено голодными и измученными гастарбайтерами. Я хорошо знала беднягу М. Я и мой приятель архитектор Виктор искренне отговаривали его от идиотской фантазии строить дом зимой. Дело в том, что стройка предпринимателя М. была осуществлена в буквальном смысле на костях. В один из январских дней, когда стояла та самая лютая зима, от которой французы дохнут как мухи, а дети в России всего лишь не ходят в школу, молодая белокурая любовница поселила в его лысой башке мысль о том, что «Пупсику необходимо жить на природе». Решив сэкономить на материалах, которые зимой дешевле, М. развернул за городом стройку века. У каких-то чиновников, давно и успешно моющих лапу на продаже земли в Ленобласти, он выкупил огромную территорию заброшенного пионерского лагеря на берегу озера и решил возвести там собственный мини-рай. Райчик, как он сам его называл, для богача средней руки. В райчике обязательно должно было быть два бассейна и конюшня. Четыре этажа и окна с резными ставнями. И хотя ставни давно уже не в моде, на М. они до сих пор навевали воспоминания детства. Дело в том, что когда он был маленький, то каждое лето отдыхал с родителями на даче на Финском заливе. Незадолго до перестройки дачу у папы, некогда крутого партработника, отобрали. Но резные ставни с пробивающимся по утрам сквозь них солнечным светом, который танцевал на ситцевой простыне, прыгал по руке, играл на полу, медленно заползая на печь-буржуйку, запомнились М. навсегда. Ради того, чтобы вернуть то ощущение детского счастья и покоя, которое с возрастом становится абсолютно недосягаемо для суетливых обитателей мегаполиса, он был готов на все. Каждое утро его прораб приезжал на вокзал, закидывал в крытый дырявым брезентом грузовик скрюченных от холода жителей солнечного Казахстана, Узбекистана и Киргизстана и вез их строить «мечту предпринимателя». Время от времени бизнесмен и сам наведывался на стройку. Глядя сквозь заиндевевшее стекло строительного вагончика на то, как от дикого мороза лица рабочих покрываются красной коркой, М. вместе с прорабом выпивал бутылочку «за сбыт мечт». Затем он смачно и с хрустом закусывал водку соленым огурцом, положенным в специальный пластиковый контейнер заботливым Пупсиком, и строго отдавал последние указания по поводу «обязательных полов с подогревом и чтобы «без на. ба». В разогретой работягами «Хонде» довольный собой М. мчался по трассе домой, к Пупсику под пуховое одеяло. Когда кто-то из рабочих умирал прямо на стройке от воспаления легких, прораб, недолго думая, закатывал тело в бетон. Все равно никто искать не будет. Эти странные приезжие с испуганными черными глазами были пришельцами из космоса, людьми-призраками. Никто не знал ни их имен, ни места жительства. Пришли из ниоткуда, ушли в никуда. Чужие, грязные и печальные, как инопланетяне, потерпевшие крушение на Земле, они были вынуждены отныне жить в вечном рабстве у гнусного человека. Один раз М. прислал своих черных рабов ко мне, чтобы они помогли моей фирме переехать в новый офис. Когда они таскали офисные шкафы, я спросила, как их зовут, но имена, больше похожие на отдельные гортанные звуки, тут же вылетели из головы. Запомнились только согнутые, словно в постоянном ожидании удара, жилистые шеи и грязно-черные затравленные глаза. Я дала им хорошие чаевые, и они, пятясь к двери задом из уважения ко мне, долго бормотали что-то на своем иноземном языке.

(В комнату заходит медсестра: «Я не помешаю вам?» Доктор: «Нет-нет, пожалуйста». Та протягивает женщине таблетки. Она берет их, глотает, запивая стаканом воды.)

– Рассказывай дальше. Что было потом?

– Вскоре М. позвал нас на новоселье. Незадолго до моей свадьбы, ранней весной, мы поехали с Корецким к нему в гости. Русская вилла удалась на славу – настоящий замок, окруженный глубоким рвом и кирпичным забором с колючей проволокой наверху. Внутри было очень уютно, но у меня после первого же бокала шампанского страшно разболелась голова. Как обычно, хозяин, потратив огромные деньги на все это великолепие вокруг, на шампанском решил сэкономить. Вместо приличных напитков он закупил несколько ящиков дешевой бурды, которая теперь острыми гвоздями бренчала в моей мозговой коробке. Музыка в зале вмиг стала казаться невероятно громкой, и я пошла в глубь коридора, где было тихо и прохладно. Полутемные канделябры выхватывали из темноты причудливо изогнувшиеся оленьи рога, которые служили теперь вешалкой для одежды. Головная боль пульсировала в такт моим шагам, и я, чтобы немного облегчить муки мигрени и остудить лоб, облокотилась на стену и прижалась лбом к прохладным обоям, увитыми золотыми цветами.

«Танец на костях, не правда ли? – шепнул мне неожиданно на ухо незнакомый мужчина, словно выросший из пола за моей спиной. – Теперь, когда измученные тела навсегда застыли в цементе среди всей этой роскоши, для них нет больше холода и голода. Они, как невидимые атланты, изнутри подпирают дом. Возможно, стоит лишь отодрать кусок обоев с золотым тиснением, и там окажется черный внимательный глаз. Вам так не кажется?»

Не дожидаясь ответа, он пошел в другую комнату. Маленький смуглый человечек. Я даже не успела разглядеть его лица. Но, продолжая стоять, облокотившись на стену, я вдруг отчетливо почувствовала идущую сквозь нее пульсацию.

«Захер…» – грустно прошуршал из-под обоев чей-то голос.

Через секунду я почувствовала, что моя ладонь, словно покрываясь тонкой коркой льда, не может оторваться от стены. Стало вдруг очень холодно. Колючий мороз пополз по венам, медленно пробираясь к плечам и далее – в сердце. Я поняла, что если сейчас же не оторву руку, то скоро будет поздно. Как в детстве, когда шутки ради прилипаешь губами к металлической трубе, а потом со слезами и криком отдираешь от замерзшего железа окровавленный язык. Изо всех сил я отдернула руку от стены и отскочила в сторону.

«Не скучаешь? – поинтересовался резво выскочивший из темноты с бокалом шампанского в руке Корецкий. – О господи, смотри у тебя кровь!»

Действительно, моя ладонь была ободрана, и подушечка около большого пальца кровоточила. Я сказала, что разбила бокал с вином и даже не заметила, как порезалась.

Корецкий побежал к хозяйке за бинтом. Пройдя все необходимые процедуры и поойкав для приличия при виде перекиси водорода, я вскоре вновь вернулась к гостям. Шагая обратно по коридору, я бросила беглый взгляд на стену, куда недавно «приклеилась» моя рука, но не увидела там ничего особенного – ни следов борьбы, ни даже капельки крови. Лишь плетеные золотые цветы сверкали ярче обычного.

Мне было любопытно, кто же подходил в тот момент ко мне в коридоре.

Войдя в зал, я стала осматривать гостей, пытаясь по голосу определить таинственного незнакомца. Но до тошноты визгливый голос Пупсика, которая чувствовала себя королевой в этом четырехэтажном царстве, заглушал все звуки вокруг:

«А следующей зимой мы собираемся построить двухэтажный домик для гостей. Так что милости просим…»

iknigi.net

Читать книгу Вещи »Лоуренс Дэвид »Библиотека книг

ВещиДэвид Герберт Лоуренс

Лоуренс Дэвид Герберт

Вещи

Дэвид Герберт Лоуренс

Вещи

Рассказ

Перевод с английского Ларисы Ильинской

Они были, что называется, людьми с идеалами, оба -- выходцы из Новой Англии. Оговоримся: мы начинаем издалека, с довоенного времени. За несколько лет до войны они встретились и поженились; он -- молодой человек из Коннектикута, высокий, с острым взглядом, и она -- маленькая девушка из Массачусетса, с пуританской строгостью в облике и манерах. У обоих имелись деньги. Правда, небольшие. Даже если сложить вместе, получалось неполных три тысячи в год. Но все же они давали свободу. Свободу!

Ах, свобода! Свобода распоряжаться жизнью по-своему! Молодость; двадцать пять и двадцать семь лет, с возвышенными идеалами, с общей любовью к прекрасному, тяготением к "индийской философии"-- разумея под этим, увы, теософию миссис Безант1 -- и с доходом почти в три тысячи годовых! А впрочем, что такое деньги? Жить полной и прекрасной жизнью -- вот предел желаний. В Европе, разумеется, у самой колыбели культуры. Можно бы, пожалуй, и в Америке -- той же Новой Англии, предположим. Однако с определенными издержками в части "прекрасного". Истинно прекрасное созревает за века. Барокко стоит лишь на полпути к истинной, зрелой красоте. Нет, подлинная красота, серебристое ее цветение, золотой медвяный букет восходит к Возрождению, а не к более поздним временам, когда вкусы измельчали.

________________

1 Анн Безант (1847--1933) -- английская теософка.

А потому сразу после свадьбы в Нью-Хейвене чета идеалистов села на пароход и отправилась в Париж -- Париж, где все дышит стариной. Сняли ателье на бульваре Монпарнас и зажили как настоящие парижане, но не в нынешнем, пошлом смысле слова, а в прежнем, полном очарования. Мерцающий мир подлинных импрессионистов, Моне и его последователей; мир, зримый в категориях чистого света, тонов и полутонов! Какая прелесть! Прелесть ночей у реки, утренние часы на старых улицах, возле цветочных лотков и книжных киосков; послеполуденные прогулки по Монмартру или Тюильри, вечера на бульварах!

Оба занимались живописью, однако не слишком рьяно. Искусство не захватило их безраздельно, и они не пытались беззаветно отдаться Искусству. Писали понемногу, и только. Обзаводились знакомыми -- по возможности своего круга, хотя приходилось мириться и с исключениями. И были счастливы.

Но, по-видимому, человеку в жизни необходимо за что-то уцепиться. "Быть свободным", "жить полной и прекрасной жизнью" невозможно, увы, если не прилепиться к чему-нибудь. "Полная и прекрасная жизнь" немыслима без прочной привязанности к чему-то основательному -- во всяком случае, если говорить о людях с идеалами,-- иначе наступает скука, происходит некое качание незакрепленных нитей в воздухе: так раскачиваются жадные усики лозы, тянутся, поворачиваются, ища, за что бы уцепиться, по чему бы вскарабкаться выше, к животворящему солнцу. Не найдя ничего, лоза, достойная называться лозой только наполовину, способна лишь влачиться по земле. В этом и заключается свобода -- в том, чтобы ухватиться за нужный колышек. А каждый человек -- лоза. В особенности человек возвышенный. Он -- лоза, и его потребность -- цепляться и карабкаться вверх. И того, чья участь -- быть ничтожной картофелиной, репой, деревянной чуркой, он презирает.

Наши идеалисты были предельно счастливы, но при этом постоянно нащупывали, к чему бы прикрепиться. На первых порах им хватало Парижа. Они обследовали Париж вдоль и поперек. И учили французский, пока не заговорили на нем так бойко, что стали ощущать себя заправскими французами.

Но все же, знаете, на французском языке по душам не поговоришь. Не получится. И хоть вначале куда как занимательно потолковать по-французски с разумным французом -- а впечатление всегда такое, что француз намного тебя разумней,-- от этого в конечном счете все-таки остается чувство неудовлетворенности. От бесконечно рассудочного материализма французов веет холодом, в конце концов ты ощущаешь за ним пустоту, выхолощенность, чуждую исконному духу Новой Англии. Так решила для себя чета идеалистов.

Они отвратили свои взоры от Франции -- и с каким нежным сожалением! Франция не оправдала их надежд!

-- Было чудно, Париж так много нам дал! Но со временем -- а время прошло немалое, шутка сказать, несколько лет -- он расхолаживает. Это все же не совсем то, что надо.

-- Но ведь Париж еще не Франция.

-- Да, пожалуй. Франция и Париж далеко не одно и то же. Франция -прелесть, совершенная прелесть. Но нам, хотя мы и любим ее, она мало что говорит.

Поэтому, когда началась война, наши идеалисты подались в Италию. И влюбились в нее! Италия им казалась прекрасной и трогала их душу сильнее, чем Франция. Она куда ближе подходила к новоанглийским представлениям о красоте как о чем-то девственно-чистом, полном человеческого тепла, лишенном французского материализма и цинизма. В Италии идеалисты словно бы дышали родным воздухом.

Кроме того, Италия гораздо больше, чем Париж, располагала к трепетному приятию слова Будды. Увлечение современным буддизмом захлестнуло их с небывалой силой -- они читали, погружались в самосозерцание, сознательно поставив себе целью истребить в душе своей корысть, страдание и скорбь. Они до поры до времени не ведали, что жажда Будды избавиться от страдания и скорби представляет собой тоже своеобразный вид корысти. Нет, им виделся в мечтаниях идеальный мир, где страданиям, скорби и уж тем более корысти не будет места.

Но вот в войну вступила Америка, пришлось и чете идеалистов внести свою лепту в борьбу за победу справедливости. Они работали в госпитале. И хотя жизнь на каждом шагу вновь и вновь подтверждала, что избавить мир от корысти, страдания и скорби необходимо, все же становилось сомнительно, чтобы буддизм или теософия могли полностью восторжествовать над затянувшимся бедствием. Где-то в неведомых тайниках души зрела смутная догадка, что корысть, страдание и скорбь вообще нельзя искоренить, поскольку люди в большинстве своем нисколько о том не радеют и не будут радеть никогда. Наши идеалисты чересчур прочно принадлежали Западу, чтобы прельститься мыслью, что-де пускай весь мир летит в тартарары, лишь бы уцелеть им обоим. Им не доставало себялюбия, чтобы сиднем сидеть под древом Бо и сам-друг погружаться в нирвану.

Скажем больше. Не тем наградила их природа Sitzfleisch2, чтобы, уютно присев под древом Бо, погружаться в нирвану посредством созерцания чего-либо и в последнюю очередь -- собственного пупа. Ежели не спасется весь мир, им как-то не особенно улыбалось помышлять о персональном спасении. Нет, это не сулило ничего, кроме одиночества. Им, детям Новой Англии, надобно все или ничего. От корысти, страдания и скорби надлежит избавить весь мир, а иначе что толку истреблять их в самом себе? Решительно никакого толку! Иначе ты -- просто жертва.

___________

1 седалищем (нем.).

Итак, при всей любви к "индийской философии", всем тяготении к ней . . . одним словом, вновь прибегая к нашей метафоре, тот колышек, по которому доныне взбирались вверх зеленолистые мятущиеся лозы, оказался на поверку трухлявым. Он обломился, и лозы опять поникли. Без стука, без треска. Какое-то время они еще держались на сплетенной листве. Потом поникли. Колышек "индийской философии" рухнул до того, как две лозы -- он и она -успели перекинуться с его верхушки выше, в неведомый им мир.

С протяжным шорохом они опять полегли наземь. Однако же не возроптали. Снова их постигло крушение надежд. Но они в том не признавались. "Индийская философия" подвела их. Однако они не жаловались. Не обмолвились об этом ни единым словом, даже друг с другом. Они пережили разочарование, обманулись в своей мечте, неуловимой, но заветной -- и оба знали это, но молча, про себя.

К тому же в жизни еще оставалось так много всего! Еще оставалась Италия -- милая Италия. Оставалась свобода,-- бесценное сокровище. И так много оставалось "прекрасного"! С "полной жизнью" обстояло сложнее. Появился сын, которого они любили, как и полагается родителям любить свое дитя, благоразумно воздерживаясь при этом от того, чтобы сосредоточиться на нем всецело, строить свою жизнь на нем одном. Нет-нет, они должны жить своей собственной жизнью! У них хватало здравомыслия сознавать это.

Беда заключалась в том, что они уже были не очень молоды. Двадцать пять и двадцать семь миновали, их сменили тридцать пять и тридцать семь. И хотя они изумительно прожили в Европе эти годы и были по-прежнему влюблены в Италию -- милую Италию!-- все же их постигло разочарование. Европа дала им немало -- нет, серьезно, очень немало! А все же не то, что они ожидали, не совсем то, не вполне. Европа полна прелести, но она отжила свое. Живя в Европе, живешь непременно прошлым. Да и европейцы, при всем своем внешнем шарме, лишены подлинного обаяния. Слишком они земные, в них нет настоящей души. Им попросту недоступны сокровенные порывы человеческого духа, ибо эти порывы умерли в них, эти люди изжили себя. Вот-вот, это очень точно сказано: европейцы изжили себя, в них не осталось поступательного заряда.

Новый колышек подломился, рухнула новая опора под живой тяжестью зеленой лозы. На сей раз это произошло весьма болезненно. Ведь более десяти лет молчаливо взбиралась зеленая лоза по стволу старого дерева, именуемого Европой,-- десять безмерно важных лет, годы самого расцвета. Жизнь, не что-нибудь, доверили двое идеалистов Европе, укоренясь на европейской почве, питаясь европейскими соками, подобно двум лозам в вечнозеленом винограднике.

Здесь завели они себе дом -- дом, какого нипочем не заведешь в Америке. "Прекрасное" было их девизом. Последние четыре года они снимали второй этаж старинного палаццо на реке Арно, тут у них были собраны все их "вещи". Эта обитель служила им источником глубокой услады: величавая тишина этих древних покоев, окна, выходящие на реку, блеск темно-красного паркета, чудная мебель, которую идеалистам посчастливилось "откопать".

М-да, жизнь наших идеалистов, незаметно для них самих, все это время с неистовой скоростью мчалась по вертикали. Они превратились в неистовых, ненасытных охотников за "вещами" для своего дома. Пока душою они устремлялись ввысь к солнцу старой европейской культуры или древней индийской философии, страсти мчали их по вертикали, понуждая цепляться за "вещи". Естественно, они накупали вещи не ради вещей как таковых, но во имя "прекрасного". Не вещи -- при чем тут "вещи"!-- но единственно красота составляла для них убранство их дома. Валери Отыскала для окон длинного salotto1 выходящего на реку, сказочной красоты шторы -- шторы из удивительной старинной ткани, напоминающей тончайшего плетения шелк; краски, некогда пунцовые, рыжие, черные, золотые, от времени чудесно поблекли и рдели мягким огнем. Входя в salotto, Валери всякий раз превозмогала желание молитвенно опуститься перед шторами на колени.

-- Шартр!-- говорила она.-- Для меня они то же, что Шартрский собор2!

__________

1 гостиной (итал.)

2 Готический собор во Франции, знаменитый, в частности, своими витражами.

А у Мелвилла при взгляде на его венецианский, шестнадцатого века книжный шкаф, в котором стояли два-три десятка тщательно подобранных томов, всякий раз пробегал по спине холодок. Это было святое!

И молчаливо, почти суеверно сторонился этих памятников старины мальчик, словно боялся потревожить гнездо спящих кобр или задеть ненароком ковчег завета1 -- "вещь", какой и вовсе рискованно касаться. Молча, со сдержанным, но непреоборимым содроганием мальчик чурался домашних святынь.

Однако траченное временем великолепие обстановки не может заполнить собою жизнь идеалистов из Новой Англии. По крайней мере таких, как наши. Они привыкли к изумительному болонскому буфету, привыкли к дивному венецианскому шкафу, к книгам, к сиенским шторам и бронзе, к очаровательным кушеткам, столикам, стульям, которые "откопали" в Париже. А откапывали они вещи с первого дня, как только ступили на европейскую землю. И до сих пор не перестали. Для приезжего, как, впрочем, и аборигена, подобного рода занятие всегда припасено в Европе -- худой конец.

Когда к Мелвиллам приходили гости и восторгались интерьерами, Валери и Эразм чувствовали, что прожили жизнь не зря -- жизнь продолжается! Но по утрам, в те долгие часы, когда Эразм пытался сосредоточить разбегающиеся мысли на литературе флорентийского Возрождения, а Валери наводила порядок в комнатах,-- но в долгие послеобеденные часы,-- но долгими и обычно холодными тоскливыми вечерами ореол вокруг обстановки меркнул, и "вещи" в старом палаццо становились просто вещами, скоплением рухляди, которая стоит и висит вокруг ad infinitam2, ничего не говоря ни уму, ни сердцу,-- и в такие часы Валери и Эразм были готовы возненавидеть их. Жар, порождаемый красотой, подобно всякому жару, меркнет, если его ничем не питать. "Вещи" были по-прежнему дороги сердцу идеалистов. Но идеалисты уже владели ими. А как ни печально, к вещам, за которыми охотишься с таким жаром, через год или два сильно охладеваешь. Другое дело, конечно, если они становятся предметом всеобщей зависти, если их наперебой стараются заполучить музеи. А у Мелвиллов как ни хороши были "вещи", но все-таки не настолько.

_____________

1 Библия, "Числа", 10, 33.

2 Здесь: в неисчислимом множестве (лат.)

Короче, мало-помалу вся эта красота померкла в их глазах, померкло очарование Европы, Италии,-- "что за прелесть эти итальянцы!"-- померкло даже великолепие покоев на Арно. "Нет, будь у меня такая квартира, мне никогда, никогда в жизни не захотелось бы выйти из дому. Это сама гармония, само совершенство!" Естественно, слышать такие слова -- это уже кое-что.

И тем не менее Валери с Эразмом уходили из дому -- скажем больше, они уходили прочь от его вековой тишины, тяжелой, как камень, холодной, как мраморные полы; от его мертвенного величия.

-- Ты чувствуешь, Дик, мы живем прошлым,-- говорила мужу Валери. Она называла его Диком.

Стиснув зубы, они продолжали цепляться за этот колышек. Им не хотелось сдаваться. Не хотелось расписываться в своем поражении. Двенадцать лет они были "свободные" люди, живущие "полной, прекрасной жизнью". Двенадцать лет Америка была для них Содомом и Гоморрой, гнусным исчадием промышленной бездуховности.

www.libtxt.ru

Читать Коллекционная вещь - Фишер Тибор - Страница 1

Тибор Фишер

Коллекционная вещь

Eszternek

Посвящается Эстер (венгерск.)

И отдали Иакову всех богов чужих, бывших в руках их, и серьги, бывшие в ушах их, и закопал их Иаков под дубом...

Бытие, 35, 4

* * *

Имя моим владельцам – легион.

Будущий: старый, тучный, шаро-о-о-о-образный. Растительность небогатая: сто один волос – ни больше ни меньше. Челюсть боксерская. Лицо плавится от веса и возраста. Баллон. Накачанный жиром баллон. Коротышка: ремень, которым он подпоясан, и тот длиннее. Хозяин жизни. Хазяин жизни за номером десять тысяч четыреста шестедят два-а-а-а.

– Смедли с вами свяжется, – гнусит.

Нынешний: аукционист. Вернее, аукционистка. Продает всем все. Под синим гофрированным твидом красный индийский хлопок. Чулки – десять денье. Кроваво-красная помада. Мастер своего дела; имеет ребенка. Солидные мужчины, точно маленькие собачонки, скулили между ее крутых бедер, однако спутника жизни она так покамест и не заимела.

– А я-то думала, вы его держите, исключительно чтобы привлекать к суду своих родственничков.

Хозяева жизни в юморе не сильны. Власть и юмор отлично обходятся друг без друга. К популярности хозяева жизни не стремятся. Этот, впрочем, дает понять: он – исключение, пытается, как видно, убедить сам себя, что его сильные стороны – обаяние и остроумие, а никак не миллионы. Водятся среди хозяев жизни и такие.

– Ну, не скажите. – Осклабился. Криво – всего на двадцать три процента суммарного оскала. – Но только если экспертиза подтвердит ее подлинность.

Подлинность?! Подлинным до меня далеко. Я – не подлинник, я – оригинал, по сравнению с которым все остальные оригиналы – жалкие копии.

Она: Я в этом почти не сомневаюсь.

Он: А вы обратитесь к Розе.

Она: Сегодня же.

Он: Хорошо. Розе я доверяю. Очень доверяю.

Улица – мощеная. Называется Кинг. Вест 1. Город – Лондон. Страна – Англия. Последний раз на берегах Темзы мне случилось быть две тысячи шестнадцать лет назад. Не могу сказать, чтобы мне этой речки очень не хватало, хотя несколько весьма любопытных захоронений здесь имеется. Вообще, окрестности меня мало интересуют. В конце концов, все так или иначе происходит либо на берегу реки, либо на дне. Посмотрите на реку внимательно, и вы увидите, что она мерцает и вспыхивает, будто прорезавшая небо молния. Струи рек, точно моча пьяницы, что мочится на ходу, качаясь и падая, разлились по всей земле.

– Сейчас пойдет дождь. – Он явно обеспокоен. На небе крошечное облачко. Ставлю, однако, пять тысяч против одного, что дождь пойдет уже через несколько минут. – Если я попаду под дождь, у меня может начаться кровотечение. – Хочет, чтобы его пожалели.

Она кивает – не без некоторого лукавства. Он же воспринимает ее кивок как выражение сочувствия. Лишь бы было сочувствие, пусть и пополам с лукавством. Я-то воспринимаю ее кивок совсем иначе: аукционистка еле сдерживается, чтобы не расхохотаться ему в лицо, – мало того что он хозяин жизни, он еще и шут горох-ох!-ох!-ох!-овый, многоэтажная автостоянка, забитая ржавыми колымагами, бабуин, который своими ужимками покойника рассмешит. Из десяти с лишним тысяч бывших моих владельцев он, пожалуй, входит в тысячу самых потешных, хотя допускаю: если провести в его обществе определенное время, он может попасть и в первую сотню. Среди моих коллекционеров смешнее его нет уже сейчас.

Аукционистка смотрит на небо, словно раздумывая, чем оно для нее чревато, – а может, просто чтобы скрыть улыбку. Хозяин жизни он хозяин жизни и есть – денежный мешок. У него-то денег куры не клюют, а у нее клюют, и даже очень! С таким расслабляться нельзя – еще надуется (больше обычного) и откажется. А ведь ей нужны деньги – иначе бы она не пошла на незаконную сделку, без аукциона, в расчете на левый заработок. Что ж поделаешь, мать-одиночка. Поджала губки: если ты такая умная, почему ты такая бедная? «Да, – думает, – чем больше знаешь, тем меньше имеешь».

При моих-то медицинских познаниях (в объеме трех институтов, вместе взятых) я никогда не видела, чтобы капли дождя превращались в капли крови, тем более что хозяева жизни, несмотря на все их жалобы и капризы, живучи как кошки. Бросайте их с десятого этажа, опускайте вниз головой в кратер вулкана, бейте батогами – они все равно будут как ни в чем не бывало копаться у себя в душе – или в промежности. Не было еще ни одного хозяина жизни, которого бы загнал в могилу теплый летний дождичек.

Машет стоящей на углу машине. Типичный лимузин, в котором ездят хозяева жизни: затемненные стекла – это чтобы прохожие ненароком не заглянули, не потревожили, не дай Бог.

– Не люблю машин. Что такое машины? Железо. Гигантские металлические монстры носятся по улицам, норовя врезаться друг в друга. Орудия убийства, если вдуматься. Безумное изобретение.

Он в панике: до машины целых восемь футов – как бы не промокнуть! Тревожно прядает ушами: в машине ведь и в аварию попасть недолго. Миллионеры

– несчастные люди, им не приходит в голову завести сигнализацию, человечка, который бы сидел у них в кармане и в нужную минуту предупреждал об опасности: «По-о-оберегись!» Миллионы лишают миллионеров степенности, уверенности в завтрашнем дне. Они могли бы нанимать на эту работу бедняков и менять их, как меняют батарейки, если те от сидения в роскошных ресторанах и хождения по дорогим бутикам потеряют бдительность.

– Вы такая счастливая, что у вас нет денег, такая счастливая, – мычит он, и иностранный акцент возрастает у него с минимальных восемнадцати до максимальных двадцати девяти процентов. – Если у вас есть деньги, вам не дадут покоя. Ни днем, ни ночью. На меня, к вашему сведению, работают семь бухгалтерий. Вторая проверяет первую, третья – вторую, четвертая – третью. И так дальше. А первая проверяет седьмую. И даже если они не воруют, то зарплату требуют себе такую, что лучше б уж воровали. Ну а родственники... несть им числа. Сейчас мне ничего, кроме этого вашего сосуда, не надо.

– Почему ж тогда у вас такой несчастный вид?

– Боюсь, обманут. Наверняка кто-то уже пронюхал, что именно такого не хватает в моей коллекции.

– Зачем вам столько денег, Мариус? Поделились бы.

– К чему вам деньги? Банки лопаются. Компании разоряются. Трещат по швам даже самые процветающие банки в самых процветающих странах. Цивилизации мрут, точно мухи. Жить страшно. И с каждым днем все страшней. Вы даже себе не представляете, что творится на белом свете. Розе от меня большущий привет.

Сколько каждое его слово ни разжевывай, сколько ни обсасывай – иронии ни на грош. Таких, как он, у меня набралось всего-то сто пятнадцать, он – сто шестнадцатый. Ковыляет к машине. Вид пресмешной: сказываются и вес, и возраст, и припрятанные под сорочкой золотые слитки. Золото. Золотое дно и «золотая лихорадка», предел мечтаний и вечный искуситель, к тебе тянутся богатые и бедные, образованные и неграмотные – ты же не даешься никому. Судорожно сжимает в левой руке огнетушитель – нанял бы носильщика, бедолага, – не разорился.

Мы же с аукционисткой садимся в кособокий драндулет и катим на юг, на другой берег. «За что? – вопрошает она. – За что?»

За время пути риторический этот вопрос она повторила шестнадцать раз – то глотая слезы, то со смехом. Вопрос номер один. Из миллиардов вопросов, которые я зафиксировала, этот встречается чаще всего. Задается, как правило, со вздохом. Крик души. Как, впрочем, и любой другой вопрос.

Но дать ей вразумительный ответ я не могу.

Роза

Знаем, видали, слыхали.

Признавайся, ты считаешь, что тебе не везет? Что работа у тебя преотвратная? Что жизнь не сложилась?

А у меня, по-твоему, сложилась? Чего со мной только не делали! Не выделывали. Не вытворяли. Куда только не выбрасывали. За что только не выдавали. Кем только я не была! И чашкой для взбивания мыльной пены, и уксусницей, и урной с прахом, и шкатулкой для драгоценностей, и вазой, и мышеловкой, и чашей для вина, и бетономешалкой, и ночным горшком, и мензуркой, и орудием смерти, и дверной затычкой, и абажуром, и плевательницей, и ведерком для угля, и птичьим насестом, и музейным экспонатом, и божеством, и пепельницей. Если молчать как рыба и все покорно сносить, то люди из тебя и не то сделают! Так что и у меня жизнь не сахар – а ведь я пять тысяч языков знаю (языков, наречий, говоров – как хочешь называй).

online-knigi.com

«Книга – вещь не случайная»

– Олеся, расскажите, как родилась идея создания вашего магазина?

– Я давно коллекционирую детские книги, привожу их из каждого путешествия. Даже не помню, когда у меня это началось. Помню только, как я почему-то решила купить книгу Линор Горалик «Агата возвращается домой». А дальше проснулся своеобразный азарт охотника – я ищу самые прекрасные истории, самые лучшие переводы, самые искусные иллюстрации, самые качественные издания. Когда у меня родился сын, заниматься этим стало еще интереснее. Мне вообще нравится заниматься с детьми, а совместное творчество очень важно для мамы и ребенка. И мне захотелось создать проект, который был бы связан с детскими книгами и одновременно стал бы площадкой для творческой реализации.

– Как в такое трудное для чтения и бизнеса время вы не побоялись рискнуть? 

– От момента возникновения идеи до ее реализации на меня волнами накатывал панический страх, но он скорее был связан не с какими-то материальными рисками, а с тем, что я не оправдаю ожиданий, в первую очередь, своих собственных. Честно говоря, никто не собирался разбогатеть на детском книжном магазине. Это собственная реализация, это воплощение мечты, это любимое дело, которое приносит радость. Мы стараемся, чтобы оно приносило и деньги – но это отнюдь не самоцель.

– Почему местом для реализации своей идеи вы выбрали именно Пушкин?

– Мне всегда нравился Пушкин – это какой-то микрокосм, со своим размеренным темпом жизни, со своей инфраструктурой, замершей где-то в 70-х годах прошлого века, с великолепными дворцами, зелеными парками… Сейчас модно жить в пригороде, это удобно для семей с маленькими детьми, поэтому в Царском селе – настоящий бебибум, с которым город не справляется. Собственно, и в Петербурге не так много мест для детей, которые предлагают качественный досуг.

– Расскажите поподробнее о концепции вашего магазина и о том, что вас отличает от всех остальных.

– Мы всегда советуем, чтобы родители приходили к нам вместе с детьми: вместе выбирали книгу для покупки, вместе читали, играли, рисовали. Мы хотим, чтобы у детей было как можно больше контактов с книгами. Поэтому даже дизайн нашего магазина сделан так, чтобы ребенку было удобно. Книги стоят не на привычных стеллажах, а на узких полках не выше 130 см, наружу обложками, а не корешками, поэтому понравившуюся книгу легко взять в руки. У нас есть специальный уютный диванчик, где можно почитать. И все мероприятия, которые проходят в нашем книжном клубе, напрямую связаны с книгами, которые у нас можно купить.

фото1

Каждое мероприятие – это творческая презентация книги, своеобразный книжный театр. Мы читаем сказки и истории, потом делаем тематические поделки и заканчиваем домашней выпечкой и компотом. Ведь какой же театр – без буфета?

«Читариум» – это не только книжный магазин. Это еще и детский книжный клуб, куда можно прийти почитать, обсудить прочитанное, встретиться с авторами и иллюстраторами книг, а также поиграть, сочинить свою собственную историю, нарисовать к ней иллюстрации.

Еще у нас есть проект «Сказочный Почтальон», в рамках которого дети могут найти себе друга по переписке, отправить друг другу книги и обсудить их. А когда состоялось открытие нашего кукольного театра, мы сразу поняли: этот формат мы будем продолжать и развивать. Первым был спектакль по книге Джулии Дональдсон «Груффало», а сегодня у нас в репертуаре уже есть «Гога и Лучик» Дафны бен Зви, «Маленький Дед Мороз» Ану Штонер, «Танцующий жираф» Андрэ Джайлза и другие. В планах – занятия по сказкотерапии и игровой английский.

фото11

Все наши мероприятия мы планируем так, чтобы у нас было интересно не только детям, но и родителям. Сегодня взрослые мало играют с детьми, они скорее выполняют стандартный набор обязанностей – покормить, погулять, отвести в кружок. Когда же дело доходит до творчества, они говорят: «Я знаю, как лучше» и начинают все делать за ребенка. Мы хотим научить родителей прислушиваться к детям и делать что-то вместе с ними. Творческая часть наших занятий – это своеобразная арт-терапия, повод для общения ребенка с родителем, которое, надеюсь, продолжается и за стенами «Читариума».

фото13

– Платные ли мероприятия в магазине и готовы ли родители за это платить?

– Это зависит от характера мероприятия. Когда издательства презентуют свои новые книги, они, как правило, настаивают на том, чтобы вход был бесплатным. А если мы сами приглашаем именитого гостя и платим ему гонорар, то и стоимость входного билета растет. Судя по отзывам об уже прошедших мероприятиях, родителям интересен такой развлекательно-образовательный формат. Некоторые посетители даже порываются заплатить, когда в течение, скажем, часа ребенок просто играет и читает у нас в магазине.

фото12

У нас был случай, когда ребенок, которого мама привела на одну из встреч, оказался слишком мал и откровенно скучал, поэтому мама, несмотря на то, что заплатила за вход, вынуждена была увести его. Мы перезвонили ей и попросили прийти и выбрать дочери книгу, равную цене билета. Я считаю, что в работе с людьми важен индивидуальный подход. Понятие friendly service («дружелюбное обслуживание». – Ред.) в нашей стране не особо распространено, и мы хотим эту ситуацию изменить.

– По какому принципу в «Читариуме» формируется книжный ассортимент?

– Можно сказать, что на наших полках авторская подборка – я лично отбираю книги для магазина. Поэтому нам не всегда удобно работать с издательствами, у которых есть минимальные заказы для оптовых цен. Бывает так, что у одного издательства мне нравятся только две-три книги, поэтому мы покупаем именно их. В «Читариуме» отбор строгий, но при этом выбор сегодня достаточно большой – издается множество хороших детских книг.

– У вас представлены исключительно книги или есть и другие товары?

– Нет, не только книги. Мы хотим, чтобы каждый родитель, придя в «Читариум», смог выбрать ребенку уникальный подарок. Поэтому мы по всему миру разыскиваем и заказываем интересные вещицы, дружим с мастерами игрушек, местными дизайнерами.

– Какие книги наиболее популярны у ваших покупателей?

– В «Читариуме» есть несколько популярных полок. Это книги об искусстве – в основном издательства «Арка», партнера Государственного Эрмитажа, но есть и замечательная серия у «Поляндрии» – «Мой первый музей» или у издательства «Клевер» – «10 моих первых картин». В России начали издаваться так называемые «альбомы по развитию креативности». Например, Таро Гоми или Эрве Тюлле, которые предлагают детям пофантазировать на заданную тему. Книги яркие и необычные, поэтому привлекают внимание и детей, и родителей. Также спросом пользуется детский «научпоп» – книги знаменитого Стивена Хокинга, книги о мире и человеке Софи Довуа, атласы и энциклопедии.

фото3

– А из художественной литературы?

– Здесь, пожалуй, сложно выделить фаворитов. Каждый приходит со своей задачей: «ребенок только начал читать», «сыну нравятся истории про индейцев», «внучка любит детские детективы»… Старшее поколение в восторге от репринтов советского периода, но мы стараемся успеть за несколько минут общения убедить покупателя в том, что кроме них издано еще много всего достойного внимания. Например, Кейт ДиКамилло – прекрасный пример детской современной художественной литературы.

– Что в вашем магазине-клубе больше всего привлекает маленьких читателей?

– Наверное, дружелюбное пространство. Книжные полки, о которых я уже говорила. Кстати, книги для самых маленьких стоят у нас в стеллажах-«овечках». Овечки на колесиках – их весело двигать. А еще в ярких ящиках на полу – на каждом ящике указатель-табличка, например: «Воспитательные книги» или «Хорошие стихи». У нас на стене нарисован Тоторо (персонаж аниме-фильма Х. Миядзаки. – Ред.), а стол покрашен специальной краской, на которой можно рисовать мелом. Вот множество таких деталей и создает зону максимального детского комфорта и интереса.

фото 2

– Сегодня много говорится о том, что интерес к детской книге падает.

– Я считаю, что все зависит от родителей. И если маме проще сунуть своему ребенку планшет с мультиками, чем почитать на ночь, то интереса к книгам у него, скорее всего, не возникнет.

– А как развить этот интерес у ребенка?

– Об этом написано очень много, но, на мой взгляд, главное: родители должны читать сами, книги должны быть в доме, и очень важна традиция семейного чтения. Ведь чтение на ночь – это не просто история. Это тактильные ощущения, моменты совместного сопереживания, повод для диалога, общения! Такие моменты западают глубоко в подсознание, и малыш понимает, что книга ‒ вещь не случайная. Во власти родителей развивать в ребенке те привычки, которые потом перерастут в увлечения. В моем доме всегда читали. Моя бабушка была актрисой и всегда читала мне стихи – Ахматову, Цветаеву, Маяковского. Она делала это пока мыла посуду, гладила белье, когда мы гуляли… Знаете, как человек насвистывает или напевает, – так бабушка читала стихи. Я всегда удивлялась – как она запоминает такие огромные куски текста! Поэтому к литературе у меня с детства трепетная любовь.

– Как вы объясняете печальный опыт закрывшейся «Лавочки детских книг» и других подобных магазинов?

– На мой взгляд, основная проблема этих проектов в том, что вокруг них не было создано информационного поля. Например, о существовании «Лавочки детских книг» я узнала случайно от дальней подруги, а могла и не узнать. При том, что я человек, интересующийся детской литературой. У меня высшее образование в сфере PR, и я очень хорошо знаю, как важно заниматься грамотным продвижением, созданием имиджа своего бренда. А с развитием социальных сетей эти задачи сильно облегчились.

– Какие планы у «Читариума»?

– Мы стремимся развиваться и расти. Весной 2015 года мы откроемся в центре Петербурга. Мы хотели бы участвовать в других культурных проектах, интегрироваться с ними. Как мама знаю, что очень удобно прийти с ребенком туда, где сразу много интересного и для меня, и для него. Однако и в Пушкине нам важно остаться – бросить уже сложившийся за год круг маленьких читателей мы точно не можем.

– Олеся, вы помните, какая книга была у вас в детстве самой любимой?

– В детстве я обожала «Город серых птиц» чудесной болгарской писательницы Радки Александровой. Меня завораживал этот странный мир – с птицами и злыми государями, зеркальцем, в которое можно посмотреть только два раза в жизни, говорящей куклой и паутиной, скрученной из вздохов невинно осужденных. Эта книга не переиздавалась с 1977 года. Но у меня она сохранилась, и мы с сыном часто перечитываем ее.

– А какие книги нравятся вашему ребенку?

– Мы оба очень любим Джулию Дональдсон в переводе Марины Бородицкой, «Маяк на Омаровых рифах» Джеймса Крюса и «Дядя Амос не идет на работу» Филипа Стеда – сын заявляет, что это его любимая книга. Жду не дождусь, когда он дорастет до Туве Янсон. Из полноценных историй – прочитали недавно «Пиноккио». Выслушал все от первой до последней главы с большим интересом!

Беседу вела Ника Максимова Фото из архива книжного магазина «Читариум»

www.papmambook.ru

Книга Нужные вещи читать онлайн Стивен Кинг

Стивен Кинг. Нужные вещи

 

Посвящается Крису Лейвину, который знает ответы не на все вопросы, а только на самые важные.

Дамы и господа, прошу внимания!

Подходите ближе, чтобы лучше слышать!

Расскажу вам историю, не возьму ни цента!

(И если вы поверите,

Все будет хорошо.)

Я слышал, что многие люди терялись даже на улицах маленьких городков, когда тьма становилась такой густой, что ее, как говорится, можно резать ножом…

 

А вы здесь уже были.

Ну да, точно! Я вас узнал, у меня хорошая память на лица!

Идите сюда; дайте пожать вашу руку! Знаете, я вас узнал еще прежде, чем разглядел лицо, — по походке. Нельзя было выбрать лучшего дня, чтобы вернуться в Касл-Рок. Восхитительный день! Скоро начнется сезон охоты — понаедут сюда идиоты, которые палят во все, что движется, и при этом не носят оранжевых жилетов. Потом выпадет снег… но все это будет потом. А пока на дворе октябрь, а октябрь у нас в Касл-Роке длится долго. Сколько ему угодно.

А вообще, по моему скромному мнению, это лучшее время года. Ну, весна тоже неплохо, конечно, но я лично предпочитаю октябрь маю. Когда лето кончается, наша часть штата — Западный Мэн — превращается в пустынный, всеми забытый уголок и господа из коттеджей на озере и на Смотровой площадке возвращаются к себе в Нью-Йорк или Массачусетс. Мы, местные, каждый год встречаем их и провожаем — здрасте, здрасте, здрасте; пока, пока, пока. Они приезжают — и это здорово, потому что они привозят свои городские доллары, они уезжают — тоже хорошо, потому что они увозят свои городские проблемы.

Вот об этих проблемах мне и охота поговорить. Сможете уделить мне минутку? Вот тут, на ступеньках у летней эстрады, мы можем присесть. Тут и солнышко греет, и к тому же отсюда — почти весь центр как на ладони. Да, только поостерегитесь заноз. Эти ступеньки давно уже нужно отшкурить и выкрасить. Только это Хью Приста обязанность, да. А у Хью руки не скоро еще дойдут. Пьет он у нас, знаете ли. Не такой уж это большой секрет. Нет, в Касл-Роке секреты хранить возможно, кое-кому это вполне удается, но для этого надо как следует постараться; а большинство из нас в курсе, что Хью Прист и упорный труд уже очень давно не дружат.

Что вы говорите? Где?

A-а! Вот вы о чем! Ну и как вам оно? Их листовки расклеены по всему городу! Сдается мне, Ванда Хемфилл (ее муж Дон, владелец супермаркета «Хемфиллз») сама их везде налепила. Вы сорвите одну со столба и тащите сюда, чтобы и я посмотрел. Да вы не стесняйтесь — ничего вам за это не будет. Уж если на то пошло, их никто не просил клеить листовки по всему городскому парку.

Черт подери! Нет, вы гляньте на это! Как отпечатано! «Кости — орудие Дьявола». Буквы большие, красные и дымятся. Как бы прямая доставка из преисподней! Ха! Кто-нибудь, кто не знает, какой у нас сонный маленький городишко, еще может подумать, что у нас тут и вправду какая-то дьявольщина творится. Но знаете, иногда подобная ерунда перерастает в нечто более значительное, чем простой городской скандальчик. А в этот раз, есть у меня подозрение, преподобному Вилли уж точно вожжа под хвост попала. Без вопросов. Церкви в маленьких городах… наверное, не мне вам рассказывать, что это такое. Они кое-как уживаются — более или менее, — но не питают друг к другу симпатии, скажем так. Все идет мирно — но до какого-то определенного момента, а потом все равно поднимается буча.

В этот раз буча выходит большая, со взаимными обидами и обвинениями. Дело вот в чем: католики собирались заделать какое-то благотворительное мероприятие под названием «Ночь в казино» в «зале Рыцарей Колумба» — это в другой части города. В последний четверг месяца, если мне не изменяет память. А собранные средства должны были пойти на ремонт крыши здания церкви Богоматери Тихих Вод… вы проезжали ее по пути в город, если ехали со стороны Смотровой площадки.

knijky.ru

Книга Книга странных новых вещей читать онлайн Мишель Фейбер

Мишель Фейбер. Книга странных новых вещей

 

Эве, навечно

 

I

ДА ПРИИДЕТ ЦАРСТВИЕ ТВОЕ

 

1

Сорок минут спустя он был уже в небе

 

— Я хотел кое-что тебе сказать, — произнес он.

— Так скажи, — ответила она.

Он молчал, не отводя глаз от дороги. В темноте городской окраины видеть было нечего, кроме габаритных огней далеких машин, бесконечно разматывающегося клубка бетонного шоссе да громадных фонарей автомагистрали.

— Бог, наверное, разочаровался во мне за одну только мысль об этом, — сказал он.

— Что ж, — вздохнула она, — раз Он уже все знает, то можно и мне рассказать.

Он мельком взглянул на нее, чтобы определить, в каком она настроении, но верхнюю половину ее лица, включая глаза, скрывала тень от кромки ветрового стекла. А нижняя половина отсвечивала лунной чистотой. Ее щеки, губы и подбородок — такие знакомые и родные, ставшие частью его жизни с тех пор, как он их узнал, — всколыхнули в нем острое и горькое чувство утраты.

— Мир кажется гораздо лучше при рукотворном свете, — произнес он.

Они ехали в молчании. Оба не выносили трескотни радио или назойливой музыки в записи. Это была только одна из многих черт характера, которые их объединяли.

— И это все? — спросила она.

— Да, — откликнулся он. — Я хочу сказать… считается, что девственная природа — абсолютное совершенство, правда? А все, что привносит человек, только позорит ее, захламляет — и все. Но мы потеряли бы половину наслаждений мира, если бы мы — человек, то есть человеческие существа…

(Она усмехнулась: «Ну-ну, продолжай!»)

— …если бы мы не развесили повсюду фонари. В электрических лампах есть своя притягательность. Они скрашивают ночные поездки, вот как сейчас. Красота! Ты только представь, что нам пришлось бы ехать в кромешной темноте. Потому что это и есть нормальное, естественное состояние мира ночью, так ведь? Кромешный мрак. Просто представь. Как бы ты нервничала, не разбирая дороги, не видя ничего дальше нескольких метров. Скажем, едешь ты в город… впрочем, в мире без технологий — какие города… но предположим, ты направляешься туда, где живут люди, живут в естественных условиях, может, жгут кое-где костры… ты их не увидишь, пока не приблизишься вплотную. И не откроется чудесный вид, когда ты в нескольких милях от города, а огоньки на склоне холма мерцают, словно звезды.

— Ага.

— И даже внутри машины, допустим, она у тебя есть или другое средство передвижения в этом естественном мире, повозка, запряженная лошадьми, например… и в ней будет непроглядный мрак. И еще холод, если ночь зимняя. И только посмотри, что нам дано взамен!

Он поднял руку (обычно он вел машину двумя руками, симметрично расположив их по обе стороны руля) и показал на приборную панель. Огоньки привычно горели. Температура. Время. Уровень воды. Масло. Скорость. Расход топлива.

— Питер…

— О, смотри!

В нескольких сотнях метров впереди крошечная, груженная сверх всякой меры фигурка стоически маячила в лужице света.

— Кто-то голосует. Я остановлюсь, да?

— Нет!

Тон ее голоса отбил у него всякое желание перечить, хотя до сих пор они редко упускали возможность проявить милосердие к посторонним.

Человек на дороге с надеждой поднял голову. Окутанный светом фар, он превратился — на мгновение — из слабо различимой человекоподобной фигуры в нечто индивидуальное. Автостопщик держал в руках картонку с надписью «Хитрау».

— Странно, — заметил Питер, когда они промчались мимо.

knijky.ru