Синодальный отдел по делам молодежи УПЦ. Книги арцыбушева


Биография и книги автора Арцыбушев Алексей Петрович

Алексей Петрович Арцыбушев.(р. 1919)ХудожникИмя это вряд ли что скажет даже искушенному читателю. Но, уверен, стоит лишь перечислить то, к чему он был причастен за свою более чем 80-летнюю жизнь, многим он окажется человеком весьма близким. Впрочем, судите сами...Внук министра юстиции и министра внутренних дел Российской Империи Александра Алексеевича Хвостова ("старого Хвостова", как называли его в своей переписке Царственные Мученики), сын тайной монахини в миру м. Таисии (постриженицы старцев известных своей твердостью в вере и уставной строгостью московского Даниловского монастыря), родился он в Дивееве, в доме Михаила Васильевича Мантурова — одного из создателей этого любимого детища преподобного Серафима.

...Лагерная тема для большинства из нас связана с именами В. Шаламова и А. Солженицына. Это описание ада на земле, созданного для одних людей людьми другими, соотечественниками, часто товарищами по работе, соседями, а иногда даже родственниками. Иногда кажется (по густоте сконцентрированного зла), что человеку там просто не выжить. Жестокая проза, но, наверное, необходимая, чтобы пробудить нашу спящую совесть.

Арцыбушева же все по-другому. Нет, в его заполярной зоне не было легче. И лагеря те же, и время то же. Просто весь тот ужас прошел через восприятие человека глубоко верующего.

1919. — Родился в с. Дивеево Нижегородской губернии. Отец – Петр Арцыбушев (ум. 1921). Мать – Татьяна Александровна Арцыбушева (урожденная Хвостова, в монашесте Таисия; 1896–1942), дочь министра юстиции царского правительства Александра Алексеевича Хвостова.

1921. — Смерть отца.

1930. — Ссылка вместе с матерью в Муром.

1936–1939. — Учеба в Московском художественно-полиграфическом училище.

1944–1946. — Учеба в художественной студии ВЦСПС.

1946, 16 мая. — Арест.

1946, 30 ноября. — Приговор к 6 годам ИТЛ по решению Особого Совещания при МГБ. Отбывание срока в лагерях Коми АССР: Воркуте, Абези, Инте.

1952, 16 мая. — Освобождения из лагеря. Прибытие в комендатуру в Инту. Объявление приговора: вечная ссылка в Инте Коми АССР. Получение вида на жительство. Получение права самостоятельного устройства (как художнику). Оформление на работу в Дом культуры на ставку дворника. Встречи со ссыльными. Работа совместно с Кириллом Ройтером над гипсовыми памятниками И.И. Мечникову, Н.И. Пирогову, И.П. Павлову, И.М. Сеченову, И.В. Сталину. Установка их перед зданием больницы. Роспись стен ресторана в Инте.

1953, зима. — Приезд в Инту жены Варвары. Строительство «всем миром» собственного дома. Рождение дочери Марины. Отказ в приеме на работу машинистом в парокотельную. Письмо об этом Н.С. Хрущеву. Прием на работу.

1954. — Отмена ссылки. Продажа дома. Получение паспорта.

1954, март. — Отъезд в Москву.

1956. — Реабилитация.

1982, март. — Работа над воспоминаниями.

Из интервью

Мое детство прошло в мантуровском доме, где я жил с мамой, братом, дедушкой и бабушкой — чистокровной черногоркой, от которой мне досталась лишь четверть горячей черногорской крови, но и ее было достаточно!..

После смерти отца мама приняла тайный постриг с именем Таисия. О том, что мама монахиня, я узнал, уже будучи взрослым, из записок, которые мама написала по моей просьбе («Записки монахини Таисии»).

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим присутствовал в нашем доме. К нему обращались в любых случаях — пропали у бабушки очки, не может объягниться коза: «Преподобный Серафим, помоги!» На моей памяти закрывали Саров, разгоняли дивеевских сестер. В нашем доме принимали нищих и странников, останавливалось духовенство. Многие из них были потом расстреляны…

Хорошо помню владыку Серафима Звездинского. Когда мне исполнилось семь лет, он облачил меня в стихарь, и я стал его посошником.

Воспитывали нас так, будто завтра коммунизм исчезнет и все вернется на свое место. Мы были полностью исключены из жизни общества. В школу не ходили, при доме жили наши учительницы, сменяя друг друга, — все почему-то были Аннами. Семья жила по монастырским правилам. Нас учили церковнославянскому языку, читали Библию, жития святых и бесчисленные акафисты, которые бабушка заставляла нас читать в виде наказания, а мы с братом ковырялись в носу и думали: «Когда же это кончится?..» Все «радуйся» вызывали в нас невероятную скорбь. Мама очень боролась с бабушкой, своей свекровью, против ее методов воспитания. «Мама, вы сделаете из них атеистов!» — говорила она. Слава Богу, этого не случилось, хотя и могло быть, если бы не мама....Возвращение в Москву

У власти уже был Хрущев, а комендатура все задерживала наше возвращение — началось бы общее бегство, а они боялись оголить шахты. Вырвались мы оттуда чудом, в 1956 году вернулись в Москву, но жить в ней не имели права — сколько я ни писал в прокуратуру, мне отказывали в реабилитации, потому что я обвинялся в подготовке покушения на Сталина. После очередного посещения прокуратуры, потеряв всякую надежду, я ехал на электричке в Александров, где мы были прописаны. Подъезжая к Загорску, я вдруг почувствовал, что должен сойти: какая-то сила выпихивала меня из вагона. Я пошел к мощам преподобного Сергия, крича в своем сердце: «Хоть ты мне помоги!» Приложился и совершенно успокоился. В тот же день в это же самое время в Александрове Коленька Романовский, который тоже там жил, встретился с человеком, подтвердившим потерянные материалы очной ставки, благодаря чему обвинения в терроре с нас были сняты. Мы были реабилитированы! Бог хранил меня везде независимо от того, думал я о Нем или забывал.

Я пошел работать на полиграфический комбинат, стал членом Союза художников. Но потом заболел какой-то странной болезнью: каждый день как будто умирал. Это состояние лишало сил, приводило в отчаяние. Я рассказал об этом Сонечке Булгаковой, впоследствии монахине Серафиме, подруге моей матери. Она спрашивает:

— Алеша, а ты носишь крестик?

— Нет, не ношу.

— А причащался давно?

— Очень.

— Ну вот, а хочешь быть здоровым…

Однажды мы разговаривали о моей болезни с товарищем по заключению Ваней Суховым, психиатром, и, уже прощаясь, стоя на пороге, он бросил мне фразу, которая перевернула всю мою жизнь: «Ты знаешь, Алеха, мы боимся смерти, потому что не подготовлены к ней».

Прямо от него я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там есть икона Божией Матери «Нечаянная Радость».

Я знал, что там, в храме, мое спасение. Я встал на колени, как и грешник, изображенный на иконе, и сердцем крикнул: «Помоги!» И в моей жизни наступил перелом. Это было в 1963 году. Я начал ходить в Обыденский. Там каждый понедельник читался акафист преподобному Серафиму — Дивеево снова очутилось рядом. Акафист читал о. Александр Егоров, который впоследствии ввел меня в алтарь. В этом храме я встретил удивительного священника о. Владимира Смирнова — на восемнадцать лет, до своей кончины, он стал моим духовным отцом…

В то время Обыденский храм был одним из уникальных храмов. Среди его прихожан были арбатские старички и старушки, светлые, доброжелательные, кроткие, с глубочайшей внутренней культурой. Они принадлежали к древним дворянским родам и были как осколки разбитого вдребезги старого мира. Я помню, как они подходили к помазанию, поднимая пальчиками свои допотопные шляпки с вуалетками или загодя завитые на тряпочки букольки. В их лицах была любовь и ни капли ханжества.

Наш храм был духовным пристанищем и для немногих оставшихся в живых монахинь Зачатьевского монастыря и дивеевских сестер. Здесь сохранялись традиции Дивеева.В середине 80-х годов отец Александр Егоров благословил меня писать обо всем, что я вспомню: «Это нужно тем, кто будет после нас жить. Пишите!» Я сначала отказывался, оправдываясь тем, что я не писатель, а художник, а потом стал писать.

Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она — сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери за чьи-то молитвы открывались предо мною…

Записала Марина НЕФЕДОВА. Использованы фрагменты из книг А.П. АРЦЫБУШЕВА «Дивеево и Саров — память сердца» и «Горе имеим сердца».

www.rulit.me

Уроженец Дивеева

«1929 год. Дивеевский монастырь, как сотни других, растащен и разворован (...) удалая молодежь вскрыла дверь храма, в притворе которого стояло распятие, и стала его вытаскивать, чтоб надругаться над распятым Христом, неся распятие во главе своего антирелигиозного шествия ночью. Сколько они ни старались, сколько ни пыхтели, а вынести его не смогли. Тогда один из них схватил топор и рубил им по перекладине распятия, пока лезвие топора не коснулось руки распятого Христа, и из руки хлынула кровь. Я сам, своими глазами видел эту кровь. Окно было высоко, и мама, подняв меня на руки, спросила: "Видишь?"»

В 1915 году дед будущего художника, скульптора и мемуариста Алексея Арцыбушева, почтенный столичный нотариус Петр Михайлович Арцыбушев с супругой, принадлежавшей к древней черногорской аристократии и носившей в девичестве фамилию Подгоричание-Петрович, покинули Санкт-Петербург и поселились в Нижегородской губернии, недалеко от Сарова и совсем близко от Дивеевского женского монастыря. Выбор места жительства не был, конечно, случайным: все Арцыбушевы отличались глубокой религиозностью, подчас не совсем понятной петербургскому кругу их общения. Семья нотариуса не бедствовала, и Петр Михайлович много жертвовал на монастырь. Потому и получил в полное распоряжение маленький домик Мантурова - духовного сына преподобного Серафима, излеченного им от тяжкой болезни и затем много потрудившегося ради устроения Дивеевской обители. Сын Петра Михайловича, Петр Петрович Арцыбушев, женился на Татьяне Хвостовой - дочери министра юстиции в правительстве последнего русского царя: они познакомились, ухаживая за ранеными в госпитале, что было вполне естественно для тогдашних русских (шла ведь германская война). В домике Мантурова Арцыбушевых застала революция: сыновья Петра и Татьяны, Серафим и Алексей, будущий автор представляемых нами сегодня книг, появились на свет уже после нее. Раннее детство мальчиков не было золотым; однако то настоящее, доброе, что впитали они в себя тогда, подрастая под звон дивеевских колоколов, не снятых еще и не отправленных на переплавку,- хранило Алексея Арцыбушева на протяжении всей его долгой, сложной, неидеальной и многострадальной жизни. И после каждого падения помогало ему, по его собственному выражению, «хоть на четвереньки, да встать».

Отец Серафима (погибшего на фронте в 1942‑м) и Алексея, Петр Арцыбушев, умер, когда дети были еще совсем маленькими. Осиротевшую семью опекал и поддерживал его брат, Михаил Арцыбушев, занимавший заметный пост в советской рыбной промышленности. Но в 1930 году «бывшего аристократа» Арцыбушева расстреляли в числе других «разоблаченных вредителей», а Татьяну Александровну с двумя маленькими детьми выбросили из домика Мантурова и отправили в ссылку в Муром. Не дав, конечно, собраться, не дав ничего взять с собой... Алексей Арцыбушев не забыл дивеевских баб, которые быстренько сбросили с себя шубейки и укрыли ими сидевших на санях ссыльных детей. Об этом эпизоде он рассказывает в книге с таким понятным названием: «Милосердия двери». Это двери, которые на самом деле всегда открыты. Бог не оставляет человека ни в какой беде, но Он действует через людей: оглядываясь на пройденный путь, человек понимает, что в живых остался - только благодаря чьей-то доброте, а вернее - цепочке добрых, хороших людей, которые, сами того не ведая, как бы передавали его друг другу.

Татьяна Арцыбушева, в девичестве Хвостова, дочь министра, в Муроме «со своим декомпенсированным пороком сердца по двенадцать часов в сутки отгребала лопатой зерно на элеваторе» - так пишет ее сын. Ссыльную семью никто не хотел брать на квартиру, и они мыкались по каким­то жутким углам, спали на полу... Но милосердия двери и здесь не закрылись - добрые люди помогли Татьяне Александровне найти крышу над головой, окончить фельдшерскую школу, устроиться на работу в туберкулезный диспансер - к людям, так нуждавшимся в сострадании и утешении... А впереди Татьяну Арцыбушеву ждал арест, шестимесячное сидение на полу в битком набитой камере, счастливое (легендарная щель между Ежовым и Берией!) освобождение... И ранняя - в 48 лет! - смерть от того самого декомпенсированного порока сердца.

«Я никогда не видел ее злой, раздраженной, нетерпеливой. Всегда ровная, спокойная, сдержанная», - пишет о своей маме Алексей Петрович. Только став взрослым, он узнал, что мать его носила монашеское имя Таисия. На тайное монашество ее благословил старец, известный на всю Россию, - иеросхимонах Алексий Зосимовский. Духовным руководителем монахини Таисии был священномученик епископ Серафим (Звездинский)... В книге «Святые среди нас» Алексей Петрович опубликовал записки мамы, своего рода дневник ее духовной жизни. Дневник молодой женщины, вдовы с двумя маленькими детьми, в страшное время совершенно сознательно выбравшей тесные врата (Мф. 7, 13) и не пожалевшей об этом, и не отпавшей. Когда читаешь эти безыскусные записки, становится стыдно за собственную жизнь и за те вялые трепыхания, которые готов именовать чуть ли не духовным деланием...

Книга «Святые среди нас» рассказывает о жизни потаенной Церкви тех лет, «Церкви непоминающих» (т. е. не молившихся за богослужением «о властех», поскольку у власти стояли безбожники и гонители христианства). Следует, однако, подчеркнуть: Алексей Петрович Арцыбушев, сам смолоду окормлявшийся в подпольной Церкви и именно за это отсидевший шесть лет, решительно отвергает и разоблачает попытки противопоставить ее Церкви легальной, «сергианской», как «честную» «нечестной». Церковь непоминающих не есть церковь раскольников, возгордившихся своей «чистотой»; и то, что непоминающие впоследствии признали власть Московского Патриархата - единственно разумно и неизбежно.

Но в 20‑х и 30‑х годах в потаенной Церкви священник для конспирации именовался «тётей»: «Завтра к нам тётя в гости приезжает, приходите». Очень часто, впрочем, «тётя» не приезжала, а приходила - ночью, пешком, полями и лесами, из одного села в другое. В абсолютном большинстве случаев такого пешеходца ждал мученический венец.

Из книги «Милосердия двери»: «Камера (...) преддверие бездны и преддверие рая. В этой камере на нарах последние дни доживал отец Дмитрий Крючков, наш одноделец. По Москве я его мало знал. Мы ездили к нему не то в Кратово, не то в Кусково, где он работал садовником, выращивая цветы. Он, по просьбе Коленьки, дома отпел Ольгу Петровну. (...) Теперь он близок был к вечной свободе, его светлый лик, мир и покорность воле Божией были потрясающими. Вот почему я назвал эту камеру преддверием рая. Умер он на этапе...».

Рассказ Алексея Арцыбушева о следствии, тюрьме, тюремной психбольнице, лагере и ссылке - страшен, как все рассказы переживших, но что отличает его от иных? Книги Алексея Петровича - это книги действительно честные. И во многом покаянные. Как уже говорилось, жизненный путь дивеевского уроженца не был идеален. И вот - «Когда я оказался отсеченным от мира, в нависшей беде, один на один с ней, единственной соломинкой спасения была вера, всплывшая в душе на поверхность и открывшая мне "множество содеянных мною лютых". Пришло раскаяние, пришло покаяние...». Кара перестала казаться несправедливой: «...все мытарства, выпавшие на мою долю, принимал как заслуженное, как наказания за свои грехи. Такая внутренняя позиция справедливости наказания, его необходимости для меня помогала мне и поддерживала». И именно она дала возможность дорасти до благодарности Богу «за все - за каждый цветок, растущий на земле, за каждую былинку, за каплю росы, каждую птичку, славящую песнями Бога, за звезду на небе, за ветерок дуновения, за снежинку, за все, за все, что сотворено Богом на земле, в небесах, в глубинах вод... за жизнь, которую Ты мне дал, за страдания, за веру, за любовь и вечную жизнь с Тобой».

В 1990 году уроженец Дивеева вернулся в родные места. Он содействовал возрождению обители: как художник, восстанавливал иконостас Троицкого собора, знакомого ему с детских лет. По проекту Арцыбушева в Софрино отчеканили новую ризу для образа Божией Матери «Умиление», который находился в келье преподобного Серафима, а после революции был спасен и сохранен верующими людьми: удивительную историю этой иконы Алексей Петрович рассказывает в своей книге «Дивеево и Саров - память сердца». Работы велись на средства Фонда помощи возрождению Дивеевского монастыря, созданного его троюродной сестрой по материнской линии - Натальей Хвостовой, живущей в Париже.

Книги Арцыбушева переполнены любовью. К Богу и сотворенному Им миру. К людям, к природе, к России, к Церкви... Может быть, поэтому они, эти книги, так согревают. И так помогают жить...

Газета «Православная вера» №1 (501)

http://www.eparhia-saratov.ru/pages/2014-urojenec-diveeva

ruskline.ru

Алексей Арцыбушев: «Жизнь – это чудо!»

Художнику Алексею Петровичу Арцыбушеву нынешней осенью исполнилось 95 лет. Он пережил и смерть самых близких ему людей, и голод, и воркутинские лагеря, и другие невзгоды. Выжить в нечеловеческих условиях и сохранить душевную доброту ему помогла вера в Бога. Родившийся в Дивеево, он в 90-х годах прошлого века много сделал для возрождения храмов одного из главных духовных центров России.

Нотариус Его Величества

Род Арцыбушевых ведёт свою историю с давних времён. Дед по отцу, Пётр Михайлович, был нотариусом двора императора Александра III, а затем и Николая II. Дед по материнской линии, Александр Алексеевич Хвостов, – министром юстиции, а затем - министром внутренних дел. Честный и бескомпромиссный, в отличие от другого Хвостова, Алексея Николаевича, нижегородского губернатора, а затем, как и его дядя, тоже министра внутренних дел, он поплатился своим постом за арест проворовавшегося военного министра Сухомлинова и взяточника Манусевича-Мануйлова – особ, приближенных к императрице Александре Федоровне. Когда та стала настаивать на их освобождении, Алексей Николаевич отказался прекратить следствие и сказал:

- Моя совесть, Ваше Величество, не позволяет мне повиноваться Вам.

Пётр Михайлович Арцыбушев, как и Александр Алексеевич Хвостов, был глубоко религиозным человеком. Серафима Саровского считал величайшим российским святым. И после открытия его мощей приобрел в Дивеево участок земли, где стоял домик Михаила Мантурова. Этого человека преподобный Серафим исцелил от неизлечимой болезни, и он посвятил всю свою оставшуюся жизнь строительству Дивеевского монастыря.

Выбор нотариуса Его Величества был не случаен. Вместе с женой Екатериной Юрьевной он хотел обрести вечный покой именно здесь, в святых для русского человека местах. Дед Алексея Петровича пожертвовал Дивеевской обители деньги для отливки колоколов, пристроил к домику прежнего хозяева сначала семь, а потом еще пять комнат и огромную кухню. Срубил баню, выкопал погреб, где хранились сорокавёдерные бочки для квашенья капусты и бочонки с солёными груздями и мочёными яблоками.

Приезжал сюда из Петербурга Пётр Михайлович в летнее время. Здесь поселился его сын, Пётр Петрович. Только в 1915 году, после выхода в отставку, Пётр Михайлович, а вместе с ним и Екатерина Юрьевна, перебрались в Дивеево. Приехали и две тётки Алексея Арцыбушева, которые вскоре постриглись в монахини.

Пётр Петрович окончил правоведческий корпус, ему сулили большое будущее, но он заболел чахоткой. Когда началась Первая мировая война, признали негодным к строевой службе. Когда к власти пришли большевики, на работу не мог устроиться из-за дворянского происхождения.

Алексей родился, когда в России свирепствовали разруха и голод. Сорокаведёрные бочки с капустой быстро обмелели. Подъели всё, вплоть до свекольной ботвы. Зимой 1921 года, в самые тяжелые времена, Пётр Петрович поехал менять какие-то еще остававшиеся вещи на продукты, но сильно простудился и слёг. Из болезни уже не выкарабкался. Его похоронили на монастырском кладбище, которое при Сталине сравняли с землёй. Таким образом, Татьяна Алексеевна овдовела в 24 года с двумя малолетними детьми на руках. И она стала тайной монахиней, приняв имя Таисия.

А темницы уже готовились...

Алексей и его брат Серафим воспитывались в семье дяди, Михаила Петровича. Хотя семьи как таковой и не существовало: Михаил Петрович был убеждённым холостяком. Несмотря на своё происхождение, он занимал высокие должности при большевиках, командовал всеми рыбными промыслами Нижней Волги и Каспия. Дома бывал редко, воспитание детей целиком лежало на священнослужителях Дивеева и на матери. «Воспитывали нас так, будто завтра коммунизм исчезнет и все вернется на свое место, - вспоминал Арцыбушев. - Мы были полностью исключены из жизни общества. В школу не ходили, при доме жили наши учительницы, сменяя друг друга, — все почему-то были Аннами. Семья жила по монастырским правилам. Нас учили церковнославянскому языку, мы читали Библию, жития святых и бесчисленные акафисты». Вот один из эпизодов раннего детства, приведённый Алексеем Петровичем Арцыбушевым в своей книге воспоминаний «Милосердия двери»: «Мы идем с мамой, окутанные гулким звоном всех монастырских колоколов, солнечными, закатными лучами летнего вечера по аллее цветущих лип от колокольни в торжественный собор. Он освящен одними лампадами, которые, как по волшебству, в мгновение ока загораются от бегущего огонька, по волшебной ниточке от лампады к лампаде, и вот уже все паникадило в центре собора мерцает тихим молитвенным светом. Матушка игуменья на своем игуменском месте. В черных мантиях, с длинными шлейфами, с камилавками на головах выходят плавно и торжественно на середину собора матушки певчие правого и левого хора. Начинается всенощная - длинная, монастырская. «Изведи из темницы душу мою», - нараспев произносит канонарх... Из какой это темницы, думаю я, они так просят извести душу мою? А темницы уже готовились, всем, и нам, и им — всей России».

Но годы, проведённые в Дивеево, запомнились Арцыбушеву на всю его долгую жизнь. «Смотря сейчас с высоты прожитых мною лет на свое детство, - писал он, - я вижу, как много эти годы вложили в мою душу неповторимо прекрасного, слепив основной костяк, который не смогла сломать вся последующая за детством мрачная преисподняя».

Другой Серафим

«В тяжелые моменты и обстоятельства всегда приходила помощь - неожиданная и чудесная» - таков лейтмотив книг Алексея Петровича Арцыбушева. И в его жизни это было действительно так. Художник считает, что во многом обязан архимандриту Чудова монастыря отцу Серафиму (в миру Звездинскому).

Этот монастырь новые власти закрыли весной 1918 года, и отца Серафима обрекли на скитания. Он перебрался в Зосимовскую пустынь, но в конце лета был вызван патриархом Тихоном в Москву. Патриарх благословил Звездинского на епископское служение в Дмитрове. Но тут началась кампания по изъятию церковных ценностей, и владыку Серафима, который тому противился, арестовали и сослали на два года в Усть-Сысольск.

В 1925 году срок ссылки отца Серафима истёк, но это совпало с кончиной патриарха Тихона. Его место занял митрополит Крутицкий Пётр (Полянский), который назначил Серафима временным управляющим Московской епархией. Но 9 декабря 1925 года арестовали и митрополита Петра. Канцелярия была закрыта, дела опечатаны, а отца Серафима сослали в Дивеево.

Он прибыл сюда 17 июля 1926 года, но проводить службы ему запретили. Ссыльный епископ был свидетелем того, как мощи преподобного Серафима Саровского вывозили в неизвестном направлении. Не раз бывал в доме Арцыбушевых. Однажды матери нужно было куда-то отлучиться. Она попросила священника присмотреть за малолетними детьми. Вернувшись, уведела, что Алексей сидел на коленях у епископа, разглаживая его белую, как снег, бороду.

- Мы подружились, - сказал отец Серафим. – Мальчик учит меня, как правильно читать «Отче наш».

«Первую свою исповедь, когда мне минуло семь лет, я принес ему, - вспоминал Алексей Петрович. - О как бы я хотел принести ему сейчас исповедь за всю свою многогрешную жизнь в ее приближающемся конце. Но нет владыки, как и многих».

Отца Серафима арестовали 21 сентября 1927 года и сослали сначала во Владимирскую губернию, а потом в Казахстан. Мать постигла та же судьба после того, как в 1930 году объявили вредителем Михаила Арцубашева. Его расстреляли. На следующий день у ворот остановилось несколько тарантасов. Стук в ворота -, властный, грубый, требовательный. «В дом ввалились наглые и безжалостные в формах и без неё, - вспоминал Алексей Петрович Арцыбушев. - Предъявляют бумагу на опись и конфискацию движимого и недвижимого. Пошли по дому из комнаты в комнату, стали описывать все до мелочи, сваливая в кучу иконы, книги, тряпки, одеяла и матрацы, валили всё подряд: штаны, трусы, наши праздничные пикейные рубашки, шубы, валенки. Мама пытается спасти теплые детские вещи, ведь зима на носу! «Не трогать! Лож взад!».

Татьяну Алексеевну с двумя детьми отправили в Муром, где она организовала тайную домашнюю церковь. Но это было не сразу. Найти какое-то пристанище зимой, да ещё с двумя детьми в то время в небольшом городке – дело сложное. Татьяна Алексеевна ходила целыми днями от одного дома к другому и нашла, наконец, приют у самого берега Оки - избу, в которой жила одинокая горбатая старуха. Она и пустила Арцебушевых. Им пришлось спать на полу на каком-то тряпье.

Еще сложнее было устроиться на работу. Ссыльных не жаловали. Смертным боем били мальчишки Алексея и Серафима. Но они научились давать отпор. Добро, как поняли оба, должно быть с кулаками.

Дом появился позже, когда Татьяна Алексеевна стала работать в туберкулёзном диспансере. Раньше этот дом был необитаем - люди боялись заразиться. Здесь поселились монахини из Дивеевского монастыря, которые занимались изготовлением одеял, чем и добывали себе пропитание.

В 1937 году мать Арцыбушева арестовали, На допросах выяснилось, что на неё написали донос, будто она шпионка и, работая переводчицей на патронном заводе, который строили немцы, была ими завербована. Но Татьяна Алексеевна не знала немецкого языка и переводчицей не работала. Её не хотели слушать и добивались, чтобы она призналась в измене Родине. Так продолжалось почти восемь месяцев, пока за решеткой не оказался шеф НКВД Николай Ежов. И мать Серафима и Алексея неожиданно освободили. Отца Серафима расстреляли 26 августа 1937 года.

Время всеобщего страха

Это было страшное время. «Медленно и неотвратимо, как неминуемая смерть, приговоренного к ней, приближался омерзительный гигантский спрут со своими длинными щупальцами, - писал в своей книге «Милосердия двери» Алексей Арцыбушев. - Он, притаившись, ждал своего часа, чтоб задушить, обезглавить, чтоб отнять радость пасхального звона, чтоб веселье, смех и свадебные песни... превратить в плач, а саму жизнь народа - в мучение и скорбь».

Много лет Алексей Петрович искал ответ на вопрос, кто был движущей силой разгрома духовности, разгрома сельского хозяйства, разгрома всех былых ценностей. Ответ нашел не сразу. Да, идейным наставником погромщиков, безусловно, был Сталин. Но в роли исполнителей его идей выступал не кто-нибудь, а самый передовой в то время класс – пролетариат, оболваненный сталинской пропагандой. Именно он, хотя это может и не вписываться даже в сегодняшние воззрения о том времени. «Кто занесет на вас свои подлые руки? – писал Арцыбушев. - Кто ограбит, кто уведет ваш скот, кто погасит ваш мирный домашний очаг? Кто закует вас в кандалы, кто умертвит вас, кто пустит по миру ваших жен и ваших сирот, кто похитит ваш труд, ваш пот, кто присвоит его себе? Кто? Кто? Кто? Имя ему ГЕГЕМОН! Это — голь босяцкая... Это те, кто не хотел работать! Это те, кто завидовал и не вашему труду, а его результатам! Это те, око которых было завистливо, а руки ленивы! Это те, кто беспробудно пил, неся в кабак последнюю свою рубаху, в расчете на вашу. Это те, кто предпочитал жрать и пить за чужой счет! Это те, кто не сеял и не пахал, кто ненавидел труд и, разорив вас, не научился ему, а жил и живет паразитом!.. Это он, проклятьем заклейменный, чьими руками были разрушены «до основанья» и деревня, и село, и город, и страна».

Тут Арцыбушев, к сожалению, путает понятия. С пролетариатом он отожествляет люмпен-пролетариев, разница тут есть. Но, с другой стороны, кто, как не самый передовой класс, одобрял массовые репрессии, скандируя у окон, где проходили судебные процессы над «врагами народа»: «Расстрелять, как бешеных псов!»?

Художников тоже не жаловали

Еще до ареста матери Алексей Арцыбушев поступил в Московское художественно-полиграфическое училище. Он давно мечтал стать художником, но осенью 1939 года его призвали в армию и определили в Киевскую сержантскую школу. Но тут обнаружилась тяжелая глазная болезнь, и его комиссовали. Врачи не исключали наступление слепоты в самое ближайшее время. Но Алексею надо было жить, чем-то питаться, и он устраивается на работу трактористом в колхоз. Но вскоре начинается Великая Отечественная, и ему снова приходит повестка из военкомата. И возникает странная ситуация. Несмотря на то, что Арцебушев освобожден от воинской обязанности, против него возбуждают уголовное дело. Якобы, он уклоняется от призыва. Дело это тянется, и Алексей Петрович живёт в здании подпольной, так называемой катакомбной церкви – и это всплывёт потом, в 1946 году, за что он и получит лагерный срок. Мать умерла раньше, в 1942-м.

В конце войны Арцыбушев продолжает учебу в художественной студии ВЦСПС, которой руководил известный художник Сергей Михайлович Ивашёв-Мусатов. Но оба не избежали ГУЛАГАа. Алексея Петровича арестовали раньше – это его спасло от более внушительного срока. Его судили за участие в делах нелегальной катакомбной церкви. Ивашова-Мусатова, как и сына писателя Леонида Андреева - Даниила , обвинили в организации контрреволюциононо заговора и терроре. Им вломили по 25 лет лагерей каждому. Арцебушев отделался «лишь» шестилетним сроком.

Возвращение в Дивеево

О ГУЛАГе мы знаем по многочисленным публикациям и отожествляем его с филиалом преисподней. На самом деле это действительно так, тут нет никакого преувеличения. Арцыбушев прошел этот ад. Но – странное дело – воспринимает он то, что произошло с ним, совсем не так, как скажем Варлаам Шаламов или Александр Солженицын. «Все мытарства, выпавшие на мою долю, — писал он, — я принимал как заслуженное, как наказание за свои грехи. Такая внутренняя позиция справедливости наказания, её необходимости для меня, помогала мне и поддерживала в трудные минуты жизни. Внутри себя, в своей душе, я все принял как должное, как необходимое для меня испытание».

Что это? Что-то от толстовства? Своего рода бравада? Нет, это восприятие мира – такого, каков он есть, со всеми его светлыми и темными сторонами, во всей их взаимосвязи. Это – верность заповедям Христа. Арцыбушев без всякой ненависти и озлобления вспоминает всех больших и маленьких лагерных начальников, следователей, уголовников, которые всячески унижали «антисоветчиков» и «попов». Он их прощает, и этой широте души, способной на прощение того, что не прощаемо вообще, можно только восхищаться. Зло и смерть гасятся от дуновения тепла этого добра, которое всегда побеждает.

Мне Алексей Петрович рассказал то, что, наверное, не рассказывал никому:

- В одном из лагерей я работал в лазарете. Я принимал смерти. Эти туберкулёзники умирают очень тяжело, они в полном сознании, они не теряют его. Я голыми руками вытаскивал у них бронхи, потому что они задыхались и уже харкали бронхами. Я не заболел, потому что крестил их перед смертью, и они умирали легко. Я тоже умру легко, я в этом уверен.

Его реабилитировали в 1956 году. Он вступил в Союз художников, работал в комбинате графического искусства, писал воспоминания о пережитом. Но однажды всё переменилось. В доме священника Виктора Шаповальникова Алексей Петрович увидел чудотворную икону Божией Матери «Умиление», перед которой скончался преподобный Серафим Саровский.

Арцыбушев понял, что это знамение свыше. На календаре был 1990 год, и он отправился в Дивеево. Там его встретила подруга его матери, монахиня Серафима (Булгакова). Она попросила Алексея Петровича помочь в реставрации Троицкого собора. На это требовались деньги, но троюродная сестра Алексея Петровича Наталья Хвостова, которая жила в то время в Париже, основала Фонд помощи храмам Дивеево, и русские люди, жившией за рубежом, стали жертвовать на святое дело. Средства поступали и от россиян.

«Икону Божией Матери «Умиление», главную Дивеевскую святыню, Виктор Шаповальнико передал патриарху Алексию, - писал Арцыбушев уже после переноса в Дивеево мощей Серафима Саровского. - И я написал патриарху прошение, где, сообщив, что я родился в Дивееве, попросил благословения на создание простой ризы на эту икону, указав как образец ризу, в которой образ сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Патриарх ответил: «Бог благословит это святое дело». Риза была сделана, я сам передал ее Патриарху, и мы вместе надели ее на икону».

Алексей Петрович пережил всех, кто знал его с детства. В своеих книгах Арцыбушев утверждает, что человеческая жизнь – это чудо, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Будь добр к людям – и милосердия двери всегда откроются перед тобой. Трудно с этим не согласиться.

Наша справка. Икона Божией Матери «Умиление» находилась до 1927 года в Троицком соборе Серафимо-Дивеевского монастыря. Для неё была изготовлена позолоченная риза. Ещу одну ризу с драгоценными камнями подарил монастырю Николай II. После закрытия монастыря в 1927 году епископ Серафим (Звездинский), архиепископ Тамбовский Зиновий (Дроздов) и игумения Александра были арестованы и отправлены в Москву. По освобождении матушка Александра с несколькими сестрами поселилась в Муроме, сумев сберечь чудотворный образ иконы Божией Матери «Умиление» вместе с остальными вещами батюшки Серафима. После её смерти в 1941 году образ хранила монахиня Мария (Баринова), а затем протоиерей Виктор Шаповальников. Драгоценная риза, подаренная Николаем II, была закопана в его саду. В 1991 году икона, оклад и вещи Преподобного были переданы Шаповальниковым Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II. В настоящее время икона Божией Матери «Умиление» в праздник Похвалы Пресвятой Богородицы выносится на всеобщее поклонение в Патриарший Богоявленский собор в Москве. В Троицком соборе Серафимо-Дивеевского монастыря находятся келейные иконы преподобного Серафима — Спасителя и Иоанна Предтечи, а также копия иконы Божией Матери «Умиление». Еще один спиок с этой иконы хранил у себя в течение сорока лет сам Алексей Петрович Арцыбушев. Он передал её в дар строящемуся храму преподобного Серафима Саровского в Голицыно..

podlin.postoronko.com

Роман о милосердии в ГУЛАГе. Книга Алексея Арцыбушева "Милосердия двери"

Презентация автобиографического романа узника ГУЛАГа Алексея Арцыбушева «Милосердия двери» прошла в культурном центре «Покровские ворота». Третье издание романа, впервые опубликованного в 2001 году, вышло в издательстве Никея. Сюжет романа охватывает период от рождения автора в 1919 году до его реабилитации в 1956

Свои воспоминания Алексей Арцыбушев записал лишь в 1980-х, но отложил их «в стол» до начала двадцать первого века.

Книга Арцыбушева имеет ряд особенностей, которые выделяют ее из многообразия мемуарной литературы о сталинских лагерях.

«Слово, сказанное со властью»

Главный редактор издательства Владимир Лучанинов отметил, что это «очень честная книга»: автор детально описывает события, не пытаясь подвести их по какую-либо «теорию» или «идеологию», не выдавая выводы, к которым он пришел спустя годы, за мысли описываемых дней. В любом случае «отрадно, что живой свидетель сталинской эпохи сейчас здесь, с нами», — заключил Лучанинов.

Протоиерей Павел Карташов считает, что уникальность книги — прежде всего в богатом жизненном опыте, на котором она основана. «Изначально был опыт, — процитировал он протоиерея Павла Флоренского. — Словесные одежды подбираются по необходимости».

«Изначально была жизнь Алексея Петровича. Само его явление, его молитва с нами (отец Павел — настоятель Спасо-Преображенского храма села Большие Вяземы, прихожанином которого является Арцыбушев — прим. ред.) Он такой воспитывающий и дисциплинирующий пример для более молодых прихожан. Мне кажется, он обратился к вере тогда, когда родился». Священник так же высоко оценил художественные качества книги.

Поэт Михаил Ряпов поставил Арцыбушева в один ряд с Солженицыным и Шаламовым, образно сказав о писателе «это русский Орфей, он побывал в аду и вернулся из ада для того, чтобы петь».

Сергей Валерьевич Чапнин, заместитель главного редактора Издательства Московской Патриархии, считает, что «несмотря на свой характер воспоминаний, это прежде всего богословская книга. Здесь богословие — как живой опыт жизни в Церкви. То, что мы неофитски в себе переживаем, в этой книге отсутствует полностью. Это из удивительного времени, когда подвиг воспринимается естественно, как путь всей жизни. Это отношение дает совершенно другое качество слова».

Чапнина поразило неханжеская и смиренная свобода автора «без ложного покаяния говорить о лихих годах своей молодости», об уличных драках, которые «одно время были чуть ли не смыслом жизни» и многих других эпизодах.

«Очень мало примеров в ХХ веке, когда внутренняя духовная жизнь рождала „слово, сказанное со властью“, — отметил Сергей Чапнин, — Так мыслить, так смотреть на мир должно стать нашей целью. Это та книга, к которой возвращаешься снова и снова. Это не про конкретную жизнь, это про человека во Христе. Те, кто ищет Христа в этом мире, те увидят, оценят и порадуются этой книге».

«Я в этом не виноват!»

В заключение слово взял автор книги. Первым делом он открестился от похвалы: «Все, что сказано — я в этом не виноват! Я бы очень хотел, чтобы отец Павел, у которого я исповедуюсь, рассказал, какой я на самом деле».

Алексей Петрович считает, что своей долгой жизнью он обязан молитвам родных и заступничеству преподобного Серафима.

«Последние слова моего отца, который умирал в 33 года (мне было полтора года, брату два с половиной), маме были „Держи детей ближе к церкви и к Богу“», — рассказывает он. «Милосердие» — одно из ключевых слов в речи и в жизни Алексея Арцыбушева. Кажется, у него не было сомнений в том, как назвать книгу. «В этой книге для меня было важнее всего открыть людям милосердие Божие и милосердие человека к человеку. Потому что я его столько видел в жизни!»

***

«Я родился в Дивееве. Преподобный Серафим был настолько близок нашему дому… В каждой комнате висела его икона. Бабушка, когда теряла очки, так и говорила: Серафим, где мои очки?» Незадолго до моего рождения преподобный Серафим сказал маме: назовешь ребенка на десятый день. Я с тех пор Алексей Петрович Арцыбушев, 1919 года рождения. Даты смерти пока не знаю».

***

«Мы были воспитаны в дворянской семье с глубокими традициями христианства. Хвостовы и Арцыбушевы были анекдотами в Петербурге. Про них говорили: «Все в субботу в театр, а потом к графине в салон, а Арцыбушевы — в церковь».

(Дед писателя, Александр Алексеевич Хвостов, в 1912–1915 годах был министром юстиции и внутренних дел. Другой дед — Петр Михайлович Арцыбушев — нотариус Его Величества. — Прим. ред)

***

«В Муроме мы жили на подаяние, потому что матери не давали работу как ссыльной. Нам приносили кто хлеб, кто картошку. А матери было нужно мыло. И она упала на колени и стала просить Божию Матерь: „Пошли мне мыла, у меня дети завшивели!“ И кто-то приносил мыла…»

***

«Что может просить человек 95 лет у Бога? Жизнь прожита непросто. Жизнь прожита в суровых обстоятельствах. Жизнь прожита в страстях молодости. Жизнь прожита в страшных сталинских лагерях, где зло было основным качеством жизни и воздуха. И в этой тьме я выискивал зернышки добра. Потому что его не могло там не быть, но оно раскрывалось не каждому. Я столько видел милосердия в лагере!

Я собственными руками в полной темноте полярной ночью построил себе дом. Кто-то мне принес плиту к печке. Кто-то принес вьюшку. И я не знаю, кого благодарить. Печник мне сложил печку бесплатно… Вот сколько милосердия я видел от людей!»

***

«Когда меня посадили, я перекрестился и сказал „Слава Богу“. И моя новая жизнь началась со „Слава Богу“. Когда я сидел в Боксе № 3, я понял, что или я буду с ними, а значит, буду кого-то продавать, либо… Я поставил на себе крест: что я здесь умру, но никого не посажу. И это дало мне такую свободу! Открылось второе дыхание, они ничего не могли со мной сделать».

«Стяжи дух мирен»

В заключение Арцыбушева попросили дать читателям напутствие, «живое предисловие». «Я вам скажу слова преподобного Серафима: „Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя“. Очевидно, мир твой переходит в другое сердце, делает его мирным. Такая передаточная станция. Будьте мирны!»

За текст книги «Милосерия двери» Алексей Петрович Арцыбушев получил в Европейской академии естественных наук медаль Иоганна Вольфганга фон Гете, за лагерные рисунки, включенные в книгу — медаль Леонардо да Винчи.

Подготовила Мария Хорькова

Фото Андрея Голубева

Купить книгу Алексея Арцыбушева "Милосердия двери"

sinod-molodost.in.ua

Алексей Петрович Арцыбушев — Сергей Андреевич Тутунов

Алексей Петрович Арцыбушев

(1919 — 2017)

Самое главное в моей жизни — родители и место рождения. Родился я в Дивееве в 1919 году. Мой дед по отцовской линии, Петр Михайлович Арцыбушев, нотариус Его Величества, в 1912 году большую сумму пожертвовал на обитель, и ему были переданы в пользование земля и домик, раньше принадлежавшие Михаилу Васильевичу Мантурову. К мантуровскому домику дедушка пристроил огромный дом в двенадцать комнат и со всей семьей покинул Петербург, перебравшись в Дивеево. Арцыбушевы принадлежали к высшему петербургскому обществу, но были «белыми воронами». Про них говорили: «Все на бал, а Арцыбушевы в церковь».

Алексей Петрович Арцыбушев

Моя мама, Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, дочь министра юстиции и внутренних дел Александра Алексеевича Хвостова, осталась вдовой в двадцать четыре года с двумя младенцами на руках — мной и старшим братом Серафимом.

Дед А.П.Арцыбушева — Александр Алексеевич Хвостов

Папа скончался от скоротечной чахотки в 1921 году. Его последними словами был наказ моей матери: «Держи детей ближе к Церкви и добру».

Отец А.П.Арцыбушева — Пётр Петрович

Мое детство прошло в мантуровском доме, где я жил с мамой, братом, дедушкой и бабушкой — чистокровной черногоркой, от которой мне досталась лишь четверть горячей черногорской крови, но и ее было достаточно!..

Предки А.П.Арцыбушева со стороны отца: царица и царь Черногории Пётр II Петрович Негош (1813 — 1851 г.г.)

После смерти отца мама приняла тайный постриг с именем Таисия. О том, что мама монахиня, я узнал, уже будучи взрослым, из записок, которые мама написала по моей просьбе («Записки монахини Таисии»).

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим присутствовал в нашем доме. К нему обращались в любых случаях — пропали у бабушки очки, не может объягниться коза: «Преподобный Серафим, помоги!» На моей памяти закрывали Саров, разгоняли дивеевских сестер. В нашем доме принимали нищих и странников, останавливалось духовенство. Многие из них были потом расстреляны…

Хорошо помню владыку Серафима Звездинского. Когда мне исполнилось семь лет, он облачил меня в стихарь, и я стал его посошником.

Воспитывали нас так, будто завтра коммунизм исчезнет и все вернется на свое место. Мы были полностью исключены из жизни общества. В школу не ходили, при доме жили наши учительницы, сменяя друг друга, — все почему-то были Аннами. Семья жила по монастырским правилам. Нас учили церковнославянскому языку, читали Библию, жития святых и бесчисленные акафисты, которые бабушка заставляла нас читать в виде наказания, а мы с братом ковырялись в носу и думали: «Когда же это кончится?..» Все «радуйся» вызывали в нас невероятную скорбь. Мама очень боролась с бабушкой, своей свекровью, против ее методов воспитания. «Мама, вы сделаете из них атеистов!» — говорила она. Слава Богу, этого не случилось, хотя и могло быть, если бы не мама.

И вот однажды, в сентябре 1930 года, наш патриархальный дом рухнул.

Новая жизнь

После смерти отца мы жили на иждивении его брата, дяди Миши, директора рыбных промыслов Волги и Каспия. Постоянно он жил в Астрахани и раз в год приезжал в отпуск в Дивеево. В 1930 году, после процесса о «вредительстве» в мясной и рыбной промышленности, дядю расстреляли. Все мы были вышвырнуты из Дивеева в чем мать родила в ссылку в город Муром, а дом снесли. В Муроме уже жили две мои тетушки-монахини, туда же вместе с игуменьей Александрой, спасающей главную святыню обители — икону Божией Матери «Умиление», переселились многие дивеевские сестры. Дивеево снова было рядом, но нам уже было не до него. Мы с братом оказались «белыми воронами» среди черных, хищных, которые нас лупили. Мне нужно было «переквалифицироваться», и довольно быстро я превратился в уличную шпану. «Правда жизни», тщательно скрываемая от нас в Дивееве, захлестнула меня. Мать работала сутками напролет, мы же, голодные, лазали по чужим садам и огородам. Курить я начал в 13 лет. Однажды, не имея денег на папиросы, я украл у мамы с ее иконочки Тихвинской Божией Матери серебряную ризу, продал ее, а деньги прокурил. На вопрос мамы, кто это сделал, тут же сознался. Мама сказала: «Слушай мои слова и запомни их на всю жизнь. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу Матери Божией…» Четырнадцать раз смерть вплотную подходила ко мне: я тонул, умирал от дизентерии, попадал под машину, — и всякий раз отходила… Но это я понял только потом, через 60 лет, а тогда очень быстро забыл мамины слова.

В 1935 году по маминому поручению я поехал в Киржач к ее духовному отцу Серафиму (Климкову), где познакомился с Николаем Сергеевичем Романовским, также духовным сыном о. Серафима. Мы проговорили с ним всю ночь, и утром он сказал о. Серафиму: «Я бы хотел взять его в Москву. Мальчишка совсем не пропавший…» Коленька взял меня с собой из Мурома в Москву, дал мне кров, хлеб и образование, и с этого момента моя жизнь переменилась.

Коленька тоже был в тайном постриге, жил вместе со своей матерью, и вместе с ними за платяным шкафом поселился я. В прошлом блестящий пианист, после травмы он стал учить языки и к моменту нашего знакомства владел двадцатью иностранными языками. Его роль в моей жизни огромна. Он, как опытный кузнец, ковал из меня человека. Он говорил: «Из тебя легко лепить, потому что у тебя есть костяк». А костяк был заложен в детстве.

В 1941 году, за месяц до войны, я поступил в художественное училище. В армию не попал из-за заболевания глаз и всю войну работал в Москве на метрострое. В 1944-м начал учиться в студии ВЦСПС, там же училась Варя, с которой мы полюбили друг друга. В 1946 году меня арестовали по делу, связанному с подпольным батюшкой о. Владимиром Криволуцким. Я попал на Лубянку, вернулся через десять лет.

О маме

На Лубянке мне не давали неделями спать — требовали назвать имена членов якобы подпольной организации, обвиняемой в подготовке теракта против Сталина. Я сказал себе: «Из-за меня сюда никто не должен попасть». Я понял, что должен поставить на себе крест. Не потому, что я герой, а, наверное, по причине генетической: мою маму в 1937 году посадили по ложному доносу. Ей достаточно было указать на ошибку, чтобы выйти на свободу, но тогда посадили бы другого человека. На это мама не пошла. Она просидела полгода, а когда сняли Ежова, ее отпустили. Правда, вначале маму склоняли стать осведомителем ОГПУ. Она отказалась, ее не выпускали, еще и давили: будешь сидеть сама и детей твоих посадим. На что мама сказала: «Сажайте и детей…если сможете». В результате отпустили и ссылку сняли, потому что тут случилось следующее: еще до ареста, в муромской ссылке, мама написала письмо М.И. Калинину, где просила снять ей ссылку, напомнив ему, как до революции он обратился к министру юстиции, ее отцу, с просьбой отпустить его из ссылки на похороны матери. Всесоюзный староста снял с мамы ссылку — долг платежом красен.

До войны мама работала в туберкулезном диспансере, ночью она часто приводила туда священника, который тайно исповедовал и причащал умирающих больных. В 1942 году мама умерла от тяжелой болезни сердца.

Лагерь, ссылка и любовь

Мама говорила: «Я обожаю ходить по острию меча». Я в этом похож на нее. У меня никогда не было никакого внутреннего страха ни перед чем. В лагере я говорил себе: «Чем хуже, тем лучше».

Когда кругом зло — крупинки добра ярче светят. У меня нет воспоминаний о лагере как о сплошном мраке. Хотя было много чего. Я вспоминаю без ненависти всяких вертухаев и гражданинов начальников, от которых зависела моя жизнь. Зло гасилось во мне силой самого маленького добра.

В Воркуталаге, по совету одного человека назвав себя фельдшером, я попал в санчасть. Сколько смертей я видел… Видел, как умирают с надеждой и как — без надежды, без веры… Навсегда запомнилась смерть Вани Саблина, шестнадцатилетнего мальчика. Он шел с нами этапом на Воркуту и все тяжести — избиение, жажду, голод, сорокаградусный мороз — переносил не просто спокойно, а с какой-то внутренней радостью. Он был из семьи баптистов. Когда он тихо умер от туберкулеза, на его лице были тишина и радость освобождения.

С Варей у меня была переписка на протяжении четырех лагерных лет, а дальше письма прекратились. Я пишу — ответа нет. Потом выяснилось, что ее родственники сказали ей, будто я погиб. Но все когда-нибудь становится явным — одно мое письмо таки попало к ней. Я в то время уже отсидел свои шесть лет и жил в вечной ссылке в городе Инта. И через некоторое время после того, как к Варе попало мое письмо: «У меня ни кола, ни двора, но будешь ты — будет все», я уже встречал ее в Инте. Она уехала из Москвы тайно от родственников.

Это было самое счастливое время моей жизни. Поначалу у нас не было ничего, даже дома, жили мы на водокачке, где я работал. Потом я стал строить дом. В лагере я этому научился. Главный вопрос — из чего? Инта — это полное отсутствие стройматериалов. Однажды ночью меня озарило из чего — из ящиков! Еще из старых шпал, из крепежного леса, который гонят на шахты. Картонные коробки — прекрасный утеплитель. Строил я на отшибе, ночами. Помогали мне лагерные друзья — часто тайно, я и не знал, кого благодарить. Меньше чем через год, осенью 1953-го, в новом доме нас было уже трое — я, Варя и наша дочь Маришка.В нем мы прожили почти четыре года.

Возвращение в Москву

У власти уже был Хрущев, а комендатура все задерживала наше возвращение — началось бы общее бегство, а они боялись оголить шахты. Вырвались мы оттуда чудом, в 1956 году вернулись в Москву, но жить в ней не имели права — сколько я ни писал в прокуратуру, мне отказывали в реабилитации, потому что я обвинялся в подготовке покушения на Сталина. После очередного посещения прокуратуры, потеряв всякую надежду, я ехал на электричке в Александров, где мы были прописаны. Подъезжая к Загорску, я вдруг почувствовал, что должен сойти: какая-то сила выпихивала меня из вагона. Я пошел к мощам преподобного Сергия, крича в своем сердце: «Хоть ты мне помоги!» Приложился и совершенно успокоился. В тот же день в это же самое время в Александрове Коленька Романовский, который тоже там жил, встретился с человеком, подтвердившим потерянные материалы очной ставки, благодаря чему обвинения в терроре с нас были сняты. Мы были реабилитированы! Бог хранил меня везде независимо от того, думал я о Нем или забывал.

Я пошел работать на полиграфический комбинат, стал членом Союза художников. Но потом заболел какой-то странной болезнью: каждый день как будто умирал. Это состояние лишало сил, приводило в отчаяние. Я рассказал об этом Сонечке Булгаковой, впоследствии монахине Серафиме, подруге моей матери. Она спрашивает:

— Алеша, а ты носишь крестик?

— Нет, не ношу.

— А причащался давно?

— Очень.

— Ну вот, а хочешь быть здоровым…

Храм пророка Илии в Обыденском

Однажды мы разговаривали о моей болезни с товарищем по заключению Ваней Суховым, психиатром, и, уже прощаясь, стоя на пороге, он бросил мне фразу, которая перевернула всю мою жизнь: «Ты знаешь, Алеха, мы боимся смерти, потому что не подготовлены к ней».

Прямо от него я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там есть икона Божией Матери «Нечаянная Радость».

Я знал, что там, в храме, мое спасение. Я встал на колени, как и грешник, изображенный на иконе, и сердцем крикнул: «Помоги!» И в моей жизни наступил перелом. Это было в 1963 году. Я начал ходить в Обыденский. Там каждый понедельник читался акафист преподобному Серафиму — Дивеево снова очутилось рядом. Акафист читал о. Александр Егоров, который впоследствии ввел меня в алтарь. В этом храме я встретил удивительного священника о. Владимира Смирнова — на восемнадцать лет, до своей кончины, он стал моим духовным отцом…

о.Владимир Смирнов и о.Александр Егоров

В то время Обыденский храм был одним из уникальных храмов. Среди его прихожан были арбатские старички и старушки, светлые, доброжелательные, кроткие, с глубочайшей внутренней культурой. Они принадлежали к древним дворянским родам и были как осколки разбитого вдребезги старого мира. Я помню, как они подходили к помазанию, поднимая пальчиками свои допотопные шляпки с вуалетками или загодя завитые на тряпочки букольки. В их лицах была любовь и ни капли ханжества.

Причт храма пророка Илии (1974 год)

Наш храм был духовным пристанищем и для немногих оставшихся в живых монахинь Зачатьевского монастыря и дивеевских сестер. Здесь сохранялись традиции Дивеева.

В 60-е годы, в разгар хрущевского гонения на церковь, было не так много духовно мужественных пастырей. Отец Владимир ничего не боялся. Он тайно крестил, венчал, причащал. Церковь в те годы была в рабстве. Сейчас, когда Она стала свободной, мы часто не знаем, что делать. Это трагедия современной Церкви. Мы переживаем переходный этап, и сегодня очень важно не возбуждать ненависти, проявлять любовь.

Для о. Владимира не было разделения на «своих» и «чужих», не искал он и врагов ни внутри Церкви, ни вовне, как это делают многие сейчас. «Ищи врага в самом себе», — говорил он. Он всех любил — каждого входящего в храм — и всем сострадал. Много раз мне приходилось помогать ему в исполнении треб, и всегда поражало, с какими терпением и верой он их совершал. А ведь часто требы приходилось совершать тайно — я помню, мы в гражданской одежде приходили в больницу «навестить родственника», и я закрывал батюшку, пока он причащал. При этой любви ко всем о. Владимир всегда говорил правду, невзирая на лица. Это привело к тому, что ему было запрещено произносить в храме проповеди — но он говорил их под видом общей исповеди.

С конца 60-х я дважды в год — Великим постом и осенью — летал на несколько недель в Самарканд: там при храме вмч. Георгия жила сестра моей матери, монахиня Евдокия, в этом же храме служил дивный старец архимандрит Серафим Суторихин. Я помогал при храме. Отец Серафим служил всегда полные службы — пять часов утром и пять часов вечером, без единого, как, смеясь, он сам говорил, «угрызения». В храме ни одного человека — служба идет полным ходом — это называлось «бесчеловечная служба»…

Архимандрит Серафим Суторихин (фотография с сайта http://www.st-hram.ru/)

Постепенно в моем сердце расцветало тщеславие от того, что я помогал о. Владимиру, был таким «нужным». И со мной — как необходимое вразумление — случилось страшное падение, я увидел себя таким, каким был на самом деле. Что было бы со мной, если бы не молитвы о. Владимира, представить трудно. Таким ты мне и нужен — «не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф. 9:12). Долго и очень медленно я выкарабкивался. Однажды, уже после смерти о. Владимира, я очутился в доме о. Виктора Шаповальникова. У него хранилась та самая чудотворная икона Божией Матери «Умиление», перед которой скончался прп. Серафим. И Матерь Божия открыла передо мной «милосердия двери». Постепенно я смог подняться. А в 1990 году Она дала мне возможность вернуться в Дивеево, чтобы там послужить Ей.

Снова в Дивееве

В марте 1990 года я получил письмо от Сони Булгаковой — монахини Серафимы: «Проснись, что спишь? Нам отдали Троицкий собор. Ты художник, ты должен помочь реставрировать прежний иконостас. Неужели у тебя хватит духу отказаться?.. Подруга твоей матери монахиня Серафима». Я понял, что это мать меня зовет в Дивеево.

Я проснулся и поехал.

В Париже моя троюродная сестра Наталья Хвостова основала Фонд помощи, на средства которого велись работы по восстановлению прежнего иконостаса Троицкого собора в Дивееве и сени над ракой преподобного. Жертвовали средства в этот фонд русские люди, живущие за границей.

Икону Божией Матери «Умиление», главную Дивеевскую святыню, о. Виктор Шаповальников, у которого она хранилась много лет, передал Патриарху Алексию. И я написал Патриарху прошение, где, сообщив, что я родился в Дивееве, попросил благословения на создание простой ризы на эту икону, указав как образец ризу, в которой образ сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Патриарх ответил: «Бог благословит это святое дело». Риза была сделана, я сам передал ее Патриарху, и мы вместе надели ее на икону. Так я выполнил наказ моей матери.

Из всех дивеевских сестер до перенесения мощей прп. Серафима дожила лишь матушка Ефросиния, в схиме Маргарита; вторая дивеевская сестра — Сонечка Булгакова, монахиня Серафима, умерла за месяц до этого события, но до первой дивеевской службы она дожила. Помню, такая радость была, что я на службе поцеловал матушку Серафиму в макушку, а она на меня рассердилась: «Как ты смеешь в алтаре целовать монахиню?»

Они помнили меня с самого моего детства. Они остались единственными ниточками, связанными со старым Дивеевом. Помню, будучи там в последний раз, я подошел в храме к сидящей на стульчике матушке Маргарите, и она сказала мне, прощаясь: «Помоги тебе Бог, Олешенька, помоги Бог!»

В середине 80-х годов отец Александр Егоров благословил меня писать обо всем, что я вспомню: «Это нужно тем, кто будет после нас жить. Пишите!» Я сначала отказывался, оправдываясь тем, что я не писатель, а художник, а потом стал писать.

Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она — сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери за чьи-то молитвы открывались предо мною…

Записала Марина Нефедова. Использованы фрагменты из книг А.П. Арцыбушева «Дивеево и Саров — память сердца» и «Горе имеим сердца».

На своей даче под Москвой, 4 января 2009 года.

tutunov.org

"Уходят МИРЫ…" (памяти Алексея Петровича Арцыбушева)

  Алексей Петрович Арцыбушев родился в 1919 году в с. Дивеево, у стен Дивеевской обители, рядом с которой прошло его детство. 

  Один его дед, П.М. Арцыбушев, был нотариусом Его Величества, и много благодетельствовал Дивеевской обители. Уйдя в отставку, переехал в Дивеево.

Второй его дед, А.А. Хвостов, был министром юстиции и внутренних дел в правительстве Николая II. Его жена, по смерти мужа, по благословению старца Алексия Зосимовского приняла постриг с именем Митрофания. Мать Алексея Петровича, овдовев в 24 года, в 1921 году приняла тайный постриг в Даниловском монастыре с именем Таисия. В Дивееве её духовным отцом был владыка Серафим (Звездинский), у которого Алексей Арцыбушев был посошником, когда ему было семь лет. В 1946 году Алексей Петрович был арестован по «церковному делу непоминающих», после ареста священника Владимира Криволуцкого.

   После 8 месяцев следствия на Лубянке, во время которых, он, по его словам, «прошел все круги ада», решением Особого совещания при МГБ был приговорен к 6 годам ИТЛ «за участие в антисоветском церковном подполье, ставящем своей целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране».   16 мая 1952 года освободился из лагеря с последующей вечной ссылкой в Инту Коми АССР. Получил право самостоятельного устройства (как художник) и оформился на работу в Дом культуры на ставку дворника. После реабилитации в 1956 году Алексей Петрович Арцыбушев стал членом Союза художников СССР. 

   Спустя много лет написал и издал восемь книг о пережитых событиях: 

«Милосердия двери»,

«Сокровенная жизнь души»,

«Горе имеем сердца»,

«Саров и Дивеево. Память сердца», 

«Матушка Евдокия. Самарканд, храм Георгия Победоносца», 

«Возвращение» и др.

7 сентября 2017 года  у Алексея Петровича Арцыбушева (он же в тайном постриге монах Серафим) перестало биться сердце... Это настоящая большая потеря...  Уходят такие люди, которые являются самыми последними свидетелями веры и традиций подлинной русской жизни в нашей стране.

Он был человеком необыкновенно стойким, который всю жизнь был с Богом, всю жизнь был в Церкви. Он всегда стремился уходить от всех компромиссов, от всякой неправды в общественной и церковной жизни.

Он человек, который прожил почти 98 лет и при этом сохранил ясность ума, и чистоту сердца, и необыкновенно глубокую память, и тот разум, который сродни подлинному духовному опыту святых. Такие люди, как Алексей Петрович, могут быть названы святыми сразу после своей кончины.

По одной встрече с ним можно было сказать, что он наделён благодатью, духовными дарами, что это человек веры, мужественный человек, человек глубокой правды. 

Он – настоящий «martyr», именно мученик, ведь он сидел за веру не один год, и как свидетель в смысле миссионер, проповедник.

Он много знал, много помнил и поэтому действительно являлся связующим звеном между старой Россией, старой страной, нашим старым русским народом, – потому что по духу он, безусловно, был человеком русским, – и теми современными людьми, которые ищут подлинности в наше время, во всех наших обстоятельствах, часто неблагоприятных как в церкви, так и в обществе.

Нам нужно брать с таких людей пример (...)

Алексей Петрович неустанно шёл и вёл всех к внутренней подлинности жизни, к её широте и глубине, к тому, чтобы современные люди могли почувствовать вкус настоящей жизни, что очень ценно и важно для всех.

Он был молитвенным человеком, и человеком памяти, и человеком свидетельства, – и всё это делает нашу утрату особенно чувствительной для нас, а нашу молитву о нём делает глубокой, искренней, сердечной и постоянной.

И остаются невидимые нити (…)

Вечная ему память!

otkrkniga.blogspot.com

Арцыбушев Алексей - издательство Никея

Алексей Петрович Арцыбушев (1919) – художник, писатель.

А.П. Арцыбушев родился в 1919 г. в глубоко верующей старинной, дворянской семье в Дивееве. По матери он внук министра юстиции А.А. Хвостова. В семье А.П. Арцыбушева особенно почитали прп. Серафима Саровского, его дед П.М. Арцыбушев был благодетелем Дивеевской обители. Уйдя в отставку, он с семьей поселился в Дивееве, где и родился Алексей. Многие члены семьи Арцыбушевых приняли монашеский постриг. После революции их дивеевский дом был конфискован, отец А.П. Арцыбушева умер, молодая мать-вдова в 1924 г. приняла тайный постриг.

Жизнь юного Алексея была тесно связана с жизнью потаенной церкви в советское время. Он один из очень немногих живых свидетелей истории новомучеников в России ХХ века. В 1946 г. Арцыбушев был арестован по церковному делу «непоминающих» – шесть лет лагерей и последующая вечная ссылка за полярный круг. В  1956 г. он был реабилитирован. С 1967 г. работал на Комбинате графического искусства, вступил в Союз художников. В 1990–1995 гг. занимался реставрацией Троицкого собора Дивеевского монастыря.

Автор удивительной прозы, автобиографического романа. В 2009 г. А.П. Арцыбушев становится почетным академиком Европейской академии наук. За книгу «Милосердия двери» он получил медаль Иоганна Вольфганга Гёте, а за лагерные рисунки к ней – медаль Леонардо да Винчи. В 2010 г. Академия удостоила А.П. Арцыбушева Ордена чести.

Несмотря на свой возраст, А.П. Арцыбушев активно участвует в современной жизни, в частности, в вопросах о канонизации новомучеников.

Книги Алексея Арцыбушева

В издательстве «Никея» вышло второе издание книги А.П. Арцыбушев «Милосердия двери. Автобиографический роман узника ГУЛАГА». Это рассказ автора о своей жизни и о жизни всей страны. «15 лет рядом со мной была смерть – и она проходила мимо – ей Бог не давал», – скажет А.П. Арцыбушев об этом времени. Этот роман невозможно пересказать – здесь каждое слово – правда. В нем нет надрыва, нет безысходности лагерей. Он о другом. О том, как Господь незримо присутствовал в жизни Алексея Арцыбушева и в жизни распятой страны. Первое издание было сразу же востребовано современным читателем, может быть, еще и потому, что этот роман необыкновенно правдивая исповедь о самом себе. А. Арцыбушев не боится  просто говорить о том, что не всякий напишет, поэтому между ним, представителем старинного дворянского рода, человеком, вынесшим лагерь и ссылку, и нынешним читателем сокращается дистанция. А.П. Арцыбушев не уча учит жить!

nikeabooks.ru