Читать онлайн «Любовь». Книги анна козлова


Читать онлайн книгу F20 - Анна Козлова бесплатно. 1-я страница текста книги.

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги
1

Начиналось все неплохо. Я родилась в большой семье, в большом доме, спустя два года после моего рождения появилась сестра Анютик. В чемоданчиках с генами, которыми нас с Анютиком одарили, были сломаны замки, но поначалу это не бросалось в глаза, и мы жили под присмотром родителей и бабушки, росли, играли. Папа имел свой бизнес, так было принято говорить в те времена, когда он впервые увидел маму и захотел от нее детей. Он хотел нормальную жену, нормальную женщину, какой была его мать. Крепкую, с сиськами, чтобы хорошо готовила и занималась детьми. А уж он мог обеспечить – и ее, и детей, сколько бы их там ни было. Все нормально – говорил папа, напиваясь. Но все отнюдь не всегда было так.

Обычно все было совсем даже ненормально. Но это не играло такой уж решающей роли, когда был дом, на первом этаже – кухня, она же столовая, все проектировал дизайнер, и барная стойка, над ней полочка, и на ней висят сковородки розовой меди, ужасно, ужасно дорогие. Всю эту кухню папа планировал под жену. Ее не было, вернее, была какая-то Лена с сиськами, но папа не желал ее видеть своей женой. Он, правда, жил с ней, отдыхали вместе на Кипре, он четко отслеживал, чтобы в дьюти-фри Лена тратила не меньше двухсот долларов, на Кипре они вместе фотографировались, лежа в прибое. Ели рыбу, если вдруг что-то нравилось, он безропотно покупал, хотя и посмеивался – Ленин выбор папа почему-то всегда находил немножко глупым. Но зато она отвлекалась – на выбор. А папе звонили из Москвы и требовали его немедленного решения по поводу офиса.

Когда мы родились, папа, наконец, с офисом определился. Снимал бывшее советское помещение: на фасаде была мозаика в стиле соцреализма – женщины, дети, рабочие, все они так крепко стояли на земле, что ноги у них казались бетонными. Сам папин бизнес едва ли отличался таким качеством. И поэтому его дом, его дизайнерская кухня, все его сковородки розовой меди – вместе должны были фиксировать какое-то важное, необходимое, но почему-то отсутствовавшее качество жизни.

Он это понял, когда однажды, совершенно случайно, подвернул ногу на улице, и сам – от посторонней помощи отказался – доковылял до ближайшего травмпункта. В этом месте судьба папы пересекается с судьбой мамы. Но это неинтересно. Потому что папа просто дал ей сто долларов за перевязку, потом вяло хохмил насчет перелома, потом трахнул ее на коричневой дерматиновой кушетке, а потом сказал, что уезжает. На маму это большого впечатления не произвело. На нее вообще ничего не произвело впечатления – ни его нога, ни его член, ни сто долларов. Еще ему все время звонила Лена, и, чтобы маму наконец взбодрить, он в очень грубой форме оповестил Лену о том, что все эти годы о ней думал, а маме предложил свой дом. Ну, и все остальное.

Чтобы понять, почему мама согласилась, надо представлять себе бабушку. А бабушкино мнение о жизни было довольно критическим, возможно, оно подпитывалось ее работой. Она служила терапевтом в поликлинике, и каждый день внушительный поток людей убеждал ее в том, что все очень нелегко. Что касается мамы, то она, по протекции бабушки, тоже закончила первый мед, но ее практика оборвалась по причине тотального отсутствия интереса к своему предмету. На лето перед предполагаемым поступлением в ординатуру мама устроилась санитаркой в травмпункт. Воспоминания об этом месте она сохранила самые теплые. Когда она рассказывала, какой там был заведующий Арам Артурович, как там пили и безобразничали с наступлением темноты, ее взгляд теплел, и в синоптическое пространство приходили медленные допаминовые волны. Бабушка, уверенная в том, что мама получает неоценимые врачебные знания, уехала на двадцать один день отдыхать в санаторий.

В одну из ночей, когда весь травмпункт с одобрения Арама Артуровича пил, а мама, напившись, спала на застеленной клеенкой в пятнах йода кушетке, доставили парня. Как потом выяснилось, он прыгнул из окна, но друзья, которые его привезли, пытались это скрыть. Они дали Араму Артуровичу денег, чтобы он наложил на ногу гипс и никуда не сообщал, потому как в противном случае парня отвезли бы в дурку и вместе с гипсом на сломанную ногу он получил бы в качестве врачебной помощи убойные дозы галоперидола.

Накладывать гипс Арам Артурович поручил маме. Она неожиданно хорошо справилась с задачей, а наутро они с парнем, который представился Толиком, уехали из травмпункта вместе. Когда бабушка вернулась из санатория, мамы дома не было. Она позвонила с неизвестного номера ближе к вечеру и сказала, что нашла любовь. Бабушка мало что могла разобрать из сбивчивой маминой речи, к тому же в трубке кто-то настойчиво тявкал.

– Кто там лает? – крикнула бабушка. – Я плохо тебя слышу!

– Мы щеночка завели, – сказала мама. – Ну, ладно, я позвоню потом.

Бабушка нервничала, но ближе к полуночи она приняла половинку диазепама и подумала, что ничего страшного не произошло. Ее дочь совершеннолетняя, она встретила мужчину. Рано или поздно это должно было случиться. В то, что все может сложиться нормально, бабушка изначально не верила и поэтому решила просто ждать, пока весь ад грянет в свои цимбалы. Она не искала маму, даже когда наступила осень и позвонил ее знакомый Леопольд Львович из ординатуры.

– Боюсь, она не сможет учиться, Леопольд, – сказала бабушка, – у нее проблемы. Со здоровьем.

Сентябрь, октябрь и половину ноября бабушка особенно свирепствовала в поликлинике, а ближе к концу ноября на пороге ее дома появилась осунувшаяся мама в чужой плащовке и с подростком кокера на поводке. Мама была издергана и толком не понимала, что происходит. Ее Толик оказался каким-то странным. То есть все было нормально летом, перелом у него оказался легким, уже в июле гипс сняли, они на Клязьму ездили, к его маме, он такой веселый был. Золотая молодежь, актер, он ведь с пяти лет снимался, и мать его в театре, и друзья все такие, творческие. Бабушка мрачно слушала. Осенью, по словам мамы, с Толиком стало что-то происходить. Он мог сидеть часами, уставившись в одну точку, а когда она спрашивала, что происходит, отвечал невпопад. Путал слова. Вдруг доставал с антресоли горнолыжные ботинки и начинал складывать сумку, чтобы ехать кататься.

Мама пошла гулять с собакой, но встретила соседку, которая рассказала, что на проспекте убили мужчину и все оцепили менты. Мама пошла посмотреть. Вернувшись домой, она простодушно поведала Толику историю с телом и ментами. Толик занервничал. Он удалился на кухню, а вышел оттуда с ножом. Стал ловить в коридоре собаку, собака визжала и пряталась за маму. Толик был уверен, что пока мама тупила над убитым, менты вживили в собаку микрочипы, и, возможно, даже подслушивающее устройство. И ее надо срочно разрезать.

Мама неожиданно для Толика распахнула входную дверь и заорала: гулять! – собака выбежала. За ней выбежала и сама мама. Они воссоединились с собакой на втором этаже и вместе поехали к бабушке.

– А ты сразу не поняла, что он шизофреник? – спросила бабушка.

– Он не шизофреник! – крикнула мама. – Он актер! Он с детства в кино снимался…

– Или наркоман, – заключила бабушка.

Толик еще пару недель звонил маме и пытался вызвать ее на встречу, но бабушка так ее запугала, что она не соглашалась. Потом он исчез. В состоянии депрессии мама тем не менее продолжала ходить на работу в травмпункт, где ее и подхватил папа.

Из-за того, что Анютик появилась так быстро после меня, у мамы начались те самые проблемы со здоровьем, которые опрометчиво предрекла в разговоре с Леопольдом Львовичем бабушка. Ноги поразил варикоз. Вены, идущие от ступней к щиколоткам, почернели, на лодыжках набухли тяжелые, темные гроздья. Мама больше не могла носить юбки. Она очень переживала из-за ног, но почему-то не лечилась. Ей несколько раз настоятельно предлагали сделать операцию, но бабушка пугала случаем с какой-то знакомой знакомых, которой на операции вместо вены перерезали артерию, и ногу пришлось отнять.

Варикозные ноги, двое маленьких детей, собака и дом, в котором она находилась безвылазно, погрузили маму в апатию. Многие дети в нашем заповеднике ходили в детский сад, но нас туда папа отдавать запретил. Его отношения с мамой вообще были крайне лаконичными. Он или что-то давал, или забирал.

Как и многим мужчинам, ему почему-то казалось, что счастье женщины состоит из ограниченных и очень простых вещей типа тех, что изображаются в рекламе. Вот – дом, вот кухня с красивыми сковородками, вот дети, вот кокер-спаниель, а вот и платья в шкафу, духи на столике, крем в ванной. Разве же это не счастье? За то, что именно он все это угадал и маме преподнес, папа хотел если не безумной любви, то хотя бы благодарности. Но не получал и ее. Единственным, что он получал, были слезы, скандалы и разрушительное поведение. Это папу расстраивало. Это угрожало его рациональности, он начал подозревать, что просто выбрал не ту женщину.

Папа уезжал на работу рано утром. Мы с Анютиком, голодные, в трусах и майках, врывались в родительскую спальню и прыгали по маме, пытаясь ее растормошить. Это была задача не из легких. Мама лежала в кровати на спине, а из глаз у нее катились слезы, она даже не делала попыток вытереть их. Кокер по кличке Долли поскуливал, сидя на полу перед кроватью, а потом перемещался в коридор, где к моменту, когда мама все-таки находила в себе силы подняться, всегда была лужа. А иногда и куча.

У нас в принципе отсутствовали понятия завтрака, обеда и ужина. Иногда маму удавалось поднять в 12, иногда вообще в два. Бывали дни, когда она вставала, в ночной рубашке заходила на кухню и ставила кастрюлю с кашей на конфорку. Через минуту она забывала про кашу, и та горела, покрывая дно кастрюли розовой меди неотмываемой коричневой коркой. Мы обедали кашей, завтракали супом, в зависимости от того, что стояло в холодильнике ближе, когда мама его открывала. Если после приема пищи она снова не возвращалась в постель, мы шли гулять с собакой.

Мы требовали, чтобы мама завела собаку домой и сходила с нами на детскую площадку. Она почему-то сопротивлялась, собака была для нее чем-то вроде якоря: когда она находилась по другую сторону поводка, мама словно чувствовала себя устойчивой. Если все-таки от Долли удавалось избавиться и мы добирались до каруселей и турников, мама садилась на скамейку и сидела много часов, уставившись в одну точку. Иногда мы гуляли на площадке до темноты. Так Анютик однажды зимой обморозила себе пальцы на ногах, а я чуть не лишилась языка, лизнув качели. Если бы не какой-то мужик, отогревший мой язык своим дыханием с чесноком, трудно спрогнозировать, чем бы эта прогулка закончилась.

Мы с Анютиком перед сном лежали в кроватях и говорили, как ненавидим маму. Наш круг общения был не особенно велик, но ни у кого из знакомых детей такой мамы не было. Чужие мамы ходили на каблуках, в сережках, у них было и двое, и трое детей, собаки и кошки, но они всегда вставали и готовили завтрак, а не лежали в кровати со слезами на глазах.

– Мне кажется, – заключила Анютик, – ей просто не нравится жить.

Папа снова сошелся с Леной. Доходило до того, что он подъезжал к нашему дому в своем огромном джипе, совершенно пьяный, и потом из джипа вываливалась совершенно пьяная Лена и что-то оскорбительное кричала нашему забору. Папа хохотал. Если Лена была не слишком настойчива в оскорблениях, папа целовал ее взасос на наших глазах и снова погружался с ней в джип. Если она конкретно хамила, папа мог ее побить. Бил он ее по лицу, иногда увлекался, сбивал с ног и потом, лежащую на земле или на снегу, если зимой, крепко пинал ботинками.

В какой-то момент бабушка нашла для мамы врача. Он жил в частном доме в Видном и лечил бывших спортсменов. Бабушка говорила, что к нему едут со всего СНГ. Утром мы с мамой и Анютиком сели в джип и спустя пару часов добрались до дома доктора. Анютик просила пить, и его жена завела нас в грязную, с запотевшим окном кухню, где на столе, на заскорузлом полотенце, были разложены шприцы. У доктора был свой метод, он делал раствор на основе йода, вводил его в нескольких местах в больную вену и тем самым сжигал ее изнутри. Вена уходила под кожу. Мы ездили в Видное несколько месяцев, от гроздьев на маминых ногах остались только синеватые пятна. Напоследок доктор посоветовал маме делать лечебную гимнастику для ног.

Я пошла в первый класс. Это выглядело немного предательством. Теперь я присоединилась к папе, уходящему из нашего проклятого дома, а Анютик оставалась одна с мамой и Долли. В школе мне нравилось. Там не было интересно, там не было хорошо, но там было предсказуемо, и я купалась в этой предсказуемости, как воробей в луже. Во всех действиях и оценках была логика, и эта логика была понятна: хорошо учишься – ты хороший, не слушаешь учителя – ты бездельник, гуляем, потому что полезно, обедаем – в три. Я хорошо училась, после уроков читала или рисовала, учителя меня хвалили за усидчивость.

У мамы же это полезное качество напрочь исчезло. То ли почувствовав легкость в ногах, то ли с излишней ревностью восприняв прощальное напутствие доктора из Видного, мама увлеклась фитнесом. Она по-прежнему лежала в постели до полудня, но после вдруг вскакивала и развивала бешеную активность. Мама натягивала на упиравшуюся Анютика колготки и комбинезон, и в любое время года они шли гулять, и Анютик уныло бросала Долли палку, а мама приседала, бегала на месте, делала махи ногами и ходила приставными шагами. Так могло продолжаться несколько часов. Потом они возвращались домой, Анютик получала какой-то обед, а мама снова в майке и спортивных трусах скакала теперь уже в комнате перед телевизором. Вечером, когда вся наша семья собиралась на кухне за ужином, мама могла внезапно встать из-за стола и уйти в спальню, чтобы делать там березку. Она предсказуемо похудела и окрепла, старая депрессивная одежда ей больше не годилась. Она купила себе новую. Много.

У отца поднялась температура, и вдобавок он поругался с Леной. Он не брал шофера, тот с утра позвонил и тоже пожаловался на жар. Папа бросил свой грандиозный джип у нашего забора и вдруг увидел Анютика, убегающую под ели. Горячий, почти сорокоградусный папа поднырнул под ель за Анютиком и увидел маму в позе ласточки, а также своего шофера, интимно ее поддерживающего. Отец позвал Анютика и крикнул шоферу, что он уволен. Шофер убежал. Мама, папа и Анютик вернулись домой, и отец приступил к допросу. Он как на незнакомого человека смотрел на подтянутую, краснощекую маму и по кругу повторял одни и те же вопросы, перемежавшиеся странными требованиями. Сначала он спрашивал, как давно мама спит с шофером, на что мама отвечала, что не спит с ним. Просто он помогал ей. Отец несколько секунд молчал, а потом потребовал, чтобы мама призналась – она ведь давно уже живет с шофером, вся эта аэробика лишь предлог. Мама в этом признаваться не желала. Тогда отец немного поменял угол вопроса: чем она занималась с шофером под елями? – Аэробикой, – сказала мама. «Ты меня за идиота держишь?» – спросил отец.

Суть происходившего я знаю лишь со слов Анютика, поэтому затрудняюсь сказать, сколько весь это бред продолжался. Не добившись ответов, отец начал маму избивать, Анютик дико орала. Маме удалось подхватить Анютика и Долли и закрыться от отца в ванной на нижнем этаже. Он попытался выломать дверь, но вскоре в его голову пришла идея получше. Отец обложил дверь в ванную газетами, полил их керосином, который стоял в подсобке для каких-то сантехнических нужд, поджег и ушел из дома. Мама, Анютик и Долли, равно как и весь дом, не сгорели только потому, что керосин оказался просрочен и через пять минут после поджога в дом вошла бабушка, обеспокоенная тем, что мама ей целый день не звонила. Она сразу затушила занимавшиеся обои, а мама после долгих уговоров открыла дверь в ванную.

Анютику дали валерианки, а мама с бабушкой заперлись в спальне, и бабушка долго ее допрашивала. Она тоже почему-то не верила, что шофер помогал маме делать ласточку, и требовала рассказать правду. Мама рыдала. Бабушка заключила, что мама – полная идиотка, а такой психически неустойчивый человек, как отец, может быть опасным для детей, и мама с жаром согласилась. Бабушка боялась, что отец не отдаст маме нас с Анютиком, но тут в дом ворвалась Лена. И приказала нам всем, включая бабушку, выметаться. Прокричав все это, она вошла в нашу кухню, где висели на специальной стойке сковородки и кастрюли розовой меди. Лена вдруг заплакала. Она стояла среди сковородок, плакала, а ее сиськи воинственно подрагивали в такт рыданиям.

2

Анютика отдали в школу на год раньше – держать ее дома уже не было никакой возможности. Без отца наше финансовое положение основывалось исключительно на бабушке, пока она в очередной раз не обзвонила знакомых, и тот самый Леопольд Львович, который в свое время держал для мамы контрамарку в ординатуру, устроил ее администратором в новую частную клинику. Маму эта перемена, против ожиданий, крайне воодушевила. Каждое утро она натягивала юбку, накручивала волосы на старые щипцы с местами погоревшим, заклеенным изолентой проводом, и убегала на работу. Возвращалась поздно. Мы уходили в школу одни и возвращались одни домой.

Со второго класса у меня начался немецкий язык, как ни странно, ставший для меня опорой, надеждой и своего рода спасением в тех обстоятельствах, которые жизнь мне с самого рождения предложила. В его громоздкости я находила надежность, в неблагозвучии – тайную красоту, в чудовищной грамматике – вознаграждение. Возвращаясь из школы, я стаскивала с полки огромный немецко-русский словарь и часами читала его. Длинные, составленные из многих других, как скелет из костей, слова, меня очаровывали. Verzweiflung – отчаяние, Schatz – сокровище.

Анютика школа как-то сразу прибила. Я часто приходила к ней в класс на переменах и слушала, как ее ругает учительница. Анютик, не реагируя, сидела за партой и густо зарисовывала последнюю страницу тетради. Она вообще не понимала, чего от нее требуют на уроках. Она не могла осознать, как отдельные буквы соединяются в слоги, писать в прописи у нее тоже не получалось. Я честно пыталась ей помочь, но она как будто бы и не нуждалась в помощи, и кончалось все тем, что я делала за нее все домашние задания. Если меня панически пугала мысль, что я получу двойку или меня вызовут к директору, то Анютику на все это было просто наплевать.

– Я когда туда захожу, мне хочется умереть, – объясняла она.

Потом появились голоса. Они звучали в голове Анютика, но если дома их еще можно было как-то терпеть, то в школе голоса становились настолько громкими, что Анютику хотелось биться об стену, только бы они замолкли. Сначала я не очень серьезно относилась к голосам, но она так много о них говорила, что постепенно я привыкла и даже втянулась в их вечный гул. После школы мы приходили домой, я разогревала сваренный бабушкой суп, мы ели, а потом садились рядом, и Анютик повторяла для меня, что говорят голоса.

«Во дворе дети играют. Подойди к окну».

«Смотри, она не идет, не верит нам. Ну и дура».

«Иди к окну! Дети играют, что они кричат, ты слышишь? Мы слышим».

«Дети играют, у них красный мяч. Прыгай! Прыгай!»

Сначала голоса звучали разрозненно, и это действительно угнетало. В моей голове их не было, но даже то, что повторяла для меня Анютик, настолько изматывало, что через десять минут активного слушания я с трудом могла понять, где нахожусь. Анютик говорила быстро, интонация срывалась от крика до шепота, но я все равно понимала, что она едва успевает за голосами. В ее голове они говорили еще быстрее. Постепенно из общей полифонии выделился голос Сергея. Он был наш сосед сверху, но умер. Сергей требовал, чтобы Анютик нашла его жену Ирину и отдала ей вещь. Какую вещь, мы не понимали. Сергей из-за этого злился. Он сказал, что если Анютик и впредь будет такой тупой, он ее накажет, он отнимет ее правую руку и возьмет ее в аренду.

– Как это в аренду? – спросила я.

– Как это в аренду? – спросила сама у себя Анютик и сама себе ответила спустя несколько секунд:

– Как-как? Возьму твою руку себе! Все будут думать, это ты делаешь, а это я буду за тебя твоей рукой делать. Если не найдешь Ирину и вещь не отдашь.

Сергей мне не нравился. Другие голоса, конечно, тоже говорили гадости, но они во всяком случае не угрожали напрямую. И у них не было никаких конкретных требований, ничего, кроме издевок и констатации действительности, а Сергей постоянно нагнетал поток своих претензий. Анютик Сергея тоже боялась, но совершенно не понимала, как его заглушить. Особенно ее пугало, что каким-то образом он узнал и про меня и обещал до меня тоже добраться.

– Ты думаешь, он может залезть и в мою голову? – спросила я.

– Он все может! – ответила Анютик. – Он мертвый, ему все равно…

Однажды утром Анютик не смогла пошевелить своей правой рукой. Рука висела, как тряпочка. Я поднимала ее, терла, но она не двигалась.

– Он взял ее, – прошептала Анютик, – только не говори маме с бабушкой! Пожалуйста!

Я тайно принесла Анютику стакан кипятка. Она, давясь, выпила его, а потом позвала бабушку и начала хныкать. Бабушка померила ей температуру и сказала, что у нее, видимо, начинается грипп. Никто не мог с ней остаться, и решили, что останусь я, пропущу один день в школе – ничего страшного.

Мама с бабушкой ушли, оставив мне аспирин и банку меда, а мы с Анютиком принялись допрашивать Сергея. В тот день он почувствовал свою силу и с нами не церемонился.

– Чего ты хочешь? – спрашивала Анютик.

– Сама узнаешь! – кричал он. – Не отдашь мое, я твое возьму! Твоя рука теперь моя!

– Он сделает что-то страшное, – сказала Анютик, глядя на меня, – лучше отрезать руку.

– Ты больная, что ли? – поразилась я. – Как мы ее отрежем? Она ножом не отрежется.

– Я не знаю, не знаю, надо резать, – Анютик опустила голову на подушку, с нее ручьями лил пот.

Она лежала неподвижно около получаса, и я решила, что она заснула. Мне очень хотелось есть. На кухне я налила себе чаю и сделала бутерброд с сыром. Я ела и прислушивалась. В квартире было так тихо, что меня охватила паника. Я отшвырнула чашку с недопитым чаем, побежала в комнату. Анютик стояла на подоконнике. Окно было открыто. Мне удалось схватить ее за подол ночной рубашки, но не втянуть обратно в комнату. Анютик сопротивлялась и орала, что Сергей не получит ее руку. Воспользовавшись моим замешательством, она изо всей силы саданула мне пяткой по носу, нос хрустнул, по подбородку потекла кровь. Я поняла, что вряд ли смогу долго держать оборону. Печатая на стенах кровавые абрисы, я тоже залезла на подоконник и сбросила оттуда Анютика. Окно я закрыла и выскочила в коридор. Анютик от злости громила комнату.

Я позвонила бабушке на работу.

Через пятнадцать минут приехала бабушка, а вслед за ней мама. Бабушка вызвала скорую. Посмотрев на Анютика и на обстановку комнаты, они сразу вызвали психиатрическую перевозку. Анютик впала в ступор, она не отвечала на вопросы и разговаривала только с Сергеем. Но это понимала я, а остальные ничего не знали про Сергея и смотрели на нее как на сумасшедшую. Когда, наконец, приехал психиатр, бабушка вытолкнула вперед меня, требуя, чтобы я ему рассказала все, что говорила и делала Анютик.

Мама плакала.

– За что, Господи, за что? – вскрикивала она.

Психиатр, мужчина лет сорока с несколько обвисшим лицом, терпеливо ждал. Я стояла перед ним в окровавленной пижаме, под ногами крутилась Долли и истерически гавкала. Что такое быть нормальной, проносилось в моей голове, и почему Анютик – ненормальная? Она слышит голоса и хотела выкинуться в окно. А мама? Она, что, нормальная? И аэробика, и лежание в кровати – это все нормально? А папа? Он поджег маму и Анютика, он хотел, чтобы они умерли – неужели эти люди могут считаться нормальными, а Анютик – нет?

В конце концов я сдалась и рассказала ему. Про голоса, про Сергея, про то, что в школе Анютик ничего не может учить, и про то, как сегодня утром у нее отнялась рука.

– Как она это восприняла? – спросил он.

– Она сказала, что Сергей выключил ее руку, – ответила я.

Психиатр покивал, мама и бабушка бросились к нему, говоря наперебой. Они хотели знать, что ждет Анютика. Зазвучали слова «стационар», «шизоаффектив», «аминазин» и другие. Большинства этих слов я не знала, в тот день они как бы кивнули мне, здороваясь: давай, что ли, знакомиться, нам еще долго вместе...

Анютика забрали в Ганнушкина. Мама с бабушкой откупорили бутылку коньяка и обсуждали, как все это скрыть в школе. «Что сказать?» – все время повторяла мама. Бабушка сказала, что школа – это полбеды, теперь главное – упросить врачей насчет диагноза. Чтобы F не ставили.

– F? – переспросила мама.

– Ты совсем отупела, все забыла? – разозлилась бабушка. – Если попала уже в Ганнушкина, без диагноза она не выйдет. Надо взятку давать, просить, чтобы невроз поставил или хотя бы шизоаффективное расстройство, могут же шизу влепить! Представляешь, как ей с шизой потом жить? Ни в институт не поступит, ни на одну работу не возьмут… На учет ведь теперь обязательно поставят…

Мне навещать Анютика не разрешали. Мама только бралась передавать мои записки ей, но я не знала точно, передает она их или нет. Потянулись совсем мрачные дни. Я была все время одна – и дома, и в школе. Я затаилась и каждый день ждала, что Анютика выпустят из дурки. Разумеется, я не строила иллюзий на тему психического здоровья Анютика, но я почему-то была уверена, что в больнице ее вылечат. И домой она вернется такой же, какой была до голосов. Так прошел месяц, потом второй месяц. Мы справили Новый год. Наступили зимние каникулы. На стене рядом со своей кроватью я написала ручкой Alleinsein.

До папы трагические новости о судьбе Анютика дошли с некоторым запозданием, я подозревала, что мама с бабушкой нарочно скрывали от него информацию до Нового года, чтобы был повод потребовать не только подарки, но и деньги на лечение, которое осуществлялось совершенно бесплатно. Папа приехал второго января с кроссовками, которые очень мне понравились, но оказались тридцать пятого размера. Я носила тридцать шестой.

– Будешь чай? – спросила мама, когда папа очутился на кухне и сел за стол.

Папа кивнул. Мама поставила перед ним заварочный чайник с отколотым носом и чашку. Папа взял чашку в руки и начал внимательно ее рассматривать. В кухню пришла бабушка и села напротив.

– Лекарства очень дорогие, – сказала она.

– Нужно в больницу фрукты возить, врач сказал каждый день, – высказалась мама.

Ничего не отвечая, папа подошел к раковине, включил воду и помыл чашку. Потом он вернулся на свое место, поставил чашку на середину стола и сказал:

– Вот так вот должны выглядеть чистые чашки.

Эти слова произвели эффект бомбы. Мама и бабушка взвыли, как в припадке. Они наперебой орали, что у них нет времени заниматься фигней, что если папа не хочет знать своих детей, то пусть идет в жопу.

– Я хочу знать своих детей, просто нужно мыть посуду, – говорил папа.

Я заплакала. Папа сказал, что не видит никакой возможности находиться у нас, и попросил разрешения забрать меня с собой на пару дней. Естественно, ему не разрешили. Он поцеловал меня и ушел. Бабушка не могла успокоиться до вечера. Она говорила, что им с мамой удалось разрушить папин подлый план, состоявший, по ее мнению, в том, чтобы не дать им денег, а меня отвезти «к своей шлюхе». Денег мама с бабушкой, и правда, не получили, но и шлюхе, несомненно, досталось. Она не получила меня, и, таким образом, папа был посрамлен.

В тот вечер мы с мамой смотрели телевизор до ночи. Какой-то фильм про женщину с сильной волей, которая, опустившись на самое дно, нашла в себе мужество вернуться к нормальной жизни, а заодно отомстить всем своим обидчикам. Видимо, я заснула перед телеком, и мама отнесла меня в кровать. Во всяком случае, проснулась я именно там, среди ночи, очень хотелось писать. Я встала и пошла в туалет. Вернувшись в комнату, я увидела себя, лежащую на кровати. На несколько секунд у меня перехватило дыхание. Я поняла, что мне надо любой ценой вернуться в себя, но это плохо получалось. Я легла на свое тело сверху, я попыталась раскрыть себе рот, чтобы влезть в него, я прыгала на себя, как это делали герои мультфильмов, но все было бесполезно. Из стен шел какой-то гул, за стенами явно был кто-то, кто видел мои попытки. Если я не вернусь в свое тело, что же будет? – думала я в отчаянии. – Кто тогда пойдет в школу? Может быть, мысль о школе меня подстегнула, а может, я просто случайно нащупала правильный путь, но я вдруг оказалась внутри себя. И вздохнула.

Утром я проснулась совершенно разбитой, я перестала чувствовать свое лицо. Не могла поднять брови, не могла шевельнуть губами. Правда, к обеду это прошло.

Следующей ночью все повторилось, это стало повторяться каждую ночь. Я выходила из тела и не могла в него вернуться. Однажды я увидела в комнате что-то похожее на силуэт мужчины. Сначала я подумала, что это папа, а потом меня пронзила мысль, что за мной пришел Сергей. Все, что творится со мной, по его вине. Он лишился Анютика, в Ганнушкина ему ее, наверное, не достать, и теперь он мучает меня. Наутро я еле встала, пробуждение в состоянии полного бессилия постепенно стало для меня нормой. Бабушка отправила меня вынести ведро. Около мусоропровода я встретила соседку тетю Раю с верхнего этажа.

– Здравствуй, Юленька, – сказала она. – Ты что-то бледная.

– Здравствуйте, – сказала я, – а вы знали Сергея и Ирину? Они тут жили раньше.

– Конечно, знала, – тетя Рая даже улыбнулась. – Ирочка мне до сих пор звонит. А Сережа… какая трагедия, такой талантливый художник был.

Анютик вернулась домой в конце зимы. Прежней ее назвать было трудно. Она почти не разговаривала, много ела и сидела часами, не меняя позы. Что бы я ей ни предлагала, она отказывалась, никаких желаний у нее не было, если не считать желания есть. Бабушка каждое утро выдавала ей четыре таблетки – две коричневых и две белых. Анютик их покорно заглатывала. В школу она ходить не могла, и ее перевели на домашнее обучение. Впрочем, толку от этого не было, потому что учиться она не собиралась. Мы по нескольку раз читали одно и то же предложение из учебника русского, но смысла слов она не понимала. Бабушка вышла на пенсию, потому что теперь они с мамой опасались оставлять Анютика без присмотра. Однажды, когда я, измотанная ночными кошмарами, вернулась из школы и, как сомнамбула, вытаскивала учебники из сумки, она сказала:

– Все дело в таблетках. Из-за них я такая.

– Тогда не пей, – сказала я.

– Она заметит, – Анютик кивнула на дверь, имея в виду бабушку.

Назад к карточке книги "F20"

itexts.net

Козлова, Анна Юрьевна, биография, книги, сценарии, семья

ИмяАнна Юрьевна Козлова
Имя при рожденииАнна Юрьевна Козлова
Дата рождения17.2.1981
Место рожденияМосква
Род деятельностиписатель, сценарист
Годы активностис 2004 года
Направлениемолодёжная проза
Язык произведенийрусский

Козлова, Анна Юрьевна (род. 17 февраля 1981 года, Москва ) - российская писательница. Её дед — писатель Вильям Козлов, отец - писатель, главный редактор "Роман-газеты", Юрий Козлов.

Биография

В 2003 году с отличием окончила журфак МГУ им. М. В. Ломоносова. Печаталась в «Независимой газете», «Литературной газете», «Литературной России», журналах «Родина», «Юность».

Работала журналисткой в газетах «Представитель власти», «Экономическая газета», «Лимонка», «Правда», в пиар-департаменте телеканала ТНТ.

Книги

В 2004 году в издательстве "СовА" вышла первая книга Анны Козловой «Плакса», включившая в себя роман «Открытие удочки», повесть «Золотые кошки» и пять рассказов. Для издательства это тоже были первые шаги по литературно-издательскому полю, которые чуть не закончились провалом после того, как один из учредителей, ознакомившись с текстом книги, пришёл в гнев от содержания и потребовал полного уничтожения отпечатанного тиража. Однако книгу удалось отстоять, к спасению подключились издания «Афиша» и «Коммерсант».

Затем вышли ещё четыре книги:

  • «Общество смелых», Издательство: СовА, 2005 г. ISBN: 5-9705-0032-1
  • «Превед победителю», Издательство: Амфора, 2006 г. ISBN: 5-367-00287-0
  • «Люди с чистой совестью», Издательство: Амфора, 2008 г. ISBN: 978-5-367-00693-3
  • «Всё, что вы хотели, но боялись поджечь», Издательство: Амфора, 2011 г. ISBN: 978-5-367-01924-7

Сценарии

Автор сценария телесериалов "Краткий курс счастливой жизни" режиссёра Валерии Гай Германики и "Развод" режиссёра Веры Сторожевой.

Семья

Была замужем за Сергеем Шаргуновым. В разводе. Воспитывает двоих детей.

www.cultin.ru

Читать онлайн книгу Не случилось

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Назад к карточке книги

Анна КозловаНЕ СЛУЧИЛОСЬ

Рождественский рассказ
1.

– Ваня, где же пульт?! – волновалась Надежда Яковлевна.

– А на диване! – почти кричал Иван Николаевич.

– Сейчас же начнется! – скрипели под нажимом Надежды Яковлевны ходунки.

– А вот проверим, кто из нас быстрее до дивана! – хихикал Иван Николаевич.

Лида смотрела на крыльцо. Пойдет или не пойдет, думала она, безмятежно слушая стариков, которые наконец включили телик и уселись, вздыхая, смотреть сериал «Зима в Харбине».

– А Наденька пошла в ресторан, где пела Елена, – рассказывала Надежда Яковлевна, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в ходунки.

– Подождите! – волновался из инвалидного кресла Иван Николаевич. – Как она пошла в ресторан? Она что, выкупила платье?

– А я разве не сказала? – радостно рассмеялась Надежда Яковлевна. – Иван же выиграл в русскую рулетку! И выкупил Наденькино платье!

Лида стояла спиной к залу и смотрела в окно. Начинало смеркаться, снег во дворе дома престарелых в Хмельниках застыл толстой коркой, как подзаветрившийся крем на криво вышедшем торте. И как крем, он скрывал все уродства заброшенных, щербатых тропинок, деревьев с морщинистой черной корой, крыльца с тремя ступенями, продавленными, несмотря на то что из камня.

– А Елена-то хороша! – вставил Иван Николаевич.

Надежда Яковлевна шикнула на него, но, видимо, ремарка ее задела, потому что через пару секунд она сказала:

– Пошлая баба эта Елена. Даже скучная в своих хищных стремлениях.

Иван Николаевич не нашелся, что на это ответить. А Лида вздрогнула, как будто смертный сквозняк вдруг тронул ее между лопаток.

С крыльца под фонарь сползла тень, а за тенью появился Антипин. Сердце забухало у Лиды в горле. Антипин сделал два неуверенных шага от крыльца во двор, но остановился. Достал из кармана дубленки сигареты, закурил.

Лида не знала, какие хищнические стремления были у неведомой и неинтересной ей Елены из сериала, но про свое стремление она хорошо все знала.

Лида приехала в Хмельники из Бийска, от отчима и матери, спрашивавшей каждый день «исть будешь?», от беспросветного ужаса медучилища, от жизни, которая не шла, а ползла, и дом престарелых в Хмельниках стал для нее спасением от прошлого и обещанием любви.

Антипин выбросил в снег окурок. Лида с тихой улыбкой повернулась к старикам.

– Удивительное дело! – сказал Иван Николаевич. – А ведь я тоже в конце пятидесятых был в Харбине.

Надежда Яковлевна повернулась к нему.

– Не может быть, – сказала она, – просто невероятно! Потому что я приехала в Харбин в пятьдесят девятом году.

Лида вытащила из кармана зеркальце и осмотрела свое лицо.

– До сих пор помню, как есть в тот день хотелось, – сказала Надежда Яковлевна. – Думала, может, булочку куплю, а там ничего совсем не было. Только, знаете, на вокзале продавали мешочки такие из белого теста…

– А внутри жареный рис! – закончил Иван Николаевич.

2.

Как трепещет сердце, как вздрагивают плечи, как тонкие волоски на спине встают дыбом, когда он целует ее в маленькую впадину между плечом и шеей. Они лежат на застеленной простыней со штампом тахте в комнате отдыха персонала, и все уже кончилось, но Лида никак не может остановиться, она гладит его плечи, она касается кончиком языка щетины на его подбородке.

– Как быстро тебе это все надоест, – Антипин не спрашивает, а как будто приглашает ее к совместному размышлению над этим вопросом.

Раньше Лида на такие слова сразу начинала плакать, а теперь – ничего, привыкла. Теперь она просто молчит, положив голову ему на грудь, и слушает, как ровно бьется его сердце. Как он может так не ценить себя? Он! Такой умный, тонкий, такой талантливый. Его статьи по психиатрии ведь московские журналы печатали… И будут печатать! Если он напишет. Он, правда, ничего не пишет, а когда она робко интересуется, почему – он ей отвечает желчно: потому что моя специализация последние десять лет – старческая деменция. И вроде как нечего на это возразить – кому интересна старческая деменция?.. Но это ведь глупости, одергивает себя Лида. Его лишь надо подтолкнуть. Бесконечной любовью вернуть ему веру в себя. И тогда… Тогда, улыбается Лида, и статьи будут, и признание в научном мире, может, он вообще на ней женится.

3.

На ужин давали рыбный салат, курицу с макаронами и по шоколадной конфете. Надежда Яковлевна с Иваном Николаевичем сидели в уголке, оставленные на время ужина ходунки обтирала толстыми боками кошка Лапочка.

– У меня на Сунгарийском проспекте комната была! – рассказывал Иван Николаевич. – Вот прямо на углу дома, где ресторан, в котором Иван стрелялся…

– Ах, я помню! – вставляла Надежда Яковлевна. – Там еще арахис позолоченный висел…

– Да! Висел! – подтверждал Иван Николаевич. – Как же удивительно, что мы с вами, не зная друг друга, в одно и то же время были в одном и том же городе и ходили в один и тот же ресторан!

– Поразительно! – соглашалась Надежда Яковлевна. – Я ведь все-все забыла: и арахис, и ресторан, и Сунгарийский проспект, а теперь, благодаря телевизору, все как будто стало всплывать из памяти…

– И у меня! – подтверждал Иван Николаевич. – Такое странное ощущение, словно целая жизнь пряталась во мне, скрывалась, а теперь, можно сказать, перед самой смертью вдруг решила мне показаться…

– Ой, типун вам на язык! – оборвала Надежда Яковлевна.

– Типун не типун, а вечно жить не будем, – парировал Иван Николаевич.

Мимо стола прошла санитарка Евсеева, толстая баба, зачем-то вечно прятавшая свою доброту под нарочитой грубостью.

– Хватит болтать, жрите уже! – сказала Евсеева. – А то они болтают, а меня дети ждут!

– Давайте свою конфету, – шепотом произнесла Надежда Яковлевна, когда Евсеева удалилась, – у меня в тумбочке еще есть, мы с вами соединим, и Рождество встретим.

Иван Николаевич кивнул и галантно положил свою конфету на протянутую салфетку.

4.

Лида сказала:

– Знаешь, я люблю тебя.

А он посмотрел на нее и ответил:

– Хорошо.

И все. Больше он ничего ей не сказал. И видимо, даже не собирается. Получилось, что она все испортила. Они сидели, говорили про выгребные ямы, в которых китайцы выращивают рыбу телапию, и тут она это брякнула.

– Ну, то есть, хорошо, если тебе это доставляет удовольствие, – добавил Антипин после паузы.

– А тебе? Не доставляет? – тихо спрашивает Лида и чувствует, как слезы собираются в ком где-то в середине груди и дышать становится трудно.

– Слушай, – он берет ее за руку, – я не то что против. Это здорово, что ты так чувствуешь, я тоже тебя люблю, наверное, просто я не хочу, чтобы ты что-то такое особенное с этим связывала, вот и все.

Лида молчит. Антипин не успокаивается.

– Какие-то нелепые неадекватные ожидания, надежды какие-то. Что раз ты любишь, твоя жизни изменится… – он мрачно хихикает, – сраные Хмельники засияют огнями и старперы перестанут под себя срать.

Лида почти не слышит, что он говорит. Все ее силы уходят на то, чтобы удержать слезы.

– Ничего не изменится, лапа, – говорит Антипин. – Любовь, ну, или то, что ею принято называть, не делает людей другими, она просто временно искажает их взгляд на реальность и на самих себя. Никто, полюбив, не стал из бездари талантом или красавцем из урода. Все это – лишь форма убийства времени.

– А зачем его убивать? – шепчет Лида.

Антипин гладит ее по волосам.

– Затем, что жизнь длиннее и скучнее всего, что может выдержать человек.

5.

На тумбочке горкой лежали собранные с ужинов конфеты: четыре шоколадных из «Ассорти», две «Гусиные лапки», два «Мишки» и барбариски – эту дрянь даже не считали. На черном куске неба, видном из окна, звезды горели как пуговицы. Надежда Яковлевна сидела на кровати и шепотом рассказывала:

– Знаете, что самое страшное? Несостоявшаяся любовь. То, что было задумано, написано, но не случилось. От страха, от того, что дождь шел, не было теплого пальто и мало ли что люди подумают…

– У вас было такое? – спросил тихо Иван Николаевич.

– Было, – кивнула Надежда Яковлевна. – На вокзале в Харбине. Когда я уезжала уже. Как сейчас все помню: стою на перроне, вокруг грязь, окурки, китайцы галдят, тележки таскают, я в чемодан вцепилась, еще украдут, а у меня там все. И вдруг мне навстречу из толпы офицер выходит. Такой высокий по сравнению с китайцами, глаза голубые, прямо сияли они… – Надежда Яковлевна замолчала.

– И что? Что потом было-то? – поторопил ее Иван Николаевич.

– А ничего! – вздохнула Надежда Яковлевна. – Смотрели мы друг на друга долго, я первая глаза отвела, неприлично же… Так на мужчину смотреть… Потом в вагон свой поднялась, села у окна… Думала, может, он в моем поезде тоже поедет, может, даже в моем вагоне… Но не поехал.

Надежда Яковлевна вдруг заплакала.

– Это глупость, полная глупость! – шептала она, вытирая слезы твердыми артритными пальцами. – Офицер на Харбинском вокзале! Вы, наверное, думаете, я спятила… Но только в нем такое обещание я увидела, которого ни в ком больше не находила. Теперь думаю – чего боялась?.. Кого стыдилась?.. Хоть бы улыбнулась ему тогда…

Иван Николаевич нервно задвигался в инвалидном кресле.

– Вам плохо? – спросила Надежда Яковлевна.

– Это были вы, – сказал Иван Николаевич, – на вокзале. У вас пальто было зеленое, с беличьим воротником… И черные ботинки. И перчаток не было. Помню ваши ручки. Маленькие такие, беззащитные. Я сразу на руки тогда смотрел, есть кольцо или нет.

6.

Утром 8 января Лида зашла в палату Надежды Яковлевны и остановилась у койки.

– Они голые на ее кровати лежали, мертвые уже, закоченели! – рассказывала она потом Евсеевой. – Его рука у нее была… сама понимаешь, где.

– Ни стыда, ни совести в таком возрасте! – резюмировала Евсеева.

Лида побежала за Антипиным. Она притащила его в палату и стояла позади него, пока он осматривал голых стариков, чтобы констатировать смерть, которая и без того была очевидна. Как и любовь, которая, как казалось в то утро Лиде, оставила на скрюченных телах свой отпечаток, как бы предоставляя всем желающим право верить в нее или не верить, и совершенно не интересуясь, воспользовались они этим правом или нет.

– У них роман, что ли, был? – спросил Антипин, хихикнув.

– Да вроде они раньше встречались, – ответила Лида. – В Харбине познакомились, в пятидесятых годах.

– В Харбине? – удивился Антипин.

Лида пожала плечами:

– Они так говорили.

– Она всю жизнь воспитательницей в детском саду проработала, у нее даже паспорта заграничного не было. А он в Гипромезе механиком был, в сорок лет – производственная травма и кресло. Никогда они не были в Харбине, Лида. Никогда.

Лида стояла спиной к комнате и смотрела в окно.

– Они просто были в маразме. Ты же отлично это знаешь… В маразме и жить легче, и любить, – он снова хихикнул.

Антипин бросил последний взгляд на стариков и вышел было из палаты, но потом вернулся и сказал:

– Накрой их.

* * *

Анна Козлова, автор книг «Превед победителю», «Люди с чистой совестью», «Все, что вы хотели, но боялись поджечь», известна также как сценарист. В 2011 году Константин Эрнст предложил ей написать сценарий к многосерийному проекту о женщинах. Так появилась лента «Краткий курс счастливой жизни», снятая режиссером Валерией Гай Германикой. Затем в эфир Первого канала вышел еще один многосерийный фильм по сценарию Анны Козловой: мелодрама «Развод» режиссера Веры Сторожевой. Вместе со Сторожевой год назад Козлова выпустила еще один фильм – «9 дней и одно утро».

https://www.facebook.com/anna.kozlova.925

Назад к карточке книги "Не случилось"

itexts.net

Анна Козлова - биография, список книг, отзывы читателей

Неудобную правду (или то, что за нее выдают) стоит зарегистрировать как торговую марку. Люди обожают срывы покровов. Неудобная правда об истории и войне в частности, о великих деятелях прошлого, о политиках и звездах, о родственниках, соседях и совершенно незнакомых людях, трясущих своим грязным бельем на ток-шоу – все это вызывает небывалый интерес, острый и полный некого скрытого злорадства. К обнаженной действительности или чьей-то бесстыдной выдумке тянет прикоснуться, чтоб тут же отдернуть руку, оглядеться по сторонам и, осознав, что вокруг – твой мир, привычный и обжитый, с облегчением выдохнуть.Понимает ли это Анна Козлова? Разумеется, понимает, чем весьма умело пользуется.Прочитав аннотацию к книге, можно подумать, что автор поднимает проблему невыносимо тяжелой жизни людей, больных шизофренией, смело говорит о неприятии их обществом, об устоявшихся предрассудках и стереотипах. Но нет. «F 20» – не срез обыденной реальности, в которую не могут вписаться две больных девочки . Не-ет. «F - 20» - бешеный данс макабр маргиналов всех мастей – наркоманов, психопатов и алкоголиков, - призванный изображать собой человеческий социум, с которым вышеозначенные девочки, оказывающиеся, по сути, единственными светлыми пятнышками адекватности, никак не мог установить контакт.«Я и есть реальность, и я никому не нужна».Основной проблемой главных героинь является не их пожизненный диагноз, а совершенно скотские условия существования, способные изувечить психику даже сформировавшемуся человеку, что тут говорить о больных детях. Невозможно в полной мере отобразить глубину пропасти, пролегающей между обыденной жизнью здоровых людей и людей с отклонениями, когда по обе стороны условных баррикад стоят психопаты, наркоманы и алкоголики. Никаким иным способом раскрыть подобную проблему нельзя, но автор и не ставил перед собой этой задачи. Кинороман «F 20» - не о тяжелой доле шизофреников, он оторван от реальности настолько, что, в лучшем случае, может называться философской притчей, что тужится пролить свет на пороки современного общества. Больные дети, подростковая наркомания и алкоголизм, беспорядочный секс (это под нейролептиками-то, ага), сломанные судьбы, загубленные жизни, грязь, ложь и измены – всего лишь расходный материал, декорации антураж. Автор хочет обличать, глаголом жечь хочет, а не говорить о насущных проблемах, человеческом горе и общественном неприятии. Насколько это честно и по-человечески? А насколько честна и человечна цыганка, клянчащая деньги в переходе метро с напичканным снотворным ребенком на руках? У меня все.

readly.ru

Любовь читать онлайн, Козлова Анна Юрьевна

Анна Козлова

Любовь

Таисии Руковой было лет этак одиннадцать, когда в сочельник она высунула голову в окно, увидела внизу мужчину и влюбилась в него. Мать Таисии в этот памятный момент как раз гадала на картах с золочеными рубашками и, почувствовав сквозняк, крикнула: «Это кто открыл окно?» Поскольку никто не признался, стало очевидно, что окно распахнула Таисия, и мать сказала: «Дорогая, не хочешь же ты провести праздник в постели?»

Таисия стояла на коленках на подоконнике и, как заводной щенок, вертела головой, пытаясь высмотреть возлюбленного в психозе метели, но с подоконника его видно не было. А он был мужчина тридцати семи лет, разведенный, поклонник Хайдеггера, и в тот сочельник он оказался под окном Таисии Руковой по причине того, что нуждался в деньгах и нанялся в праздники поторговать хлопушками. За плечами у него находился рюкзак, с которым он лет десять назад вернулся из Джелалабада, но только теперь в рюкзаке лежали петарды с рубиновыми хвостами, фейерверки по пять долларов, при взрыве смутно напоминавшие пегасов, и гордость фирмы «Хлоп-хлоп и C°» — черный дракон, изрыгавший искры (самый дорогой, к слову сказать).

Тем временем мать Таисии отложила карты, недовольная пассивностью суженого, потянулась, сладко хрустнув, и отправилась на кухню озаботиться по поводу ужина. Путь туда лежал через гостиную в стиле заката Рима, где читал Селина отец Таисии Руковой, всегда чем-то разъяренный подкаблучник. Он называл жену «мамуля» и, как магнит, притягивал к себе домашнего кота, аналогично яростного по причине обрушиваемой на него ласки. В тот сочельник, когда «мамуля», полыхая белым задом, обдумывая очередную критическую статью, еще одну измену, фейерверк в качестве сюрприза, химическую завивку — не лучше ли к весне? — проплыла мимо его кресла и походя шутливо хлопнула по остро выдернутой вверх коленке, он зацепил край ее шали и сказал:

— Послушай, какой стиль: «Семена будущего сволочного мира прорастали еще в самой толще войны…»

— О да… — зевнула жена и сразу разволновалась: — Он кушал? — Она обвинительно указала на кота, пригревшегося на коленях мужа.

— Дура! — взвизгнул отец Таисии. — «Мы ходили к ней искать на ощупь свое счастье, которому яростно угрожал весь мир. Желаний своих мы, конечно, стыдились, но привередничать не приходилось. Отказываться от любви еще трудней, чем от жизни…»

— Это что ты читаешь? — Она облокотилась на спинку его кресла и оглядывала комнату с ленивой бдительностью хозяйки. — Сартр? О, — мраморная, прозрачная у подмышки рука скользнула по поверхности буфета, — ты купил мне сигары? Спасибо, опять не те.

— Нет.

И он, и она решили, что ответ глуп, но тем не менее соотносится хотя бы с одним из заданных вопросов.

Жена поправила шаль и вспомнила, что направлялась на кухню. Там ее ждала изъеденная тайными желаниями, как плоть болезнью, как броня ржой, девушка в очках и в косах — кухарка и бебиситтер в одной личине за вполне разумную плату. Девушка заметно нервничала в присутствии матери Таисии, ее перехлестывающая через край энергия самки ранила синий чулок в самое сердце. Она краснела и часто дышала, внутренне гордая тем, что перед вторжением успела спрятать роман Катрин Панколь, и как раз на фразе:

« — Не бойтесь, не бойтесь, я славная крестьянка, у меня для вас яйца…

Он лег сверху, касаясь моего голого гладкого тела. Я изо всех сил пихала его, царапала ему шею и лицо, но он продолжал рвать на мне футболку и возбужденно…»

— Что-нибудь решили? — затараторила она, изображая приветливость. — Не знаю, что делать, гусь-то до сих пор не разморозился, а бросить его в кипяток как-то жалко, ведь тогда корочка не получится хрустящей…

— Нет-нет… — рассеянно повторила жена. — Гуся не надо… — Ей внезапно вспомнилась сцена из «Войны и мира», когда гадали по петуху… Может, и по гусю можно? — Добавь в паштет зелень. — Мадам опомнилась и распоряжалась, как ей и следовало. — Красное вино нужно поставить в тепло, а на закуску — овощное рагу. Для ребенка приготовь фруктовый салат и сырную запеканку, а я… — идти не идти, лень одеваться, но… — Я выйду и куплю клубнику.

Пока ее мать щипала себя за щеки, причесывалась и трудно входила в сапоги босыми ногами, Таисия Рукова писала первое в своей жизни любовное письмо. Единственным образцом было письмо Татьяны, которое заставляли учить в пятом классе, но Таисия не помнила из него ни слова, кроме: «То воля неба — я твоя…» — и даже не была уверена в правильности пунктуации. И написала она следующее:

Главное, чтобы вы жили в большом доме с волшебными комнатами. Но, знаете, волшебными в правильном смысле слова, потому что совсем недавно мы были в ресторане, и, когда мама повела меня в туалет, а потом убедила мыть руки, она показала на дозатор жидкого мыла, сказав: «Видишь, какой волшебный краник!» — и мне стало так за нее стыдно — там ведь были еще две женщины, — что я чуть не заплакала. Я бы хотела, чтобы в спальне всегда шел снег, ведь это так красиво: лежать в кровати под пледом и смотреть, как он падает. Я могу открыть вам один секрет: снег, если смотреть на него снизу вверх, падает по спирали, и получается, что в спальне стоят движущиеся колонны. За ними можно прятаться и искать друг друга. А на кухне я поселю цаплю, я видела ее недавно в зоопарке, когда мама с папой покупали розовую вату. Она такая умная! И наверняка захочет иметь гнездо. А чтобы никто нас с вами не тревожил, давайте купим дракона и привяжем его у дверей. Если каждый день кормить дракона золой, он будет рычать не хуже овчарки и дышать самым настоящим пламенем! А золу можно брать из камина. Знаете, я очень вас люблю и никогда не буду вам изменять. Я вас жду и хочу, чтобы вы поскорее меня украли.

Т. Рукова

...

knigogid.ru