Книга Явление тайны читать онлайн. Книга явление


Читать книгу Явление »Ковелер Дидье »Библиотека книг

   

Опрос посетителей
Какой формат книг лучше?
   
   

На нашем сайте собрана большая коллекция книг в электронном формате (txt), большинство книг относиться к художественной литературе. Доступно бесплатное скачивание и чтение книг без регистрации. Если вы видите что жанр у книги не указан, но его можно указать, можете помочь сайту, указав жанр, после сбора достаточного количество голосов жанр книги поменяется.

   

   

Ковелер Дидье. Книга: Явление. Страница 1
ДИДЬЕ ВАН КОВЕЛЕР

ЯВЛЕНИЕ

Мистический детектив? Интеллектуальный детектив? Блестящий иронический роман, в котором смешаны ОБА ЭТИХ ЖАНРА? Все это – и МНОГОЕ ДРУГОЕ! ЧУДО произошло в присутствии ЧЕТЫРНАДЦАТИ СВИДЕТЕЛЕЙ. На тунике молодого индейца Хуана Диего появился ЛИК ДЕВЫ МАРИИ… Вот уже более ЧЕТЫРЕХ СТОЛЕТИЙ хранится эта реликвия в построенном на месте Явления храме – а изображение Мадонны ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ ВЫЦВЕТАЕТ! Более того – глаза ее по-прежнему ОСТАЮТСЯ ЖИВЫМИ! Чтобы исследовать это чудо, Ватикан направляет в Мексику посланца АДВОКАТА ДЬЯВОЛА, чья миссия – отыскать любые ДОКАЗАТЕЛЬСТВА поддельности реликвии!…

Когда он вошел, я подумала, что произошла ошибка. Он числился первым в списке пациентов, записавшихся на прием во второй половине дня, кружочек в квадрате свидетельствовал о том, что он приходит впервые, буквы МСР в скобках, нацарапанные моей секретаршей, по идее, уведомляли, что он страдает миопией, склеритом и ретинитом, но передо мной стоял щуплый старичок в сутане и красной мантии, из чего я заключила, что МСР было скорее сокращением от монсеньора.Я встала из-за стола, ожидая, что, узнав меня, он вскрикнет от ужаса и выскочит из кабинета. Не знаю, что именно – ирония судьбы, рекомендация нерасторопного коллеги или скрытый умысел вынудили кардинала затесаться среди моих пациентов, притом что я богохульствую во время своих телевизионных выступлений, но в любом случае не собираюсь терять драгоценное рабочее время на споры. Если он пришел не из-за своих глаз, я выставлю его вон.Он подчеркнуто просто закрывает за собой дверь, опирается на трость, подходит ко мне, шурша шелковыми одеяниями. Я с наслаждением жду возможности послать его подальше, когда он протянет мне перстень для поцелуя, но он лишь смыкает ладони на ручке своего «дипломата» и приветствует меня, слегка прикрыв веки.– Кардинал Дамиано Фабиани. Прошу вас, доктор, садитесь: я пришел инкогнито.– Я уже догадалась.Легкая улыбка тронула его губы, отчего лицо его ожило. Кожа у него пепельно-серого цвета, переходящего в желтоватый в складках морщин, точь-в-точь как выцветшая на солнце газета.– Я имел в виду, не придерживаясь протокола.От него веет холодом и жесткостью, которые он пытается скрыть, придавая своему голосу бархатистый оттенок владельца пиццерии. Со своей большой морщинистой головой, посаженной на хрупкое тельце, он смахивает на размещенные в Интернете фотороботы инопланетян.– Если бы я пожелал соблюсти протокол, – продолжает он, вешая трость на спинку кресла и, без сомнения, напоминая мне таким образом, что я все еще не пригласила его сесть, – я вызвал бы вас в Представительство Святого Престола – но пришли бы вы? Мне известны ваша репутация, ваши антицерковные настроения и ваш рабочий график. Когда мои помощники связались с вашей секретаршей, чтобы пригласить вас на обед, она ответила, что вы работаете без перерыва на обед, оперируете в первой половине дня, а пациентов принимаете во второй и попасть к вам на прием можно только через два месяца, правда, если дело очень срочное, то сегодня без четверти два.– И дело действительно срочное?– Несомненно.Я наблюдаю за тем, как он, не сводя с меня глаз, медленно усаживается в кресло. Судя по всему, ему известно, что я приложила руку к разоблачению последнего чуда Лурдской богоматери, и поэтому затрудняюсь объяснить его кроткий вид. Он поставил на пол свой «дипломат», поправил полы мантии, я вооружилась карандашом.– На что жалуетесь?– Я? Ни на что, благодарю. Если не считать воспаления суставов правого бедра.– …что вряд ли требует консультации офтальмолога.– Согласен.Молчание. Он рассматривает меня, и я с трудом выдерживаю его взгляд, хотя страшно хочется моргать. Сегодня утром у меня было шесть операций лазером на роговице, я провела ужасную ночь из-за воплей соседского ребенка, у которого режутся зубы, и снившихся мне кошмаров после сидения в Интернете. Когда после ужина я общалась в чате ICQ со своими японскими коллегами, кто-то вклинился в наш разговор. Незнакомец называл меня по имени и расточал вульгарные комплименты в мой адрес, причем все это печатал заглавными буквами, что в чате считается верхом пошлости, поскольку означает, что человек кричит. Обычно операторы, следящие за проведением офтальмологических форумов, незамедлительно отключают подобных любителей порносайтов, но казалось, что ни один из моих собеседников не замечал его присутствия. Скоро ты познакомишься со мной, прекрасная Натали, и я так этому рад. Следуя его примеру, я заглавными буквами послала его подальше. На экране появилось: Иди спать, милый свет ночи моей, ты утомлена, а завтра важный для нас день. Его символ ICQ был не зеленым, как это положено, когда находишься на связи, а мигал то желтым, то красным, свидетельствуя либо о проблемах на линии, либо о неполадках в моем модеме. Я предпочла распрощаться со своими японскими собеседниками и, когда набирала последнюю фразу, незваный гость вклинился между строк: Приятных тебе сновидений, Натали Кренц, скоро я буду рядом. Всю ночь я почти не сомкнула глаз.– В действительности, мне скорее понадобятся ваши теоретические знания, нежели хирургические навыки.Я подскакиваю. Итальянец кончиками ногтей поглаживает свою красную скуфью, затем смыкает пальцы, чтобы побороть дрожь.– Как это понимать?– Я прошу вас провести экспертизу несколько необычного свойства, доктор. В равной степени основанную как на вашем общепризнанном авторитете, так и на вашем, по мнению некоторых, слепом скептицизме. Я же склонен называть это объективностью. Потому-то мой выбор и пал на вас.Я прокручиваю его последние слова в голове, чтобы попытаться понять, куда он клонит, выражаясь столь пространно, запутанно, льстиво и наставительно. Я уже сталкивалась с одним кардиналом на ток-шоу, посвященном необъяснимым исцелениям, но тот был в мирском платье и принадлежал к разряду мягкотелых либералов, оскорбляющихся при малейшем богохульстве, – мне не составило большого труда разделаться с ним. Этот, судя по всему, совсем иной закваски. Он, похоже, хорошо осведомлен обо мне, знает, что мое уязвимое место не лесть и не обвинения, а непонимание, которому я позволяю установиться между мной и окружающими. Во мне так мало того, в чем они меня упрекают, – холодности, высокомерия, непреклонности, черствости. Если бы они только знали…– Слушаю вас, сударь. Или мне следует называть вас «ваше преосвященство»?Он откидывается назад, кладет ногу на ногу и растекается по вольтеровскому креслу подобно клубничному сиропу.– На ваше усмотрение. Но думаю, «монсеньор» звучит менее официально.В его голосе проскальзывает ирония, ни в чем не уступающая моей, вместе с тем намечая соотношение сил на выбранном мной поле боя. В вопросах диалектики этот салонный прелат даст фору моим приятелям: когда-то на студенческой скамье мы мечтали изменить мир, а теперь все они сплошь стали завсегдатаями гольф-клубов, владельцами клиник, передвигающимися в роскошных кабриолетах, «шестерками» фармацевтических лабораторий, готовыми пресмыкаться перед начальством ради получения похвалы, или же сотрудниками научно-исследовательских институтов, предпочитающими скорее ничего не отыскать, чем разгневать.– Вас не смущает появляться на улице в таком наряде?Он втягивает щеки, запахивает полы алой мантии.– Гораздо меньше, чем прежде, когда ни у кого еще не было розовых волос, обнаженных пупков и серег в носу. Теперь мало кто оборачивается мне вслед.– Вас принимают за трансвестита?– Протокол предписывает мне предстать в официальном облачении перед человеком, чью помощь я запрашиваю. В иных случаях, поверьте мне, я умею остаться незамеченным.Внезапно я поймала себя на мысли, что он слегка переигрывает, что его пурпурная сутана и напыщенная риторика – лишь атрибуты актера. Но кто мог так подшутить надо мной? На прошлой неделе никто даже не поздравил меня с сорокалетием, а с Франком у меня отношения на острие ножа, в которых взаимопонимание и беззаботность – слишком гнетущие воспоминания.– Не перейти ли нам к делу?Он дает понять, что не прочь, а сам рассматривает обращенную ко мне серебряную рамку с фотографией двух покойников, составляющих на данный момент всю мою личную жизнь: матери и собаки. Затем переплетает пальцы и любуется игрой света на желтом камне своего епископского перстня.– Вот что, собственно, привело меня, доктор. В 1531 году, в Мексике, жил бедный индеец по имени Куотлактоакцин. Он был сиротой, три года как овдовел, и у него не было никого, кроме дяди, да и тот занемог.Он на мгновение прерывается, по-видимому, чтобы дать мне время поразмышлять над жестокой судьбой незнакомца, обратившегося в прах более четырех веков назад. Поскольку я никак не реагирую, если не считать того, что вожу карандашом по папке, он продолжает более безучастным голосом:– Следует напомнить вам, что в 1531 году началась испанская колонизация Мексики. Завоеватели без труда завладели страной, поскольку их появление издавна предсказывалось в ацтекских пророчествах. Император Монтесума уступил трон Кортесу со словами: «Я ждал вас», и Куотлактоакцин был обращен в христианство, как и многие другие индейцы, у которых, что и говорить, выбора не было, но зато они обрели в католичестве счастливый противовес варварским обрядам своих верховных жрецов. Не стоит забывать, что ацтеки ежегодно приносили в жертву около двухсот тысяч людей, живьем разрубая их на куски и вырывая сердце. Так они воздавали почести Солнцу, чтобы тому захотелось взойти над небосклоном на следующее утро.Жестом пенсионера, бросающего корм голубям, он призывает меня в свидетели жестокости этих людей. Я же безмятежным тоном напоминаю ему, что по количеству человеческих жертв испанская инквизиция ненамного отстала от ацтекских жрецов, а пациент, которому назначено на два часа, уже ждет за дверью.– Мне еще представится случай вернуться к злоупотреблениям испанского духовенства, – отвечает он, отметая тем самым вторую часть моей фразы. – Но вернемся к нашему другу Куотлактоакцину, которого я буду для большего удобства называть именем, которое он сам выбрал себе, когда крестился, дабы скрепить свое обращение: Хуан Диего. Это был простой, но очень набожный человек, обладающий, ко всему прочему, недюжинной силой, не колеблясь пробегающий босиком по полсотни километров в день, чтобы попасть на урок закона божьего в Тлатилолко, деревню, ныне расположенную в черте Мехико. На его пути лежал безлюдный холм Тепейяк, где субботним утром 9 декабря 1531 года он и услышал, как чей-то нежный голос прошептал: «Хуанито… Хуан Диегито…» Он обернулся и увидел перед собой ослепительной красоты девушку, застывшую в ореоле мягкого света, объявившую ему: «Я Дева Мария, мать истинного Бога, который всех нас держит в сердце своем».Я кладу карандаш на стопку рецептов и напоминаю ему о своем мнении по поводу якобы имевших место явлений Девы Марии в Лурде.– «Массовые галлюцинации и коммерческое шоу», – перебивает он меня, повторяя мои же слова. – Я знаю, вы считаете себя убежденной атеисткой, вы столько раз повторяли это в самых рейтинговых передачах вашей страны. Я знаю, Лурдский международный комитет врачей интересовался вашим мнением по случаю необъяснимого исцеления, и вы полагаете, будто сумели доказать, что Дева там была ни при чем.– Вот именно. Это была истерическая слепота, исчезнувшая в результате нервного шока, когда девочку бросили в ледяную воду грота. У оптического нерва не было ни единого повреждения: просто мозг не обрабатывал полученную информацию.Он обрывает меня поднятием руки:– Я ни о чем другом вас и не прошу.– Простите?– Мне требуется мнение выдающегося офтальмолога, чтобы выступить против «суеверного идолопоклонничества», о котором вы упоминали в вашем отчете Лурдскому комитету.Приведенная в полное замешательство увертками этой мумии Святого Престола, испытывающей, кажется, особое удовольствие, застигая меня врасплох, я подпираю кулаком подбородок. Водя пальцем по оторочке сутаны, кардинал изучает лепнину потолка.– Так вот, Дева молвила Хуану Диего: «Пойди к епископу и повели ему возвести на этом самом месте часовню в мою честь». Несчастный индеец попытался возразить, будучи не столько впечатлен сверхъестественной природой этого соответствующего его верованиям явления, сколько неизбежным нарушением законов иерархии. «Но, милая чудная Дева, – ответил он на витиеватом языке ацтеков, – я самый ничтожный из твоих слуг, жалкий недостойный червь, еще и индеец… Епископ Мехико никогда не удостоит меня своим вниманием». «Я выбрала именно тебя, Хуан Диегито, смиреннейший из моих сыновей, – ответила Дева. – Отправляйся к епископу, и он поверит тебе».Звонит телефон. Извинившись, я снимаю трубку. Франк спрашивает, не могу ли я завтра утром заменить его на удалении катаракты.– Я перезвоню.– Я буду краток, – улыбается мой посетитель, когда я вешаю трубку. – Хуан Диего идет к монсеньору Сумарраге и объявляет ему: «Так, мол, и так, я повстречал Матерь Божью, и она просит вас построить в ее честь часовню на холме Тепейяк». Епископ отвечает: «Непременно», и приказывает выдворить безумца из своих покоев. Но Дева не отступает – еще пять раз является Хуану Диего и снова и снова отправляет его к епископу, который выпроваживает его уже manu militari [вооруженной силой (лат.).]. Под конец, отчаявшись, отважный индеец говорит Божьей Матери, что Сумаррага никогда не поверит ему без доказательств. Тогда она советует преподнести ему букет роз. На дворе зима, Хуан Диего пожимает плечами. Но стоит Деве исчезнуть, как он видит цветущий розовый куст. Он тотчас собирает целую охапку цветов и заворачивает их в свой плащ. На этот раз слуги епископа, ошеломленные невиданным для зимы зрелищем, пропускают его. Индеец кладет цветы к ногам Сумарраги, и сраженный епископ падает на колени. По всей длине плаща нищего индейца проявилось изображение Девы Марии.Фабиани отводит сплетенные под подбородком пальцы, вероятно, обозначая развязку истории. Я принимаю это к сведению и осведомляюсь, какое отношение она имеет ко мне.

Все книги писателя Ковелер Дидье. Скачать книгу можно по ссылке

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

   

   

Поиск по сайту
   
   

   

Теги жанров Альтернативная история, Биографии и Мемуары, Боевая Фантастика, Боевики, Военная проза, Детектив, Детская Проза, Детская Фантастика, Детские Остросюжетные, Детское: Прочее, Другое, Иронический Детектив, Историческая Проза, Исторические Любовные Романы, Исторические Приключения, История, Классическая Проза, Классический Детектив, Короткие Любовные Романы, Космическая Фантастика, Криминальный Детектив, Любовные романы, Научная Фантастика, Остросюжетные Любовные Романы, Полицейский Детектив, Приключения: Прочее, Проза, Публицистика, Русская Классика, Сказки, Советская Классика, Современная Проза, Современные Любовные Романы, Социальная фантастика, Триллеры, Ужасы и Мистика, Фэнтези, Юмористическая Проза, Юмористическая фантастика, не указано

Показать все теги

www.libtxt.ru

Книга Явление читать онлайн Дидье ван Ковелер

Дидье ван Ковелер. Явление

 

Когда он вошел, я подумала, что произошла ошибка. Он числился первым в списке пациентов, записавшихся на прием во второй половине дня, кружочек в квадрате свидетельствовал о том, что он приходит впервые, буквы МСР в скобках, нацарапанные моей секретаршей, по идее, уведомляли, что он страдает миопией, склеритом и ретинитом, но передо мной стоял щуплый старичок в сутане и красной мантии, из чего я заключила, что МСР было скорее сокращением от монсеньора.

Я встала из-за стола, ожидая, что, узнав меня, он вскрикнет от ужаса и выскочит из кабинета. Не знаю, что именно – ирония судьбы, рекомендация нерасторопного коллеги или скрытый умысел вынудили кардинала затесаться среди моих пациентов, притом что я богохульствую во время своих телевизионных выступлений, но в любом случае не собираюсь терять драгоценное рабочее время на споры. Если он пришел не из-за своих глаз, я выставлю его вон.

Он подчеркнуто просто закрывает за собой дверь, опирается на трость, подходит ко мне, шурша шелковыми одеяниями. Я с наслаждением жду возможности послать его подальше, когда он протянет мне перстень для поцелуя, но он лишь смыкает ладони на ручке своего «дипломата» и приветствует меня, слегка прикрыв веки.

– Кардинал Дамиано Фабиани. Прошу вас, доктор, садитесь: я пришел инкогнито.

– Я уже догадалась.

Легкая улыбка тронула его губы, отчего лицо его ожило. Кожа у него пепельно-серого цвета, переходящего в желтоватый в складках морщин, точь-в-точь как выцветшая на солнце газета.

– Я имел в виду, не придерживаясь протокола.

От него веет холодом и жесткостью, которые он пытается скрыть, придавая своему голосу бархатистый оттенок владельца пиццерии. Со своей большой морщинистой головой, посаженной на хрупкое тельце, он смахивает на размещенные в Интернете фотороботы инопланетян.

– Если бы я пожелал соблюсти протокол, – продолжает он, вешая трость на спинку кресла и, без сомнения, напоминая мне таким образом, что я все еще не пригласила его сесть, – я вызвал бы вас в Представительство Святого Престола – но пришли бы вы? Мне известны ваша репутация, ваши антицерковные настроения и ваш рабочий график. Когда мои помощники связались с вашей секретаршей, чтобы пригласить вас на обед, она ответила, что вы работаете без перерыва на обед, оперируете в первой половине дня, а пациентов принимаете во второй и попасть к вам на прием можно только через два месяца, правда, если дело очень срочное, то сегодня без четверти два.

– И дело действительно срочное?

– Несомненно.

Я наблюдаю за тем, как он, не сводя с меня глаз, медленно усаживается в кресло. Судя по всему, ему известно, что я приложила руку к разоблачению последнего чуда Лурдской богоматери, и поэтому затрудняюсь объяснить его кроткий вид. Он поставил на пол свой «дипломат», поправил полы мантии, я вооружилась карандашом.

– На что жалуетесь?

– Я? Ни на что, благодарю. Если не считать воспаления суставов правого бедра.

– …что вряд ли требует консультации офтальмолога.

– Согласен.

Молчание. Он рассматривает меня, и я с трудом выдерживаю его взгляд, хотя страшно хочется моргать. Сегодня утром у меня было шесть операций лазером на роговице, я провела ужасную ночь из-за воплей соседского ребенка, у которого режутся зубы, и снившихся мне кошмаров после сидения в Интернете. Когда после ужина я общалась в чате ICQ со своими японскими коллегами, кто-то вклинился в наш разговор. Незнакомец называл меня по имени и расточал вульгарные комплименты в мой адрес, причем все это печатал заглавными буквами, что в чате считается верхом пошлости, поскольку означает, что человек кричит. Обычно операторы, следящие за проведением офтальмологических форумов, незамедлительно отключают подобных любителей порносайтов, но казалось, что ни один из моих собеседников не замечал его присутствия.

knijky.ru

Читать онлайн книгу «Явление» бесплатно — Страница 1

Дидье ван Ковелер 

Явление

Когда он вошел, я подумала, что произошла ошибка. Он числился первым в списке пациентов, записавшихся на прием во второй половине дня, кружочек в квадрате свидетельствовал о том, что он приходит впервые, буквы МСР в скобках, нацарапанные моей секретаршей, по идее, уведомляли, что он страдает миопией, склеритом и ретинитом, но передо мной стоял щуплый старичок в сутане и красной мантии, из чего я заключила, что МСР было скорее сокращением от монсеньора.

Я встала из-за стола, ожидая, что, узнав меня, он вскрикнет от ужаса и выскочит из кабинета. Не знаю, что именно – ирония судьбы, рекомендация нерасторопного коллеги или скрытый умысел вынудили кардинала затесаться среди моих пациентов, притом что я богохульствую во время своих телевизионных выступлений, но в любом случае не собираюсь терять драгоценное рабочее время на споры. Если он пришел не из-за своих глаз, я выставлю его вон.

Он подчеркнуто просто закрывает за собой дверь, опирается на трость, подходит ко мне, шурша шелковыми одеяниями. Я с наслаждением жду возможности послать его подальше, когда он протянет мне перстень для поцелуя, но он лишь смыкает ладони на ручке своего «дипломата» и приветствует меня, слегка прикрыв веки.

– Кардинал Дамиано Фабиани. Прошу вас, доктор, садитесь: я пришел инкогнито.

– Я уже догадалась.

Легкая улыбка тронула его губы, отчего лицо его ожило. Кожа у него пепельно-серого цвета, переходящего в желтоватый в складках морщин, точь-в-точь как выцветшая на солнце газета.

– Я имел в виду, не придерживаясь протокола.

От него веет холодом и жесткостью, которые он пытается скрыть, придавая своему голосу бархатистый оттенок владельца пиццерии. Со своей большой морщинистой головой, посаженной на хрупкое тельце, он смахивает на размещенные в Интернете фотороботы инопланетян.

– Если бы я пожелал соблюсти протокол, – продолжает он, вешая трость на спинку кресла и, без сомнения, напоминая мне таким образом, что я все еще не пригласила его сесть, – я вызвал бы вас в Представительство Святого Престола – но пришли бы вы? Мне известны ваша репутация, ваши антицерковные настроения и ваш рабочий график. Когда мои помощники связались с вашей секретаршей, чтобы пригласить вас на обед, она ответила, что вы работаете без перерыва на обед, оперируете в первой половине дня, а пациентов принимаете во второй и попасть к вам на прием можно только через два месяца, правда, если дело очень срочное, то сегодня без четверти два.

– И дело действительно срочное?

– Несомненно.

Я наблюдаю за тем, как он, не сводя с меня глаз, медленно усаживается в кресло. Судя по всему, ему известно, что я приложила руку к разоблачению последнего чуда Лурдской богоматери, и поэтому затрудняюсь объяснить его кроткий вид. Он поставил на пол свой «дипломат», поправил полы мантии, я вооружилась карандашом.

– На что жалуетесь?

– Я? Ни на что, благодарю. Если не считать воспаления суставов правого бедра.

– …что вряд ли требует консультации офтальмолога.

– Согласен.

Молчание. Он рассматривает меня, и я с трудом выдерживаю его взгляд, хотя страшно хочется моргать. Сегодня утром у меня было шесть операций лазером на роговице, я провела ужасную ночь из-за воплей соседского ребенка, у которого режутся зубы, и снившихся мне кошмаров после сидения в Интернете. Когда после ужина я общалась в чате ICQ со своими японскими коллегами, кто-то вклинился в наш разговор. Незнакомец называл меня по имени и расточал вульгарные комплименты в мой адрес, причем все это печатал заглавными буквами, что в чате считается верхом пошлости, поскольку означает, что человек кричит. Обычно операторы, следящие за проведением офтальмологических форумов, незамедлительно отключают подобных любителей порносайтов, но казалось, что ни один из моих собеседников не замечал его присутствия. Скоро ты познакомишься со мной, прекрасная Натали, и я так этому рад. Следуя его примеру, я заглавными буквами послала его подальше. На экране появилось: Иди спать, милый свет ночи моей, ты утомлена, а завтра важный для нас день. Его символ ICQ был не зеленым, как это положено, когда находишься на связи, а мигал то желтым, то красным, свидетельствуя либо о проблемах на линии, либо о неполадках в моем модеме. Я предпочла распрощаться со своими японскими собеседниками и, когда набирала последнюю фразу, незваный гость вклинился между строк: Приятных тебе сновидений, Натали Кренц, скоро я буду рядом. Всю ночь я почти не сомкнула глаз.

– В действительности, мне скорее понадобятся ваши теоретические знания, нежели хирургические навыки.

Я подскакиваю. Итальянец кончиками ногтей поглаживает свою красную скуфью, затем смыкает пальцы, чтобы побороть дрожь.

– Как это понимать?

– Я прошу вас провести экспертизу несколько необычного свойства, доктор. В равной степени основанную как на вашем общепризнанном авторитете, так и на вашем, по мнению некоторых, слепом скептицизме. Я же склонен называть это объективностью. Потому-то мой выбор и пал на вас.

Я прокручиваю его последние слова в голове, чтобы попытаться понять, куда он клонит, выражаясь столь пространно, запутанно, льстиво и наставительно. Я уже сталкивалась с одним кардиналом на ток-шоу, посвященном необъяснимым исцелениям, но тот был в мирском платье и принадлежал к разряду мягкотелых либералов, оскорбляющихся при малейшем богохульстве, – мне не составило большого труда разделаться с ним. Этот, судя по всему, совсем иной закваски. Он, похоже, хорошо осведомлен обо мне, знает, что мое уязвимое место не лесть и не обвинения, а непонимание, которому я позволяю установиться между мной и окружающими. Во мне так мало того, в чем они меня упрекают, – холодности, высокомерия, непреклонности, черствости. Если бы они только знали…

– Слушаю вас, сударь. Или мне следует называть вас «ваше преосвященство»?

Он откидывается назад, кладет ногу на ногу и растекается по вольтеровскому креслу подобно клубничному сиропу.

– На ваше усмотрение. Но думаю, «монсеньор» звучит менее официально.

В его голосе проскальзывает ирония, ни в чем не уступающая моей, вместе с тем намечая соотношение сил на выбранном мной поле боя. В вопросах диалектики этот салонный прелат даст фору моим приятелям: когда-то на студенческой скамье мы мечтали изменить мир, а теперь все они сплошь стали завсегдатаями гольф-клубов, владельцами клиник, передвигающимися в роскошных кабриолетах, «шестерками» фармацевтических лабораторий, готовыми пресмыкаться перед начальством ради получения похвалы, или же сотрудниками научно-исследовательских институтов, предпочитающими скорее ничего не отыскать, чем разгневать.

– Вас не смущает появляться на улице в таком наряде?

Он втягивает щеки, запахивает полы алой мантии.

– Гораздо меньше, чем прежде, когда ни у кого еще не было розовых волос, обнаженных пупков и серег в носу. Теперь мало кто оборачивается мне вслед.

– Вас принимают за трансвестита?

– Протокол предписывает мне предстать в официальном облачении перед человеком, чью помощь я запрашиваю. В иных случаях, поверьте мне, я умею остаться незамеченным.

Внезапно я поймала себя на мысли, что он слегка переигрывает, что его пурпурная сутана и напыщенная риторика – лишь атрибуты актера. Но кто мог так подшутить надо мной? На прошлой неделе никто даже не поздравил меня с сорокалетием, а с Франком у меня отношения на острие ножа, в которых взаимопонимание и беззаботность – слишком гнетущие воспоминания.

– Не перейти ли нам к делу?

Он дает понять, что не прочь, а сам рассматривает обращенную ко мне серебряную рамку с фотографией двух покойников, составляющих на данный момент всю мою личную жизнь: матери и собаки. Затем переплетает пальцы и любуется игрой света на желтом камне своего епископского перстня.

– Вот что, собственно, привело меня, доктор. В 1531 году, в Мексике, жил бедный индеец по имени Куотлактоакцин. Он был сиротой, три года как овдовел, и у него не было никого, кроме дяди, да и тот занемог.

Он на мгновение прерывается, по-видимому, чтобы дать мне время поразмышлять над жестокой судьбой незнакомца, обратившегося в прах более четырех веков назад. Поскольку я никак не реагирую, если не считать того, что вожу карандашом по папке, он продолжает более безучастным голосом:

– Следует напомнить вам, что в 1531 году началась испанская колонизация Мексики. Завоеватели без труда завладели страной, поскольку их появление издавна предсказывалось в ацтекских пророчествах. Император Монтесума уступил трон Кортесу со словами: «Я ждал вас», и Куотлактоакцин был обращен в христианство, как и многие другие индейцы, у которых, что и говорить, выбора не было, но зато они обрели в католичестве счастливый противовес варварским обрядам своих верховных жрецов. Не стоит забывать, что ацтеки ежегодно приносили в жертву около двухсот тысяч людей, живьем разрубая их на куски и вырывая сердце. Так они воздавали почести Солнцу, чтобы тому захотелось взойти над небосклоном на следующее утро.

Жестом пенсионера, бросающего корм голубям, он призывает меня в свидетели жестокости этих людей. Я же безмятежным тоном напоминаю ему, что по количеству человеческих жертв испанская инквизиция ненамного отстала от ацтекских жрецов, а пациент, которому назначено на два часа, уже ждет за дверью.

– Мне еще представится случай вернуться к злоупотреблениям испанского духовенства, – отвечает он, отметая тем самым вторую часть моей фразы. – Но вернемся к нашему другу Куотлактоакцину, которого я буду для большего удобства называть именем, которое он сам выбрал себе, когда крестился, дабы скрепить свое обращение: Хуан Диего. Это был простой, но очень набожный человек, обладающий, ко всему прочему, недюжинной силой, не колеблясь пробегающий босиком по полсотни километров в день, чтобы попасть на урок закона божьего в Тлатилолко, деревню, ныне расположенную в черте Мехико. На его пути лежал безлюдный холм Тепейяк, где субботним утром 9 декабря 1531 года он и услышал, как чей-то нежный голос прошептал: «Хуанито… Хуан Диегито…» Он обернулся и увидел перед собой ослепительной красоты девушку, застывшую в ореоле мягкого света, объявившую ему: «Я Дева Мария, мать истинного Бога, который всех нас держит в сердце своем».

Я кладу карандаш на стопку рецептов и напоминаю ему о своем мнении по поводу якобы имевших место явлений Девы Марии в Лурде.

– «Массовые галлюцинации и коммерческое шоу», – перебивает он меня, повторяя мои же слова. – Я знаю, вы считаете себя убежденной атеисткой, вы столько раз повторяли это в самых рейтинговых передачах вашей страны. Я знаю, Лурдский международный комитет врачей интересовался вашим мнением по случаю необъяснимого исцеления, и вы полагаете, будто сумели доказать, что Дева там была ни при чем.

– Вот именно. Это была истерическая слепота, исчезнувшая в результате нервного шока, когда девочку бросили в ледяную воду грота. У оптического нерва не было ни единого повреждения: просто мозг не обрабатывал полученную информацию.

Он обрывает меня поднятием руки:

– Я ни о чем другом вас и не прошу.

– Простите?

– Мне требуется мнение выдающегося офтальмолога, чтобы выступить против «суеверного идолопоклонничества», о котором вы упоминали в вашем отчете Лурдскому комитету.

Приведенная в полное замешательство увертками этой мумии Святого Престола, испытывающей, кажется, особое удовольствие, застигая меня врасплох, я подпираю кулаком подбородок. Водя пальцем по оторочке сутаны, кардинал изучает лепнину потолка.

– Так вот, Дева молвила Хуану Диего: «Пойди к епископу и повели ему возвести на этом самом месте часовню в мою честь». Несчастный индеец попытался возразить, будучи не столько впечатлен сверхъестественной природой этого соответствующего его верованиям явления, сколько неизбежным нарушением законов иерархии. «Но, милая чудная Дева, – ответил он на витиеватом языке ацтеков, – я самый ничтожный из твоих слуг, жалкий недостойный червь, еще и индеец… Епископ Мехико никогда не удостоит меня своим вниманием». «Я выбрала именно тебя, Хуан Диегито, смиреннейший из моих сыновей, – ответила Дева. – Отправляйся к епископу, и он поверит тебе».

Звонит телефон. Извинившись, я снимаю трубку. Франк спрашивает, не могу ли я завтра утром заменить его на удалении катаракты.

– Я перезвоню.

– Я буду краток, – улыбается мой посетитель, когда я вешаю трубку. – Хуан Диего идет к монсеньору Сумарраге и объявляет ему: «Так, мол, и так, я повстречал Матерь Божью, и она просит вас построить в ее честь часовню на холме Тепейяк». Епископ отвечает: «Непременно», и приказывает выдворить безумца из своих покоев. Но Дева не отступает – еще пять раз является Хуану Диего и снова и снова отправляет его к епископу, который выпроваживает его уже manu militari[1]. Под конец, отчаявшись, отважный индеец говорит Божьей Матери, что Сумаррага никогда не поверит ему без доказательств. Тогда она советует преподнести ему букет роз. На дворе зима, Хуан Диего пожимает плечами. Но стоит Деве исчезнуть, как он видит цветущий розовый куст. Он тотчас собирает целую охапку цветов и заворачивает их в свой плащ. На этот раз слуги епископа, ошеломленные невиданным для зимы зрелищем, пропускают его. Индеец кладет цветы к ногам Сумарраги, и сраженный епископ падает на колени. По всей длине плаща нищего индейца проявилось изображение Девы Марии.

Фабиани отводит сплетенные под подбородком пальцы, вероятно, обозначая развязку истории. Я принимаю это к сведению и осведомляюсь, какое отношение она имеет ко мне.

– Этот плащ, также называемый тильмой, соткан из чрезвычайно хрупких волокон агавы. Однако и пять столетий спустя он сохранил свой первоначальный вид и выставлен в соборе Гваделупской Богоматери на севере Мехико; все специалисты с мировым именем уже исследовали его и заключили, что они не в силах ничего объяснить. Ни факта великолепной сохранности плаща, ни происхождения проявившегося «образа», краски которого по составу не соответствуют ни одному известному на земле пигменту, ни расположения звезд на накидке Девы, свидетельствующего об астрономических познаниях, немыслимых для того времени, ни сцены в ее глазах.

– Сцены?

– Сцена подношения роз епископу запечатлена в глазах Девы. В буквальном смысле «сфотографирована». Так, во всяком случае, заявляют ученые, изучавшие ее глаза под микроскопом.

Он кладет к себе на колени «дипломат», достает из него увесистую папку, протягивает ее мне.

– Вот заключения всех экспертиз, проведенных вашими коллегами в промежутке между 1929-м и 1990 годами. Именно в 1990 году его святейшество Иоанн Павел II причислил Хуана Диего к лику блаженных.

Я наугад открываю зеленую папку, натыкаюсь на увеличенную фотографию зрачка, три отражения в котором обведены черным кружком. Пролистываю прикрепленное к фото пояснение. Под шестистраничным отчетом стоит подпись доктора Рафаэля Торихи.

– Я не владею испанским, – говорю я, закрывая папку.

Кардинал вздрагивает. Впервые с начала нашего разговора мне удалось привести его в замешательство. И причиной тому стало мое невежество.

– Я пришлю вам переводы, – сухо отвечает он. – В любом случае данные экспертизы не представляют для меня никакого интереса: все они выражают единую точку зрения.

Я бросаю взгляд на настенные часы, поправляю мою чуть криво стоящую пустую пепельницу. Я уже подарила ему пятнадцать минут: в его распоряжении еще шесть.

– Что вы, собственно, ждете от меня, монсеньор? Что я изучу при помощи офтальмоскопа глаза картины, чтобы выяснить, страдала ли Дева Мария близорукостью?

Он снисходительно смотрит на меня, затем подается вперед и с горькой усмешкой медленно отчеканивает:

– Дитя мое, я жду от вас доказательства мошенничества, обнаружения технической ошибки, предположения, что отражения в глазах явились творением художника, по меньшей мере подкрепленного вескими аргументами сомнения.

Я ошеломлена услышанным. В ожидании моей реакции кардинал постукивает пальцами по подлокотникам кресла.

– Простите за резкость, ваше преосвященство, но на чьей вы стороне?

– На стороне дьявола.

Я судорожно сглатываю, чтобы избавиться от стоящего в горле кома. Будучи атеисткой, я все же остаюсь суеверной и не выношу, когда о силах зла упоминают с такой легкостью. Кардинал угадывает охватившее меня инстинктивное чувство отвращения и пытается улыбкой смягчить резкость сказанных им слов.

– Знаете ли вы, кем в Ватикане является адвокат дьявола, доктор? Это человек, на которого в ходе процесса канонизации возложена задача подвергнуть сомнению существование чудес, приписываемых претенденту, и отыскать в его жизни любое событие – прегрешение, мошенничество, подлог, святотатство, – доказывающее невозможность его причисления к лику святых. Эта роль и отведена мне на процессе Хуана Диего, а у меня нет ни единого доказательства, в то время как мои оппоненты уже собрали десятки свидетельств чудесных исцелений, приписываемых индейцу, кипу заключений экспертов, единодушно подтверждающих научно необъяснимую природу проявившегося на плаще изображения и сотню подтверждений безнадежно праведной личной жизни. Вот почему я и обратился к вам, доктор. Глаза Девы последний раз исследовались десять лет назад. Полагаю, за истекшее время наука не стояла на месте, и я прошу вас задействовать ее новейшие достижения, дабы опровергнуть ранее сделанные вашими коллегами заключения. Вот и все.

И он снова откидывается на спинку кресла. Ирония происходящего вызывает у меня улыбку, исчезающую, стоит ему продолжить:

– Ваш послужной список был в числе других тщательнейшим образом изучен в Ватикане. Я выбрал вас за ваш рационалистический дух, ваши дипломы, ваш опыт и вашу широкую известность.

– В какой последовательности?

– Простите?

– Ваши критерии отбора.

Он отодвигается к левому подлокотнику, чтобы скрыться от солнечного луча, бьющего в окно за моей спиной.

–. Я добавлю еще один и весьма немаловажный в моем представлении: вы – еврейка.

– И, следовательно, беспристрастная?

– По меньшей мере, с сомнением подходящая к чудесам католической Церкви.

– Не надо смешивать понятия. Я еврейка по рождению, монсеньор, но атеистка по убеждению.

– Я сам экуменист от природы, дитя мое, и осторожен по роду своей деятельности. Мне бы не хотелось, чтобы этот процесс канонизации обернулся против меня. Знаете, межклановая борьба и закулисные интриги в вашей клинике просто детские игры, в сравнении с теми, что плетутся в Ватикане.

Воцаряется полное взаимопонимание. Я уже и сама не знаю, что говорит во мне сильнее: преклонение перед острым умом старика или же чувство внушаемого им отвращения, устраивающего меня и полностью оправдывающего мои предубеждения против церковнослужителей.

– Если монсеньор Солендейт, префект Конгрегации обрядов, и назначил адвокатом дьявола кардинала, равного себе но рангу, то прежде всего для того, чтобы снять с себя ответственность за исход процесса, затрагивающего интересы как богословов, так и представителей властей, процесса, в который оказался вовлеченным Святой Престол, политические последствия которого непредсказуемы, а ставка слишком высока. Монсеньор Солендейт не слишком огорчится ни если я проиграю, ни если примусь за дело с излишним рвением, которое потом может быть поставлено мне в вину… Если я смогу убедить Трибунал отказаться от канонизации, то небывалый ажиотаж в Латинской Америке, вызванный процессом, обернется серьезным недовольством Римом, в чем поспешат обвинить меня. С другой стороны, если я позволю признать существование чудес, приписываемых Хуану Диего, подтверждая таким образом, что, вопреки всем законам природы, посредством его действует небесная сила – что противоречит моей нынешней позиции, – и если поспешное включение этого нового святого в церковный календарь, воспринятое как свидетельство поддержки индейцам чиапас, взбунтовавшимся против мексиканских властей, ослабит позиции Церкви, то вся ответственность за это будет опять-таки возложена на меня.

Я выражаю свое сочувствие равнодушным жестом, и он вновь остается один на один со своей проблемой.

– И мои враги воспользуются случаем, чтобы досрочно отправить меня на пенсию.

Я с удивлением смотрю на вцепившегося пальцами в подлокотники кресла, чтобы побороть в них дрожь, дряхлого восьмидесятилетнего старика.

– Не хотелось бы показаться нескромной, монсеньор, но в каком возрасте кардиналы отходят от дел?

– Практически никогда. В теории, для Священной Коллегии установлен ценз в семьдесят пять лет, но поскольку мы в большинстве, тем, кто помоложе, очень непросто спихнуть нас с места, только в случае отлучения от Церкви, причастности к финансовому скандалу или допущения серьезной политической ошибки. Некоторые кардиналы хотели бы обойтись без моего влияния на конклаве, который определит преемника Иоанна Павла II, и не будет случайностью, если этот процесс пошатнет мои позиции, позиции человека, выступающего против интегристских настроений, постепенно охватывающих Ватикан. А мне бы так хотелось поставить на место следующего папы своего человека…

В его взгляде промелькнули растерянность, искорка человечности и молящего смирения, как если бы воплощение в жизнь его мечты зависело от меня.

– Разрешите мне, – продолжает он на той же ноте, – называть вас «мадемуазель». Обращение «доктор» настойчиво напоминает мне о реалиях моего возраста, а «дитя мое» вас, судя по всему, шокирует.

Он извлекает из «дипломата» большой конверт, кладет его рядом с зеленой папкой.

– Вы бывали в Мексике?

– Нет.

– В конверте вы найдете командировочное предписание, заверенное в Госсекретариате, и пропуск, дающий вам право исследовать плащ ad litem[2].

– То есть?

– Ректор собора снимет защитное стекло.

– Это очень любезно с его стороны, но как вы сами сказали, я оперирую каждое утро, и в моем расписании до июня нет свободного времени.

– В обмен на это он потребует от вас надеть защитный костюм, применяемый для работы в стерильных условиях, – продолжает он. – Должен признаться, мне это просто смешно: образ в течение нескольких столетий был вывешен на свежем воздухе над алтарем, каждая свеча перед которым – источник ультрафиолетового излучения мощностью в шестьсот микроватт, что, по логике вещей, должно было бы уничтожить его за несколько недель. В любом случае ни одно полотно из агавы не просуществовало более двадцати лет: даже под стеклом оно распадается и превращается в пыль. Так что… Соблюдайте предписанные вам меры предосторожности лишь из учтивости. Ректор собора хранит свою тильму как зеницу ока, порой впадая в паранойю. Его предшественник, австриец, напротив, не верил ни во что: ни в чудеса, ни в науку, ни в самого себя. Его правоту в последнем в конце концов признал и сам понтифик.

Его манера пропускать мимо ушей мои возражения должна была бы вывести меня из себя, положить конец нашему разговору. Он уже с лихвой вышел за рамки отпущенного ему времени, в приемной ожидает пациент с дистрофией сетчатки, но любопытство оказалось сильнее.

– Разрешите задать личный вопрос, кардинал Фабиани?

– Сделайте милость.

– А каково ваше собственное мнение относительно природы изображения?

Он берется за трость, опираясь на набалдашник и стиснув зубы, с усилием поднимается с кресла. Сквозь тяжелый запах нафталина, исходящий от его мантии, пробивается едва уловимый аромат белого табака и погребной сырости.

– У меня нет собственного мнения, мадемуазель. Моя вера склоняет меня верить в то, что нынешняя роль, возложенная на меня Церковью, вынуждает отрицать. Таким образом, я всецело полагаюсь на вас. Пусть последнее слово останется за вашим опытом.

– Моим опытом или моими предрассудками?

– Оба эти качества работают на меня, но это никак не должно на вас повлиять.

– Предположим, ваш эксперт будет вынужден подтвердить заключение предыдущих. Какова будет ваша реакция? Вы не примете его доводы?

Миниатюрный старичок грустно улыбается:

– Знаете, амплуа адвоката дьявола – для меня всего лишь временная роль, не призвание и тем более не черта характера. И ее исполнение требует от меня как неусыпной бдительности из-за ловушек, расставляемых на моем пути, так и предельной честности, коей, полагаю, должен обладать любой присяжный, наугад выбранный людским судом.

Заверение в честности так же мало вяжется с ним, как и смиренный тон, в который он его облекает. Я кладу карандаш перед часами. Уже три минуты третьего.

– История Хуана Диего повлекла за собой последствия, о важности которых вы еще и не догадываетесь, – продолжает он, берясь за «дипломат». – Первое колониальное правительство совершило столько злодеяний в отношении индейцев, что те были готовы взбунтоваться. Обстоятельство, что один из их собратьев был избран Девой Марией, позволило избежать кровопролития и вынудило Карла V кардинально изменить отношение Испании к мексиканцам. На сегодняшний день собор Гваделупской Божьей Матери является одним из крупнейших центров мирового паломничества. Ежегодно двадцать миллионов верующих приезжают поклониться плащу Хуана Диего. Подвергать сомнению священный характер этой реликвии на месте, подкрепив сомнение убедительными доводами, значит ущемить интересы как церковных, так и политических организаций. Это, несомненно, очень соблазнительная для вас, но, возможно, небезопасная перспектива. Мой долг предупредить вас об этой стороне дела.

Я массирую натертую новыми туфлями пятку, спрашиваю, сколько моих коллег, к которым он обращался ранее, отказались от его предложения. Он прикрывает глаза и примирительно улыбается.

– Католик не вправе ответить отказом, мадемуазель, его моральные устои требуют беспрекословного повиновения Защитнику веры, да, да, именно так Трибунал официально именует адвоката дьявола. В качестве экспертов могут выступить, правда, уже по собственному желанию, как атеисты, так и представители других вероисповеданий: их свидетельство будет принято. И в заключение хочу подчеркнуть, что вы первый офтальмолог, к которому я обращаюсь. На составление отчета я даю вам три недели. Ваше присутствие на слушании дела не потребуется.

Он пододвигает ко мне лежащий рядом с зеленой папкой конверт, с пристальным спокойствием сверлит меня глазами, пока я не решаюсь его открыть. Внутри я обнаруживаю визитную карточку кардинала с номером его прямой линии в Ватикане, подчеркнутым красным, деньги на предварительные расходы, командировочное предписание на испанском со штампом Святого Престола и билет на самолет в бизнес-классе, с вылетом в ближайший четверг и возвращением в следующий вторник.

Когда я поднимаю глаза, адвоката дьявола уже и след простыл. И тут до меня доходит, что он так ни разу и не поинтересовался, согласна ли я провести экспертизу.

* * *

Остерегайся этого человека, Натали. Я вынудил его выбрать тебя, потому что ты именно тот человек, который нужен мне, но за него я не ручаюсь. Хоть я и являюсь его наваждением, я так до сих пор и не смог понять, хочет он мне добра или нет, а само его понимание добра может обернуться для меня самой страшной напастью.

Он любит чувствовать власть над людьми. Ему известно о тебе все, или почти все, и в силу этого он будет тобой манипулировать. Мне очень понравилось, как ты оказывала ему сопротивление. Тем не менее он, кажется, по-прежнему убежден, что ты согласишься провести требуемую ему экспертизу и сможешь опровергнуть заключения предыдущих. Мне хотелось бы разделять его уверенность. Но я пока еще не стал частью твоей жизни; ты совсем не думаешь обо мне, я не представляю для тебя никакой пользы и, значит, не имею оснований оказывать на тебя хоть малейшее влияние: ты свободна.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

www.litlib.net

Книга Явление, глава Явление, страница 1 читать онлайн

Явление

Князь явился глубокой ночью. А за ним — как свита за королем — следовала тьма. Густые и бледные в ночи облака скрывали луну — будто левиафан, поглощающий солнце, — от простых крестьян и крепостных, собравшихся ради гостя. Было так темно, что снег перестал серебриться, как это бывает морозными вечерами в деревнях России. Все имение собралось; во главе толпы стоял сам хозяин — Алексей Михайлович Чернов, сказочно богатый дворянин, стремящийся стать председателем уездного дворянства.

Въехала тройка, заржали кони, выругался извозчик, а народ заверещал — барин приехал. Князь Василий был одет не по русской моде: красивое темно-красное европейское платье, шапка меховая и штаны от лучших портных Франции. Спрыгнул он с повозки в снег, постучал ногами, и раскинул руки от радости. Хозяин имения приблизился к гостю, поцеловались они, а потом обнялись.

— Василий Александрович, дорогой, сердечно рад тебя видеть! — приветствовал Алексей Михайлович.

— Какое радушие, друг! Вижу, даром времени ты не терял, — улыбнулся гость.

— Обижаешь, милый друг, все поместье с первых петухов на ногах стоит — тебя все ждали! Не каждый день такой важности и чина гости приезжают. Прошу ко мне в дом, согреваться, и потчевать тебя буду.

Мужчины под руку отправились по вытоптанной в снегу дорожке в тепло и свет, а луна все и не желала выходить из-за туч. Челядь потихоньку начала расходиться, проводив князей взглядом. За дверьми поместья для них начиналась другая вселенная — неизведанная и недоступная, даже если ты дите барина, рожденное от простой крепостной кухарки.

Пламя разгоралось в камине, заполняя кабинет князя приятным жаром. После плотного ужина, друзья отдыхали в уютных креслах, покуривая табак из трубок на манер английских аристократов.

— Ну, и где ты был, чего ты видывал? — спросил Алексей Михайлович, выпустив сизый клубок дыма изо рта.

— Охотился на волков в русской Аляске, но вскоре прибыл на американскую землю. Там на плантациях трудятся тысячи чернокожих. Ты когда-нибудь видел африканцев, мой друг? — он откинулся на спинку кресла, спрятав лицо в тени, но даже тень не смогла скрыть загадочный блеск его глаз.

— Только на рисунках в «Русском Вестнике». Сдается мне, не по воле доброй они там, да?

— Они рабы, — холодно произнес князь Василий, отчего у Алексея Михайловича кожа стала как у гуся, — их называют словом «Nigger».

— Экая невидаль. Просто варварство какое-то! — возмутился барин, заправляя трубку порцией табака, привезенного с американского континента.

— А ты полагаешь, мы живем лучше?

— Россия — великая империя, и что дозволено Юпитеру, не дозволено быку! — серьезно ответил Алексей Михайлович, придвинувшись к своему гостю.

Князь Василий слегка улыбнулся, оценил взглядом своего собеседника, и спросил:

— Как княжна поживает?

— Скоро она подарит мне сына, я надеюсь, потому как для дочери необходимо приданное под стать, но пока я отправил ее на минеральные воды, — хвастался хозяин имения.

— А как твои давнишние пристрастия? — вдруг спросил князь Василий, заставив своего доброго друга убрать улыбку с лица.

Алексей Михайлович помрачнел, лицо стало жестким, будто лик у статуи, и тихо заговорил:

— Читал Николая Васильевича Гоголя? Пьеса такая модная нынче у него «Ревизор» называется… Так там в эпиграфе написана старая русская пословица: «На других неча пенять, коли рожа крива»…

— Там говорилось про зеркало, но в целом ты прав князь, — добровольно капитулировал гость, не желая провоцировать друга на действия.

Поленья трещали от пламени в камине, и барин обратил на это внимание, наверное, из-за довольно затяжной тишины, которая покрыла это озерцо уюта, словно масляная пленка, от которой никак не избавиться.

— Какие еще ты границы пересекал, любезный мой князь Василий? — спросил Алексей Михайлович, стараясь переменить тон разговора.

— В Бессарабии. Нет ничего крепче молдавского вина и сна в объятиях смуглой цыганки, — сказал князь, отведя взгляд в сторону.

Во дворе усадьбы стало шумно, крепостные что-то возбужденно обсуждали. Дворяне услышали топот сапог по лестнице — и до самой двери в кабинет. Раздался громкий стук.

— Войдите, — разрешил хозяин.

В кабинет ввалился Митрофан, управляющий поместьем, лицо его было красным, а кожа поблескивала от пламени камина. С ног на деревянный пол посыпался снег.

— Простите за беспокойство, барин, но извольте-с доложить, — запинаясь, отвечал Митрофан.

Алексей Михайлович одобрительно махнул рукой.

— Чертовщина в деревне случилась. Говорят, мол, бес явился. Побрал душеньку Марью. Я глянул, а там народу — тьма. Крики, охи, вздохи, велел послать за батюшкой, но и он бессилен перед дьяволом. Что прикажете, барин?

Но барин молчал, поигрывая желваками на лице, и было заметно, что он напрягся.

— У вас что ни день, то бес, — проворчал Алексей Михайлович, — семь бесов на дню, а по правде — склоки крестьянские.

— Я сам видел барин, вот вам крест, — перекрестился управляющий.

— На твоей совести, Митрофан, а ежели ты меня по пустяку с места сдвинул, то прикажу тебя выпороть и до самого Петербурга с голым задом послать без сапог, — прорычал барин и встал с кресла. Митрофан стремительно убежал подальше от гнева дворянского, а князь велел нести теплое белье.

Вокруг избы шумно стоял народ: одни молились, другие матерились, третьи сплетничали. Сани со скрипом остановились перед толпой, чуть было не задавив зевак, которые заставили извозчика в очередной раз вспомнить свой богатый лексикон. Мужики помогли князьям спуститься, но Алексей Михайлович дальше идти не пожелал:

litnet.com

КНИГА ПЕРВАЯ Явление. Основания логики и метафизики

КНИГА ПЕРВАЯ

Явление

Глава 1. Логические элементы явления

§ 1. Явление есть взаимодействие субъекта с объектом.

§ 2. Это взаимодействие, будучи реальным отношением субъекта к находящемуся вне его объекту, совершается путём внешней восприимчивости, или через посредство внешних чувств. Явление есть то, что даётся нам внешними чувствами.

§ 3. Только в этом взаимодействии субъект получает представление внешнего объекта. Для него нет иного внешнего объекта, кроме того, который даётся ему явлением.

§ 4. Субъективное представление объекта истинно, когда оно совпадает с объективным его бытием, а так как это совпадение происходит в явлении, то явление есть истина, и только те представления истинны, которые согласны с явлением.

§ 5. Согласие с явлением определяется ощущением, то есть восприимчивостью субъекта. Поэтому субъект есть мерило истины.

Примеч. Два предыдущих положения составляют основания учения Протагора, основателя софистики, или философии явления.

§ 6. Но эта истина относительная, ибо явления состоят в беспрерывно изменяющемся отношении субъекта к объекту. Субъект познаёт только относительное.

§ 7. Однако субъект как мерило усматривает в этих изменяющихся отношениях постоянные элементы. Всякое взаимодействие как совпадение различного есть положение заключающегося в различиях тождества, которое есть связующее начало явлений.

§ 8. Извлечение из явлений постоянных элементов, или связующих начал, даёт познанию твёрдость и постоянство. В этом состоит опыт, то есть достоверное и постоянное познание явлений.

§ 9. Но эти связующие начала не даются внешними ощущениями, которые представляют лишь изменяющиеся впечатления; они определяются разумом, который извлекает их из явлений и сводит последние к единству.

§ 10. Это извлечение, как действие разума может совершаться только на основании собственных его законов. Следовательно, опытное знание руководится законами разума и, в свою очередь, служит проверкой этих законов, ибо приложение законов разума тогда только истинно, когда оно согласно с явлениями.

§ 11. Законы разума дают те умозрительные категории, под которые подводится раскрываемое отношением к внешнему объекту содержание; ими явления связываются в систематическое целое. Поэтому опытное знание состоит в приложении к явлениям логических категорий. В этом заключается умо-зрительный элемент всякого опыта.

§ 12. Логическая форма явлений есть категория взаимодействия, ибо явление есть взаимодействие субъекта с объектом. Подводя явления под эту категорию, разум прилагает к ним всё, что в ней заключается.

§ 13. Категория взаимодействия есть последняя из категорий отношения. Она заключает в себе все предыдущие, то есть субстанциальность, причинность и целесообразность. Поэтому все эти категории, в силу логической необходимости, прилагаются к явлениям и составляют связующие их начала.

Примеч. Вследствие этого ни опытные науки, ни односторонняя их теория, или софистика, никогда не обходятся без этих категорий. Односторонность софистики состоит в том, что становясь исключительно на почву явления, она отрицает всякие умозрительные начала, без которых, однако, она не может обойтись. В этом заключается внутреннее её противоречие. Как момент в развитии мысли, софистика, несомненно, имеет существенное значение; как исключительная теория, она несостоятельна. Это равно относится к древней софистике и к новой так называемой положительной философии, которая не что иное как воспроизведение софистики.

Глава 2. Материя

§ 1. Явление есть взаимодействие двух внешних друг другу, следовательно, находящихся в пространстве предметов, ибо пространство есть общая форма внешнего сосуществования.

§ 2. Эти предметы, субъект и объект, то сходятся, то расходятся; соприкосновение их производит взаимодействие, которое есть явление.

§ 3. Схождение и расхождение в пространстве есть движение; следовательно, явление есть движение.

§ 4. Движение есть постоянное изменение места; согласно с этим, явление есть постоянно изменяющееся совокупление двух противоположных движений.

§ 5. Но всякое движение предполагает движущееся и изменяющееся; следовательно, в основании явлений лежит движущаяся субстанция.

§ 6. Эта субстанция есть та, которая раскрывается нам явлением. Субстанция, раскрываемая ощущением явлений, называется материей.

§ 7. Как субстанция, материя тождественна с собой и всегда остаётся количественно себе равной.

Примеч. Новейшая из опытных наук, химия, дала этому умозрительному положению полную опытную достоверность. Она доказала, что при всех изменениях материи ни единая частица её не исчезает и не возникает, а только меняет свои состояния. Через это логическая категория получает значение опытного начала.

§ 8. Так как, находясь во взаимодействии, субъект с объектом совпадают, чем самым полагается основное их тождество, то лежащая в основании этого взаимодействия субстанция одна и та же. Субъект не может находиться во взаимодействии с материальным объектом иначе как будучи сам материальным.

Примеч. Фактически всякий субъект, находящийся в реальном взаимодействии с внешним миром, имеет материальное тело. На этом положении основан реалистический материализм, то есть материализм, опирающийся исключительно на внешний опыт.

И наоборот, точка зрения, исходящая исключительно от внешнего опыта, неизбежно приводит к материализму. Но дальнейшее развитие мысли обнаруживает её недостаточность.

§ 9. Как субстанция, лежащая в основании взаимодействия субъекта с объектом, материя заключает в себе возможность противоположных определений.

§ 10. Эти определения суть её признаки, но признаки постоянно изменяющиеся, ибо они состоят в вечно изменяющихся явлениях, то есть в движениях сходящихся и расходящихся.

§ 11. Следовательно, материя как единое, тождественное с собой бытие, лежащее в основании явлений, есть субстанция, находящаяся в вечном процессе. Из этого процесса, разбивающегося на противоположные движения, постоянно возникают явления, которые опять им же уничтожаются.

Примеч. Эти понятия о материи как субстанции, лежащей в основании явлений и находящейся в вечном процессе, были в древности развиты основателем софистики Протагором. К тем же началам приходят новейшие материалисты, которые движением материи думают объяснить все мировые явления.

§ 12. Однако движением материи не исчерпывается содержание взаимодействия. В самом этом движении обнаруживается двойственность направления: одно движение идёт от объекта к субъекту, другое — от субъекта к объекту. Это противоположение требует новых определений.

§ 1. В движении, идущем от объекта к субъекту, первый является деятельным, второй страдательным.

§ 2. Всякое действие определяется категорией причинности. Поэтому в основании всякого действия лежит понятие о силе как источнике действия. Вследствие этого явления логически определяются как действия сил.

§ 3. Действие силы в явлении есть действие на другое. Взаимодействие противоположных сил состоит во взаимном сообщении движения. По закону взаимности, каждая сила ровно настолько получает противоположное движение, насколько сообщает своё. Но этим самым полагается основное тождество обеих сил, которые переходят одна в другую.

4. Этим же полагается независимость силы от материи; ибо та же самая действующая сила, являющаяся в движении, сообщается другой материи. Находящиеся в движении частицы материи остаются те же, а силы обмениваются.

§ 5. Так как раздельные материальные единицы связываются движениями, а движения суть явления силы, то сила составляет связующее начало материи.

§ 6. Так как движение может сообщаться всякой материи, и, пребывая в движении, материальные частицы находятся в постоянном взаимодействии, то это связующее начало есть общее всем и единое в себе. Это есть мировая энергия.

§ 7. Как единое, тождественное с собой начало, энергия всегда остаётся количественно себе равной, переходя только из одной формы в другую. В этом состоит указанное выше начало сохранения энергии.

§ 8. Формы энергии суть те самые, которые заключаются во всяком определении: они выражают отношение к себе и отношение к другому. В отношении к себе энергия есть единое, тождественное с собой бытие, заключающее в себе возможность, или способность к движению; в отношении к другому это единое бытие проявляется в разнообразии движений, переходящих и превращающихся друг в друга. Первая форма есть потенциальная энергия, вторая — кинетическая энергия.

§ 9. Потенциальная энергия, заключая в себе возможность движений, составляет источник кинетической; это есть основное начало объективного мира, то единое, от которого происходят всякие различия. В этом определении, как единое в себе и причина всего остального, она есть причина всех причин.

§ 10. Но эта начальная причина совершенно выходит из области явлений; а так как объект познаётся субъектом только из взаимодействия с ним, то есть из явлений, то эта начальная причина непознаваема.

§ 11. Она не только непознаваема, но и непредставима, ибо представимо только то, что получается из явлений.

§ 12. Как чистая возможность, это — только умственное определение, а не действительное. Действительна только возможность, перешедшая в действие, то есть движение.

§ 13. Это начало немыслимо и как чистое тождество с собой, ибо в таком случае оно не есть источник движения. Чтобы быть источником движения, оно должно изменяться, следовательно, не быть тождественным с собой.

§ 14. Следовательно, сила познаётся лишь настолько, насколько она выражается в явлениях. Это есть точка зрения относительного.

Примеч. Полемика против единого, тождественного с собой начала, составляющего источник всего сущего, принадлежит в древности софисту Горгию. В новое время этому соответствует учение Спенсера о непознаваемости абсолютного.

§ 15. Но в явлениях проявляется только кинетическая энергия. Потенциальная энергия, представляя внутреннее состояние деятельной силы, не проявляющееся в движении, не находится во взаимодействии с субъектом, а потому остаётся от него скрытой.

§ 16. Как чистая способность, это состояние вовсе непредставимо; оно представимо только как внутреннее движение частиц материи, не проявляющееся вовне.

Примеч. Отсюда стремление последовательных эмпириков свести потенциальную энергию на кинетическую и представить первую как внутреннее молекулярное движение вещества.

§ 17. Однако потенциальное состояние составляет логически необходимое условие всякого взаимодействия, ибо взаимодействие предполагает восприимчивость, а восприимчивость есть возможность движения, то есть сила в потенциальном состоянии.

§ 18. Существование потенциальной энергии как таковой составляет вместе с тем логически необходимое условие закона сохранения энергии, ибо энергия остаётся количественно тождественной с собой, только если она сохраняется во всех состояниях, а состояние равновесия так же присуще взаимодействию, как и состояние движения; состояние же равновесия есть состояние потенциальной энергии.

Примеч. Без признания потенциальной энергии как таковой в науке обойтись нельзя. Нет такого внутреннего движения, которое объясняло бы давление в одну сторону или заключающуюся в древесине возможность превратиться в пламя. Из этого следует, что существуют чисто логические начала, не раскрываемые опытом, но необходимые для объяснения явлений. Этим самым обнаруживается недостаточность точки зрения, исходящей исключительно из опыта, и необходимость восполнить её умозрительными определениями.

§ 19. Кинетическая энергия есть сила в движении. Это — то, что раскрывается субъекту взаимодействием с внешним миром. Единая по существу, кинетическая энергия в процессе причинности раздробляется на множество единичных сил, находящихся во взаимодействии, то есть сходящихся и расходящихся.

§ 20. Каждая из этих единичных сил, будучи количественно определённой, имеет свою интенсивность и свою экстенсивность, то есть своё напряжение и своё направление. Их взаимодействие есть столкновение.

§ 21. По закону причинности, действие всегда пропорционально силе; следовательно, большая сила всегда превосходит меньшую.

§ 22. По закону взаимодействия, действию всегда равно противодействие; но потеря большей силы составляет только малую её часть, а потеря меньшей превосходит её с избытком. Поэтому последняя всегда подчиняется направлению первой.

§ 23. Следовательно, мир явлений представляет борьбу сил, в которой большая всегда имеет перевес.

Примеч. Борьба сил составляет необходимый элемент мирового процесса, но элемент далеко не достаточный для объяснения явлений. При чисто механическом миросозерцании он распространяется и на органический мир, где проявляются целесообразно действующие силы; но здесь обнаруживается полная его недостаточность. Дарвин думал на борьбе за существование построить начало совершенствования организмов; но в борьбе не заключается никакого источника совершенствования. Она ведёт только к победе массы, то есть количества над качеством. Чтобы противодействовать этому результату, нужны целесообразно действующие силы. Поэтому сам Дарвин делает борьбу за существование только средством для действия другого начала, именно пользы, или приспособления: в борьбе сохраняется полезное, или приспособленное. Но это есть уже выход из чисто механической точки зрения.

§ 24. Так как раскрываемый явлениями объективный мир состоит в борьбе сил, то задача субъекта, который в нём действует, заключается в том, чтобы приобрести как можно более силы. В этом состоит его польза.

Примеч. Древние софисты совершенно последовательно делали этот вывод из начал, господствующих в явлении; новые на это не решаются: воспитанная христианством совесть является здесь неумолимым обличителем односторонней логики.

Глава 4. Польза

§ 1. Находясь во взаимодействии с объектом, субъект сам является деятельной силой.

§ 2. В восприятии внешнего действия он является страдательным; в воздействии он становится источником движения.

§ 3. Движение, исходящее от разумного субъекта, определяется сознательным, или разумным побуждением.

§ 4. Разумное побуждение, определяющее действие, есть цель, или сознание возможности, которая должна быть переведена в действительность.

§ 5. Цель субъекта состоит в движении, сообразном с внутренними его определениями, или в переводе в действительность того, что заключается в нём в возможности. Достижение цели даёт удовлетворение, стремление к которому составляет естественный закон субъекта. Средством служит направление внешних движений согласно со своими внутренними требованиями. В этом состоит польза субъекта, или его интерес.

§ 6. Каждый субъект как целесообразно действующая сила стремится к самоудовлетворению; но так как и другие стремятся к тому же, и каждый старается направить других сообразно со своими целями, то между ними происходят столкновения, а вследствие столкновений борьба.

§ 7. Борьба есть мировой закон, в силу которого перевес имеют те, которые для достижения своих целей обладают наилучшими средствами. Поэтому цель субъекта состоит в том, чтобы вооружиться наилучшими средствами.

Примеч. На этом древние софисты основывали всю свою проповедь: они брались научить людей тем средствам, которые могут доставить им успех в жизненной борьбе. В новейшее время это начало было распространено на всю органическую природу. Как сказано выше, из него Дарвин думал вывести само совершенствование организмов. Но, как уже замечено, чтобы вооружить организм усовершенствованными орудиями, необходима целесообразно действующая сила, способная их произвести. Это не может быть делом случая.

§ 8. Результат борьбы разумных субъектов состоит в подчинении слабейших сильнейшими и во взаимном ограничении равных.

§ 9. Отсюда проистекают разнообразные сочетания разумных единиц, или образование обществ, а с тем вместе и положение общих целей.

§ 10. Общая цель есть цель соединяющихся лиц, а потому она состоит в удовлетворении этих лиц. Она тем более обща, чем большему количеству лиц доставляется удовлетворение. Поэтому наиболее общая цель есть наибольшее количество удовольствий наибольшего количества людей.

Примеч. Это есть основное положение современного утилитаризма.

§ 11. Но при достижении этой цели меньшинство остаётся неудовлетворённым; а так как стремление к удовлетворению составляет естественный закон субъекта и источник всей его деятельности, то меньшинство необходимо стремится к достижению своих целей и вступает в борьбу с большинством. И наоборот, если господствующий в обществе интерес есть интерес меньшинства, то большинство, в силу естественного стремления, вступает с ним в борьбу. Отсюда борьба интересов, составляющая внутренний процесс всякого общества.

Примеч. Фактически борьбой интересов наполняется вся история человеческих обществ. История имеет и другое высшее содержание: она представляет развитие идей; но с развиваемой здесь точки зрения утилитаризма реальны только интересы.

§ 12. Борьбой интересов полагается то начало, в силу которого целью общества признаётся наибольшее количество удовольствий наибольшего количества людей; это начало состоит в том, что цель всего общественного быта заключается в удовлетворении лиц. Но этим самым признаётся, что общество служит только средством для личного удовлетворения. С этой точки зрения личное удовлетворение составляет окончательное мерило всякой деятельности. Всё остальное для субъекта служит только средством.

Примеч. Древние софисты явно это признавали; новые же софисты, или утилитаристы, стараются прикрыться всякими благовидными предлогами, чтобы избегнуть этого логически необходимого следствия утилитарных начал и доказать согласие их с требованиями нравственности. Но их софизмы служат только вящим обличением несостоятельности их теории. Так, например, Милль основывает требование подчинения личной пользы пользе других на том, что деятельность на пользу других доставляет гораздо более удовольствия, нежели деятельность, направленная на свою личную выгоду, что могут удостоверить люди, знакомые с теми и другими ощущениями. Но если единственное мерило всякой деятельности состоит в личном ощущении удовольствия, то есть в личном удовлетворении, то на каком основании можно удовлетворение одних ставить нормой для удовлетворения других? Вопрос окончательно сводится к личному вкусу. Если существуют люди, которым самопожертвование доставляет удовольствие, то они могут руководствоваться этим началом в своей деятельности, но не имеют ни малейшего основания требовать того же от других, которые этого удовольствия не ощущают. С точки зрения последовательного утилитаризма, трудно даже понять, в силу чего человек может жертвовать собой для пользы других? Это представляется какой-то странной аномалией, противоречащей человеческой природе. Естественный закон субъекта как явления состоит в стремлении к личному удовольствию; всё остальное подчиняется этому. Никакого нравственного начала из этого вывести нельзя, и все софизмы тут напрасны. Утилитаризм в существе своём есть отрицание нравственности.

§ 13. Борьба интересов ведёт к взаимному их нарушению: меньшинство, стремясь к самоудовлетворению, нарушает интересы господствующего большинства и наоборот, подчинённое большинство, стремясь к самоудовлетворению, нарушает интересы господствующего меньшинства. А так как общество, образуя единое целое, может держаться только подчинением одних интересов другим, то требуется установление закона, воздерживающего враждебные стремления. Это есть закон юридический, внешний, посредством которого непокорный субъект насильственно подчиняется господствующему порядку.

Примеч. На этом основано современное софистическое понимание права как результат борьбы интересов.

§ 14. Но так как этот закон, долженствующий сдерживать враждующие интересы, есть сам произведение их борьбы, то он является орудием этих интересов и изменяется сообразно с преобладанием тех или других.

§ 15. Состоя в зависимости от изменчивой воли субъектов, этот закон не есть закон, связывающий субъект в силу необходимости, то есть не есть истинный закон. Закон, определяющий явления в силу необходимости, только тот, который независим от случайной воли субъектов, то есть закон природы.

Глава 5. Законы

§ 1. Как явления причинности, так и явления целесообразности представляют переход взаимодействующих сил от возможности в действительность. Этот переход совершается через посредство необходимости. Необходимости, определяющие действия обеих сил, при взаимодействии совпадают. Отсюда рождается общая необходимость, или общий закон, управляющий явлением.

Примеч. Постоянная последовательность явлений не есть закон, а только указание на закон. Понятие о законе есть понятие о необходимости, управляющей действием. Это чисто логическая категория, приложенная к явлениям.

§ 2. Все явления управляются законами. Поэтому высшая цель познания, исходящего от явлений, состоит в познании управляющих ими законов.

Примеч. Это положение, лежащее в основании всей современной науки, не может быть выведено из опыта, ибо опыт даёт нам только последовательность явлений, а эта последовательность далеко не постоянная. Подчинение всех явлений постоянным законам есть логическое требование, вытекающее из приложения к опыту логических категорий, то есть выражение метафизического начала. Метафизика здесь, как и везде, является руководительницей опыта.

§ 3. Так как действующие силы двоякие: субъективные и объективные, то и законы, которыми определяются действия сил, двояки: человеческие и естественные.

§ 4. Человеческие законы суть выражение изменчивых человеческих целей; естественные же законы суть способы действия постоянных и неизменных сил природы.

§ 5. Поэтому в области явлений человеческий закон подчиняется естественному. Цель достигается только с помощью средств, а средства действуют по законам причинности, которые суть законы природы, определяемые необходимостью и независимые от воли субъекта. Последний может достигать своих целей, только познавая законы природы и пользуясь ими, а не изменяя их.

§ 6. Следовательно, верховный мировой закон есть закон причинности. Определяя взаимодействие субъекта с объектом, он даёт заключающиеся в этой категории начала силы, движения, пространства и материи. Это есть логическая схема, под которую подводится всякое внешнее явление.

Примеч. В древности софист Гиппий развивал учение о подчинении человеческих законов неизменным законам природы. В новое время основатель положительной философии Огюст Конт исходил от положения, что не только высшая, но единственная цель науки состоит в познании неизменных законов природы, раскрываемых опытом. Можно сказать, что этим началом руководствуется всё современное естествознание, за которым стараются следовать и другие науки, видя в нём образец в изучении явлений.

§ 7. Но если, исходя от явлений, мы приходим к познанию вечных, неизменных и непреложных законов природы, одинаково определяющих и субъект, и объект в их взаимном отношении, то мы выходим уже из области относительного и переходим в область абсолютного. Вечные и неизменные законы суть выражение вечных и неизменных сущностей. Сущности же не раскрываются нам изменчивым взаимодействием с внешним миром; они постигаются субъектом на основании непреложных законов собственного его разума, который руководит им и в познании явлений. Отсюда внесение в опытное знание логических категорий, которые, связывая мимолётные явления в постоянное и совокупное целое, делают их выражением абсолютных начал.

librolife.ru

Читать книгу Явление природы Людмилы Улицкой : онлайн чтение

Явление природы

Все так прелестно начиналось, а закончилось душевной травмой юной девицы по имени Маша, внешне незначительной, веснушчатой и в простеньких очочках, но с очень тонкой душевной организацией. Травму нанесла Анна Вениаминовна, седая стриженая дама очень преклонного возраста, и никаких дурных намерений у нее не было. Она была педагог, профессор, давно уже на пенсии, но пыла педагогического за многие десятилетия преподавания русской литературы, а особенно поэзии, не истратившая. Отчасти Анна Вениаминовна была и собирательница – не столько ветхих книг, современниц собственных авторов, сколько юных душ, стремящихся к этому кладезю серебряного века… За долгие годы работы во второстепенном вузе у нее накопилась целая армия бывших учеников…

В один прекрасный день Анна Вениаминовна в светло-серой блузке из полиэстера, в твидовом пиджаке устаревшего фасона, в ветхих туфлях, привыкших за долгую жизнь к ежедневной чистке сапожной щеткой из натуральной щетины, сидела на садовой скамье в одном – адрес не указывается во избежание разоблачений – совершенно чудесном небольшом парке не в центре Москвы, но и не на окраине. Хороший, почти престижный район. В руках ее – обернутая в газету книга. Так давно уже не носят. Но она упорно обертывала книги в газетные листы, вырезая ножницами соответствующие треугольные фигуры, чтобы газетная обложка легла размер в размер, тютелька в тютельку…

Стояла хорошая погода середины апреля, и обе они, Анна Вениаминовна и Маша, случайно соседствуя на скамье, наслаждались видом пробуждающейся природы, которую шумно и деловито приспосабливали под свои низменные – они же и возвышенные – нужды размножения сообразительные вороны: отламывали веточки крепкими клювами, вставляли их в старые гнезда, реставрируя прошлогодние, и строили новые…

Под конец часового совместного наблюдения этого редкого и забавного зрелища Анна Вениаминовна прочла строки стихотворения:

– «Широк и желт вечерний свет, нежна апрельская прохлада, ты опоздал на много лет, но все-таки тебе я рада…»

– Какие чудесные стихи! – воскликнула Маша. – Кто их написал?

Знакомство завязалось.

– Ах, грехи молодости, – улыбнулась очаровательная пожилая дама. – Кто ж не писал стихов в юности?

Маша легко согласилась, хотя за ней этот грех не водился. Она проводила Анну Вениаминовну до дому, та пригласила зайти. Маша зашла. Маша происходила из простой инженерской семьи. В детстве у них дома стоял предмет «Хельга», а в нем не тронутые человеческой рукой ровные тома из серии «Всемирная литература» и одиннадцать хрустальных бокалов – один разбил папа. И сувениры из стран, которые теперь называются странами содружества: грузинский черный кувшин с серебряным разводом, литовская кукла с льняной головой и украинская желто-коричневая свистулька в виде известного животного с розовым рылом, производителя любимой малоросской закуски.

А тут – все стены заставлены полками и книжными шкафами и книгами без переплетов – а, вот почему она их обертывает, иначе разлетятся по страницам! На полках и на стенах – сплошь фотографии смутно знакомых лиц, на некоторых дарственные надписи. Крохотный столик – овальный – не обеденный, не письменный, а сам по себе. На нем и пара немытых чашек, и стопка книжек, и шкатулка для рукоделия… Настоящая старушка, рожденная еще до революции… И чайник не электрический, а алюминиевый – такого сейчас ни на одной помойке не найдешь, разве что в антикварном магазине…

Завязалась дружба. В то время, когда Машины одноклассницы – в тот год она заканчивала школу – влюблялись в студентов второго курса, в бодрых спортсменов, приезжавших тренироваться на соседствующий со школой стадион, и в модных певцов с разрисованными гитарами, она влюбилась в Анну Вениаминовну, которая обладала всем, чего не хватало Маше: Анна Вениаминовна была худа, белокожа и страшно интеллигентна, а Маша уродилась ширококостной, нездорово румяной и сильно себе не нравилась за простоту. И родители были просты, и прародители всякие до третьего колена, так что Маша, любя родителей, немного стеснялась отца Вити, который, будучи инженером на заводе, более всего на свете любил лежать под темно-синим «жигулем», насвистывая дурацкий мотивчик… И мамы, тоже заводской инженерки Валентины, стеснялась Маша – ее ширины и прямоугольности, чрезмерно громкого голоса и простодушного хлебосольства: «Кушайте, кушайте! Борщ кушайте! Сметанку вот положите! Хлебушка!» – с которым она приставала к Машиным одноклассницам, когда те заходили…

Анна Вениаминовна точно была из другого теста, не дрожжевого, а слоеного: сухонькая, светленькая, слегка осыпающаяся. Казалось бы, ну о чем им было говорить, интеллигентной даме и грубоватой девушке из инженерской среды? Оказалось – обо всем. Начиная от фотографий людей со смутно знакомыми лицами и кончая современным романом модного молодежного писателя, о котором Анна Вениаминовна слышала, но не читала. Маша принесла модный роман, ожидая разноса, но старушка неожиданно прочла ей интересную лекцию, из которой Маша поняла, что модный писатель не с Луны свалился, у него были предшественники, о которых она и не подозревала, и вообще всякая книга опирается на что-то, что было написано и сказано до того… Словом, эта мысль поразила Машу, а Анну Вениаминовну, с другой стороны, поразила мысль, как же плохо преподают литературу в теперешних школах. С момента этого взаимного открытия перед ними открылось неисчерпаемое поле для плодотворнейших бесед. Девочка, вполне хорошо успевавшая по математике, физике и химии, расположенная к поступлению в автодорожный институт, тут же, неподалеку, в десяти минутах ходьбы, только через дорогу, который и отец, кстати, заканчивал, совершенно сменила ориентацию: ее все более влекла к себе литература, и, что совсем уже удивительно, ее крепкое сердце, прежде малочувствительное ко всяким словесно-интеллектуальным тонкостям, потянулось к поэзии…

И Анна Вениаминовна стала ее образовывать… Очень своеобразным и неэкономным образом: она никогда не давала Маше потрепанных книг из своей библиотеки, зато читала ей стихи часами, с комментариями, рассказами о биографиях поэтов, об их отношениях – привязанностях, ссорах и любовных романах. Старая профессорша отличалась фантастической памятью. Она помнила наизусть целые поэтические сборники, и поэтов известных, и средней известности, и почти растворившихся в тени великих имен. Как-то постепенно стало прорисовываться, что и сама Анна Вениаминовна – поэт.

Правда, поэт, никогда не публиковавший своих стихов. Маша утончившимся сердцем научилась угадывать, когда профессорша начинает чтение своего собственного. И не обманывалась. В таких случаях Анна Вениаминовна, начиная «свое» чтение, слегка терла лоб, потом сцепляла пальцы, прикрывала глаза…

– А вот это, Маша… Иногда мне кажется, что время этой поэзии ушло… Но это неотторжимо от культуры. Это – внутри…

Травой жестокою, пахучей и седой Порос бесплодный скат извилистой долины. Белеет молочай. Пласты размытой глины Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой…

– И это – ваши стихи? – робко спрашивала Маша.

Анна Вениаминовна уклончиво улыбалась:

– В вашем возрасте, Маша, были написаны… Восемнадцать лет, что за возраст…

Маша потихоньку записывала стихи самой Анны Вениаминовны. Память у нее тоже была неплохая. Анна Вениаминовна, при всей ясности своей седой редковолосой головы, стихи помнила гораздо лучше, чем все остальное. Она уже вступила на тот необратимый путь, когда вспомнить, выпила ли она утреннее лекарство, выключила ли газ и спустила ли воду в уборной, делается все труднее, а стихи лежат в кассетах памяти так крепко, что умирают последними, вместе с теми самым белками, которые есть способ существования жизни…

Маша была, конечно, не единственной посетительницей дряхлой квартиры. Приходили ученики всех времен – и довольно пожилые, и средних лет, и двадцатилетние. Приходили не очень часто – одна только Маша жила в соседнем доме, забегала почти каждый день.

Удивительное дело, за свои семнадцать лет Маша ни разу не встретила никого похожего на Анну Вениаминовну, а тут вдруг оказалось, что их множество – интеллигентных, одетых невзрачно и бедно, начитанных, образованных, остроумных! Об этом последнем качестве она и не догадывалась, оно никакого отношения не имело ни к анекдотам, ни к шуткам. И от проявленного остроумия никто не хохотал до упаду, а эдак тонко улыбались.

– Мужчина – это прекрасно, но зачем это держать дома? – с этой самой улыбкой задавала ехидный вопрос Анна Вениаминовна своей бывшей аспирантке Жене, тоже достаточно пожилой женщине, по поводу перипетий ее сложной

...

конец ознакомительного фрагмента

iknigi.net

Книга Явление тайны читать онлайн Клайв Баркер

Клайв Баркер. Явление тайны

Искусство - 1

Память, предвидение и фантазия – прошлое, будущее и миг сна между ними составляют, единый мир, проживающий один бесконечный день.

Знать об этом – Мудрость.

Использовать это – Искусство.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОСЛАННИК

I

Гомер распахнул дверь.

– Входи, Рэндольф.

Яффе не нравилось, как Гомер произносил «Рэндольф» – с легким оттенком презрения, будто знал о каждом, даже самом мелком проступке, что Яффе совершил в своей жизни.

– Чего ты стоишь? – спросил Гомер, когда Яффе замешкался. – Тебя работа ждет. Чем скорее начнешь, тем скорее я найду для тебя еще.

Рэндольф вошел в большую комнату со стенами, выкрашенными в ядовитый желтый и казенный серый цвета, как и во всех других помещениях Центрального почтамта города Омахи. Впрочем, самих стен практически видно не было – вдоль них выше человеческого роста громоздились завалы почты. Холодный бетонный пол был уставлен мешками, пакетами, коробками и свертками.

– Мертвые письма, – сказал Гомер. – Даже старая добрая американская почта не может доставить их по адресу. Впечатляет, а?

Яффе стало интересно, но он решил этого не показывать. Он давно решил ничего не показывать, особенно таким умникам, как Гомер.

– Это все твое, Рэндольф, – говорил ему начальник. – Твой маленький кусочек рая.

– И что мне с ними делать? – поинтересовался Яффе.

– Рассортируй. Каждое открой и проверь, нет ли там чего важного, чтобы нам не отправить в печь хорошие деньги.

– В них что, деньги?

– Иногда попадаются, – ухмыльнулся Гомер. – Могут быть. Но по большей части это обычный почтовый мусор. Хлам, который людям не нужен, и они отсылают его обратно. Письма с неверным адресом – их швыряет взад-вперед по всей стране, пока они не попадают в Небраску. И не спрашивай меня, почему именно сюда. Когда они не знают, что делать с почтой, они отправляют ее в Омаху.

– Центр страны, – заключил Яффе. – Ворота на Запад. Или на Восток. Смотря куда смотреть.

– Ну, не такой уж и центр, – возразил Гомер. – В общем, с этой дрянью приходится разбираться нам. И ее нужно рассортировать. Ручками. Твоими ручками.

– Что, все это? – спросил Яффе. Работы тут было на две, три, четыре недели.

– Все, – сказал Гомер, даже не пытаясь скрыть удовлетворения. – Все твое. Скоро втянешься. Казенные конверты сразу откладывай в отдельную стопку – на сожжение. Их можно не вскрывать. Хрен с ними, верно? Но остальные надо проверять. Никогда не знаешь, на что наткнешься.

Он заговорщически ухмыльнулся:

– А что найдем, то поделим.

Яффе работал всего лишь девятый день, но и этого времени хватило с лихвой, чтобы понять: множество почтовых отправлений перехватывают сами почтальоны. Пакеты вскрывают, их содержимое забирают себе, чеки обналичивают, любовные письма высмеивают.

– Я буду навещать тебя, – пообещал Гомер, – так что не пытайся что-нибудь припрятать. У меня нюх на подобные вещи. Я сразу вижу, в каком конверте деньги и кто в команде крысятничает. Понятно? Шестое чувство. Так что не вздумай строить из себя умника, парень, мы с ребятами этого не любим. Ты ведь хочешь стать одним из нас, верно? – Он опустил тяжелую руку на плечо Яффе. – Бог велел делиться.

knijky.ru