Книга Впусти меня. читать онлайн. Книга впусти меня


Впусти меня (роман) — Википедия

У этого термина существуют и другие значения, см. Впусти меня. Впусти меняДр. названия: Вампир в БлакебергАвтор Жанр Язык оригинала Оригинал издан Переводчик Издатель Выпуск Страниц Носитель ISBN
Låt den rätte komma in
Обложка шведского издания
Юн Айвиде Линдквист
Готический роман, Ужасы
шведский
2004
Наталья Банке
Ordfronts Förlag St. Martin's Press Азбука
2004
416 (Швеция) 512 (Россия)
книга
978-5-9985-0445-7

«Впусти меня» (швед. Låt den rätte komma in) — роман ужасов на вампирскую тематику шведского писателя Юна Айвиде Линдквиста, выпущенный в 2004 году в Швеции. Роман стал бестселлером и был переведён на многие языки, включая русский. Книга издавалась дважды: первый раз в оригинальном варианте и второй раз — в более сокращённом, под названием «Вампир в Блакеберг» (

ru.wikipedia.org

Книга Впусти меня читать онлайн Юн Айвиде Линдквист

Юн Айвиде Линдквист. Впусти меня

 

Мие, моей Мие посвящается

 

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

 

Блакеберг.

Первое, что приходит на ум, – это шоколадные пирожные в кокосовой стружке. Ну, может, еще наркотики. «Достойная жизнь». Станция метро, окраина города. Вот вроде и все. Люди живут, как везде. Для того и строили, чтобы людям было где жить.

Он не из тех районов, что вырастают постепенно. Здесь с самого начала все четко поделено на жилые единицы. Новые жильцы занимают уже имеющуюся жилплощадь. Бетонные дома землистого цвета, утопающие в зелени.

К моменту описываемых событий Блакеберг как населенный пункт просуществовал вот уже тридцать лет. О, дух первопроходцев! «Мэйфлауэр». Новая земля. Да. Представьте себе пустые дома, ожидающие первых поселенцев.

Да вот и они!

Тянутся цепочкой через мост Транебергсбрун с лучезарными улыбками и взглядами, полными надежд. Матери прижимают детей к груди, везут в колясках, ведут за руку. Отцы несут не лопаты и кирки, а кухонную технику и функциональную мебель. Скорее всего, они что‑то поют. Может, «Интернационал». А может, «Иерусалим, к тебе грядем!», в зависимости от пристрастий. На дворе 1952 год…

Смотрите, какое здесь все большое! Новое! Современное!

Только все было не так.

Они приехали на метро. Или на машинах. Или на грузовиках. По одному. Просочились в новые типовые квартиры со своими вещами. Разложили их по стандартным отсекам и полкам, расставили мебель в ряды на пробковом покрытии. Докупили недостающее, чтобы заполнить пустоты.

Закончив, они подняли головы и взглянули на землю, им дарованную. Вышли из домов и увидели, что целина уже поднята. Оставалось лишь осваивать то, что есть.

А был здесь городской центр. Огромные детские площадки. Обширные парки под боком. Многочисленные пешеходные дорожки.

Хорошее место. Так они и говорили друг другу за кухонным столом, пару месяцев спустя после переезда. «Хорошее мы выбрали место».

Не хватало лишь одного. Прошлого. В школе детям не задавали докладов по истории Блакеберга, потому что истории не было. Хотя нет, было что‑то такое про мельницу. Про короля жевательного табака. Про странные покосившиеся постройки на берегу. Но все это было давно и не имело никакого отношения к настоящему.

Там, где теперь стояли трехэтажки, раньше был только лес.

Тайны прошлого не коснулись этих мест, даже церкви – и той не было. Город с населением в десять тысяч человек – и без церкви.

Это лишний раз говорит о духе современности и рациональности, царящем здесь. О том, сколь эти люди чужды призраков и ужасов прошлого.

Это также частично объясняет, до какой степени все происшедшее застигло их врасплох.

 

*

 

Никто не заметил, как они появились.

Когда полиция в декабре наконец отыскала водителя грузовика, перевозившего их вещи, ему оказалось нечего вспомнить. В путевом журнале за 1981 год значилось лишь: «18 окт.: Норрчёпинг – Блакеберг (Стокгольм)». Он вспомнил, что это были отец и дочь, красивая девочка.

– Ах да… У них почти не было вещей. Диван, кресло, вроде еще кровать. Можно сказать, налегке. И еще… они непременно хотели ехать ночью. Я предупредил, что это выйдет дороже – ну, внеурочные там и все такое. Но они сказали, что это не проблема. Лишь бы ночью. Это вроде как было самое главное. А что случилось‑то?

Водителю рассказали, в чем дело, объяснив, кого он вез на своем грузовике. Выпучив глаза, он уставился на запись в путевом листе.

– Твою мать!..

Рот его скривился, словно от внезапного отвращения к собственному почерку.

«18 окт.: Норрчёпинг – Блакеберг (Стокгольм)».

Значит, это он их привез. Мужчину и девочку.

Вот уж чем он никому не станет хвастать.

knijky.ru

Читать онлайн книгу «Впусти меня» бесплатно — Страница 1

Йон Айвиде Линдквист

Впусти меня

Мие, моей Мие посвящается

Место действия

Первое, что приходит на ум, – это шоколадные пирожные в кокосовой стружке. Ну, может, еще наркотики. «Достойная жизнь»[2]. Станция метро, окраина города. Вот вроде и все. Люди живут, как везде. Для того и строили, чтобы людям было где жить.

Он не из тех районов, что вырастают постепенно. Здесь с самого начала все четко поделено на жилые единицы. Новые жильцы занимают уже имеющуюся жилплощадь. Бетонные дома землистого цвета, утопающие в зелени.

К моменту описываемых событий Блакеберг как населенный пункт просуществовал вот уже тридцать лет. О, дух первопроходцев! «Мэйфлауэр». Новая земля. Да. Представьте себе пустые дома, ожидающие первых поселенцев.

Да вот и они!

Тянутся цепочкой через мост Транебергсбрун с лучезарными улыбками и взглядами, полными надежд. Матери прижимают детей к груди, везут в колясках, ведут за руку. Отцы несут не лопаты и кирки, а кухонную технику и функциональную мебель. Скорее всего, они что-то поют. Может, «Интернационал». А может, «Иерусалим, к тебе грядем!», в зависимости от пристрастий. На дворе 1952 год…

Смотрите, какое здесь все большое! Новое! Современное!

Только все было не так.

Они приехали на метро. Или на машинах. Или на грузовиках. По одному. Просочились в новые типовые квартиры со своими вещами. Разложили их по стандартным отсекам и полкам, расставили мебель в ряды на пробковом покрытии. Докупили недостающее, чтобы заполнить пустоты.

Закончив, они подняли головы и взглянули на землю, им дарованную. Вышли из домов и увидели, что целина уже поднята. Оставалось лишь осваивать то, что есть.

А был здесь городской центр. Огромные детские площадки. Обширные парки под боком. Многочисленные пешеходные дорожки.

Хорошее место. Так они и говорили друг другу за кухонным столом, пару месяцев спустя после переезда.

«Хорошее мы выбрали место».

Не хватало лишь одного. Прошлого. В школе детям не задавали докладов по истории Блакеберга, потому что истории не было. Хотя нет, было что-то такое про мельницу. Про короля жевательного табака. Про странные покосившиеся постройки на берегу. Но все это было давно и не имело никакого отношения к настоящему.

Там, где теперь стояли трехэтажки, раньше был только лес.

Тайны прошлого не коснулись этих мест, даже церкви – и той не было. Город с населением в десять тысяч человек – и без церкви.

Это лишний раз говорит о духе современности и рациональности, царящем здесь. О том, сколь эти люди чужды призраков и ужасов прошлого.

Это также частично объясняет, до какой степени все происшедшее застигло их врасплох.

* * *

Никто не заметил, как они появились.

Когда полиция в декабре наконец отыскала водителя грузовика, перевозившего их вещи, ему оказалось нечего вспомнить. В путевом журнале за 1981 год значилось лишь: «18 окт.: Норрчёпинг – Блакеберг (Стокгольм)». Он вспомнил, что это были отец и дочь, красивая девочка.

– Ах да… У них почти не было вещей. Диван, кресло, вроде еще кровать. Можно сказать, налегке. И еще… они непременно хотели ехать ночью. Я предупредил, что это выйдет дороже – ну, внеурочные там и все такое. Но они сказали, что это не проблема. Лишь бы ночью. Это вроде как было самое главное. А что случилось-то?

Водителю рассказали, в чем дело, объяснив, кого он вез на своем грузовике. Выпучив глаза, он уставился на запись в путевом листе.

– Твою мать!..

Рот его скривился, словно от внезапного отвращения к собственному почерку.

«18 окт.: Норрчёпинг – Блакеберг (Стокгольм)».

Значит, это он их привез. Мужчину и девочку.

Вот уж чем он никому не станет хвастать. Никогда.

Часть первая

Счастлив тот, у кого есть такой друг

Любовные муки

Не дают вам покоя,

Мальчики!

Сив Мальмквист. Любовные муки

Эта кровь не нужна мне, я же, в общем, не злой —

Просто сделал свой выбор,

Чтоб ты видела смысл оставаться со мной.

Значит, козырь не выпал?..

Моррисси. Последний известный международный плейбой
Среда, 21 октября 1981 года

– Как вы думаете, что это такое?

Гуннар Холмберг, комиссар полиции из Веллингбю, продемонстрировал небольшой пакетик с белым порошком.

Ясное дело – героин. Но подать голос никто не осмеливался. Кому охота признаваться, что ты знаком с подобными вещами? Особенно если этим балуется твой брат или его приятели. В смысле, ширяются. Даже девчонки молчали. Полицейский потряс пакетиком:

– Ну, кто-нибудь? Может быть, сода? Или мука?

Несогласный ропот. Он что, принимает шестой «Б» за идиотов?! Конечно, по виду точно не определишь, но, если урок посвящен наркотикам, не так уж трудно сделать соответствующие выводы. Полицейский обернулся к учительнице:

– Чему вы их вообще учите на уроках домоводства?

Учительница с улыбкой пожала плечами. По классу пробежал смешок – а чувак вообще ничего. Даже дал кое-кому потрогать пистолет перед уроком. Незаряженный, конечно, но все равно круто.

Оскара так и распирало. Он знал ответ. Невыносимо было сдерживаться, когда он точно знал. Ему хотелось, чтобы полицейский посмотрел на него. Посмотрел и сказал что-нибудь, похвалил. Осознавая, что совершает глупость, он поднял руку.

– Да?

– Это ведь героин, правда?

– Правда. – Полицейский одобрительно посмотрел на него. – Как ты угадал?

Все головы повернулись в его сторону, с любопытством ожидая, что он на это ответит.

– Ну, много читаю и все такое.

Полицейский кивнул:

– Это хорошо, что много читаешь… – Он потряс пакетиком. – А вот если свяжешься с этой дрянью, будет не до чтения. Как думаете, сколько это может стоить?

Оскару больше незачем было поднимать руку. Он получил свою долю внимания – его заметили, удостоили ответом и ему даже удалось сообщить комиссару полиции, что он много читает. На такое везение он и не рассчитывал.

Он погрузился в мечты, представляя, как после урока полицейский подойдет к нему, сядет рядом, начнет расспрашивать о жизни. И он все ему выложит. И тот поймет. Погладит по голове, назовет молодцом, обнимет его и скажет…

– Мудак!

Йонни Форсберг больно ткнул его пальцем в бок. Его брат тусовался с торчками, так что Йонни знал кучу словечек, быстро подхваченных мальчишками в классе. Уж кто-кто, а Йонни точно был в курсе, сколько стоил такой пакетик, однако языком трепать не стал. Не раскололся перед легавым.

Началась перемена. Оскар нерешительно потоптался у раздевалки. Он знал, что Йонни так это дело не оставит, и теперь обдумывал, что надежнее – остаться в коридоре или выйти на улицу. Йонни и все остальные высыпали во двор.

Ах, ну да, там же полицейская машина, и всем желающим разрешили на нее посмотреть. Вряд ли Йонни посмеет тронуть его при полицейском.

Оскар подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Точно, весь класс столпился вокруг машины. Оскар бы многое отдал, чтобы тоже оказаться там, но об этом нечего было и думать – уж кто-нибудь обязательно отвесит ему пендель или натянет трусы до ушей, никакая полиция не поможет.

По крайней мере на этой перемене можно было спокойно вздохнуть. Он вышел во двор и незаметно свернул за угол, к туалетам.

В туалете он прислушался, прокашлялся. Звук гулко прокатился над кабинками. Оскар поспешно вытащил из штанов ссыкарик – поролоновый шарик размером с мандарин, вырезанный из старого матраса, с отверстием нужного размера. Понюхал.

Ну конечно, так он и думал – немного, но обоссался. Он промыл шарик под краном, выжал как следует.

Энурез. Вот как это называется. Он вычитал это в брошюре, украдкой подобранной в аптеке. Им обычно страдали дряхлые старухи.

И я.

В брошюре говорилось, что от этого существует лекарство, но не затем он копил карманные деньги, чтобы топтаться в аптеке, подыхая со стыда. И уж конечно он не мог рассказать об этом маме – она бы его потом замучала своей жалостью.

У него был ссыкарик, и пока этого хватало, лишь бы не стало хуже.

Шаги за дверью, голоса. Сжимая шарик в руке, он метнулся в кабинку и заперся там. В ту же секунду открылась входная дверь. Он бесшумно забрался на унитаз с ногами, чтобы его не заметили, если им придет в голову заглянуть в щель под дверью. Затаил дыхание.

– Хрю-юша?

Йонни, конечно же.

– Поросенок, ты там?

И Микке. Двое самых опасных мучителей. Нет, Томас, пожалуй, хуже, но он редко участвовал в затеях, чреватых синяками и царапинами. Для этого он был слишком умен. Небось стоит сейчас у полицейской машины, подхалимничает. Если бы они узнали про ссыкарик, уж Томас бы точно превратил его жизнь в ад. А Йонни и Микке просто надают ему по шее, и дело с концом. Так что в каком-то смысле ему еще повезло.

– Поросе-енок? Мы знаем, что ты здесь.

Они подергали ручку двери. Потрясли. Начали колотиться в кабинку. Оскар обхватил руками колени и крепче сжал зубы, чтобы не закричать.

Уходите! Оставьте меня в покое! Что вы ко мне пристали?!

Йонни ласково произнес:

– Поросеночек, милый, если ты не выйдешь, нам же придется тебя после школы подсторожить. Ты этого хочешь?

Повисла тишина. Оскар тихонько выдохнул.

Они продолжали что есть силы колотить в дверь руками и ногами. Грохот разносился над кабинками. Дверная защелка прогнулась. Пожалуй, стоило открыть и выйти к ним, пока они окончательно не разозлились. Но он не мог, и все тут.

– Поросе-енок?

Оскар поднял руку в классе, заявил о себе. Похвастал знаниями. Это было запрещено. Ему такое не прощалось. Они выискивали малейший повод для издевательств – он был слишком толстым, слишком уродливым, слишком противным. Но главное – он существовал, и каждое напоминание об этом было преступлением.

Скорее всего, они просто устроят ему «крестины»: макнут головой в унитаз и спустят воду. Что бы они ни придумали, каждый раз после экзекуции он испытывал невероятное облегчение. Так почему же он не может открыть защелку, которая и так вот-вот поддастся, и дать им отвести душу?

Он смотрел, как защелка со стуком вылетает из паза, как распахивается дверь, грохнувшись о стенку кабинки, как в проходе возникает ликующий Микке, и знал ответ.

Потому что у этой игры свои законы.

Он не открыл замок, а они не перелезли через стену кабинки, потому что у этой игры другие правила. Каждому – своя роль.

Им – раж преследователей, ему – страх жертвы. Когда он попадался им в руки, лучшая часть игры оставалась позади, само наказание было лишь формальностью. Сдайся он раньше времени – и вместо погони им бы пришлось направить свою энергию на наказание. А это гораздо хуже.

Йонни Форсберг заглянул в кабинку:

– Если собрался срать, крышку подними! А ну-ка повизжи!

И Оскар завизжал. Это тоже было частью игры. Иногда, если он слушался, ему удавалось избежать наказания. Сейчас он особенно старался – из страха, что они разожмут его руку и обнаружат позорный секрет.

Он сморщил нос пятачком и принялся хрюкать и визжать, визжать и хрюкать. Йонни с Микке заржали:

– Молодец, Поросенок! А ну давай еще!

Оскар продолжил верещать, зажмурившись и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Потом умолк. Открыл глаза.

Они ушли.

Он остался сидеть, съежившись на крышке унитаза и уставившись в пол. На кафельной плитке под ним виднелась красная капля. Пока он смотрел на нее, из носа упала еще одна. Он оторвал от рулона кусок туалетной бумаги и прижал к носу.

Иногда с ним такое случалось – от страха начинала идти носом кровь. Это даже пару раз спасало его от побоев: увидев, что он и так в крови, его в последний момент отпускали.

Оскар Эрикссон сидел, скорчившись на унитазе, с туалетной бумагой в одной руке и обоссанным шариком в другой. Мальчик, страдающий кровотечением, недержанием и словесным поносом. Да у него же течет изо всех дыр! Еще немного – и он будет какаться в штаны. Свинья.

Он встал, вышел из туалета. Капли крови на полу он вытирать не стал. Пускай кто-нибудь увидит и задумается, что здесь произошло. Решит, что здесь кого-то убили. Потому что здесь и правда кого-то убили. Снова. В сотый раз.

* * *

Хокан Бенгтссон, мужчина сорока пяти лет, с пивным брюшком, заметной лысиной и неизвестным властям местом жительства, сидел в вагоне метро, выскочившем из туннеля, и разглядывал в окно район, где ему предстояло жить.

Не самое красивое место. Норрчёпинг был куда приятнее. И все же западное направление лучше, чем захолустья вроде Щисты, Ринкебю и Халлонбергена, которые ему приходилось видеть по телевизору. Этот район заметно от них отличался.

«СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ: РОКСТА».

Здесь все казалось более плавным, округлым, даже невзирая на местный небоскреб.

Он наклонил голову, чтобы разглядеть последний этаж офисного здания компании «Ваттенфаль». Таких высоченных домов в Норрчёпинге он не припоминал. Правда, он так ни разу и не побывал в центре города.

Вроде ему на следующей? Он взглянул на схему метро над дверями. Да, на следующей.

«ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ».

Никто на него не смотрит?

Нет, в вагоне сидело всего несколько человек, да и те уткнулись в свои вечерние газеты. Завтра в них напишут про него.

Взгляд его задержался на рекламе нижнего белья. Женщина, позирующая в черных кружевных трусиках и лифчике. Господи, ужас какой. Кругом разврат. И как только такое допускают. Куда катится этот мир, куда девалась любовь?

Руки его дрожали, ему пришлось положить их на колени. Он страшно нервничал.

– И что, совсем нет другого выхода?

– Думаешь, я бы тебя на это толкала, если бы существовал другой выход?

– Нет, но…

– Другого выхода нет.

Выхода нет. Значит, остается взять и сделать. И желательно ничего не запороть. Он изучил карту в телефонном справочнике, выбрал участок леса, с виду подходивший лучше всего, и отправился в путь.

Эмблему «Адидас» он срезал ножом, теперь лежавшим в сумке, зажатой между ног. Это была одна из его ошибок в Норрчёпинге. Кто-то запомнил логотип на сумке, а потом полиция нашла ее в мусорном контейнере неподалеку от их квартиры, куда он сам же ее и выбросил.

На этот раз он возьмет сумку домой. Изрежет на куски и, например, спустит в унитаз. Интересно, так делают?

А как вообще делают?

«КОНЕЧНАЯ…»

Поезд исторг из своего чрева толпу пассажиров, и Хокан последовал за всеми, неся сумку в руке. Она казалась тяжелой, хотя единственным весомым предметом внутри был газовый баллон. Хокан старался идти как можно небрежнее, а не как приговоренный, бредущий на собственную казнь. Нельзя привлекать к себе внимание.

Но ноги подкашивались, словно желая врасти в перрон. А что, если взять и остановиться? Встать на платформе – и не двигаться. Стоять здесь до самой ночи, пока его не заметят, не позвонят… кому-нибудь, кто приедет и его заберет. Увезет подальше отсюда…

Он продолжал идти, не сбавляя шага. Правой, левой. Нет, нельзя раскисать. Стоит допустить какую-нибудь оплошность – и случится непоправимое. Самое страшное, что только можно себе представить.

Наверху, у турникетов, он огляделся по сторонам. Он не очень хорошо здесь ориентировался. Интересно, где тут лес? У прохожих, понятное дело, не спросишь. Оставалось идти наугад. Лишь бы идти, поскорее со всем этим разделаться. Правой, левой.

Должен же быть какой-то другой выход!

Но в голову ничего не приходило. Существовали четкие правила, условия. И это был единственный способ их выполнить.

Он делал это дважды, и оба раза прокалывался. В Вэкшё промах был не особо серьезным, но им тем не менее пришлось переехать. Сегодня он все сделает правильно. Заслужит похвалу.

А может, и ласку.

Два раза. Он был уже обречен. Разом больше, разом меньше – какая разница? Никакой. Приговор общества все равно один. Пожизненное заключение.

А приговор совести? Сколько взмахов хвоста, царь Минос?[3]

Аллея сворачивала в сторону там, где начинался лес. Похоже, тот самый, что он видел на карте. Баллон и нож бряцали в сумке. Он старался нести ее как можно ровнее.

На дороге перед ним показался ребенок. Девочка лет восьми, идущая домой после школы, с подпрыгивающей на боку сумкой.

Нет! Никогда в жизни!

Всему есть предел. Только не ребенка! Уж лучше пусть берет у него, пока он не рухнет замертво. Девочка что-то напевала. Он ускорил шаг, нагоняя ее, чтобы расслышать слова.

Солнечный лучик в окошке моем,

нам веселее будет вдвоем[4].

Неужели дети до сих пор это поют? Может, у девочки была старушка-учительница. Как хорошо, что эту песенку еще помнят. Ему захотелось подойти поближе, чтобы лучше расслышать, да, еще ближе, чтобы различить запах волос…

Он замедлил шаг. Осторожность прежде всего. Девочка свернула с аллеи и продолжила путь по лесной тропинке. Наверное, живет по ту сторону леса. И как только родители позволяют ей ходить здесь одной, такой крохе?

Он остановился, дожидаясь, пока девочка исчезнет из виду.

Иди, иди, милая. Не останавливайся и не играй в лесу.

Он выждал около минуты, слушая пение зяблика на соседнем дереве. И последовал за ней.

* * *

Оскар шел домой из школы с головой тяжелой, как чугун. Ему всегда становилось паршиво на душе, когда удавалось избежать наказания таким способом, будь то поросячий визг или что-нибудь другое. Даже хуже, чем если бы его избили. Он это знал и все равно еще ни разу не смог себя заставить с честью принять издевательства – его слишком пугала боль. Уж лучше унижения. Не до гордости.

А вот у Робина Гуда и Спайдермена была гордость. Если бы Сэр Джон или доктор Осьминог загнали их в угол, они бы плюнули врагам в лицо, и дальше будь что будет.

Хотя с другой стороны – что Человек-Паук знает о жизни? Ему-то всегда удается избежать опасности, даже в самых безвыходных ситуациях. Он всего-навсего персонаж комиксов, обязанный остаться в живых ради следующего выпуска. В распоряжении Спайдермена – его паучьи способности, в распоряжении Оскара – поросячий визг. Выживание любой ценой.

Оскару необходимо было утешиться. У него был тяжелый день, и ему требовалась хоть какая-то компенсация. Рискуя напороться на Йонни с Микке, он направился в центр Блакеберга, в универсам «Сабис». Он поднялся по зигзагообразному пандусу, вместо того чтобы воспользоваться ступеньками, и сосредоточился. Главное – сохранять спокойствие и не потеть.

Его уже однажды поймали на краже в универсаме «Консум», год назад. Охранник хотел позвонить маме, но она была на работе, а рабочего номера Оскар не знал, честное слово, не знал! Он потом целую неделю дергался от каждого телефонного звонка, пока домой не пришло письмо на имя мамы.

Вот идиоты. На конверте значилось: «Полиция Стокгольмского округа», и, само собой, Оскар его вскрыл, прочитал отчет о своем проступке, подделал мамину подпись и отправил назад извещение о прочтении. Он, может, и трус, но не дурак.

Да и трус ли? Можно ли назвать трусостью то, что он сейчас делал? Набивал карманы куртки шоколадными батончиками «Дайм», «Япп», «Коко» и «Баунти». Напоследок он заткнул за пояс штанов пакетик жевательного мармелада в форме машинок и, подойдя к кассе, заплатил за один леденец на палочке.

Домой он возвращался легким шагом и с высоко поднятой головой. Он больше не чувствовал себя Поросенком, которого все пинают, нет, он был Суперграбителем, бросающим вызов опасности и всегда выходящим сухим из воды. Он кого угодно обведет вокруг пальца!

За аркой, ведущей к нему во двор, он чувствовал себя в безопасности. Никто из его недругов не жил в этих домах, стоящих неровным кругом внутри еще более широкого круга улицы Ибсенсгатан. Двойная крепость. Здесь его никто не мог достать. В этом дворе с ним еще никогда не случалось ничего плохого. Ну или почти ничего.

Здесь он вырос и обзавелся друзьями до того, как пошел в школу. По-настоящему травить его начали только в пятом классе. К концу пятого он сделался постоянным объектом насмешек, и даже его друзья из других классов это почувствовали. Они стали все реже звонить и приглашать его играть.

Примерно тогда он и завел свой альбом с вырезками. Тот самый, ради которого он сейчас так стремился домой, предвкушая предстоящее удовольствие.

Вж-ж-ж-ик!

Послышалось жужжание, и что-то ударилось об его ногу. Темно-красная радиоуправляемая машинка отъехала назад, развернулась и понеслась на полной скорости вверх по склону, по направлению к его подъезду. За кустами терновника справа от арки стоял Томми с длинной антенной, торчащей из живота, и хихикал.

– Че, не ожидал?

– Вот это скорость!

– Ага. Хочешь купить?

– …И сколько?

– Триста.

– Не… У меня столько нет.

Поманив Оскара указательным пальцем, Томми развернул машину и с дикой скоростью погнал ее вниз по склону. Остановив машину у своих ног, он поднял ее, погладил и сказал:

– В магазине все девятьсот стоит.

– Да я знаю.

Томми посмотрел на машину и смерил Оскара взглядом с головы до ног.

– Ладно, двести. Между прочим, новая.

– Да не, машина супер, но…

– Но?

– Не…

Томми кивнул, снова опустил машину на землю и загнал ее в самые кусты, так что большие рельефные колеса забуксовали. Встав на дыбы, она развернулась и покатилась с горы.

– Дашь попробовать?

Томми оценивающе посмотрел на Оскара, будто решая, достоин ли он, затем протянул ему пульт, ткнув пальцем себе в губу.

– Че, морду набили? У тебя кровь. Вот тут.

Оскар провел по губе указательным пальцем, сколупнув несколько засохших коричневых крошек.

– Да нет, я просто…

Главное – ничего не рассказывать. Бесполезно. Томми был на три года старше. Круче некуда. Небось скажет, что нужно давать сдачи, Оскар ответит: «Конечно» – и в результате только еще больше упадет в его глазах.

Оскар немного погонял машинку, затем понаблюдал за тем, как это делает Томми. Как бы ему хотелось иметь двести крон, чтобы заключить настоящую сделку. Да еще с Томми. Он сунул руки в карманы и нащупал сласти:

– Хочешь «Дайм»?

– Не, не люблю.

– А «Япп»?

Томми оторвал взгляд от пульта, улыбнулся:

– У тебя склад там, что ли?

– Типа того.

– Че, стырил?

– …Ага.

– Ну давай.

Томми протянул руку, и Оскар положил ему на ладонь шоколадный батончик. Тот запихнул его в задний карман джинсов.

– Спасибо. Ну пока.

– Пока.

Придя домой, Оскар высыпал добычу на кровать. Пожалуй, он начнет с «Дайма», потом съест двойной батончик и закончит своим любимым «Баунти». Ну а напоследок – фруктовые машинки, чтобы освежить рот.

Он разложил сладости в ряд на полу у кровати в нужном порядке. В холодильнике он нашел полбутылки кока-колы, горлышко которой мама заткнула фольгой. Отлично. Выдохшаяся кока-кола ему даже больше нравилась, особенно в сочетании с конфетами.

Он снял фольгу, поставил бутылку на пол рядом с лакомствами, устроился на кровати и, лежа на животе, принялся изучать свою книжную полку. Почти полное собрание комиксов «Мурашки по коже», местами дополненное более дешевыми изданиями.

Основную часть его библиотеки составляли два бумажных пакета с книгами, приобретенными за двести крон по объявлению в «Желтой газете». Он тогда доехал на метро до станции «Мидсоммаркрансен», затем, следуя указаниям, нашел нужную квартиру. Дверь открыл толстый мужик болезненного вида, с сиплым голосом. К счастью, он не стал приглашать Оскара войти, а просто вынес пакеты на лестницу, кивнул, принял две купюры по сто крон и со словами «Приятного чтения!» закрыл дверь.

Оскар заволновался. Он много месяцев разыскивал старые выпуски в букинистических магазинах на Гетгатан. По телефону мужик сказал, что у него были те самые старые номера. Все это казалось уж слишком большой удачей.

Отойдя на безопасное расстояние, Оскар поставил пакеты и принялся в них рыться. Его не обманули. Сорок один выпуск, со второго по сорок шестой номер.

Они ведь больше не продаются! И какие-то жалкие двести крон!

Неудивительно, что он испытывал некоторый страх перед этим человеком. Он же только что выманил у тролля его сокровище!

Но даже комиксы не могли сравниться с его альбомом.

Он извлек его из тайника под кипой журналов и комиксов. С виду это был обычный альбом для рисования, украденный в местном «Оленсе», – он просто-напросто вышел из магазина, зажав его под мышкой – кто там называл его трусом? – но его содержимое…

Он развернул «Дайм», откусил здоровенный кусок, насладился хрустом карамели на зубах и открыл альбом. Первая вырезка была из журнала «Дом»: история об американской отравительнице сороковых годов. Ей удалось благополучно отравить мышьяком аж четырнадцать стариков, прежде чем ее поймали, приговорили и казнили на электрическом стуле. Она просила, чтобы ее отравили, – надо сказать, вполне справедливая просьба, – но в судившем ее штате применялся электрический стул, на том и порешили.

Это была заветная мечта Оскара: увидеть своими глазами казнь на электрическом стуле. Он читал, что кровь при этом вскипает, а тело выгибается каким-то невозможным способом. Воображение еще рисовало, как вспыхивают волосы, но письменного подтверждения этому он не нашел.

Все равно круто!

Он продолжал листать дальше. Следующая вырезка была из газеты «Афтонбладет», в ней говорилось о шведском маньяке-расчленителе. Паспортная фотография плохого качества. С виду обычный мужик, каких много. А убил двух проститутов-гомосеков в собственной сауне, расчленил их электропилой и закопал за сауной. Оскар закинул в рот последний кусок «Дайма», тщательно разглядывая лицо на фотографии. Мужик как мужик.

Да хоть бы я сам через двадцать лет.

* * *

Хокан нашел неплохой наблюдательный пост, с которого лесная тропинка просматривалась в обе стороны. В глубине леса он отыскал укромную поляну с деревом посередине, где и оставил сумку. Баллон с галотаном закрепил в специальной петле под пальто.

Оставалось только ждать.

Когда-нибудь взрослым хотел бы я стать,

Равняясь во всем на отца и на мать.

Он не слышал этой песни с тех пор, как сам ходил в школу. Кто же ее написал, Алис Тегнер? Подумать только, сколько хороших песен навсегда забыто. Сколько прекрасного кануло в Лету.

Никто больше не ценит красоту. Весьма характерно для сегодняшнего общества. Великие шедевры в лучшем случае являются поводом для острот или используются в рекламе. «Сотворение Адама» Микеланджело, где вместо божественной искры – джинсы. Вся суть этой картины, как ему казалось, заключалась в том, что стремление этих монументальных тел друг к другу сосредоточено в почти соприкасающихся указательных пальцах – почти, но не совсем. Их все же разделяет миллиметр пустоты, в которой весь смысл. Исполинский размах фрески, ювелирно проработанные детали – всего лишь фон, обрамление этой важной пустоты. Ничто, в котором заключается все.

И вот эту-то пустоту они заменили парой штанов.

На тропинке кто-то появился. Он пригнулся, кровь застучала в ушах. Нет, какой-то старик с собакой. Исключено. Во-первых, сначала пришлось бы возиться с собакой, а во-вторых, некачественный продукт.

«Много крика, мало шерсти», – сказал старик, остригая свинью.

Он посмотрел на часы. Еще два часа – и совсем стемнеет. Если в течение часа не появится кто-нибудь подходящий, придется брать первого встречного. Дома нужно быть засветло.

1 2 3 4 5 6 7 8

www.litlib.net

Читать книгу Впусти меня

Мие, моей Мие посвящается

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Блакеберг.[1]

Первое, что приходит на ум, — это шоколадные пирожные в кокосовой стружке. Ну, может, еще наркотики. «Достойная жизнь».[2] Станция метро, окраина города. Вот вроде и все. Люди живут, как везде. Для того и строили, чтобы людям было где жить.

Он не из тех районов, что вырастают постепенно. Здесь с самого начала все четко поделено на жилые единицы. Новые жильцы занимают уже имеющуюся жилплощадь. Бетонные дома землистого цвета, утопающие в зелени.

К моменту описываемых событий Блакеберг как населенный пункт просуществовал вот уже тридцать лет. О, дух первопроходцев! «Мэйфлауэр». Новая земля. Да. Представьте себе пустые дома, ожидающие первых поселенцев.

Да вот и они!

Тянутся цепочкой через мост Транебергсбрун с лучезарными улыбками и взглядами, полными надежд. Матери прижимают детей к груди, везут в колясках, ведут за руку. Отцы несут не лопаты и кирки, а кухонную технику и функциональную мебель. Скорее всего, они что-то поют. Может, «Интернационал». А может, «Иерусалим, к тебе грядем!», в зависимости от пристрастий. На дворе 1952 год…

Смотрите, какое здесь все большое! Новое! Современное!

Только все было не так.

Они приехали на метро. Или на машинах. Или на грузовиках. По одному. Просочились в новые типовые квартиры со своими вещами. Разложили их по стандартным отсекам и полкам, расставили мебель в ряды на пробковом покрытии. Докупили недостающее, чтобы заполнить пустоты.

Закончив, они подняли головы и взглянули на землю, им дарованную. Вышли из домов и увидели, что целина уже поднята. Оставалось лишь осваивать то, что есть.

А был здесь городской центр. Огромные детские площадки. Обширные парки под боком. Многочисленные пешеходные дорожки.

Хорошее место. Так они и говорили друг другу за кухонным столом, пару месяцев спустя после переезда. «Хорошее мы выбрали место».

Не хватало лишь одного. Прошлого. В школе детям не задавали докладов по истории Блакеберга, потому что истории не было. Хотя нет, было что-то такое про мельницу. Про короля жевательного табака. Про странные покосившиеся постройки на берегу. Но все это было давно и не имело никакого отношения к настоящему.

Там, где теперь стояли трехэтажки, раньше был только лес.

Тайны прошлого не коснулись этих мест, даже церкви — и той не было. Город с населением в десять тысяч человек — и без церкви.

Это лишний раз говорит о духе современности и рациональности, царящем здесь. О том, сколь эти люди чужды призраков и ужасов прошлого.

Это также частично объясняет, до какой степени все происшедшее застигло их врасплох.

*

Никто не заметил, как они появились.

Когда полиция в декабре наконец отыскала водителя грузовика, перевозившего их вещи, ему оказалось нечего вспомнить. В путевом журнале за 1981 год значилось лишь: «18 окт.: Норрчёпинг — Блакеберг (Стокгольм)». Он вспомнил, что это были отец и дочь, красивая девочка.

— Ах да… У них почти не было вещей. Диван, кресло, вроде еще кровать. Можно сказать, налегке. И еще… они непременно хотели ехать ночью. Я предупредил, что это выйдет дороже — ну, внеурочные там и все такое. Но они сказали, что это не проблема. Лишь бы ночью. Это вроде как было самое главное. А что случилось-то?

Водителю рассказали, в чем дело, объяснив, кого он вез на своем грузовике. Выпучив глаза, он уставился на запись в путевом листе.

— Твою мать!..

Рот его скривился, словно от внезапного отвращения к собственному почерку.

«18 окт.: Норрчёпинг — Блакеберг (Стокгольм)».

Значит, это он их привез. Мужчину и девочку.

Вот уж чем он никому не станет хвастать. Никогда.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Счастлив тот, у кого есть такой друг

Любовные муки

Не дают вам покоя,

Мальчики!

Сив Мальмквист. Любовные муки

Эта кровь не нужна мне, я же, в общем, не злой —

Просто сделал свой выбор,

Чтоб ты видела смысл оставаться со мной.

Значит, козырь не выпал?..

Моррисси. Последний известный международный плейбой

Среда, 21 октября 1981

— Как вы думаете, что это такое?

Гуннар Холмберг, комиссар полиции из Веллингбю, продемонстрировал небольшой пакетик с белым порошком.

Ясное дело — героин. Но подать голос никто не осмеливался. Кому охота признаваться, что ты знаком с подобными вещами? Особенно если этим балуется твой брат или его приятели. В смысле, ширяются. Даже девчонки молчали. Полицейский потряс пакетиком:

— Ну, кто-нибудь? Может быть, сода? Или мука?

Несогласный ропот. Он что, принимает шестой «Б» за идиотов?! Конечно, по виду точно не определишь, но, если урок посвящен наркотикам, не так уж трудно сделать соответствующие выводы. Полицейский обернулся к учительнице:

— Чему вы их вообще учите на уроках домоводства?

Учительница с улыбкой пожала плечами. По классу пробежал смешок — а чувак вообще ничего. Даже дал кое-кому потрогать пистолет перед уроком. Незаряженный, конечно, но все равно круто.

Оскара так и распирало. Он знал ответ. Невыносимо было сдерживаться, когда он точно знал. Ему хотелось, чтобы полицейский посмотрел на него. Посмотрел и сказал что-нибудь, похвалил. Осознавая, что совершает глупость, он поднял руку.

— Да?

— Это ведь героин, правда?

— Правда. — Полицейский одобрительно посмотрел на него. — Как ты угадал?

Все головы повернулись в его сторону, с любопытством ожидая, что он на это ответит.

— Ну, много читаю и все такое. Полицейский кивнул:

— Это хорошо, что много читаешь… — Он потряс пакетиком. — А вот если свяжешься с этой дрянью, будет не до чтения. Как думаете, сколько это может стоить?

Оскару больше незачем было поднимать руку. Он получил свою долю внимания — его заметили, удостоили ответом и ему даже удалось сообщить комиссару полиции, что он много читает. На такое везение он и не рассчитывал.

Он погрузился в мечты, представляя, как после урока полицейский подойдет к нему, сядет рядом, начнет расспрашивать о жизни. И он все ему выложит. И тот поймет. Погладит по голове, назовет молодцом, обнимет его и скажет…

— Мудак!

Йонни Форсберг больно ткнул его пальцем в бок. Его брат тусовался с торчками, так что Йонни знал кучу словечек, быстро подхваченных мальчишками в классе. Уж кто-кто, а Йонни точно был в курсе, сколько стоил такой пакетик, однако языком трепать не стал. Не раскололся перед легавым.

Началась перемена. Оскар нерешительно потоптался у раздевалки. Он знал, что Йонни так это дело не оставит, и теперь обдумывал, что надежнее — остаться в коридоре или выйти на улицу. Йонни и все остальные высыпали во двор.

Ах, ну да, там же полицейская машина, и всем желающим разрешили на нее посмотреть. Вряд ли Йонни посмеет тронуть его при полицейском.

Оскар подошел к застекленной двери и выглянул наружу. Точно, весь класс столпился вокруг машины. Оскар бы многое отдал, чтобы тоже оказаться там, но об этом нечего было и думать — уж кто-нибудь обязательно отвесит ему пендель или натянет трусы до ушей, никакая полиция не поможет.

По крайней мере на этой перемене можно было спокойно вздохнуть. Он вышел во двор и незаметно свернул за угол, к туалетам.

В туалете он прислушался, прокашлялся. Звук гулко прокатился над кабинками. Оскар поспешно вытащил из штанов ссыкарик — поролоновый шарик размером с мандарин, вырезанный из старого матраса, с отверстием нужного размера. Понюхал.

Ну конечно, так он и думал — немного, но обоссался. Он промыл шарик под краном, выжал как следует.

Энурез. Вот как это называется. Он вычитал это в брошюре, украдкой подобранной в аптеке. Им обычно страдали дряхлые старухи.

И я.

В брошюре говорилось, что от этого существует лекарство, но не затем он копил карманные деньги, чтобы топтаться в аптеке, подыхая со стыда. И уж конечно он не мог рассказать об этом маме — она бы его потом замучала своей жалостью.

У него был ссыкарик, и пока этого хватало, лишь бы не стало хуже.

Шаги за дверью, голоса. Сжимая шарик в руке, он метнулся в кабинку и заперся там. В ту же секунду открылась входная дверь. Он бесшумно забрался на унитаз с ногами, чтобы его не заметили, если им придет в голову заглянуть в щ

www.bookol.ru

Юн Айвиде Линдквист «Впусти меня»

Добро пожаловать в городок, где время движется чуть медленнее, чем везде. Городок, где каждый знает каждого, где вся грязь, которая кажется незаметной на первый взгляд, знакома каждому — просто все об этом молчат. А еще холод и снег. И одиночество. Если для вас это звучит знакомо, то это не страшно — это значит, что вы наверняка уже встречали такие городки. Так что можно ожидать от такого места, кроме отчаяния? Психологический триллер? Какие-то ужасы? Да, без них не обойдется, но как часто бывает и в жизни — за внешне неприглядной оболочкой скрывается настоящий клубок страстей. Так что же нужно ожидать от этого романа? Историю любви, как ни странно. Но не такую, как вы привыкли. Здесь не будет красивых свиданий при свечах, романтических ужинов и прогулок по парку. Не будет. Потому что в этом месте все и не может быть так, как обычно, увы. Вы готовы? Тогда закутайтесь поплотнее в свое пальто — по вечерам здесь довольно холодно….

Честно говоря, когда я только-только рассматривал обложку книги, меня несколько покоробило сравнение автора со Стивеном Кингом. Первым делом я посмотрел именно фильм, и хоть впечатления у меня от него остались хорошие, но Кинг? Пожалуй, нет. Но вот когда я начал читать книгу, стали заметные какие-то схожие параллели. Правда не сразу. Они появлялись постепенно, обрисовывая себя по ходу развития сюжета, но они, безусловно, появлялись.

Две вещи, которые вы, возможно, найдете схожими с произведениями Кинга — это психологизм героев, и место действия. Линдквист так же, как и известный автор, достаточно детально раскрывает читателю внутренний мир персонажей, отвечая на вопросы о поведении и мотивации героев. Благодаря этому, все персонажи выглядят достаточно правдоподобно, а их поведение не вызывает вопроса “почему”. Тем более в рамках окружающей их обстановки, и особенно, города, в котором они живут, читатель и находит часть ответов на причины поведениях этих людей. Шведский Блакеберг чем то схож с Касл-Роком, но за одним исключением — атмосфера здесь более мрачная. Там где у Кинга идет плавное вступление, где люди, пожалуй, даже, наслаждаются размеренной жизнью, у Линдквиста атмосфера некоторого отчаяния сразу окутывает читателя — жители города желают вырваться из своих оков, но не прикладывают к этому никаких усилий, откладывая все “на потом”. Общая атмосфера, царящая здесь, описывается двумя словами — скука и почти всепоглощающее уныние. Некоторые пытаются о чем-то мечтать, что-то желают, к чему-то стремятся, но все это либо довольно мелочные цели, либо их мечты и надежды стираются под тем же самым унынием. Люди задумываются о своем будущем, но задумываются поверхностно, с мечтой в то самое “далекое и светлое”, и кормят себя обещаниями в духе “это последняя сигарета”, “скоро брошу пить”, “на следующей неделе я изменю свою жизнь”.

Другая схожая с Кингом параллель заключается в том, что Линдквист поднимает психологическую тему “темного внутреннего я”. Но у этого есть один минус. Поскольку устоявшаяся истина уже давно гласит, что нет монстра страшнее, чем человек, то и результат таких изысканий будет в некоторой степени предсказуемым. Но на этом сходство авторов, пожалуй, и заканчивается — потому что в том месте, где у Кинга начинают проявляться такие чувства как внутренняя злоба, агрессия, и ненависть к окружающим, для Линдквиста самым страшном качеством в человеке становится равнодушие. Как мне показалось, именно ради того, чтобы показать всю степень отношения к этому чувству, автор и ввел линию Томми, потому что конкретно в истории этого персонажа проявляются все те основные признаки “равнодушного” человека. Даже пожалуй не просто равнодушного, а несколько меланхоличного, местами даже рефлексирующего героя. Он не ищет ответы на важные вопросы, он злобно шутит, ворует, пользуется отношением своей матери, и в целом, вообще не знает, ради чего он живет. Уже не подросток, но еще не взрослый — он застрял где-то между тем и этим. Человек-пустышка, человек без цели. Именно поэтому, эта линия и кажется несколько недосказанной и оборванной — автор раскрывает свои карты несколько раньше, чем это было нужно, и персонаж, по сути, повисает в воздухе, не зная в какой области себя еще реализовать. Но я не могу сказать, что это лишний герой, поскольку его часть истории является важным элементом не только понятий автора, но и атмосферы происходящего.

Примером другого чувства — бесхарактерности, является линия Лакке и Виржинии, потенциал которой, на самом деле раскрылся только ближе к концу романа. Автор то ли осознанно, то ли не нет, раскрывает нам отношения персонажей во второй половине книги, постепенно, всё нагнетая и нагнетая их, чтобы ближе к финалу превратить, кажущуюся на первый взгляд, неинтересную линию, в чуть ли не противостояние основной сюжетной идеи по уровню драмы. Но, увы — поскольку все-таки основная линия для автора становится явно важнее, следующая после кульминации развязка истории Лакке получилась не очень сильной. Но сама линия героев не просто стала еще одним штрихом, на картине происходящего — она чуть вышла за рамки простого примера, так как было видно, что Линдквист действительно вкладывался и в эту историю. Вероятно, для него тема этих героев важна так же, как и рассказ о равнодушии — бесхарактерность людей проявляется в основном в их стремлении жить завтрашним днем. Здесь это показано наиболее ярко — герои мечтают уехать из города, мечтают иметь настоящие отношениях, да мечтают просто признаться друг другу в своих подлинных чувствах, но не делают этого, откладывая все на потом и оставляя дела на самотек. Единственной причиной, побудившей героев, к каким бы то ни было действиям, является опасность, которая может угрожать одному из них. Только в критический момент герои по-настоящему осознают свою привязанность — и это невероятно сильный психологический момент, поскольку такие события случаются в реальной жизни в печально огромном количестве. Единственным моментом линии, который не то чтобы выглядел неправдоподобно, но внушил мне некоторое чувство дискомфорта это факт, что Лакке — гуляка, разгильдяй, пускай с еще остатками светлого в душе — в своих размышлениях, без проблем обращается к Достоевскому. Пережив шок от пребывания такого знакомого имени в данной книге, я задумался о том, а насколько возможна такая ситуация. Без сомнения, я вовсе не считаю, что раз уж город небольшой, и находится в некотором роде положении, напоминающим порой резервацию, то люди, живущие там — полные дураки, не знающие литературы. О нет, вовсе нет. Я совершенно спокойно смогу предположить, что у них имеется библиотека, или какой-то книжный клуб. Проблема в том, что как персонаж — Лакке не оставляет впечатление человека, шатающегося по книжным клубам и библиотекам. Ему милее забегаловки и приятели по гаражу. Вот это одна из немногих вещей, которые бросились мне в глаза.

Но давайте отвлечемся от учительницы и разгильдяя, обращающегося к Достоевскому — я предлагаю обратить свой взор на проблему отцов и детей, где в роли героев, и одновременно злодеев выступят мама и папа Оскара, а так же полицейский Стаффан.

Затрагивая родителей Оскара, нельзя не вспомнить фильм, где акцент на этой проблеме был обыгран довольно блестяще — зрители не видел лица матери Оскара, а от отца они слышали только голос в трубке. Здесь, такой возможности, естественно не представиться, но автор сумел и без киношных приемов раскрыть эту проблему. Родители Оскара из того типа людей, которые удовлетворяются простым “нормально” на вопрос о делах. Порой кажется, что выдай ребенок просто какой-то звук — один звук, и родитель все равно в голове зачтет это за ответ. Вторая вещь, которая мешает отношением — это алкоголь. В книге есть потрясающая фраза Оскара, о том, что “алкоголь превращает папу в какого-то монстра”, меняет его. Глядя на таких родителей, у читателя не остается вопросов о том, откуда у Оскара взялась тяга к нездоровым увлечениям убийствами.

Третьего персонажа — Стаффана, можно было бы еще записать в круг “человек, для которого происходящее слишком огромно”. Но на самом деле с этой стороны ничего интересного я не нашел, потому что Линдквист действует по простой схеме, и размышления Стаффана на данную тему заключаются в мысли: “я разгребал обычные дела, а тут вдруг такой БАЦ!”. Гораздо интереснее его человеческая сторона и отношение с Томми. Он знает, что тот ворует, но прикрывает его, и терпит, обещая наказать его “в будущем”. И тот человек, который казался стражем порядка, человеком терпимости, верующим человеком — внезапно показывает клыки. Даже мать Томми понимает это в какой-то момент, но отказаться от брака она не в силах — бесхарактерность человека снова дает о себе знать.

Вы уже прониклись местной атмосферой? Чувствуете затхлость здешнего воздуха? Неприятно? Приготовьтесь — чем глубже, тем хуже. Но, слава богу, не всегда.

Надеюсь, читателю понятна, какая атмосфера царит в этом месте и какие люди живут в этом городке. Их там гораздо больше, чем я описал, но они всего лишь дополнения к основным штрихам. Мне бы хотелось чтобы вы представили все в полной мере специально — для того чтобы смогли вообразить, какие дети могут появиться в таком городе. С какими принципами и характерами. Здесь, я естественно говорю о Йонни и его дружках — мучителях Оскара, образы которых воплощают все то плохое, что может подарить такое место ребенку. Линия отношений Оскара с Йонни не просто показательна — она создает очень яркий барьер для читателя. В чем это выражается? Представив, каким образом одни дети мучают другого ребенка, уже никакой маньяк не покажется вам бессердечной сволочью. По изощренности, он возможно даже и не дотянет до их уровня.

Последний, о ком я упомяну перед переходом к основной истории — это Хоган, помощник Эли, один из самых противоречных персонажей. С одной стороны это своего рода функция, пример, суть которого раскроет одновременно и сам Хоган и читатель. Другая сторона вопроса — это отношения Хогана к Эли, а именно корень этих отношений, то зло, которое есть в самом Хогане. Сложно об этом говорить, не затрагивая любым образом сюжет, и поэтому этот вопрос я оставляю исключительно на совесть читателей. И как раз в линии Хогана проявляется минус, схожий с линией Томми — реализовав персонажа по полной программе, автор не знал, что делать с ним дальше, и оттого завершение его истории вышло несколько странным и не сказать, что особо удачным.

Но все о чем я говорил, все это — второстепенные линии, персонажи и истории которых, казалось бы, должны были влиять в основном на общее восприятия и атмосферу, но на деле такого нет. Эти персонажи, через свое поведение и поступки грамотно и четко раскрывают взгляды и идеи автора. Но все же это — круги на воде, неспокойные и множественные круги, восходящее и темное торнадо, в центре которого находятся два существа — один человек и один вампир.

История Оскара — это одновременно рассказ об одиночестве и о дружбе-любви. Сам Оскар не сказать, чтобы уж очень типичный представитель города — равнодушный и бесхарактерный, вряд ли. В нем нет того образа зла, воплощенного в Йонни, но частичка этого самого зла в нем есть. Город повлиял на него — посеяв еще с самого детства ненависть, и странные взгляды на окружающих. Оскар живет фактически самостоятельно, но не имея при этом друзей — он ходит везде сам, сам принимает нападки старших, но в тоже время он не ощущает какой бы то ни было опоры или поддержки. И не показные заботы родителей, ни появление временных друзей, не некоторое покровительство тренера не могут исправить этого. Не могли. Пока Оскар случайно не познакомился с Эли — своей новой соседкой. До этого момента он был одинок, после этого — уже нет, но цена за такое общение оказалась довольно непростой. Одиночество Эли происходит как раз из-за ее сути, из-за того, что она является вампиром. Молодым на вид, но бесконечно уставшим внутри — именно на этой ноте, в этом схожем потоке она и сталкивается с Оскаром, а все что следует дальше — лишь логическая цепочка событий, которая может последовать за такого рода встречей. За исключением некоторых деталей конечно — здесь есть свидания при Луне, но каждая новая встреча сопровождается случайными кровавыми подробностями, и постепенно, Оскар все равно выясняет две тайны Эли — но не просто выясняет, а принимает их. И если первая тайна читателю то известна, то вторая, я уверен заставит удивиться многих. В этом, наверное, единственная хорошая заслуга этого города — слишком большое количество крови, внутренних демонов и равнодушия снизило моральную планку людей на несколько пунктов вниз, и именно поэтому Эли не удивляется поведению людей, а Оскар в конце-концов смиряется с сущностью Эли. Что может быть страшного в этом для Оскара, если жители города, после очередного убийства уже просто пожимают плечами и зевают.

Правда если говорить совсем жестко — то линия Оскар/Эли является просто некой вариацией на тему Ромео и Джульетты, а все что вокруг происходит, по идее должно быть лишь декорацией. Но так судить не получается, просто потому, что слишком уж живые, слишком уж правдоподобные получились у автора истории и люди, чтобы тянуть на простые декорации.

Одним из главных плюсов книги, в сравнении с фильмом, является не только психологическое раскрытие героев, но и история Эли. Она здесь подается отрывочно, кусками — автора интересует не столько причина, столько сам результат, и конкретно происходящие события. Вампиризм здесь представлен в весьма интересном варианте — в виде болезни, которая подобно раковой опухоли захватывает тело человека. Сама Эли является примером не только носителя, но и показывает ту цену, которую требует романтизированное людьми “бессмертие”.

Все эти события — история с маньяком, знакомство Оскара с Эли, линии второстепенных персонажей занимают временной промежуток, чуть меньше месяца, но страсти, которые кипят в сюжете, не дают расслабиться читателю. Автор очень правильно расставляет приоритеты, ускоряя действие по ходу повествования, и накаляя атмосферу ближе к финалу. Кстати говоря, нельзя не отметить забавную, с нашей точки зрения, историю с русской подлодкой — этот пример прекрасно иллюстрирует влияние Холодной Войны на умы людей того времени.

Подводя итог, хочется сказать следующее — на самом деле, главный факт, который возможно в первую очередь заинтересует читателя (и о котором возможно стоило бы упомянуть в первую очередь) — книга достойная. Это так, но порекомендовать я могу ее не всем. Во-первых, обилие “вкусных” подробностей отпугнет младшую аудиторию. Любителям “Сумерек” здесь так же, как ни странно, ловить нечего (Хотя на первый взгляд казалось наоборот, правда?) — история не очень проста, и не зацикливается на одной сюжетной ветке. Плюс ко всему, общее настроение книги, довольно мрачное — здесь есть все что угодно, начиная от нюхания клея и заканчивая педерастией. Это неожиданно, это жестоко, но это оправдано, в рамках истории. Так надо — потому что так доходчивее. В дополнении к этому, как уже было сказано выше — есть некая недоработка двух сюжетных линий, и лично моя претензия — отсутствие настоящего “холода”. Автор прекрасно изобразил нужную атмосферу , но читая его, мне бы хотелось бы ощутить холод, подобный Симмоновскому “Террору”, когда тебе кажется, что лед выскальзывает за страницы и заползает прямо к вам в комнату. Но чего нет, того нет.

Но всем тем, кто не боится таких вещей и минусов, я могу смело порекомендовать эту историю. Она интересная, печальная, местами очень “грязная”, и отчасти в чем-то прекрасно-простая. И совершенно не жаль узнавать в очередной раз ту же мораль, потому что сама история стоит потраченного времени. Ведь в конце-концов, все же вы прекрасно понимаете, что той вещью, которая вытягивает героев из омута, оказывается, конечно же, любовь.

fantlab.ru

Впусти меня (роман) — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

У этого термина существуют и другие значения, см. Впусти меня.

«Впусти меня» (швед. Låt den rätte komma in) — роман ужасов на вампирскую тематику шведского писателя Юна Айвиде Линдквиста, выпущенный в 2004 году в Швеции. Роман стал бестселлером и был переведён на многие языки, включая русский. Книга издавалась дважды: первый раз в оригинальном варианте и второй раз — в более сокращённом, под названием «Вампир в Блакеберг» (швед. Vampyren i Blackeberg). В 2008 году по нему была снята одноимённая кино-экранизация, получившая признание международной критики, а также множество наград, включая четырёх Золотых Жуков от Шведского Института Кинематографии. В 2010 году была снята англоязычная адаптация в Голливуде.

Сюжет

Основное действие романа разворачивается в пригороде Стокгольма Блакеберг в период с 21 октября по 13 ноября 1981 года. Детали романа раскрываются не сразу, а по мере повествования. В сюжете наличествуют сюжетные линии, повествующие от лица сразу нескольких персонажей. 12-летний Оскар Эрикссон — жертва школьного насилия и жизненных обстоятельств. Он живёт с матерью в пригородном районе Блакеберг, его родители развелись из-за алкоголизма отца, который теперь живёт за городом. В школе Оскар подвергается задиранию со стороны одноклассника Йонни Форсберга, у которого тоже проблемы в семье (родители тоже разведены, а в семье, помимо Йонни, ещё куча детей). Из-за всего этого у Оскара просыпается нездоровый интерес к криминалистике и убийствам и он собирает целый альбом с соответствующими газетными вырезками о преступлениях и убийствах. По соседству с Оскаром поселяется странная пара — мужчина 40 лет, Хокан, и странная маленькая девочка, Эли, якобы его дочь. Но Оскара они не особо заинтересовывают, потому что всё свободное время он отдаёт тому, что либо совершает мелкие кражи в местном универмаге, либо вымещает всю свою обиду, кромсая ножом ствол дерева и представляя себя противоположностью беззащитного слабака — непобедимым убийцей. Вечером 21 октября Хокан совершает нападение на одного подростка, которого, усыпив, подвешивает за ноги к дереву и вскрывает ему вены на шее. Кровь он сливает в канистру и скрывается. Весь Стокгольм считает, что это было ритуальное убийство. Оскару, однако, до этого нет никакого дела; через некоторое время встречает во дворе своего дома Эли. Хотя на улице холодно, Эли очень легко одета, от неё исходит запах грязи и ржавчины. Несмотря на эти странности, постепенно между Оскаром и Эли завязывается дружба и Эли призывает его давать отпор обидчикам.

Спустя некоторое время Эли нападает на одного из местных жителей, Юкке, и убивает его, свернув ему шею. Затем она приходит домой к женщине, которая сидит на морфии, сначала пьёт её кровь, а затем поджигает дом. Причём свидетель этого события вспоминает, что когда дом уже горел, женщина сумела из него выбраться и умерла уже на улице, хотя он не знает, что когда Эли, одурманенная морфием в крови женщины, приходит в себя, та уже была мертва (вскрытие же и вовсе показывает, что у женщины в лёгких не было дыма). Наконец, становится ясно, что Эли — вампир, а Хокан — влюбленный в неё педофил (в своё время из-за своих пристрастий он потерял работу учителя шведского языка и Эли была единственной, кто помог ему выжить). Идя на следующее убийство, Хокан всё-таки попадается, но, чтобы защитить Эли, обливает лицо кислотой, чтобы его не смогли опознать. Хокана госпитализируют, Эли, узнав об этом, пробирается ночью в больницу и забирается по стене к окну его палаты. Превозмогая боль, Хокан подходит к окну и жестами (после кислотных ран лицо Хокана представляет собой мешанину изувеченной плоти) показывает Эли, что она должна выпить его крови, хотя и понимает, что после этого Эли придется его убить. Эли приникает к его шее и пьёт кровь, из-за чего Хокан наклоняется и падает из окна (свернуть ему шею Эли не успевает). Все считают, что он мёртв, однако, санитар морга, куда перевезли тело Хокана, Бенгт Эдвардс первым обнаруживает то, что наконец объясняет читателю, почему Эли старалась не нападать сама и почему у Юкке была свёрнута шея, а женщина была сожжена. Все, у кого Эли пьёт кровь (при условии, что был прямой контакт её клыков с кровью жертвы), заражаются вампиризмом. Человеческая часть Хокана умерла при падении из окна, а тело осталось ведомо проклятием вампира, став кем-то наподобие зомби (его шея при падении не была свёрнута), влекомого жаждой крови и изнасилования Эли, и Бенгт Эдвардс становится его первой жертвой. Позже, когда Хокан-зомби добирается до Эли, та запирает его в подвале, где Хокана убивает случайно оказавшийся там подросток Томми (но сам он сходит с ума после этого).

Дружба Оскара с Эли постепенно развивается, и, наконец, он предлагает скрепить их дружбу кровью, для чего делает надрез на ладони, и это вызывает у Эли соответствующую реакцию, но она с трудом сдерживается и убегает. Оскар начинает понимать, кем является Эли, и впадает в замешательство, но всё равно не отвергает её дружбу. Через поцелуй Эли переносит в его разум свои воспоминания, из которых он узнаёт, что Эли в прошлом была мальчиком Элиасом, который жил в бедной крестьянской семье в Норрчёпинге в 18-м столетии. Однажды богатый барон, которому принадлежали эти земли, созвал к себе в замок всех мальчиков от восьми до двенадцати лет ради некого состязания. Но барон оказался садистом-педофилом (и к тому же вампиром) и выбранный им из всех детей Элиас подвергся принудительной кастрации и заражению вампиризмом. Но поскольку у вампиров раны регенерируются очень быстро, то Элиас стал фактически бесполым вампиром. Даже узнав эту историю Оскар не отворачивается от Эли и начинает всерьёз задумываться над его словами о том, что они чем-то похожи. Попутно разворачиваются ещё несколько сюжетных линий. Это история про друга Оскара, Томми, у которого наступает сложный период, потому что его мать крутит роман с полицейским Стаффаном, который расследует преступления, связанные с Эли (позже Томми, как уже было сказано выше, убивает Хокана). Вторая сюжетная линия разворачивается вокруг отношений Лакке Соренсона и Виржинии Линдблад. Последняя тоже становится жертвой Эли, но, благодаря помощи Лакке, не умирает, однако с ней начинают происходить соответствующие метаморфозы из-за заражения. Здесь же выясняется, что когда-то Эли встретил такую же заражённую вампиризмом женщину, которая сказала, что над вампиром не властны биологические часы и вампир может только покончить с собой, вонзив себе в грудь деревянный кол или подвергнуть себя дневному свету. Виржиния, в конечном итоге, поняв, в кого она превращается, подвергает себя воздействию света и сгорает заживо. Убитый горем Лакке вычисляет квартиру Эли, но когда приходит туда, Эли убивает его. После этого Эли вынужден уехать из Блакеберг и расстроенный Оскар чувствует себя «забытым персонажем».

Окончательно Оскара добивает попытка Йонни столкнуть его на рельсы метро, после чего Оскар вечером проникает в школу, обливает парту Йонни бензином и поджигает её. На следующий день он не идёт в школу и все вокруг подозревают его в поджоге, хотя прямых улик против Оскара нет. Вечером Оскар всё же решает сходить на тренировку в местный бассейн, где попадает в западню Йонни и его старшего брата Джимми (которые хотят отомстить Оскару за то, что в парте Йонни сгорел их семейный фотоальбом). Они заставляют его задержать дыхание под водой на несколько минут, угрожая, в противном случае, выколоть ему глаза, но Оскар не может так надолго задержать дыхание. Дальнейшие события полицейский Стаффан узнаёт от других детей, которые, в присутствии психиатров, рассказывают ему о том, что, когда Джимми Форсберг приставил к лицу Оскара нож (тот к тому моменту был почти без сознания от нехватки кислорода), в бассейн ворвался летающий «ангел», который оторвал Йонни и Джимми головы и унёс Оскара с собой. Позже Стаффан, рассказывая об этом своему коллеге, замечает, что это точно не мог быть «ангел с небес». В последней сцене книги контролёр поезда на маршруте Стокгольм-Карлстад Стефан Ларссон обращает внимание на странного мальчика (по видимому, Оскара), который везёт с собой огромный чемодан, но не придаёт этому значения, потому что у мальчика очень счастливый вид.

Название

Название книги отсылает к носящей схожее название известной песне британского певца Стивена Патрика Морисси «Let the Right One Slip In» (рус. Позволь правильному проскользнуть внутрь, не ошибись с тем, кто проскользнет внутрь), а также в какой-то мере к бытующему в фольклоре поверью, по которому вампир может проникнуть в чужой дом, только если хозяин дома его так или иначе пригласит войти. Русское название книги «Впусти меня» является переводом английского варианта «Let me in», хотя оригинальное шведское название «Låt den rätte komma in» дословно на русский должно переводиться примерно как «Впусти того, кого следует».

Русский перевод

В России роман был издан дважды: в конце 2009 года на волне успеха шведской экранизации и в начале 2011 года после выхода американского ремейка. Особое отличие русского текста от оригинального шведского состоит в том, что в русском переводе все действия Эли, после того, как выясняется, что она мальчик, в последующих сценах описаны в мужском роде. В шведском тексте (с учётом, что в шведском языке нет родового склонения) все предложения про Эли составлены таким образом, что в них не упоминаются даже местоимения «он» или «она».

Продолжение

В 2011 Линдквист выпустил продолжение в виде короткого рассказа под названием «Låt de gamla drömmarna dö» (Пусть старые мечты умирают). На данный момент рассказ издавался только на шведском языке и на другие языки официально не переводился. Неофициальный перевод в свободном доступе можно найти ВК в открытой группе «Юн Айвиде Линдквист» в соответствующей теме.

Рассказ ведётся от лица безымянного жителя Блакеберг, который наблюдает за нежным любовным романом кондуктора Стефана Ларссона и следовательницы полиции Карин, которая расследует исчезновение Оскара Эрикссона. Они познакомились, когда Стефан рассказывал полиции о том, что видел Оскара в поезде на Карлстад. В 1987 году они поселяются в Блакеберг. Расследование так ни к чему и не приводит, хотя Карин в какой-то момент признаёт, что бойню в Блакеберг мог учинить только нечеловек — она напрямую говорит, что это мог быть вампир, но, понятное дело, ей никто не верит. Когда Карин по возрасту выходит на пенсию, дело закрывают; к тому моменту оно зашло в полный тупик.

Между тем, роман Стефана и Карин претерпевает сильные трудности. В 2001 году у Карин случается инсульт, но она выкарабкивается. Тогда же Стефан рассказывает рассказчику, что на станции в Карлстаде он видел, как Оскар Эрикссон и неизвестная девочка (Эли) сделали себе с помощью ножа порезы на ладонях, а потом сцепили их в замок. Затем, в апреле 2004 года, на семидесятипятилетии Карин, Стефан продолжает рассказывать дальше: в прессе, в течение первых нескольких лет, появлялись сообщения о том, что Оскара Эрикссона видели в разных уголках Швеции и за её пределами. Спустя три года, в 2007, у Стефана диагностируют неоперабельный рак поджелудочной железы и, по прогнозам врачей, ему осталось жить не больше года. Здесь он повествует рассказчику, что тогда, в Карлстаде, Оскар и Эли заметили, что он смотрит на них. Эли хотела убить Стефана, но он быстро ушёл и она не стала его догонять.

Это был последний день, когда рассказчик видел Стефана и Карин. В 2008 году он получает от них открытку со странной надписью «Пускай старые мечты умирают. Теперь у нас есть новые». Приехав к ним домой, рассказчик не застаёт их, но, по оставленным бумагам, понимает, что они внезапно уехали в Испанию. Заодно он находит письмо, присланное Карин её другом, который раньше тоже жил в Блакеберг и знал Оскара Эриксона. Вместе с письмом он находит фото некой семьи, сделанное в Барселоне. Поскольку рассказчик несколько раз видел Оскара, то он находит его и Эли на дальнем плане фотографии, но замечает, что Оскар на фото выглядит более подтянутым и спортивным, нежели тот Оскар, которого он видел в Блакеберг. Окончательно его добивает дата фото — сентябрь 2008 года, хотя Оскар на фотографии выглядит всё тем же 12-летним мальчиком. Спустя два года, в 2010, рассказчик, уже вышедший на пенсию, сообщает, что не получил никаких известий ни о том, что Карин и Стефан живы, ни о том, что они умерли, но надеется, что в Барселоне они нашли то, что искали, и теперь «имеют новые мечты».

Напишите отзыв о статье "Впусти меня (роман)"

Ссылки

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Отрывок, характеризующий Впусти меня (роман)

– Mon cher Boris, [Дорогой Борис,] – сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухого. – Mon cher Boris, – сказала мать, выпрастывая руку из под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, – будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, будь мил, как ты умеешь быть… – Ежели бы я знал, что из этого выйдет что нибудь, кроме унижения… – отвечал сын холодно. – Но я обещал вам и делаю это для вас. Несмотря на то, что чья то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают. – Мы можем уехать, – сказал сын по французски. – Mon ami! [Друг мой!] – сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его. Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать. – Голубчик, – нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, – я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен… я затем и приехала… я родственница… Я не буду беспокоить, голубчик… А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста. Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся. – Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, – крикнул он сбежавшему сверху и из под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке. Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венецианское зеркало в стене и бодро в своих стоптанных башмаках пошла вверх по ковру лестницы. – Mon cher, voue m'avez promis, [Мой друг, ты мне обещал,] – обратилась она опять к Сыну, прикосновением руки возбуждая его. Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею. Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью. В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain. – C'est donc positif? [Итак, это верно?] – говорил князь. – Mon prince, «errare humanum est», mais… [Князь, человеку ошибаться свойственно.] – отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором. – C'est bien, c'est bien… [Хорошо, хорошо…] Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и молча, но с вопросительным видом, подошел к ним. Сын заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся. – Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам видеться, князь… Ну, что наш дорогой больной? – сказала она, как будто не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда. Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного. – Неужели? – воскликнула Анна Михайловна. – Ах, это ужасно! Страшно подумать… Это мой сын, – прибавила она, указывая на Бориса. – Он сам хотел благодарить вас. Борис еще раз учтиво поклонился. – Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, что вы сделали для нас. – Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, – сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, перед покровительствуемою Анною Михайловной еще гораздо большую важность, чем в Петербурге, на вечере у Annette Шерер. – Старайтесь служить хорошо и быть достойным, – прибавил он, строго обращаясь к Борису. – Я рад… Вы здесь в отпуску? – продиктовал он своим бесстрастным тоном. – Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, – отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и почтительно, что князь пристально поглядел на него. – Вы живете с матушкой? – Я живу у графини Ростовой, – сказал Борис, опять прибавив: – ваше сиятельство. – Это тот Илья Ростов, который женился на Nathalie Шиншиной, – сказала Анна Михайловна. – Знаю, знаю, – сказал князь Василий своим монотонным голосом. – Je n'ai jamais pu concevoir, comment Nathalieie s'est decidee a epouser cet ours mal – leche l Un personnage completement stupide et ridicule.Et joueur a ce qu'on dit. [Я никогда не мог понять, как Натали решилась выйти замуж за этого грязного медведя. Совершенно глупая и смешная особа. К тому же игрок, говорят.] – Mais tres brave homme, mon prince, [Но добрый человек, князь,] – заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика. – Что говорят доктора? – спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем исплаканном лице. – Мало надежды, – сказал князь. – А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеяния и мне и Боре. C'est son filleuil, [Это его крестник,] – прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия. Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухого. Она поспешила успокоить его. – Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, – сказала она, с особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово: – я знаю его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем…Они еще молоды… – Она наклонила голову и прибавила шопотом: – исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить ежели он так плох. Мы, женщины, князь, – она нежно улыбнулась, – всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать. Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться. – Не было бы тяжело ему это свидание, chere Анна Михайловна, – сказал он. – Подождем до вечера, доктора обещали кризис. – Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Pensez, il у va du salut de son ame… Ah! c'est terrible, les devoirs d'un chretien… [Подумайте, дело идет о спасения его души! Ах! это ужасно, долг христианина…] Из внутренних комнат отворилась дверь, и вошла одна из княжен племянниц графа, с угрюмым и холодным лицом и поразительно несоразмерною по ногам длинною талией. Князь Василий обернулся к ней. – Ну, что он? – Всё то же. И как вы хотите, этот шум… – сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну, как незнакомую. – Ah, chere, je ne vous reconnaissais pas, [Ах, милая, я не узнала вас,] – с счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице графа. – Je viens d'arriver et je suis a vous pour vous aider a soigner mon oncle . J`imagine, combien vous avez souffert, [Я приехала помогать вам ходить за дядюшкой. Воображаю, как вы настрадались,] – прибавила она, с участием закатывая глаза. Княжна ничего не ответила, даже не улыбнулась и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василья сесть подле себя. – Борис! – сказала она сыну и улыбнулась, – я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покаместь, да не забудь передать ему приглашение от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? – обратилась она к князю. – Напротив, – сказал князь, видимо сделавшийся не в духе. – Je serais tres content si vous me debarrassez de ce jeune homme… [Я был бы очень рад, если бы вы меня избавили от этого молодого человека…] Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него. Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.

Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха. – Bonjour, ma cousine, – сказал Пьер. – Vous ne me гесоnnaissez pas? [Здравствуйте, кузина. Вы меня не узнаете?] – Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо. – Как здоровье графа? Могу я видеть его? – спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь. – Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий. – Могу я видеть графа? – повторил Пьер. – Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, – прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием. Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал: – Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите. Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним. На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему: – Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme a Petersbourg, vous finirez tres mal; c'est tout ce que je vous dis. [Мой милый, если вы будете вести себя здесь, как в Петербурге, вы кончите очень дурно; больше мне нечего вам сказать.] Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть. С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате. В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками. – L'Angleterre a vecu, [Англии конец,] – проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого то пальцем. – M. Pitt comme traitre a la nation et au droit des gens est condamiene a… [Питт, как изменник нации и народному праву, приговаривается к…] – Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па де Кале и завоевав Лондон, – как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся. – Вы меня помните? – спокойно, с приятной улыбкой сказал Борис. – Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров. – Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, – отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.

wiki-org.ru

Впусти меня. читать онлайн - Онлайн Библиотека ReadMe.Club

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Блакеберг[1].Первое, что приходит на ум, — это шоколадные пирожные в кокосовой стружке. Ну, может, еще наркотики. «Достойная жизнь»[2]. Станция метро, окраина города. Вот вроде и все. Люди живут, как везде. Для того и строили, чтобы людям было где жить.Он не из тех районов, что вырастают постепенно. Здесь с самого начала все четко поделено на жилые единицы. Новые жильцы занимают уже имеющуюся жилплощадь. Бетонные дома землистого цвета, утопающие в зелени.К моменту описываемых событий Блакеберг как населенный пункт просуществовал вот уже тридцать лет. О, дух первопроходцев! «Мэйфлауэр». Новая земля. Да. Представьте себе пустые дома, ожидающие первых поселенцев.Да вот и они!Тянутся цепочкой через мост Транебергсбрун с лучезарными улыбками и взглядами, полными надежд. Матери прижимают детей к груди, везут в колясках, ведут за руку. Отцы несут не лопаты и кирки, а кухонную технику и функциональную мебель. Скорее всего, они что-то поют. Может, «Интернационал». А может, «Иерусалим, к тебе грядем!», в зависимости от пристрастий. На дворе 1952 год...Смотрите, какое здесь все большое! Новое! Современное!Только все было не так.Они приехали на метро. Или на машинах. Или на грузовиках. По одному. Просочились в новые типовые квартиры со своими вещами. Разложили их по стандартным отсекам и полкам, расставили мебель в ряды на пробковом покрытии. Докупили недостающее, чтобы заполнить пустоты.Закончив, они подняли головы и взглянули на землю, им дарованную. Вышли из домов и увидели, что целина уже поднята. Оставалось лишь осваивать то, что есть.А был здесь городской центр. Огромные детские площадки. Обширные парки под боком. Многочисленные пешеходные дорожки.Хорошее место. Так они и говорили друг другу за кухонным столом, пару месяцев спустя после переезда. «Хорошее мы выбрали место».Не хватало лишь одного. Прошлого. В школе детям не задавали докладов по истории Блакеберга, потому что истории не было. Хотя нет, было что-то такое про мельницу. Про короля жевательного табака. Про странные покосившиеся постройки на берегу. Но все это было давно и не имело никакого отношения к настоящему.Там, где теперь стояли трехэтажки, раньше был только лес.Тайны прошлого не коснулись этих мест, даже церкви — и той не было. Город с населением в десять тысяч человек — и без церкви.Это лишний раз говорит о духе современности и рациональности, царящем здесь. О том, сколь эти люди чужды призраков и ужасов прошлого.Это также частично объясняет, до какой степени все происшедшее застигло их врасплох.*Никто не заметил, как они появились.Когда полиция в декабре наконец отыскала водителя грузовика, перевозившего их вещи, ему оказалось нечего вспомнить. В путевом журнале за 1981 год значилось лишь: «18 окт.: Норрчёпинг — Блакеберг (Стокгольм)». Он вспомнил, что это были отец и дочь, красивая девочка.— Ах да... У них почти не было вещей. Диван, кресло, вроде еще кровать. Можно сказать, налегке. И еще... они непременно хотели ехать ночью. Я предупредил, что это выйдет дороже — ну, внеурочные там и все такое. Но они сказали, что это не проблема. Лишь бы ночью. Это вроде как было самое главное. А что случилось-то?Водителю рассказали, в чем дело, объяснив, кого он вез на своем грузовике. Выпучив глаза, он уставился на запись в путевом листе.— Твою мать!..Рот его скривился, словно от внезапного отвращения к собственному почерку.«18 окт.: Норрчёпинг — Блакеберг (Стокгольм)».Значит, это он их привез. Мужчину и девочку.Вот уж чем он никому не станет хвастать. Никогда.

readme.club